Грановская Галина

Очки Гудвина

ОХОТА

повесть

1

Василина зашивала дыру на рубашке Ивана-дурака, когда в дверь осторожно постучали. Она подняла голову. Кого принесло в такую рань? К ней мало кто заходил. А если заходил, то исключительно по делу. И раз спектакля сегодня нет, значит, кому-то понадобился какой-то ремонт. Отложив шитьё, она поднялась, проходя мимо зеркала, пригладила волосы и повернула ключ в двери. На пороге, держа в руках большой букет ромашек, стояла Варвара, именуемая на афишах Виолеттой.

– С днём рождения! – пропела, протягивая Василине цветы и перевязанную розовой лентой коробку. – От наших.

От изумления брови Василины поползли на лоб. Откуда народ прознал, что именно сегодня ей, – согласно лежавшему в сумочке паспорту, – стукнуло пятьдесят? А уж то, что на подарок скинулся, было ещё удивительнее. В их коллективе было как-то не принято дарить подарки.

– Спасибо! Неожиданно как… Да ты проходи, – спохватившись, Василина отступила в сторону.

– Не, не могу, – Варвара помотала головой. – Я даже не умывалась ещё. Проснулась и сюда, боялась, что уйдете. Вы ведь встаёте рано.

Это было правдой. Василина обычно поднималась не позже шести.

– Что тут? – кивнула она на коробку.

– Сюрприз! – улыбнулась Варвара. – Посмотрите и узнаете.

Сунув букет под мышку, Василина сдёрнула ленту и приподняла крышку. В коробке лежал коричневый пластмассовый домик с белым циферблатом и дверцей под крышей. Часы. Да ещё с кукушкой! Василину, как многих старых дев, влекло к мистике и всякого рода тайным знаниям. Дома у неё имелась специальная полочка с эзотерической литературой и несколько тетрадок, куда она выписывала из старинных библиотечных фолиантов кое-какие рецепты, заговоры и приметы. Ей было известно, что кукушка у древних славян олицетворяла собой грусть, неустроенность и одиночество, а в китайской поэзии это был символ плача. Ещё она знала, что иероглиф, обозначающий часы, напоминает иероглиф, описывающий смерть. C китайскими иероглифами Василина, конечно, лично знакома не была, но журналу “Мистика” вполне доверяла.

Актёры же кукольного театра от эзотерических знаний были далеки, потому купили то, что сочли подходящим по подходящей цене. Да и выбор товаров в провинциальном универмаге, ясен пень, невелик. Спасибо, что вообще этим озаботились. Закрыв коробку, Василина перевела взгляд на гостью, ещё раз повторила: спасибо и, поколебавшись слегка, добавила:

– Вечером приглашаю всех на ужин. В ресторан.

Она умела быть благодарной.

Варвара-Виолетта вытаращила глаза:

– Всех? В ресторан?

День рождения это, конечно, праздник, тем более, тут юбилей, но по силам ли Василине Лапотковой, носившей, главным образом, самодельные наряды, оплатить ресторанный ужин на тринадцать человек?

– А может, – нерешительно произнесла Варвара, – может, просто купить тортик и выпить чаю в номере?

Но Василина жалкое предложение отвергла. «На тортик» в номер к ней не придут. А в ресторан, соблазнившись дармовым ужином, кто-нибудь да явится. К тому же, по большому счету, она не столько для них, сколько для себя старается. В самом деле, почему не побаловать себя в честь дня рождения? Тем более, что деньги есть, водились у неё деньги, просто в театре этого никто не знал.

– В семь, в ресторане. Который на углу за гостиницей, – уточнила. – Конечно, те, кому в моей компании скучно, – добавила, – могут не приходить.

Варвара фыркнула. Чтоб кто-то отказался пожрать и выпить на халяву, да ещё когда зарплату задерживают? Ага!

– Будет аншлаг! – Поняв, что всё серьезно, заторопилась. – Ладно, надо оповестить всех, пока не разбрелись.

Закрыв за девушкой дверь, Василина нацепила на нос очки и вернулась к своей работе. Лишь приведя в порядок рубашку Иванушки, она позволила себе достать из шкафа серое платье «на выход». Давненько она его не одевала, хотя всегда возила с собой. На всякий случай. Приложив его к плечам, придирчиво осмотрела себя в зеркало. К платью претензий не было, а вот подстричься пора, лохмы во все стороны торчат. Cто лет в парикмахерской не была.

Надо же, ещё полчаса назад она и не подозревала, что будет главным действующим лицом в такой интересной пьесе! Конечно, полтинник лучше отмечать в кругу близких. Но по-настоящему близких – как родственников, так и друзей – у неё не водилось. Нет, дома нашлось бы кого пригласить. Соседок, например, и диковатую парочку дальних родичей, живущих у озера на окраине города, давным-давно их не видела… Но то – дома, а юбилей настиг актрису Лапоткову в небольшом провинциальном городке, куда театр выехал на гастроли. Поскольку проводить день рождения в одиночестве плохая примета, она решила, что ближе к вечеру отправится в гостиничный бар посидеть среди народа. Музыку послушать, выпить бокал вина за своё здоровье. И может быть, даже погадать, узнать, что судьба приготовила ей на следующие пятьдесят лет…

Но теперь план на вечер будет другим. Раз уж коллеги её поздравили, Василина Лапоткова в долгу не останется, выставит им угощение. А они, в свою очередь, побалуют её представлением, в центре которого будет она, некрасивая, малозаметная артистка областного кукольного театра по прозвищу Баба-Яга. Все, конечно, вряд ли явятся, но Варвара с парочкой друзей точно будут, значит, уже не придется коротать вечер одной за столиком. А самовлюбленные непризнанные таланты, типа Птахина, могут и не приходить, они Бабе-Яге малоинтересны.

Но Варвара оказалась права. К семи в просторном и почти пустом зале за сдвинутыми вместе столами у большого окна, затянутого грязноватым капроном, сидели даже те, кто всегда на репетиции опаздывал и на спектакли в последний момент прибегал. Сам Игорь Иванович снизошёл. По-хозяйски разместившись напротив Василины на другом конце стола, он оглядывал уже принесённые закуски и бутылки, и по его лицу видно было, как он доволен. Остальных же его присутствие не слишком радовало. Точнее, совсем не радовало, а наоборот, слегка сковывало. Режиссёра не любили. Но в том, что явился, был и свой плюс, он уже одним своим присутствием не давал превратиться культурному мероприятию в заурядную пьянку. Кроме того, на тусовках он обычно брал на себя роль тамады. Не изменил своей привычке и сегодня. Когда бокалы были наполнены, приподнялся и, взглянув на виновницу торжества, произнёс низким звучным голосом, который так нравился молодым актрисам до первого разбора полётов:

– Желаю прожить ещё три раза по столько же! Надеюсь, вы и дальше будете радовать нас своими маленькими шедеврами!

За столом кто-то закашлялся, маскируя невольно вырвавшийся смешок. С чего это он вдруг таким пожеланием разродился, читался в глазах немой вопрос, и о каких шедеврах, пусть и маленьких, вдруг заговорил? Всем было известно, что режиссёр Лапоткову в качестве артистки в грош не ставил. Большая часть присутствующих имела возможность наблюдать, как перед самым отъездом на гастроли он в очередной раз демонстрировал своё презрительное к ней отношение. Речь зашла о новом спектакле и Лапоткова робко поинтересовалась, не найдется ли там роли и для неё? На что Игорь Иванович громогласно возвестил, что она уже достигла пика своих возможностей в качестве Бабы-Яги. Вроде бы пошутил, но при этом ясно дал понять, что ничего ей опять не светит. Впрочем, это ещё он мягко ответил. Возраст всё же служил Бабе-Яге некой защитой, с другими он вообще не церемонился и в выражениях не стеснялся, если что-то было ему не по вкусу.

– Что бы мы делали без ваших замечательных кукол! – завершил режиссёр свой тост после эффектной паузы. И всем ясно стало, что он специально её выдерживал, стервец: пусть старушка попереживает.

Кто-то торопливо зааплодировал, всегда находятся подхалимы, заглядывающие начальству в рот. Впрочем, актриса Лапоткова после таких слов тут же простила Игорю Ивановичу его очередную бестактность. Ну, почти простила. Ладно, играет Василина, и в самом деле, неважно, но кое-чем тоже может гордиться. Большинство актеров с движением куклы ещё справляются, а вот как её, в случае чего, починить, понятия не имеют, не говоря уж о том, чтобы самим куклу сделать. Надеются на художника Савочкина. Только диплом в кармане не делает его кукол лучше тех, что создает своими руками самоучка Василина. Так что режиссёрскую похвалу она вполне заслужила, куклы у неё замечательные.

– Они просто живые! – воскликнула Варвара-Виолетта, бросив неодобрительный взгляд в сторону режиссёра. – Ещё и с характером! Правда-правда, иногда мне кажется, – понизила голос, – что не я веду Мальвину, а она меня.

Cреди них есть куда более живые, чем многие из присутствующих, усмехнулась про себя Баба-Яга. И да, каждая кукла имеет свой характер. Всё как у людей. А если посмотреть с другой стороны, то и люди всего лишь куклы и ими также можно научиться управлять.

– Лучшей Бабы-Яги я в жизни не видел, – пробубнил Хрякин, запуская вилку в блюдо с мясным салатом-ассорти. – Особенно когда на метле. Помните метлу? Зря её из спектакля убрали.

Тут уж все засмеялись. Не забыли, как носилась по залу над зрителями на венике с длинным дрючком беззубая старуха. Действительно жаль, что из постановки этот трюк убрали, почему-то сочли его пугающим. Хотя дети тогда визжали не от страха, а от восторга. Они не видели старой тётки, управлявшей большой куклой, они видели настоящую, живую Бабу-Ягу. Это немало – хорошо играть хотя бы одну роль. Особенно если ты на артистку не учился, о чём вскользь, но часто любит напоминать ей Игорь Иванович. Да, не было у неё профессионального образования, но играя Бабу-Ягу, Василина и чувствовала себя Бабой-Ягой, напрочь забывая, кто она на самом деле. Впрочем, в такие минуты она и была Бабой-Ягой и никем больше.

Лиля Толстунова, принцесса из «Капризули», восторженно сообщила, что школьницей она видела тот самый спектакль с летающей Бабой-Ягой, и это было что-то! Что-то! Лиля, как и полагается Принцессе, меняла наряды каждый день и любила быть в центре внимания, но своих мыслей в её голове не водилось, мозгов хватало лишь на то, чтобы повторять чужие слова. Если вокруг чем-то восторгались, восторгалась и она, если ругали, она тоже подключалась, гневно сводя брови и сверкая глазами. После Лилии ещё кто-то вставил пять своих поздравительных копеек. Естественно, хвалебных. В юбилейный вечер, как на похоронах, хмыкнула Василина, даже о Бабе-Яге полагается говорить только хорошее. Впрочем, чествование длилось недолго. Как только принесли ярославские колбаски с жареной картошкой, всегда голодный актёрский коллектив мигом сосредоточился на еде. А подкрепившись и выпив ещё по бокалу, окончательно позабыл о юбилярше. Каждый заговорил о своём.

Минута славы Лапотковой осталась в прошлом.

Ну что ж, она к этому привыкла. Она всегда была сбоку припёка в этом разношерстном и, главным образом, молодёжном коллективе. Сама по себе. Впрочем, то, что на неё больше не обращали внимания, было не так уж и плохо. Можно было расслабиться и посмотреть на других. Она вслушивалась в реплики, вглядывалась в лица, запоминала слова. В её копилку всё годилось.

Справа от Василины сидела Варвара, потом Птахин, а за ним Лиля. Птахин то и дело поворачивался к ней, отпуская шуточки. И сидевший напротив Кот Базилио, Василий Непейпиво, тоже не отставал. Толстунова смеялась и вовсю кокетничала с обоими. Непейпиво ладно, а вот Птахина ей лучше бы не трогать. Но Лиля никак не желала замечать того, что кому-то её кокетство не по душе. По слухам, у Варвары с Птахиным дело шло к свадьбе, но когда на горизонте возникла Лиля, он вдруг к Варваре как будто охладел, и теперь вот неизвестно, как дальше у них будет. Может быть, всё ещё сложится. А может быть, и нет. Впрочем, если нет, подумалось Василине, то это, наверное, и к лучшему. В самом деле, зачем Варваре этот самовлюбленный индюк? Не нужен он ей, решила вдруг Баба-Яга. И она ему не нужна, не пара они. Варвара мечтает о семье, а у него все разговоры сводятся к тому, что его талант и красота пропадают зря. Вот и сейчас оседлал любимого конька.

– У киноактёров возможностей намного больше, чем у артистов театра. Если бы у меня был шанс… Если бы у меня был шанс!

– У каждого он есть, только не каждый может им воспользоваться, – пробормотала Баба-Яга, но её, конечно же, никто не услышал.

Уже через час о Василине окончательно забыли, не заметили даже, что именинница исчезла. От шума и громкой музыки, которую кто-то включил неизвестно зачем, у неё разболелась голова. Она решила вернуться в гостиницу, и попутно немного прогуляться по свежему воздуху. Не дожидаясь десерта, поднялась и незаметно выскользнула из зала. Стоило отойти с десяток метров от освещённого центрального входа в ресторан, как она попала в удивительную, бархатную провинциальную ночь. Фонари на улице не горели, – то ли их не включали в целях экономии, то ли лампы в них перегорели и никто не озаботился тем, чтобы их заменить, – ничто не приглушало сияния луны и ярких звёзд. Конечно в своём областном центре, она не стала бы бродить одна по ночным улицам. Но здесь, в маленьком городке, Василина почему-то чувствовала себя в полной безопасности. И, видимо, не только она. В шагах десяти впереди маячило светлое пятно платья какой-то женщины. Вот ведь, тоже одна идёт. И, возможно, тоже в гостиницу. А может быть, просто гуляет.

Вернулась Василина в свой номер непривычно поздно. Но, несмотря на усталость, уснуть сразу не получалось. Уже улёгшись в постель, она ещё долго думала о самых разных вещах, – то перебирала эпизоды прошедшего вечера, то вспоминала какие-то совсем давние события, то начинала размышлять о том, что заставляет человека менять привычный уклад, потом вдруг мысли её перескакивали на кукол, которых она сделала столько, что и со счёту сбилась… Можно сказать, некоторые итоги за полстолетие подводила. И пришла к выводу, что жизнь у Василины Лапотковой в какой-то степени удалась. Пусть нет у неё семьи, тут ей, надо сказать, не очень повезло, но разве это не счастье – делать то, что тебе нравится? Таким не каждый может похвастаться. А всё потому, что в своё время не побоялась сменить профессию. Была тихой, малозаметной школьной библиотекаршей, а потом – раз! – и стала актрисой, ушла работать в кукольный театр.

Кто только не убеждал её не делать опрометчивого шага. «Кукольный театр! Это даже звучит несерьёзно! – пытался втолковать ей завуч. – Там вообще платят деньги? Тебе о пенсии думать пора. Включи здравый смысл!» Но Василина Лапоткова, ничего включать не пожелала и на уговоры окружающих остаться в школе не поддалась. В неё словно бес вселился. Проснулось вдруг какое-то дикое упрямство, не позволявшеё оглядываться назад. ВИ незнакомый прежде внутренний голос твердил, что наступил тот самый «час икс» когда необходимо свернуть на другую дорогу. И она никому не позволит становиться поперек пути!

«Ты чего это, – спросила её озадаченно секретарша Тоня, – с каких щей завучу-то грубила? Он же как лучше хотел». «Может быть, это мой последний шанс начать делать то, что действительно нравится», – сердито ответила Василина. «Да чем тебе в библиотеке-то плохо? – изумилась секретарша. – Другие только мечтать могут о такой работе, это же не балбесов учить! Тишь да гладь! Сиди себе, книжки перекладывай, а уж в свободное время лепи своих кукол». Но перекладывать книжки Василина Лапоткова почему-то больше не хотела. Пусть кто-нибудь другой их теперь перекладывает, злорадно сказал всё тот же внутренний голос. Нельзя зарывать свой талант в землю. Каждый должен делать то, что должен, и её дело – куклы.

А начиналось всё так невинно!

Когда-то, ещё до школы, мама повела Василину в кукольный театр. Впервые. Если бы она знала, к каким последствиям приведёт её материнское желание порадовать ребёнка, возможно, и не стала бы этого делать. Спектакль произвел на её пятилетнюю дочь неизгладимое впечатление. Всю обратную дорогу они с соседской девчонкой горячо обсуждали увиденное. Нет, не спектакль, – что за пьеса была, Василина уже и не помнила, – а маленьких человечков, которые бегали по сцене. Обе сошлись на том, что хорошо бы заполучить хотя бы одну такую вот, волшебную куклу. Чтобы посмотреть, как она сделана и потом сделать самим такую же. И может быть даже не одну. Напрасно мать объясняла им, что куклы эти самые обычные, Василина не верила. Она собственными глазами видела, как куклы двигались, слышала, как куклы говорили и даже пели! Разговор закончился слезами. На другой день мать принесла из библиотеки книгу с картинками и вечером, усадив рядом с собой Василину, начала ей читать. Василина внимательно выслушала объяснения о том, из чего состоит и как работает кукольный театр. Долго рассматривала картинки. И, в конце концов, согласилась с тем, что кукол в театре в движение приводят люди. Вроде бы её в этом убедили, но как-то не до конца. Ведь театры, как и книжки, бывают разные. Например, в книжке о Буратино кукольный театр выглядел совсем по-другому. Значит, живые куклы все-таки где-то существуют? Она не стала больше спорить с мамой, поскольку уже знала, что есть вещи, о которых со взрослыми лучше не говорить, не поймут, а решила попробовать делать кукол сама – вдруг у неё получится сделать настоящую? Мама была не против, и вначале помогала ей клеить головы из папье-маше, шила наряды. Потом ей это надоело, но Василина к тому времени уже и сама справлялась. Ничего кроме кукол её теперь не интересовало. И с возрастом никаких других увлечений не появилось. Родителям оставалось только скорбно наблюдать, как их дочь вместо того, чтобы по свиданиям бегать, всё свободное время лепит, клеит и шьет. Деньги в мусор переводит. Так и умерли, не дождавшись ни внуков, ни того времени, когда авторские куклы стали пользоваться спросом, и за некоторые экземпляры коллекционеры готовы были выкладывать просто безумные, по понятиям скромной библиотекарши, суммы. Она стала делать кое-что на заказ, кое-что сдавала в магазин подарков, но своими тех кукол изначально не считала. Своих кукол Лапоткова не продавала. Она просто не могла с ними расстаться. С большинством из них. Отдать их в чужие, холодные руки? Нет, нет и нет! На каждую уходило столько труда и времени.

Её «двушка» была заполнена куклами. Те, что попроще, сидели столиках и на диванах. Те, в которые было вложено больше душевных сил, хранились в шкафах, где родители Лапотковой когда-то держали свои книги и чайные сервизы, давно перекочевавшие в картонные коробки. Особо ценные экземпляры, до половины завернутые в матовую папиросную бумагу, стояли в специально сделанных коробках на шкафах, наблюдая сквозь прозрачные, целлофановые окна крышек за протекающей внизу жизнью.

Она с ними иногда разговаривала, рассказывала о том, что происходило на работе. Она даже ход своей жизни мерила куклами. «А, – говорила, припоминая то или иное событие. – Это случилось, когда я Чарли Чаплина делала». Нет, совсем законченной жадиной она не была, и, случалось, дарила то одной, то другой приятельнице какую-нибудь куклу, но всегда проверяла, приходя в гости, как там с ними обходятся, не обижают ли их? Конечно, куклы ничего не могли ей рассказать, – они не говорили, не улыбались, не плакали, – но все они были чувствующими.

Однажды в каком-то журнале она прочитала статью о галерее восковых фигур и ей пришла в голову мысль попробовать делать ещё и таких кукол. Одну сделала с лицом подруги детства, той самой, с которой когда-то ходила на первое в жизни кукольное представление. Подруга детства от подарка пришла в восторг. Да у тебя талант! Подруга работала в областной газете и вскоре там появилась статья о восковых «портретах». Потом была передача по местному телевидению. «Редкое хобби», называлась. Куклы в ней, как и в жизни, смотрелись великолепно, чего нельзя было сказать о размахивающей руками тощей тётке в бесформенной хламиде. Телеэкран безжалостно показал Василине то, чего она о себе не знала, поскольку редко заглядывала в зеркало. «Ты хотя бы какой-нибудь наряд приобрела для таких мероприятий, – ворчливо заметила при встрече соседка. – Пугалом выглядишь». «Ну, пугало ни новый наряд, ни даже новая соломенная шляпа не украсят», отшутилась Василина, но пару платьев всё же прикупила.

Вот после той телевизионной передачи ей и позвонили из кукольного театра. Cпросили, не сможет ли она сделать большую Бабу-Ягу? Театр в тот момент начинал работать с ростовыми куклами, а купить их было негде. Хотя Лапоткова до этого ничего подобного не делала, Баба-Яга получилась у неё отменная. Из чистого любопытства, – поскольку никогда не видела, как работают с куклами, – Василина пришла на репетицию. И ей сразу же стало ясно, что молодая актриса совсем не чувствует свою героиню. Робко приблизившись к режиссёру, сама не зная, почему и зачем это делает, Василина попросила разрешения показать, как должна говорить и вести себя настоящая Баба-Яга. Интерпретация Лапотковой настолько пришлась тому по вкусу, что режиссёр тут же, глядя на неё сверху вниз, поинтересовался, не хочет ли она попробовать себя в этой роли? Василина опешила. Я же не актриса, пробормотала. Ну и что, пожал плечами режиссёр, у нас тут каждый второй любитель. В самом деле, подумала Василина, почему бы и нет? Почему бы ей действительно не попробовать себя в новой роли?

Чем больше она размышляла по дороге домой о Бабе-Яге, тем больше та ей нравилась. Это на первый взгляд Баба-Яга персонаж отрицательный. На самом же деле, в большей степени – таинственный и неоднозначный. Женщина старая, но словно бы без прошлого. Никто не может сказать, откуда и как она появилась на свет, сколько ей лет, и была ли она когда-то молодой. Всемогущая вещая старуха, хозяйка леса, повелительница зверей и птиц… Вдобавок к этому, она, похоже, была ещё и бессмертной! Может быть, даже бессмертнее самого Кащея Бессмертного. Поскольку всем известно, где таилась кащеева смерть, а вот о смерти Бабы-Яги ни в одной сказке не упоминается. Нет, быть Бабой-Ягой совсем даже неплохо.

В исполнении Лапотковой старая ведьма была настолько убедительной, настолько правдоподобной, что на все следующие репетиции на неё даже уборщицы прибегали посмотреть. Все хвалили.

Вот тогда-то и явилась к ней шальная мысль поменять маршрут своей жизни. Уволившись, она пришла к режиссёру со своей трудовой книжкой. Тот в первый момент просто обомлел, не ожидал такого от скромной библиотекарши. Но она уже вошла в новую роль. Точнеё, роль вошла в неё и сделала Лапоткову другой, и возвращаться назад к себе прежней она не собиралась. Режиссёр это, видимо, почувствовал. И потому со вздохом приняв трудовую, предложил ей ещё пару незначительных ролей, сказав, что святым духом бренное тело не накормишь.

«На этой работе у меня будет больше свободного времени, чтобы делать кукол, – объясняла Лапоткова любопытствующим свой скоропалительный уход из школы, – сами знаете, какая зарплата у библиотекаря. Теперь буду зарабатывать куклами». Скажи она правду, никто бы её не понял. А куклы на продажу, это да, самым тупоголовым понятно, что это выгодно.

Через какое-то время у Василины родилась идея написать пьесу, в которой Баба-Яга была бы главным действующим лицом. Кое-какой опыт в этом деле имелся, – работая в школе, она сотворила не один сценарий для детских праздников. Да, да, пьеса получилась, покивал режиссёр, но ставить её нельзя. Слишком необычна, больше подходит для взрослой аудитории, а театр у них, как известно, детский, к тому же, со сложившимся репертуаром. Отказ её не охладил, а только раззадорил, писать Лапоткова не прекратила и, отложив в дальний ящик приключения Бабы-Яги, сотворила несколько пьес для детей. И одну из них, после многочисленных переделок, приняли-таки к постановке. Но превратить в спектакль не успели. Старый режиссёр, относившийся к ней благосклонно, ушёл на пенсию, а новый, Игорь Иванович, Лапоткову невзлюбил с первой минуты знакомства. Он не только её пьес ставить не собирался, он от неё самой избавился бы с радостью, если бы не куклы, которых она создавала и чинила совершенно бесплатно.

И всё же, несмотря на такой поворот событий, Василина писать не перестала. Она всегда носила в своей торбе тетрадь – вдохновение могло настичь её в любой момент.

Вот и сейчас, повертевшись с боку на бок в постели и поняв, что в эту волшебную ночь ей вот так сразу не уснуть, она поднялась и, присев к столу, подняла глаза к сиявшим за окном звёздам. А потом принялась быстро-быстро царапать ручкой. Запись заняла две страницы и заканчивалась словами: «На следующий день они ничего не помнили».

Они и не помнили. Балаганщики, большей частью вздорный народец с неустойчивой психикой, – что с них взять? Она и сама часто не помнила, что там сотворила накануне.

2

У Птахина был угловой номер с двумя окнами. Одно выходило на площадь и кинотеатр, другое смотрело на маленький базарчик, за которым начинался то ли парк, то ли сад. У этого, открытого, окна стояла Варвара и, глядя вниз с третьего этажа, изучала ассортимент прилавков.

– Помидорами торгуют. Редиска, огурчики, – вздохнув, она развернулась к Птахину. – Так мы идем в буфет?

– Разве что бутербродов купить. А чай у нас вкуснеё того, что там подают, – Птахин наклонился, открыл тумбочку, на которой стояла наполненная водой литровая банка с опущенным в неё кипятильником, и достал коробку со слоном. – Вот. Китайский. И вафли ещё есть. Кстати, как правильно сказать, пачка вафлей или вафель?

– Какая разница? Я на них уже смотреть не могу! Хочется нормальной пищи. Котлету, пюре, салат помидорный…

– В это время помидоры только тепличные, а значит, нитратные.

– Но это лучше, чем вафли!

– Не хочешь, не ешь, – пожал плечами Птахин. – Мне больше останется.

Варвара отошла от окна и, шлепнувшись на стул, с тоской уставилась в потолок в паутинных трещинках и разлапой люстрой по центру.

– Начало июня, а такая жара! И душ не работает. А ночью Катерина храпит. Тебе повезло, один живёшь. Слушай, может быть, все-таки в буфет сходим?

Ответить Птахин не успел. Из коридора донёсся топот, дверь без стука распахнулась, и в комнату ввалился Вовка Хрякин, чьи круглые плечи и выпирающий живот обтягивала жёлтая майка с многочисленными надписями на иностранных языках.

– Сидите? – закричал он с порога. – А в буфете холодное пиво! Хотите, принесу для освежения души? Варька, одолжи деньжат.

– Завтра сколько угодно.

– Завтра я и сам себе одолжу, если зарплату дадут, – сказал Вовка и повернулся к хозяину номера. – Птахин, дай, я знаю, у тебя есть.

– Откуда?!

– Ты же домой на днях мотался.

– Тебе бы так съездить! – огрызнулся Птахин, морщась от одного воспоминания о неудачной поездке.

Зря только время потратил. Матушка накануне его приезда отбыла в Крым, упала ей сверху горящая путёвка. Вообще-то её директору магазина, в котором мать работала, предложили, но тот не взял, сказал, что в начале лета море ещё холодное. А матери морские купания по барабану, она и плавать-то не умеет, а просто погулять и подышать воздухом всегда полезно, вот и махнула на юга. Пришлось Птахину возвращаться, несолоно хлебавши. Правда, немного денег он у соседки бабы Доры всё же перехватил, и ещё кое-какие продукты привёз, из того, что нашлось дома.

– Я эти гастроли Салопегову припомню! – сердито произнес Хрякин, опускаясь на стул. – «Отдохнете-позагораете в сельской местности, река-озеро, раки-пескарики, и народ культурой не избалован – сборы гарантирую!» – очень похоже спародировал директора. – Сидит, гад, сейчас у себя в кабинете с кондиционером и над нами, идиотами, посмеивается. И зарплату ему, как нам, не задерживают, получает в конвертике день в день, как положено!

– Вовка, не петушись. Салопегов не меньше нашего заинтересован в том, чтобы были зрители, – примирительно произнесла Варвара. – Но кто знает наперёд, что будет на гастролях, да ещё и летом? Хотя, конечно, – согласилась, после короткого молчания, – в этот раз здесь дела уж совсем никуда. Пустой зал как-то не вдохновляет. Ладно, – она сунула руку в карман ситцевого халатика и достала кошелек. – На вот тебе, на пиво. Да, Вовка! Купи ещё нам по паре бутербродов! – крикнула вслед.

Последнюю фразу Хрякин уже вряд ли слышал. Он обладал поразительной для его комплекции скоростью, и вечно носился так, словно в одном месте у него был реактивный моторчик. Жажда гнала его к источнику влаги и заполучив деньги, он мгновенно растворился в полутьме коридора, оставив дверь открытой.

– Вовка прав, ехать в такой, богом забытый городишко в начале лета просто глупо, – сказал Птахин и, выдернув шнур из розетки, вытащил из банки кипятильник. – Летом на юг надо ехать, – добавил, вспомнив о матери. – Туда, где народ отдыхает, а не залазит после работы в свои огороды.

– С таким как у нас руководством мы всегда будем болтаться на периферии, – вздохнула Варвара. – Вот скажи, откуда берутся бесталанные руководители?

– Оттуда, откуда и все. Но дуракам, как известно, везёт. Родился бездарем – быть тебе директором, – пошутил Птахин. Бросив горсть заварки в банку, он взял со спинки стула полотенце и обернул её. – Пусть настаивается. А ты пока сполосни стаканы. Честно говоря, я этим театром сыт по горло, давно бы куда-нибудь ушёл. Да вот хоть в массовку на киностудию, там и то больше заработаешь.

– Могу предложить роль.

Это прозвучало так неожиданно, что спешащая в ванную Варвара от испуга выронила один из стаканов, который, конечно, не мог не разбиться. Оглянувшись, она увидела в дверном проёме женщину.

– Могу предложить роль, – повторила та негромким, каким-то тусклым голосом. – Извините, что без стука, но тут было открыто.

Варвара с негодованием посмотрела на осколки, потом перевела взгляд на незнакомку. Так можно довести человека до инфаркта, после чего мило извиниться и сказать: у вас было открыто. Открытая дверь совсем не означает, что можно вот так, запросто, войти. Наоборот, в открытую дверь нужно входить особенно осторожно. А если вас не ждут, то лучше не входить совсем. И подслушивать чужие разговоры и, тем более, встревать в них, это уж, извините, полное бескультурье! Птахин тоже некоторое время молчал, разглядывая незнакомку, потом сделал слабый приглашающий жест рукой:

– Проходите… Присаживайтесь.

Женщина не заставила себя ждать, быстро продвинулась к столу и опустилась на стул. У неё не только голос был невыразительным; тусклым, каким-то смазанным был весь её облик. Трудно было понять не то что выражение лица, – уплывало, терялось само лицо, и совершенно невозможно было определить, во что она одета. Что-то бесформенное и бесцветное. Просто какая-то абсолютная серость, подумала Варвара. Из такой актриса никогда бы не получилась.

– Ваш последний спектакль…

– Это какой? – хмуро поинтересовалась Варвара-Виолетта. – У нас две новых постановки, «Волшебная дудочка» и «Хамелеоны».

– Ваш спектакль «Хамелеоны» случайно увидела одна важная персона. Потому выбор и пал на вас. Вы – Главный Хамелеон, – кивнула она Птахину, – а вы – вы ведь Варвара-Виолетта? И играете роль Лани, я не ошиблась?

– Верно, – изумилась Варвара. – Лань, и ещё Бабочка…

Было чему удивляться. Незваная гостья, что, по голосу определила, кто какую куклу приводит в движение? И откуда ей известно не только псевдоним Варвары, но и её настоящеё имя? Впрочем, скорее всего, эта тётка уже побывала у администратора.

– Вы можете изобразить любое животное? – все так же тускло и бесстрастно поинтересовалась женщина.

– Мы можем с ы г р а т ь роль любого животного, – поправила гостью.

– А что за роль? – спросил Птахин. – Что за спектакль? Где?

– Представление на открытом воздухе…

– Так вы из детского лагеря? Вот! – с упреком произнес Птахин, оборачиваясь к Варваре. – Вот решение вопроса! Я Игорю Ивановичу говорил о детских лагерях. Они же везде, в каждой области, в каждом районе есть. И нам хорошо и детям приятно. Так он уперся! Пускай, говорит, заказывают автобусы и привозят школьников в городской Дом культуры.

– … в условиях, приближенных к реальным, – закончила фразу женщина, оставив без внимания птахинский пассаж. – Преследование.

– Преследование? Что значит «преследование»? – с подозрением спросила Варвара-Виолетта.

Незнакомка определенно не вызывала доверия. Странная женщина. Приходить в гостиницу к актерам кукольного театра, чтобы пригласить их поучаствовать в каком-то непонятном представлении непонятно где в непонятно какой сцене преследования?

– А нельзя взглянуть на сценарий?

– Сценария нет.

– Как это, нет сценария? – оторопела Варвара. – А что тогда играть? И как? Импровизация, что ли?

– Экспромт. Всего одна сцена с вашим участием. Вы согласны?

Варвара открыла было рот, чтобы, прежде, чем соглашаться, всё-таки докопаться до истины и узнать, что за сцена такая, но спросить не успела.

– В принципе, да, – опередил её Птахин. – Согласны. Похоже, работа не займет много времени. Одна сцена, да ещё и экспромтом, без репетиций… Сделаем в лучшем виде. Но, – он слегка наклонился вперед и понизил голос, – надеюсь, это не благотворительное представление на какой-нибудь воскресной ярмарке? Как с оплатой?

– Деньги получите вперед. Сколько вы хотите?

От небывалого вопроса Птахин и Варвара на какое-то время утратили дар речи. Переглянувшись, они одновременно присели, Виолетта на стул напротив незнакомки, Птахин на кровать.

– Вы предлагаете нам самим назначить цену за выступление? – кашлянув, решилась уточнить Варвара.

– Да. Сколько это будет стоить?

– Ну-у… Я вообще-то много могу запросить, – на Птахина вдруг снизошло нервозно-игривое настроение. – Спектакль ваш, как я понимаю, любительский, раз даже сценария нет, а мы все-таки профессионалы. Импровизация, опять же, а ещё нужно переговорить с нашим режиссёром, согласовать время… вы когда хотите нас видеть?

И, не дождавшись ответа, выпалил:

– Сто. На каждого. За час рабочего времени. В… в валюте, естественно.

Варвара застыла, не в силах слова вымолвить от птахинского нахальства. Птахина иногда заносило, случалось такое, да. Он всегда был склонен себя переоценивать, но нельзя же так наглеть. Если эта тётка и в самом деле предлагает реальную работу, которая не займет много времени, то просить надо и реально возможную сумму.

– Ну, Птахин, – прорезался у неё, наконец, голос, – думай же, что говоришь.

– У вас другая цена? – повернула голову в её сторону женщина. – Сколько?

Варвара растерялась.

– Ей всегда мало, – хмыкнул Птахин. – Но за двести она, возможно, согласится. А если предложить триста, то точно не устоит. Триста зеленых, то есть, долларов. Только в местной валюте, поскольку в этом селении, скорее всего, и банка-то не найти, чтобы их поменять, а у нас как раз сейчас возникли некоторые экономические затруднения… Да, думаю, по триста каждому – это справедливая цена.

Уже ясно было, что Птахин просто дурачится, прикалывается, но женщина, похоже, этого не замечала.

– Договор заключен, как только вы получаете деньги, – ответила она.

И тут до Варвары дошло. Или это розыгрыш, или эта тётка, эта серая мышь сбежала оттуда, откуда сбегать не полагается. Поскольку трудно было представить, что кто-то из их разношерстной команды мог устроить такое представление, значит… Точно! Как она сразу не догадалась? Ведь это ясно, как день! Что делают в таких случаях? Куда в такой ситуации принято звонить? В больницу или в милицию? Скорее всего, в милицию. Там разберутся. Главное, в присутствии таких больных не делать резких движений. Чтобы не спугнуть. Она медленно поднялась и так же медленно направилась к двери, которая, к счастью, оставалась открытой.

– Деньги, – произнесла женщина. – Возьмите деньги.

Раздался изумленный возглас Птахина. Варвара обернулась и тоже едва не вскрикнула – на столе лежали деньги. Довольно много. Как, когда она их туда положила? И откуда достала? Ведь у неё с собой не было ни сумки, ни даже пакета… вроде бы. Или что-то все-таки было? В этот критический момент из коридора донесся знакомый топот и в комнату снова ввалился Хрякин. Обладая орлиным зрением, он сразу засек то, что лежало на столе, и тоже на мгновение замер, но только на мгновение. А потом заорал так, что прохожие, если таковые имелись поблизости, наверняка останавливались под окнами гостиницы, думая, что там кого-то режут.

– Во! Во, дают, а? Приносят зарплату с утра пораньше и никому ни гу-гу! Народ голодает, живет вторую неделю, можно сказать, при поддержке святого духа, потому как, если верить начальству, денег пока нет и неизвестно когда будут, а тут… Все же разбежались с утра, потому как выходной! Я сам на речку собрался. В такую собачью жару в этом захолустье больше некуда и податься. Здесь даже о нормальном душе приходиться только мечтать. За что только на этом постоялом дворе деньги берут! Давайте скорее ведомость, я распишусь. Что такое?

Хрякин, наконец, заметил гипнотизирующий взгляд Варвары.

– Это не наша зарплата, – тихо и медленно произнесла та и, скосив глаза в сторону сидящей к ней спиной женщины, покрутила пальцем у виска. – Я хочу сказать, это, конечно, оплата, только деньги…

– Это нам с Варькой аванс, за участие в одном, пока несыгранном спектакле, – ухмыльнулся Птахин.

– Так аванс или оплата?! – взвыл Хрякин. – Впрочем, чёрт, аванс это или оплата за роль в несыгранном спектакле, какая разница! Я тоже хочу в нём участвовать! Что за спектакль, где и когда?

Хрякин мог здорово напортить.

– Там только две роли, – произнесла Варвара, делая большие глаза, чтобы до Вовки дошло, наконец, что здесь всё совсем не так, как видится со стороны, что ситуация непростая и даже опасная. – Понимаешь, только две. И мы с Птахиным уже, можно сказать, подписали приговор… то есть, договор! А ты… ты, вот что, пойди к Игорю Ивановичу и попроси, чтобы зашёл, нужно с ним время согласовать.

– Сама сходи к своему Игорю Ивановичу, – огрызнулся Хрякин и ринулся вперед. Он прямо затанцевал вокруг стола, стараясь привлечь внимание гостьи.

– Я согласен на самую маленькую роль. Даже без слов.

Женщина оглядела плотное тело Хрякин.

– Хотите принять участие в сцене преследования?

– Да просто горю желанием! Я ведь могу сыграть кого угодно! Вы спросите у нашего режиссёра, кто самый талантливый в театре? Все знают, что это я! А вы не с «Мосфильма»? Слышал, здесь идут какие-то съёмки в Сосновой Роще, в бывшем имении князя…

– Тебе же ясно сказали, там только два действующих лица! – сердито прервала его Варвара.

– Что мешает ввести третье? – удивился Хрякин. – Все думают, их только двое, а тут – раз! И появляется третий! Эффект неожиданности всегда оживляет действие!

– Возможно, – помолчав, произнесла женщина. – Но в сцене погони нужно быть сильным, агрессивным, а у вас в последнем спектакле, если не ошибаюсь, роль доброго поросёнка.

– Это все из-за фамилии, только из-за неё, – заверил Хрякин, ничуть не удивившись осведомлённости гостьи. – Режиссёру показалось, это будет забавно, если поросёнка сыграет актёр по фамилии Хрякин. А фамилия, между прочим, сильная. Известная фамилия. У меня дед мастер спорта по жиму лежа был. Так что не ошибетесь, если возьмёте меня! У меня и сила, и агрессия самые что ни на есть природные. Гены, от которых, как говорится, не уйти! Я, можно сказать, с первых дней в театре мечтал о роли, где можно было бы проявить свой характер, показать свои возможности! Обратите внимание, и внешность у меня подходящая! – Хрякин расправил плечи. – Я всегда знал, что в кино актёров ценят больше, чем в театре, где хороших ролей тебе никогда не видать, если ты не лижешь зад известно кому. А уж о кукольном и говорить нечего.

– При чем тут кино?! – занервничал Птахин, обеспокоенный тем, что нежданно-негаданно упавшая с неба нереальная какая-то роль, вкупе с лежащими на столе вполне реальными деньгами, могли запросто уйти к другому. – Речь о спектакле на природе!

– Не дурак, – фыркнул Хрякин, – понимаю, что такое съёмки на натуре. Мне без разницы, где работать. Настоящий актёр хорош везде! Значит, я участвую? Тогда как с авансом и для меня? А лучше – выдайте всю сумму сразу и делу конец. Я не подведу, честное слово!

Варвара схватилась за голову.

– Ой, совсем забыла! Мне нужно было позвонить ровно в девять, а уже десятый час.

– Деньги, – повелительно напомнила женщина.

Главное, не раздражать. Варвара повернула назад к столу. Можно и деньги взять, только бы поскорее добраться до телефона… Боже, сколько денег!

Хрякин завертелся как уж на сковородке, не зная, куда приткнуть две бутылки и бумажный пакет с бутербродами – стол-то был занят! – и, в конце концов, не придумал ничего лучшего, как свалить всё на край постели Птахина.

– Что за идиотские выходки! Мог бы и на подоконник пиво поставить! – возмутился Птахин. – И бумага жирная, а мне потом на этой кровати спать. – И вдруг остановился как вкопанный. – Смотрите!

Но странный шум уже достиг ушей и остальных.

– Вот это да! – Воскликнул Хрякин и тоже повернулся к окну.

Это был не просто дождь – с неба словно водяная стена вдруг обрушилась.

– Надо же, – ошеломленно пробормотала Варвара. – Глазам своим не верю, утром солнце жарило, никаких туч и в помине не было.

Она подошла к окну и, вытянув руку, подставила ладонь под тугие струи.

– Перед дождем как раз всегда печёт! – Хрякин тоже приблизился к окну. – Во льёт! Сроду такого дождя не видел. М-да. А день-то пропал, сиди теперь, как заложник, в этом старом клоповнике! Выходной называется. Разве что в кино пойти? Говорят, в этом ихнем «Сатурне» или, как его там, «Юпитере», какие-то приключения показывают. Фильм то ли американский, то ли испанский… забыл название. А – а когда начинаются ваши – то есть, я хотел сказать, наши, – съёмки? То есть, спектакль под открытым… О! Братцы!

«Братцы», взбодренные вскриком, тут же повернули головы в сторону Хрякина, вид которого выражал крайнее изумление. И неудивительно. Стул, на котором только что сидела гостья, был пуст. Никакой женщины в комнате не было.

– Ушла! – облегченно выдохнула Варвара, но тут же нахмурилась. – Но все-таки надо бы в милицию позвонить, наверное, её уже разыскивают.

– С какой стати? – вскинул брови Хрякин.

– А деньги? Что с ними делать? – Птахин не мог оторвать взгляда от поверхности стола.

Некоторое время все молчали. Деньги не исчезли вместе с женщиной, а по-прежнему лежали там. Хрякин внезапно хлопнул себя ладонью по лбу.

– Как же я сразу не допетрил, балда! В буфете говорили, что на местном сахарном заводе кассу взяли!

Теперь все таращились друг на друга.

– Ты думаешь… – начал Птахин.

– Ну да! – уверенно произнес Хрякин. – Она принесла немного сюда, чтобы запутать следы или, – он прищурился, – что ещё хуже, чтобы бросить на нас подозрение! Мало ли кто под видом артистов мог сюда приехал? Гастролёры, они разные бывают.

– Да вы что? – опомнилась Варвара. – Даже если она и принимала участие в этом грабеже, – опять же, если он и в самом деле был, этот грабёж, – кто же будет просто так деньгами разбрасываться? Разве какой-нибудь сума… – тут она снова вспомнила о своих подозрениях и замерла на мгновенье. – Да она же явно была не в себе! Я сразу это поняла и хотела позвонить, вызвать «скорую». А вы-то, вы-то хороши! «Спектакль на лоне природы! Натурные съемки»! С первых слов ясно было, что у неё непорядок с головой! Приходит, предлагает работу, нас знать не знает, а даёт аванс, но ни слова о том, что за работа, когда, куда идти. Она ещё всё о преследовании говорила, о погоне, а это первый признак сами знаете чего. Но, правда, откуда у неё такие деньги? Может быть они не настоящие? – Она подошла к столу.

– К деньгам не прикасаться! – предостерегающе выкрикнул Птахин неожиданно тонким голосом. – Могут остаться отпечатки пальцев! Ох, кажется, мы влипли, – констатировал, опускаясь на пакет с бутербродами. – Если где-то что-то действительно ограбили, а найдут эти деньги здесь, представляете, что может быть? Нам это дело пришить – нечего делать! Кто поверит в то, что явилась какая-то тётка и что-то мутное несла, участвовать непонятно в чём предлагала? Она ведь так и не сказала, спектакль это или кино, и где всё это будет конкретно происходить.

– Да, вот где теперь эту даму искать? – растерянно спросила Варвара.

– С какой стати мы должны её искать? – пожал плечами Хрякин.

– Значит, звонить в милицию не будем? Или как?

Некоторое время все снова молча смотрели на стол, не в силах оторвать взгляд от денег. Соблазн оставить их себе был очень велик. Как велика и вероятность того, что их, непонятно как и зачем, втягивают в какое-то тёмное дело.

– Ки-и-но-о, – протянул Птахин. И вдруг встрепенулся. – Это мысль! Вот что, – оглядевшись, произнес шепотом. – Сейчас мы запираем дверь и идем в кинотеатр. Здесь оставляем все как есть, если милиция по следу идёт, и эту сумасшедшую уже разыскивает, то нас, извините, не впутать! Мы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаем. Нас здесь в это время вообще не было, мы в кино были. На дневном сеансе! Короче, идём! Заодно разузнаем, что там слышно по поводу ограбления. Ключ дежурной не оставлять и никому из наших, если встретим вдруг, ни слова. Из гостиницы выходим по одному, чтобы не привлекать внимание.

– Голова идет кругом. Давайте поедим и всё ещё раз обдумаем, – сказала Варвара. – Из-за этой тётки у нас и чай остыл.

– Нечего обдумывать. Как решили, так и сделаем, – решительно произнёс Хрякин, взглянув на свои часы. – Пейте свой чай, а я пива хлебну. Есть чем бутылку открыть? – повернулся к Птахину.

Поймав перочинный нож, сдёрнул крышечку с бутылки.

Минут пять все молчали. Сидя на краю постели у тумбочки Птахин жевал бутерброд, шумно запивая его чаем, Варвара елозила на другом краю кровати, нервно покусывала нижнюю губу и крошила вафлю. Наконец, не выдержав, поднялась.

– Ну что, я пошла?

– Давай, – кивнул Хрякин. – Я следом.

После её ухода Птахин отставил пустой стакан, вытер губы бумажной салфеткой и повернулся к приятелю.

– А что, если эта тётка действительно с какой-нибудь киностудии? Что если возьмёт и пришлёт кого-нибудь за нами, чтобы сниматься в лесу?

– Если пришлёт, будем сниматься, в чем проблема? – удивился Хрякин. – Это вообще было бы лучше всего. Заработаем.

– Ну, не знаю, лучше или нет, – Птахин кивнул в сторону окна, за которым по-прежнёму шёл дождь. – Представляешь, как сыро в лесу после такого потопа? И говорят, клещей в этом году полно… – Он осёкся, некоторое время молчал, потом искоса взглянув на Хрякина, неожиданно продолжил совсем другим, вкрадчивым голосом. – Слушай, Вовка, а ты не мог бы один справиться, если что? Я не отказываюсь, конечно. Хотя там всего одна сцена, чего ж вдвоем пыхтеть? К тому же, она ведь не сказала, что берёт тебя… но я, я готов уступить тебе свою роль при одном условии, – закончил уже более решительно, – при условии, что деньги делим на троих, и я в любом случае получаю свою долю. Идёт?

3

Когда случалось выезжать на гастроли, Василине всегда доставался одноместный номер. Молодые предпочитали свою компанию, держались вместе, никто не рвался жить с ней в одной комнате. С такой и не поболтать, всё время молчит, возится со своими куклами. Да и слишком стара, чтобы делиться с ней секретами и сплетнями. А когда рот открывает, то что-то такое, учительское в интонациях проскальзывает. Видимо, работа в школьной библиотеке наложила свой педагогический отпечаток. А молодым не нравится, когда их поучают, советы дают. Так что Лапоткову не то, чтобы не любили, но как-то обходили стороной. Впрочем, и она ничьей дружбы не искала и одиночества не боялась. Привыкла. Одиночество, оно не так уж плохо. Никто не внедряется в твоё сознание и в личное пространство, не нарушает твоих планов в самый неподходящий момент.

Закрыв номер на ключ, она отправилась на завтрак в гостиничный буфет. Прошла длинным пустым коридором и оказалась в просторном холле, где тоже было пусто. Лишь за стеклянной перегородкой сидели и вяло перебрасывались фразами две женщины из гостиничной обслуги. Похоже, в гостинице, кроме их театральной группы, никто не жил. Артисты же просыпаются поздно.

Но сегодня рано поднялась не только Баба-Яга.

В холле Василина увидела Варвару. Та, издали поздоровавшись, сделала озабоченное лицо, дескать, некогда, спешу, и прямехонько – к входной двери.

– На улицу? В такой дождь? – сделала изумлённое лицо Василина. – Далеко?

Варвара нехотя приостановилась.

– В кино, – пробормотала.

– Где это так рано начинают фильмы показывать?

– В кинотеатре, естественно, где же ещё? – уже с несвойственным ей раздражением дернула плечом Варвара. – Первый сеанс в двенадцать, но надо ещё купить билеты.

– Сомневаюсь, что в такую погоду за ними стоит километровая очередь, – хмыкнула Василина. – Ты хотя бы зонт взяла.

– У меня его нет.

– Давай я за своим схожу, – предложила Василина.

У неё был прекрасный чёрный зонт, который она, в отличие от молодёжи, всегда предусмотрительно возила с собой. Но Варвара от зонта отказалась, кинотеатр вот он, за углом, рукой подать! Так в тонком платье и выскочила в дождь.

Покачав головой Баба-Яга продолжила свой путь в направлении буфета. Она дошла до широкой, ведущей наверх лестницы, когда послышался быстрый топот и сверху вниз слетел, едва не сбив её с ног, Вовка Хрякин.

– Осторожнее! – Василина отпрянула в сторону.

Всегда-то он носится как угорелый!

– Опаздываю! – бросил в ответ Вовка, не останавливаясь, и тоже устремился к выходу.

Это было, по меньшей мере, странно, бежать куда-то сломя голову в такую погоду.

– Вот молодёжь, – послышался голос из-за стеклянной перегородки. – И дождь им нипочём!

Василина оглянулась. В проёме окошка в стеклянной перегородке, над которым красовалась надпись «Администратор», маячило лицо сильно накрашенной дамы неопределенного возраста. Мощные плечи обтягивала ажурная кофточка.

– Вы посмотрите, как льёт! За порог выйдешь, так сразу в канализацию и смоет! Не-ет, – протянула администраторша, – в такой ливень зря бежать куда-то никто не будет. Что-то тут… Тань! – повернув голову, окликнула девушку, сидевшую у окошка над которым было написано «Касса». – Не хочешь прогуляться? Похоже, в универмаге какой-то дефицит выбросили!

– Я, что, ненормальная? – фыркнула Тань.

В самом деле, подумала Василина, нормальный человек пережидает непогоду под крышей. Мудро она поступила, отказавшись от утренней прогулки. Погуляет позже, после дождя и воздух будет чище. Правда, пришлось отказаться и от завтрака в кафе, где, погуляв, она обычно ела свою овсянку. Но позавтракать можно и здесь. Правда, она ещё ни разу в гостиничном буфете не была, найдется ли там что-нибудь, кроме выпивки и каких-нибудь заветренных бутербродов?

Уже входя в буфетную, услышала торопливые шаги и оглянулась. Птахин. Судя по непромокаемой курточке, тоже решил выйти на улицу. Администраторша была права – явно что-то было не так в это утро. Чего это в такой ливень их всех куда-то потянуло? Ладно, решила Василина, рано или поздно все разъяснится, а сейчас нужно позавтракать

– Нет, овсянки нет. Но если надо – приготовим, – бойко откликнулась на её нерешительный вопрос рыжеволосая девушка за барной стойкой. – Делов-то. Вы какую любите – на воде или на молоке? Сладкую? С изюмом, может быть?

– Лучше с молоком, если есть молоко. Только, пожалуйста, не кладите ни сахара, ни изюма.

– Ясно. Будет вам овсянка. Минут через десять.

Пораженная уровнём сервиса Баба-Яга огляделась и, как ей показалось, поняла причину столь внимательного к себе отношения.

– У вас всегда так пусто?

– Только по утрам, – ответила девушка, выуживая из недр подстолья кастрюльку. – Вечерами сюда и те, кто в гостинице живёт, спускаются, и местные заглядывают. А по выходным иногда столько набежит народу, что только поворачивайся! – добавила гордо. – Да вы присаживайтесь пока, я принесу вам вашу овсянку.

Василина проскользнула к самому дальнему столику у окна и, усевшись, ещё раз окинула взглядом помещение. Как и во всей гостинице, обстановка была довольно старомодной – тёмные дубовые панели до половины стены, покрытые белыми скатертями столы, массивные стулья, – но это как раз ей и понравилось, был в этом какой-то старомодный успокаивающий уют. Напротив окна прямо на стене была нарисована маслом большая картина в стиле пятидесятых: на переднем плане резво бегущая лань в светлых пятнышках, а в отдалении таилась в ядовито-зеленых кустах фигура то ли собаки, то ли волка, она художнику как-то не слишком удалась. Лапоткова перевела взгляд на окно, за которым её взору предстала картина живая. Проезжающие машины взбивали колесами водяные фонтаны, редкие прохожие бежали по щиколотку в воде, держа над головой кто – газету, кто – пакет, кто – какой-то мешок. Зонтиков почти ни у кого не было, дождь всех, за редким исключением, застал врасплох. Он уже не лил с прежней силой, но и прекращаться, похоже, пока не собирался. Не зря ей сегодня спалось дольше обычного и вставать не хотелось, организм словно чувствовал, что погода переменится. И проснувшись, она почти наверняка знала, что день будет необычным. Предчувствие не обмануло, вот, пожалуйста, ливень, в одно мгновенье поменявший все её планы.

В такие вот, непригодные для гуляний дни ей работалось как-то особенно хорошо. И сегодня, когда она не занята в спектакле, она зря время терять не будет. Прямо здесь и поработает. Место хорошее, спокойное, никаких посетителей.

– Давно у нас такого дождя не было. А может быть, и вообще никогда, – сказала девушка, ставя перед нею тарелку с овсянкой.

– Да, настоящий тропический ливень, – согласилась Василина. – В такую погоду только большая нужда может на улицу выгнать.

Покончив с овсянкой и выпив кофе, она извлекла из своей большой сумки потрёпанный блокнот, ручку и, покусывая её кончик, задумчиво уставилась на картину. Куда всё-таки бежали эти трое? Варвара сказала, что идёт в кино. В кино так в кино, в своё свободное время каждый имеет право заниматься тем, чем хочет. Можно и фильм посмотреть. А можно и над рассказом поработать. Но почему она, обычно доброжелательная и спокойная, так нервничала при разговоре? Василина прикрыла глаза, как часто делала, когда ей надо было что-нибудь обдумать. Вот ведь какая ситуация…

Баба-Яга перевела взгляд на белеющую перед нею страницу. На чём она тут остановилась?

4

Как он оказался здесь, на опушке леса, под кустом с блестящими твердыми листьями, волк не помнил. Все вокруг было незнакомым – высокие деревья с могучими кронами, растения, которых он не знал. Но настораживало, пугало его не столько неизвестное место, где он вдруг, непонятно как, оказался, сколько странная тишина. Он поводил ушами, пытаясь уловить хотя бы один звук, но не было ни звуков, ни намека на какое-то движение. Он твёрдо знал, что в ветвях деревьев должны быть птицы – скрипящие, свистящие, щебечущие, – а на земле, среди травы, много мелкой шуршащей живности, но, сколько ни поворачивал голову из стороны в сторону и сколько не шевелил ушами – ничего. Лес словно вымер. И – это тоже пугало – он не чувствовал никаких запахов. Он был голоден, очень голоден, но как искать еду, если нет запахов? Сквозь листву он видел поле, убегавшее вниз по склону сразу за опушкой. Безмолвные волны бежали по высокой траве. Что-то манило его, что-то толкало его туда. Почему-то казалось, что там будет чем утолить голод. Но, как и отсутствие запахов, настораживала, пугала, мешала выбраться из кустов на открытое, залитое светом вечернего солнца пространство эта неестественная тишина. Но поскольку голод всё сильнее жёг его внутренности, в конце концов, волк решился.

Осторожно выбравшись из кустов, пробежал несколько шагов вперёд и замер. Стоило ему оказаться под солнцем, как он сразу услышал шорох травы, стрекот цикад, пронзительно зазвенели комары. Следом накатила мощная волна запахов. Среди множества которых, он сразу же безошибочно распознал главный, и всё остальное мгновенно утратило всякое значение. Вначале медленно, а затем всё быстрее и быстрее он побежал туда, куда звал его этот запах. Стараясь не потерять след, волк пересек опушку, потом поле и оказался на берегу широкого ручья. У воды волшебный, манящий запах исчез и волк понял, что та дичь, по чьему следу он бежал, пересекла здесь поток. Волку не хотелось входить в воду и, постояв несколько мгновений у воды, он повернулся и побежал по берегу.

Ручей мягко петлял в низине, и волк, повторяя его извивы, серой тенью скользил рядом, пока в одном месте не увидел, наконец, торчащий из воды внушительных размеров камень. Прыжок – и он оказался на другом берегу. И тут же зашуршали и сомкнулись кусты впереди, и снова возник запах. Большими прыжками волк ринулся по следу. Добыча была пока ещё невидима, но она была уже точно близка.

Заходящее солнце освещало пологий склон горы, над которым парила огромная птица. Сверху хорошо просматривалось горное селение с плоскими крышами домов, сады около них, люди. В вечерних лучах всё это, очерченное контурами сгущающихся теней, виделось особенно отчетливо и ярко. Пастух гнал отару овец, две больших собаки помогали ему, следя за животными и отгоняя их подальше от крутого обрыва. Внизу петлял ручей, из которого пила воду лань, а вдоль ручья к тому месту, где она стояла, бежал огромный волк. Но вот стало быстро темнеть, солнце медленно опускалось за горный выступ, а потом и скрылось, подкрасив напоследок облака в красновато-розовый цвет. Но вот погасли и облака, словно тёмный занавес упал на землю сверху и скрыл эти декорации. Но ненадолго, прошло ещё немного времени, и в небе ярким пятном засияла луна, освещая изменившийся до неузнаваемости пейзаж.

Лань стояла у самой воды.

Внезапно она что-то почувствовала, что-то встревожило её. Вздернув голову, пугливо огляделась. Два огонька, как сигнал тревоги, блеснули меж колючих кустов, давая понять, что рядом смертельный враг. Лань рванулась вперёд. Бежать, бежать! Охвативший её панический страх гнал вперёд, придавал силы. Ручей в мгновенье ока остался далеко позади, а впереди возник крутой склон, заросший невысоким кустарником. Чем дальше она бежала по нему, тем круче он становился. Исчезла трава, из-под ног сыпался щебень. Перепрыгивая с камня на камень, она взбиралась всё выше и выше. И вдруг резко остановилась и замерла. Дальше бежать было некуда – перед нею открылась пропасть. С другой стороны провала убегал вверх отвесный кряж. Площадка, на которой стояла лань, оказалась ловушкой. Смерть ждала впереди, и смерть следовала по пятам. Волк тоже понял это и приготовился к последнему прыжку. Теперь их разделяло совсем небольшое пространство. Совсем близко был дрожащий хвост, мягкая, шелковистая шея, которую через несколько секунд будут рвать его крепкие зубы…

Заглянув снова в пропасть, лань отпрянула, заметалась в панике, подняла голову вверх, словно моля о спасении тёмное небо с холодным ярким ликом луны, а потом обернулась. Волк увидел глаза своей жертвы.

Он узнал их – он видел их раньше. Они были хорошо знакомы ему, эти раскосые глаза, в которых стоял ужас. И этот ужас внезапно передался ему. Волк понял вдруг, что не сможет вонзить свои зубы в эту нежную плоть, даже если ему будет грозить голодная смерть. Но и уйти он не мог. Грозный внутренний голос запрещал ему отступать. Он подталкивал. Он приказывал: вперёд! Один прыжок и пища твоя! Но волк не мог прыгнуть. Окаменев, они стояли у края расщелины, глядя друг другу в глаза. Мгновения растянулись в вечность.

Облака надвинулись от края горизонта и поглотили луну. В их огромной вспученной массе там и здесь начали вспыхивать безмолвные всполохи зарниц. Усиливаясь, нарастал странный шум. Казалось, на вершины деревьев в лесу налетел ветер, и ветви закачались, зашумели, захлопали листьями. Шумела, пульсировала, вспененная страхом кровь. А, возможно, где-то пошел дождь и его шелест стал походить на далёкие аплодисменты.

Невидимый кукловод всё сильнее и нетерпеливее дергал за веревочку – вперёд! Взвыв, волк закрыл глаза и прыгнул. Яркий свет расколол чёрное пространство над головой. На несколько мгновений его тело обрело невесомость и, прежде чем напороться на острые камни внизу пропасти, он несколько мгновений парил в воздухе словно птица.

И когда оболочка его агонизировала в ярких сполохах боли, открылось внезапно сверхвидение, и он – нет, не увидел, а осознал каким-то новым, вдруг проявившимся чувством, что находится на арене. И лес, казавшийся до этого бесконечным, и небо над ним были лишь декорациями, и всё сжалось вдруг до размеров сцены, на которую из тёмной бездны были устремлены жадные глаза зрителей. И он – нет, не услышал, но понял, благодаря тому же шестому чувству, что зрителям понравилось то, что они увидели. И боль исчезла, телесная оболочка растворилась, но он все ещё был жив и, как ни странно, мог слышать, как чей-то голос спросил: смерть или жизнь? И многоголосый хор ответил ему – жизнь! Жизнь…

5

Когда они снова оказались на улице, было парко и душно одновременно, как бывает после сильного дождя, внезапно пролившегося в жаркий день.

– Зачем только снимают такую муть? Зря только последние деньги на это дерьмо истратил, – вздохнул Хрякин. – Лучше бы на комедию сходили.

– Это называется интеллектуальное кино, – снисходительно пояснил Птахин. – Не для слабых умов. Поиск новых изобразительных средств. Смешение реальности и выдумки, перекличка разных миров. Борьба, поединок – чтобы привлечь зрителей, это всегда интересно. Человек в шкуре животного. Или животное в человеке. Что пересилит – инстинкты или разум? Внутренняя борьба…

– Режиссёр Птахин расправляет крылья своей неуёмной фантазии, – насмешливо протянул Хрякин. – Слушайте и внимайте! Мэтр дает интервью!

– Помолчал бы, если ни хрена в искусстве не смыслишь, – обиделся Птахин.

– Кому нужно твое интеллектуальное кино в этой забытой богом дыре? На такое и в большом городе мало кто пойдет.

– Такие, как ты, точно не пойдут. Таким, как ты, только бы пожрать да поржать, – сказал Птахин. – Да Луи де Фюнеса посмотреть на закуску.

– Ладно вам, – примирительно произнесла Варвара. – Фильмы разные нужны, фильмы разные важны. И авторские, и комедии, в том числе, и Луи. Идёмте назад в гостиницу.

Сохраняя молчание, они поднялись по ступеням на свой этаж. Никого не было ни в холле, ни в коридоре. Навстречу попалась лишь горничная, которая катила перед собою тележку с бельём.

– Не хватало только, чтобы они сейчас начали уборку, – проворчал Хрякин. – И не отдохнёшь, пока не закончат пылесосить. Эх, лучше бы я утром на речку пошёл! Это вы меня потащили в этот кинотеатр.

– Никто тебя силой не тащил. Мы пошли, потому что… потому что… – Птахин замер на полуслове.

Поражённые внезапно одной и той же мыслью, все трое остановились перед дверью номера Птахина и некоторое время молча смотрели друг на друга.

– Как же мы могли такое забыть?! – почему-то шепотом произнесла Варвара.

Птахин торопливо извлёк из кармана ключ и от волнения не сразу смог вставить его в замочную скважину.

– Да что ты копаешься? – возмутился Хрякин. – Открывай скорее!

В номере было убрано, постель Птахина застлана, стол чист.

– Деньги! Она украла наши деньги! – Закричал Птахин и пулей выскочил за дверь.

Хрякин и Варвара-Виолетта бросились следом. Но ни горничной, ни её тележки в коридоре уже не было.

Женщина, сидящая за столиком дежурной и листавшая журнал, оглянулась на громкий топот. И закричала от удивления и ужаса – ей показалось, что прямо на неё несся огромный, неизвестно откуда взявшийся волк. И может быть, даже не один… Она зажмурилась и приготовилась к неминуемой смерти… но когда снова открыла глаза, в коридоре было пусто. Не было никого в коридоре.

Дежурная дрожащей рукой перекрестилась. Чего только не привидится под конец суточного дежурства! Нет, пора, пора уходить с этой работы, день отсидишь нормально, но не спать ночь в её возрасте уже просто опасно для здоровья.

6

Василина подняла глаза на хозяйку кабинета и тяжело вздохнула. Разговор шёл уже не первый час.

– Я же вам уже всё рассказала, – устало произнесла она. – Два раза.

А может быть и три, добавила мысленно, учитывая то, что многие вопросы повторялись, чередуясь с новыми.

– Вы могли что-то упустить. Какую-нибудь деталь, которая показалась вам неважной, а на самом деле имеет большое значение, – с холодной вежливостью ответила женщина. – А пересказывая, вдруг да вспомните что-то новое.

У неё были черные, гладко зачёсанные назад и собранные в жидкий пучок волосы, которые резко контрастировали с маленькими светлыми глазками. Из-за этих крашеных волос трудно было определить её возраст, но она явно была не моложе Лапотковой. Как же её зовут? В начале разговора назвала своё имя, но оно в памяти Василины почему-то не задержалось.

– Значит, вы видели их последний раз в холле гостиницы?

– Я уже говорила, что по утрам я всегда иду подышать, – устало начала в очередной раз Лапоткова. – Даже когда выезжаем на гастроли. Но в то утро начался сильный дождь, поэтому я осталась в гостинице, решила, что могу позавтракать и в гостиничном буфете, а не в кафе, как обычно. Вот, в холле всех их и встретила. То есть не всех вместе и сразу, а по очереди. Сначала Евсюкова побежала на улицу…

– Выбежала? Но ведь был сильный дождь, так?

– Ливень! Я ей ещё сказала, чтобы надо бы зонт взять, а она ответила, что зонта у неё нет, но идти недалеко, кинотеатр рядом.

– Рано утром в кинотеатр? Вы ничего не путаете? – в очередной раз попыталась сбить с толку Бабу-Ягу черноволосая.

– Не путаю! – снова начала сердиться Василина. – Это вы меня стараетесь запутать!

– Продолжайте, – словно не заметив её выпада, кивнула женщина.

– Потом спустился с лестницы Вовка, то есть Хрякин, а за ним следом Птахин, и оба тоже выскочили на улицу.

– И вы их после этого уже не видели?

– Не видела. Потому что мы в тот день не играли, выходной у нас был. А потом оказалось, что их найти не могут, и спектакль на следующий день отменили.

– А больше ничего вы не хотите рассказать? – помолчав, тихо, но, как показалось Лапотковой, с угрозой спросила черноволосая.

Василина немного подумала, морща лоб, и пытаясь выудить из памяти какие-нибудь новые подробности того злосчастного утра. Но ничего нового, увы, не припоминалось. Мелькали какие-то картинки, но к реальным событиям они никакого отношения не имели.

– Я рассказала всё, всё, как было.

– А как вы тогда объясните вот это? – Голос хозяйки кабинета стал неожиданно фальшиво-ласковым. – Что это?

Следователь положила перед Лапотковой её блокнот. Раскрытый посредине. Как раз там, где обрывались записи. Кровь бросилась Василине в лицо. Нет, какая наглость! Пока она сидит здесь и пытается изо всех сил помочь следствию, к ней идут в номер и, не спросясь, шарят везде в поисках каких-то несуществующих улик! Неужели они всерьёз думают, что Василина Лапоткова и в самом деле каким-то образом причастна к этому происшествию?

– Это блокнот!

– Это записи…

– Это рукопись моего нового рассказа!

– Вы описываете исчезновение трёх артистов кукольного театра, прибывших на гастроли в наш город. Очень странное исчезновение.

– Это всего лишь рассказ.

– Но имена там фигурируют реальные, – почти торжествующе провозгласила черноволосая. – И по странному совпадению, имена тех людей, которые исчезли!

– Понимаете, – попыталась объяснить Василина, – мне легче писать, когда я имею перед глазами кого-то из знакомых… ну, в качестве прототипа, что ли. Но всё то, что с ними происходит, это уже сплошная выдумка. Вы же не станете утверждать, что то, что здесь написано, может быть правдой? Разве не видите, что это фантастический рассказ?

– Рассказ может и фантастический, – кивнула хозяйка кабинета, – и всё, что в нём описано, это всего лишь выдумка, но почему-то там слишком много реальных фактов. Например, ограбление. Вы слышали об ограблении?

– А кассу, что, действительно ограбили? – похолодев, едва слышно произнесла Василина.

– Разве я сказала – кассу? – Женщина торжествующе улыбнулась и впилась в неё взглядом. – Выходит, это вам известно? Откуда у вас эта информация? Кто вам это сообщил?

Василина испуганно пожала плечами. Если снова сказать, что она всё это придумала, ей вряд ли поверят.

– В буфете услышала, – пробормотала она.

– В каком буфете? – Следователь подалась вперед, продолжая гипнотизировать Лапоткову пронизывающим взглядом. – В буфете гостиницы? От кого?

– Откуда мне знать? Какие-то посетители говорили об этом, – беспомощно соврала Василина. – Сидели за соседним столиком.

Женщина откинулась на спинку стула, её глаза сузились в хищном прищуре.

– Мы опросили персонал. Не считая приходящей уборщицы, в то утро там побывало лишь два человека. Забегал мужчина, по описанию похожий на одного из пропавших, он покупал пиво и бутерброды, и вы. Вы заказали овсянку, правильно?

– Утром я всегда ем овсянку, – кивнула Василина, лихорадочно соображая, что ещё может быть известно следователю.

– Так что же в то утро произошло на самом деле? – после долгой паузы последовал новый вопрос.

– Но я ведь всё, что знала, уже рассказала!

Женщина помолчала, глядя куда-то поверх головы Лапотковой.

– Ладно, можете не отвечать, если не хотите. Но рано или поздно придётся рассказать правду. А что вы знаете о пропавших?

Что она знает? Да не очень много.

– Мы как-то тесно не общались. Понимаете, я намного старше, молодым со мной неинтересно.

– Ну, а всё-таки?

– Да все они нормальные, в театре работают давно. Во всяком случае, когда я туда пришла, они уже там работали.

– Может быть, вы случайно знаете кого-то из их знакомых или родственников?

– Откуда? – пожала плечами Баба-Яга. – Мы только в театре и встречались.

– О их семьях вам ничего не известно?

О семьях?

– Евсюкова живет одна, – припомнила Василина. – Квартиру снимает, она откуда-то издалека, с юга, кажется. Не замужем. Птахин живёт с матерью, а Хрякин – в общежитии театрального училища, а вот откуда он родом, я не знаю.

Помолчав, женщина за столом кивнула.

– Ладно. На сегодня всё.

– Отдайте блокнот, – тихо попросила Василина.

– А вот ваши записи мы пока оставим у себя. На некоторое время, до выяснения обстоятельств таинственного исчезновения артистов, – сказала черноволосая.

– Пожалуйста, это очень важно для меня…

– Пока идёт следствие – нельзя, – отрезала хозяйка кабинета. – Вы наш главный свидетель и всё, что касается этого дела, останется здесь до полного прояснения ситуации.

Она протянула руку, взяла блокнот и сунула его под лежавшую сбоку от неё картонную папку. После чего, склонившись над столом, начала что-то быстро строчить на бланке. И ведь, в самом деле, ни за что теперь не отдаст, дошло до Лапотковой, да ещё и на основании всего, что там написано, в камеру посадит, снова допрашивать будет, а как ей объяснить необъяснимое? Василина живо представила, во что всё это может вылиться и ей стало плохо. Физически плохо, так плохо, что она едва не сползла со стула и, не сдержавшись, громко охнула. Женщина прекратила писать, оторвалась от своей бумаги и с подозрением взглянула на Лапоткову.

– Что такое? Что с вами?

– Что-то мне дурно, – почти прошептала Василина.

У неё и в самом деле начала кружиться голова. Она вдруг странным образом увидела себя со стороны, и это выпадение из собственного тела так испугало её, что она даже прикрыла глаза, чтобы избавиться от наваждения.

– Вызвать врача? Вам нужна помощь?

Помощь Лапотковой была очень нужна, но не врачебная.

– Нет… со мной такое случается, – помолчав, произнесла она уже не своим, а каким-то чужим, слегка каркающим голосом. – Небольшие проблемы с сердцем. Возраст, знаете ли… Можно воды?

С грохотом отодвинув тяжёлый стул, женщина поднялась из-за стола и направилась к окну, где на подоконнике, на круглом стеклянном подносе стоял графин с водой и два стакана. Наполнив один из них, она поднесла его свидетельнице.

– У меня лекарства в гостинице, – отпив несколько глотков, сказала Баба-Яга. – Приму, полежу, всё и пройдет.

Вид у неё был действительно совершенно больной. Она вдруг как будто ещё больше усохла и значительно постарела.

– Ладно, – поколебавшись, произнесла следователь, окинув взглядом жалкую тощую фигуру. – Возвращайтесь пока в гостиницу. Но, боюсь, скоро придётся вас снова побеспокоить.

Баба-Яга не стала ждать повторного приглашения покинуть помещение и быстренько пошаркала к двери. А в длинном сумрачном коридоре едва не натолкнулась на Лилю Толстунову, которую, похоже, тоже вызвали на допрос. К счастью, та разговаривала с дежурным милиционером и на Лапоткову внимания не обратила. «Кысь-брысь, тем, что знаешь, не делись!» – прошмыгнув у неё за спиной, пробормотала Баба-Яга. Значит, теперь всю труппу сюда поочерёдно пригласят, есть над чем подумать…

Выйдя на улицу, она повернула за угол и на мгновение приостановилась, соображая, в какую сторону ей идти, чтобы побыстрее добраться до гостиницы.

– Думаю, что мне удалось ухватиться за ниточку, – услышала она вдруг знакомый голос и вздрогнула от неожиданности. – Похоже, вся эта компания связана с ограблением. Я уже сделала запрос по поводу этих кукольников, посмотрим, что ответят.

Василина оглянулась по сторонам, не сразу поняв, что голос её недавней собеседницы звучит у неё над головой. Сообразив, прижалась к стене, хотя этого можно было и не делать. Кабинет был на первом этаже, но окно располагалось довольно высоко над землей и, к тому же, было зарешечено, так что высунуть из него голову, и увидеть стоящую под окном свидетельницу Лапоткову было практически невозможно.

– Зачем ты позволила ей уйти? – спросил мужской голос. – В изолятор её.

– А если ей действительно плохо, а там станет ещё хуже и придётся вызывать скорую? Или она там вообще копыта отбросит? Представляешь, какой шум по этому поводу поднимется? Бедную старуху замордовали без суда и следствия! Нет уж, пусть идёт в свою гостиницу и там сама лечится.

– Не такая уж она и старуха, если судить по дате рождения, что там у тебя записана.

– Какая разница? По виду ей все сто можно дать! – раздражённо ответила женщина. – Доходяга какая-то, настоящее пугало, хоть в огород ставь. Нет, я правильно сделала, что отпустила её. Куда она денется? Надо будет, завтра снова вызовем.

Баба-Яга почти рассердилась. Уже не первый раз слышала она это обидное прозвище. Она, что, действительно так похожа на огородное чучело?

– Нет, не похоже, что какие-то кукольники в этом замешаны, – после некоторого молчания произнес мужской голос. – Для этого слишком многое нужно предварительно разузнать. Время, когда привозят деньги, место… как-то не состыковывается всё это.

– Если я ошибаюсь, откуда тогда эта тётка знает все подробности? Нет, все-таки они имеют к этому отношение. Но вот какое и каким образом?

– Мне тоже хотелось бы знать ответ на этот вопрос.

– Узнаем. Рано или поздно, это пугало нам всё расскажет. Да и другие кукольники что-нибудь да сообщат.

«Пугало» осторожно отлепилось от стены и медленным шагом двинулось в сторону гостиницы. Хотя следовало просто бежать. Потому что Бабе-Яге уже был известен ответ на вопрос, над которым ломали головы те двое за толстой стеной. И именно поэтому надо было торопиться.

Хорошо, что Лапоткова какая-никакая, а актриса, да ещё и в возрасте, иначе плохо было бы дело. Могли бы её и не выпустить. И тогда… Со стороны такое совпадение – кража денег на местном молокозаводе и исчезновение нескольких актеров кукольного театра, о чём Олег Иванович лично сообщил в милицию, – действительно выглядело подозрительно. Соответствующий вывод сам собой напрашивался. Ничего криминального никто из артистов кукольного театра не совершал, но доказать это в данный момент практически невозможно, несмотря на то, что все факты у неё на руках. Точнее, у неё в руках. Да, кое-что сделать пока ещё в её силах, но нужно спешить. Если не поторопиться, вполне могут упечь за решетку и её, и пропавших на время актёров, после чего выправить ситуацию будет сложнее. Времени для исправления возникшего недоразумения у неё очень мало. Мало, но всё-таки оно есть.

Но неужели она и впрямь похожа на пугало? Ей-то казалось, что у неё пока ещё довольно приятное, – в крайнем случае, не отталкивающее, – лицо и она, к тому же, в отличие от многих дам зрелого возраста, очень даже стройна. А сейчас некоторая аскетичность женского образа снова в моде. Как когда-то в средние века…

Войдя в холл гостиницы, Баба-Яга приостановилась у огромного зеркала, которое с готовностью отразило худую фигуру, одетую в блеклой расцветки ситцевый костюм-балахон. Образ дополняла вязаная торба-самоделка на плече. Жёсткие волосы торчали в разные стороны. Уж как только Лапоткова ни стригла их, как ни укладывала, – не поддавались. Баба-Яга поймала упавшую на глаза непокорную прядь и заложила её за ухо. После чего, внезапно ухмыльнувшись, подмигнула отражению. Держись, Василина. Ты хотя и дама не первой свежести, но вполне ещё ничего… Главное, мозги на месте.

Она уже шла к себе в номер, когда позади послышались возбужденные голоса. И не оглядываясь, она знала, кому они принадлежат.

– Нет, ты только представь, она утверждает, что видела волка! – сказала касса.

– Уволить её давно надо было к чёртовой матери, – сурово произнесла ажурная кофточка. – Она и раньше-то приходила не всегда трезвая, а сейчас прямо на работе напилась. Волки ей мерещатся! А у нас там ценного имущества сколько!

Баба-Яга замедлила шаг, а потом и совсем остановилась. Нет, в номер ей, пожалуй, идти не стоит. Чего только не случается в старинной гостинице в жаркие дни. Кого-то преследуют волки, а кого-то милиция.

Она оглянулась. Да, засесть в номере не лучшее решение. Мало ли что. Вдруг следовательница передумает и пошлёт за ней прямо сейчас? Но где же тогда укрыться? Не в парк же идти…

Весело смеясь, двое мужчин с красными лицами вышли из двери в другом конце холла. Буфет! Она посидит в буфете, вот что она сделает. Туда в это время редко кто заглядывает, значит, никто не будет ей мешать. Побыть пару часов в тихом и спокойном месте, это именно то, что ей сейчас нужно. Она пересекла холл, потянула на себя ручку, и большая тяжёлая дверь отсекла её от опасной зоны.

За стойкой оказалась уже знакомая рыжеволосая девушка, которая радостно, как старую знакомую, поприветствовала её и так же радостно сообщила, что только что поступили свежие пирожные. Баба-Яга посмотрела на ряд бутылок за спиной девушки, на неаппетитные сладости в стеклянных вазочках в витрине и согласилась на пирожное. И кофе, пожалуй. Она не хотела ни кофе, ни пирожного, она этого не любила, но не сидеть же здесь просто так, это могло показаться девушке подозрительным. Пройдя в самый конец зала, заняла дальний столик у окна, тот самый, за которым сидела раньше. Отхлебнув из чашки, куснула пирожное и, бросив быстрый взгляд в сторону девушки, вытащила из-под просторной кофточки блокнот, украденный со стола следовательницы. Раскрыла его на нужной странице, нашарила в сумке шариковую ручку и, склонив голову, начала торопливо выводить какие-то каракули.

7

В дверь осторожно постучали.

Лежавший в постели мужчина открыл глаза, непонимающим взглядом обвёл стены комнаты и сел на кровати. Стук повторился, на этот раз громче и настойчивее.

– Вадим Петрович!

Недовольно засопев, мужчина поднялся, пересёк комнату и открыл дверь. За дверью стояла его верная помощница, его память ходячая, ассистент Нина со встревоженным выражением на кукольном личике.

– С вами все в порядке?

– Что может быть со мною не в порядке? – c лёгким раздражением произнёс он.

– Дежурная сказала, что вы просили разбудить вас в шесть часов, – извиняющимся тоном объяснила Нина. – Она звонила несколько раз, но никто в номере не брал трубку. И она не видела, чтобы вы из номера выходили, вот и заволновалась. Сказала, что у них тут недавно один постоялец от инфаркта помер… ой, простите!

– Да спал я, просто спал! – ещё более недовольно ответил Вадим Петрович и взглянул на часы. – Впрочем, – смягчился, – и в самом деле, пора вставать. Спасибо, что разбудили. А теперь идите, идите, мне нужно принять душ, одеться.

Он прикрыл за отступившей Ниной дверь, потянулся, зевнул, обвел взглядом комнату и вдруг замер, так и не опустив поднятых вверх рук. Ему показалось, что он уже переживал этот момент. Дежавю, пробормотал он, опустил руки и направился в ванную. И не дойдя, снова огляделся. Что-то знакомое было в этих стенах. Он нахмурился, остановился посреди комнаты и, глядя на висюльчатую люстру в центре потолка, некоторое время морщил лоб, припоминая. «Ну конечно же! – пробормотал через несколько мгновений. – Я уже жил в этой комнате! Останавливался когда-то в этой гостинице!» И пожал плечами, словно удивляясь, что сразу не увидел этого и не вспомнил. Впрочем, заселялся ночью, устал с дороги, было не до того, чтобы интерьеры разглядывать. Но сейчас ясно стало, что здесь он уже бывал. Только когда? Он снова огляделся. Подошёл к окну и, отодвинув портьеру, вгляделся в улицу. Базарчик, кинотеатр… Лет тридцать назад, если не больше, прошло. Точно. Был он здесь, был, в самом начале своей карьеры. Впрочем, тогда слово «карьера» и молодой, и надо сказать, ещё довольно глупый артист кукольного театра были абсолютно несовместимы.

И, тем не менее, именно здесь в заштатном провинциальном городке она и началась, его карьера. Больше того, она началась именно в этой комнате, как ни странно. Именно сюда, узнав, что в городе гастролируют кукольники, явилась неприглядного, невыразительного вида женщина, – таких часто берут себе в помощники известные режиссёры, – чтобы пригласить на съёмки пару-тройку человек. Это было приключение, фантастическая неожиданность, поджидавшая их в таком невероятном месте, как этот городишко, где ничего не менялось, наверное, со времен царя Гороха. Кажется, их пригласили всего на один эпизод. И потому, что они на радостях тогда после съёмок много выпили, – пропивали нежданно-негаданно упавшие с неба деньги, – он толком не запомнил ни места, где снимался, ни самой работы, ни людей на съёмочной площадке. Что за эпизод он тоже сейчас не мог вспомнить. Скорее всего, это была массовка, в каких он, пытаясь подзаработать, участвовал бессчётное множество раз. И фильма он почему-то так и не увидел. Сначала собирался, но то ему что-то мешало, то просто времени не было, а потом он просто-напросто о нём забыл. Потому что после того эпизода приглашения от режиссёров внезапно посыпались как из рога изобилия. Какой же это был фильм? Сколько Вадим Петрович ни морщил лоб, сколько ни напрягал свою память, припомнить названия не мог. Впрочем, это, в конце концов, неважно, махнул рукой. Важно то, что он состоялся как актёр.

Чего не скажешь о других его сокурсниках. Вот и у Варвары с Хрякиным, которые тогда снимались с ним в той же массовке, артистическая карьера не сложилась. Зато странным образом сложилась личная жизнь. Неожиданно для всех они поженились, а в девяностые уехали в Штаты. Это было особенно удивительно для него, Птахина. Не то, что уехали, – в девяностые многие из страны свалили, – а то, что Варвара замуж за Хрякина вышла. Со студенческих времён она была по уши влюблена в него, Вадима, из-за него пошла работать в кукольный театр, просто, чтобы быть рядом с ним, он это точно знал. А потом вдруг, ни с того, ни с сего, переключилась на Хрякина… Она была неплохая, Варька, надёжная и добрая, но не совсем в его вкусе. Ему нравились блондинки. И он мог тогда выбирать, девчонок вокруг него всегда хватало. Что скрывать, был он в молодости очень и очень симпатичным. А когда начал сниматься в кино, то и вообще от поклонниц отбоя не стало. Может быть поэтому и женился поздно, почти в сорок лет. А через год развёлся. Жена была довольно востребованной актрисой, снимались они в фильмах на разных киностудиях, так что почти и не виделись. Брак их, можно сказать, был с самого начала обречён. Такое сплошь и рядом в актерских семьях. Второй брак тоже оказался неудачным, хотя новая жена была не актрисой, а учительницей и даже родила ему дочь… С которой после развода он больше никогда и не виделся. Спасибо, бывшей. Нет, она не запретила ему встречаться с дочкой, она просто увезла её куда-то на Дальний Восток, к своим родителям, и на письма не отвечала. Правда, и алиментов не требовала. Интересно, где они теперь?

Третьей женой стала массажистка, которая следовала за ним повсюду, что с одной стороны было очень удобно. Правда, недолго, до того момента пока Раиса не узнала о девчонке из массовки. Какой был грандиозный скандал! Решили с годик пожить раздельно, а уже столько лет прошло… Сейчас это не кажется странным – свободный брак, а тогда это было не принято.

Впрочем, Варвара с Хрякиным тоже вряд ли до сих пор вместе, очень уж они были неподходящей ни по каким параметрам парой, довольно неглупая Варька и недалёкого ума, грубоватый и толстый Вовка. Скорее всего, она вышла за него замуж лишь потому, что хотела выехать в Штаты, а у Вовки там родственники оказались. Хрякин приезжал пару лет назад, даже звонил ему, чтобы как-то пересечься, – и где только номер телефона раздобыл! – но Вадим Петрович с ним так и не увиделся. По причине своей загруженности. Работа, работа, работа… А сейчас вот ему жаль, что не встретились они, жаль. Что бы Хрякин сказал, узнай, где сейчас находится Вадим Петрович? И помнит ли он вообще это место?

А почему бы, пришла в голову внезапная мысль, почему бы ему прямо сейчас Вовке не позвонить? Он предусмотрительный, все новые номера сразу же забивает в память одного из своих телефонов. Так, на всякий случай, мало ли, вдруг пригодятся. Иногда казалось бы ерундовое знакомство помогает решить какое-нибудь важное дело. Вадим Петрович подошел к столу и взял в руки свой смартфон. Вот, пожалуйста, есть и хрякинский телефон. Вот будет «сюрпрайз» так «сюрпрайз»! Улыбнувшись, нажал кнопку.

К его большому разочарованию, Хрякин звонку ничуть не удивился и особой радости не выразил. Ответил так, словно они только вчера расстались. Или, по крайней мере, раз в неделю перезванивались. Впрочем, он и в юности был толстокожим, этот Хрякин, что с него взять?

– Откуда звонишь? Всё путешествуешь?

– Догадливый, – засмеялся Вадим Петрович. – Ну, а раз догадливый такой, угадай с трёх раз, где я сейчас гастролирую? Даю подсказку, мы тут когда-то вместе побывали, ещё в те времена, когда в кукольном работали…

– Да где мы с тобой только не гастролировали! В каких только мухоскансках не бывали, – засмеялись в ответ на другом конце.

– Нет, это место особенное, заколдованное место! – настаивал Вадим Петрович. – Мы тут с тобою тогда упились так, как нигде и никогда, неужели не помнишь? Я же вообще не пью, да и раньше не злоупотреблял, а тогда непонятно с чего надрался. Небывалый случай, проспали почти сутки в парке под какими-то кустами, пока нас Баба-Яга не нашла. Помнишь, моталась с нами такая старая тётка? Кукол делала.

– Помню, – помолчав, отозвался Хрякин. – Она и в самом деле на Бабу-Ягу смахивала. Померла уже, наверно?

– А ты, что, ничего про неё не слышал? – удивился Вадим Петрович.

– А что я, собственно говоря, должен слышать? – удивился в ответ Хрякин.

– Она, после того как на пенсию ушла, стала довольно известной писательницей. Очень популярна у женской половины читателей. Говорят, даже за рубежом её издавали. Я, правда, ничего не читал, – признался. – Я женских романов не читаю, а уж тем более, фантастических. А в последнее время и вообще ничего не читаю, кроме сценариев… Неплохая старушенция была, добрая. Мне вот часы с кукушкой подарила, – вспомнил вдруг. – Можешь представить, сколько лет прошло, а они до сих пор тикают. На кухне у меня висят. Хотел выбросить, когда в новую квартиру переезжал, а потом передумал, они же теперь особую ценность имеют, как-никак, известная писательница презентовала. Когда-нибудь кучу денег будут стоить.

– Часы? Тебе? С каких это щей?

– Да уж и не помню по какому поводу. Кажется, когда я из театра уходил.

– Так жива ещё старушка?

– Я давно потерял её из виду… Вряд ли, она же старше нас лет на двадцать была. Да ты набери её фамилию в интернете, если интересно, и узнаешь.

– Мне, что, делать больше нечего? – фыркнул Хрякин. – У нас тут своя жизнь, только поворачивайся.

– Мне тоже вздохнуть некогда, – пожаловался Вадим Петрович. – Время расписано чуть ли не на год вперёд. Но здесь – здесь, в этом городе, представь, почти ничего не изменилось! У меня в какой-то момент даже возникло ощущение, что мне вся моя последующая жизнь приснилась, что мы молодые и снова здесь даём свои кукольные представления…

– А может быть, ты всё-таки выпил вчера на каком-то банкете в свою честь, потому и расчувствовался? – засмеялся Хрякин.

– Какой банкет? Я же сказал, что давно не пью. Поджелудочную и печень в нашем возрасте надо уже ой как беречь. Нет, если бы и ты сейчас каким-то чудом оказался здесь, у тебя тоже было бы такое же чувство, точно тебе говорю. Здесь время как будто застыло, – Вадим Петрович подошел к окну. – Даже кинотеатр, где мы смотрели тот знаменитый фильм, которому потом «Оскара» дали, представь, стоит! Я на него из окна сейчас смотрю… «Сириус» называется. А гостиница – он оглядел комнату, – всё такая же ободранная, как будто тут никогда ремонта не делали. Но самое удивительное то, что я попал в тот же самый номер, где когда-то жил! Представляешь, какая комбинация?

И это сообщение, похоже, особого впечатления на Хрякина не произвело.

– И какими ветрами тебя, всего такого знаменитого, в глушь занесло?

– Ну, насчет «знаменитого» ты слегка переборщил, – польщённо отозвался Вадим Петрович, не заметив или проигнорировав легкую иронию в голосе давнего приятеля.

– Да знаем, знаем, интернет регулярно сообщает о твоих трудовых подвигах, – хмыкнул Хрякин.

А, следит! Интересна ему птахинская траектория жизни!

– На открытие автомобильного завода пригласили. Завод здесь построили.

– А говоришь, что ничего там не изменилось. Целый завод! И ты там, значит, в качестве свадебного генерала присутствуешь? Ленточку будешь перерезать?

– Да нет, я концертную программу веду. Концерт будет.

– Всего лишь?

На этот раз насмешка прозвучала совершенно отчётливо, а Вадим Петрович не любил, когда над ним подшучивали.

– Каждый зарабатывает, как может, – ответил сухо.

Сказал и пожалел. Прозвучало так, словно он оправдывался. А с какой стати он, довольно известный артист, должен оправдываться перед каким-то Хрякиным? Тем более, объяснять, что делает он то, что делает, не бесплатно. Дай бог каждому столько получать, сколько получает он за такой вот выезд. Лишь за то, что пару часов потолкается за кулисами и несколько раз выйдет на сцену! Можно подумать, Хрякин там, в своей Америке стал миллионером и сидит в кабинете с дубовыми панелями. Нет, зря, зря он вообще Хрякину позвонил. Затмение нашло. Глупая трата и времени, и денег. Ну, оказался в том же самом городе, в той же самой гостинице и даже в том же самом номере, где когда-то они вместе сидели, ну и что с того? Мало ли в его жизни было всяких забавных совпадений? Ему захотелось побыстрее закончить разговор. Но вот так взять и сразу отключиться было неудобно, Вовка ещё подумает, что он, Птахин, обиделся, потому Вадим Петрович спросил:

– А ты-то как там?

– Нормально. Живём. Варька уроки музыки даёт, я в кафе работаю. А твоя чем занимается?

– Ты о жене? Я свободен.

– Один, значит?

– Ну почему же, – усмехнулся Вадим Петрович. – Всегда найдётся женское плечо… – продекламировал бодро чьи-то стихи, чтобы скрыть чувство досады.

Да, один, и что? Сейчас это обычное дело. А уж у артистического люда сплошь и рядом. Но не то, что Хрякин подчеркнул своим вопросом его одиночество, раздосадовало его почему-то совсем другое. Кольнуло ревнивое чувство, которому Птахин и сам удивился, – они-то, выходит, всё ещё вместе? Кто бы мог подумать, что так долго будут тянуть одну семейную повозку! Варвара, значит, оказалась верной женой. Не разбежались. Это было удивительно, учитывая вздорный хрякинский характер. Ну да и что из этого? Какое ему дело до их семейной жизни? Ну, вместе. Делов-то. И вместе невысоко взлетели. Уроки музыки, работа в кафе. Наверное, официантом каким-нибудь или полы моет. Стоило ради этого переться за океан! Впрочем, Хрякин никогда большим умом не отличался, а чтобы в чужой стране найти хорошую работу, нужно хотя бы язык на приличном уровне освоить. Вряд ли Хрякину это удалось. А вот он зря времени не терял, и кое-чего достиг. Во всяком случае, в кафе не работает. От этой мысли настроение у Вадима Петровича снова улучшилось.

– А сейчас ты не на работе, случайно? Не отвлекаю?

– Да нет. Сегодня там сын делами заправляет.

– Чем же он там заправляет? – снисходительно улыбнулся Вадим Петрович. – Полы натирает?

– Бывает, что и полы натирает, – согласно откликнулся телефон. – Говорю же, кафе у нас, при спортивном клубе. Давай я тебе фотку сброшу, посмотришь.

– Да не надо, – начал было Вадим Петрович, но Хрякин всё же отправил.

И Вадим Петрович увидел на экране своего смартфона мужика в бейсболке, стоявшего на фоне стеклянной двери, на которой был нарисована морда волка и написано название кафе. Он хотел было поинтересоваться, что за мужик, – на молодого хрякинского сына тот однозначно не тянул, – как вдруг понял, что это Хрякин, собственной персоной. Тот самый Вовка Хрякин, которого он помнил круглолицым и толстым, за прошедшие с последней встречи годы сильно переменился. Он как будто приобрёл новое тело. Но не раздобрел, как Птахин, а наоборот, стал поджарым и от этого, видимо, казался теперь выше ростом.

– А ты неплохо сохранился, – непроизвольно вырвалось у Вадима Петровича. – Похудел. А меня вот распирает…

– Ну, так ведь приходиться крутиться! Варька кафе не занимается, говорит, это не для неё. Так что всё на мне. Продуктами обеспечь, за персоналом присмотри, за стойкой иной раз целый день, да и уборка, полы, по твоему выражению, тоже приходится натирать. Я и бухгалтерию сам веду. Но сегодня у меня выходной.

– Ясно, – пробормотал Вадим Петрович, чувствуя, что почему-то снова попал впросак. – И чем занимаешься в свой выходной?

– C внучкой гуляю.

– В такую-то рань?

– Это у вас там рань, а у нас вечер уже! – засмеялся Хрякин и загугукал.

Ясно было, что это ласковое гудение к Вадиму Петровичу никакого отношения не имело.

– И сколько внучке твоей? – задал он последний вопрос, прежде чем окончательно раcпрощаться.

–

Год скоро, – с гордостью сообщил Хрякин. – На Варьку в юности похожа. Глаза такие же. Оленьи…

РАССКАЗЫ

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

Не иначе – автобус. Ага, он, долгожданный. Костя Бутейкин с трудом разлепил веки и, напрягая зрение, начал вглядываться в темные кусты, скрывавшие поворот дороги. Рокот мотора становился все отчетливее. Точно, автобус. Бутейкин оторвал непослушное тело от скамьи и, пошатываясь, кое-как принял вертикальное положение. Его знобило, прямо-таки вымораживало. Плотно сцепил зубы, чтобы не стучали. Пить надо меньше, произнесла бы классическую фразу жена, увидь она Бутейкина в таком состоянии. Он даже услышал ее голос, отчетливо, презрительно выговаривающий каждое слово… Бр-рр! Слава Богу, жена уже в прошлом, ушла полгода назад к матери, забрав Димку и два чемодана с тряпками. Ушла! Еще пожалеет. Пусть попробует прожить на свою библиотекарскую зарплату – на колготки не хватит. Прискачет!

Но пить и в самом деле надо меньше. Перестали в нем срабатывать внутренние тормоза – из-за Иркиного ухода, что ли? Раньше он точно знал, когда накрыть рюмку рукой: все, братцы, предел. А сегодня пил без пределов. Сколько же они употребили? Он принес бутылку белой и коньяк: как-никак только вернулся из рейса, сошел, как говорится, на берег, следовало отметить. Тем более, что дома, в пустой квартире, сидеть было просто невыносимо. Позвонил Кольке, тот с готовностью откликнулся, давай, говорит, к Климову, у него жена в командировке, там и сорганизуемся. Да. Значит, Колька приволок бутыль самогона, ну и Климов что-то там на стол поставил, тоже домашнего производства – то ли вино, то ли наливку. И было их, значит, пятеро. Две из многочисленных Колькиных подружек подскочили «на огонек». Одна была очень даже ничего: «Вы, конечно, женаты…». Глаза огромные, как у куклы, синие в черной кайме. «Уже свободен и еще свободен, – сострил он кокетливо. – А вы?» Пили за знакомство. Потом за более близкое знакомство. Которое тут же и состоялось – в климовской спальне. Потом еще за что-то пили…

Что было дальше, Бутейкин не помнил.

И как оказался на остановке, не помнил. Сидит, вот, а автобуса все нет и нет. Почудился ему звук мотора, что ли? Холодно, холодно-то как. И это юг! Бархатный сезон называется. Туман откуда-то взялся, ни черта не видать. Может, автобусы не ходят? Сколько времени уже? Бутейкин попытался рассмотреть циферблат, но не смог. Не успел. Темень прорезало ярким лучом света, и из-за поворота вынырнул автобус, как-то неожиданно вынырнул, и вроде бы беззвучно, хотя несколько минут назад Бутейкин слышал гул мотора. Наконец-то! Двери распахнулись, приглашая Бутейкина в слабоосвещенный салон. Он ухватился за поручень и с трудом вскарабкался. Перебрал, перебрал сегодня – ноги едва держат, руки дрожат, пол под ногами разъезжается – перебрал. Ну да ничего, подбодрил себя, сейчас, главное, добраться домой. Что есть силы, вцепился в стойку, оглядел салон в поисках местечка. Света было чуть-чуть, но достаточно, чтобы увидеть: все места заняты. Вот черт! И куда они все едут? Ночь же на дворе, туман и непогода. Куда в такую темень можно ехать? Бутейкин покрепче сжал стойку. Ладно, он постоит пока. А там, через остановку-другую, что-нибудь да освободится. Он успеет, может, и покемарить: ехать ему далеко, считай, через весь город. Но сколько, все ж таки, времени? Он поднял руку и снова попытался рассмотреть стрелки. Автобус трясло, рука прыгала, и сколько Бутейкин ни вглядывался в циферблат, так и не смог разглядеть, что же там натикало. Беспомощно уронив руку, он решил оставить эту затею до первой остановки. Глянул в окно: где проезжают, какая там погода и обстановка на улицах родимого города? Но ничего не увидел. Клочья тумана, мерцание редких огней – ни домов, ни транспорта… Да, а какой это номер автобуса, куда он едет? Что-то долго прет без остановок. Может, это пригородный какой, и он, Бутейкин, не туда сел и катит теперь в обратную от родного дома сторону? Или такое ощущение из-за тумана, откуда он только взялся? Странный такой туман. Вечер как вечер был, в меру теплый, ветерок, правда, дул с моря, но слабый, когда он шел к Климову, что это тем более не предвещало никакого тумана. Спросить бы.

– Девушка, какой это автобус… номер какой? – Бутейкин попытался заглянуть сбоку и сверху в лицо сидящей перед ним женщины с пышной прической, украшенной белым цветком. Ответа не последовало.

Не слышит, решил Бутейкин и, медленно переставляя ноги, сделал пару шагов вперед, чтобы увидеть лицо сидящей. Глаза ее были прикрыты. Спит, что ли? Слегка наклонившись, он переспросил:

– Н–не скажете, какой это автобус, куда едем?

Девушка подняла голову. От ее взгляда – сквозь него – Бутейкину сделалось как-то не по себе, но, как всякий моряк, он решил не отступать и задал свой вопрос, внутренне подобравшись, в третий раз.

– Разве вы не знаете? – спросила она, почти не разжимая губ, ярко, вызывающе накрашенных.

Был диссонанс в ее облике. Глаза были подведены, тушь на ресницах, веки в перламутровых тенях, искусственный румянец на скулах – грим был чрезвычайно праздничным, прическа с цветами, а платье-то, платье! Разве в таком платье садятся в автобус? Явно сбежала с какого-то вечера… одна! в такую-то пору! И, ясное дело, эта старая карга, сидящая рядом, не может быть ей ни подругой, ни матерью. Бутейкин расправил плечи и крепче вцепился в поручень, соображая, что бы еще такое спросить, чтобы завязался разговор, а там, глядишь, и знакомство. И не нашел ничего лучше, чем узнать, который час.

Девушка снова посмотрела на него, на этот раз удивленно. Ага, вроде бы, клюнуло.

– Вы спросили… который час?

– Именно, – Бутейкин постарался принять как можно более непринужденный вид. – Сколько там, на ваших часиках? Мои барахлят.

Девушка опустила ресницы и бросила быстрый взгляд на свои крошечные часы-браслет, – на таких и в светлое время ничего-то не увидишь, не то что в сумраке, – и ответила:

– Десять минут шестого.

– Утра? – не поверил Бутейкин.

– Вечера.

Отвязаться хочет, понял Бутейкин. Или шутит? На всякий случай забросил еще один пробный камешек:

– На вечер как будто не похоже, – кивнул на окно. – Слишком мрачно для шести вечера, а? Скорее всего, ваши часики, того, барахлят. Или стоят.

– Стоят, – как-то механически повторила девушка.

Помолчав, добавила:

– Они всегда теперь стоят. Как и ваши.

– А хотите, подарю вам новые? – вкрадчиво поинтересовался Бутейкин. – Японское чудо. Исключительная точность и четверть века гарантии. Умеют делать.

Девушка медленно подняла на него широко раскрытые, испуганные, глаза. Что-то у него не в порядке? Бутейкин, вцепившись одной рукой в поручень, другой попытался привести в порядок волосы, мимоходом прошелся пальцами по усам. Эти действия потребовали значительных усилий, поскольку он едва держался на ногах. Сесть бы, сесть. И лучше рядом с этой…

– Как вас зовут? – спросил, хватаясь рукой за воздух в поисках опоры.

– Ваши часы, они… идут? – Теперь она заворожено смотрела на его левую руку, крепко сжимавшую прямо перед ней поручень переднего сиденья.

– Разумеется. Просто у меня что-то с глазами. Возможно, я ослеп… слепну от того, что вижу вас, – галантно начал Бутейкин, чувствуя в то же время, что если он сейчас, сию минуту, не сядет, так удачно начатое знакомство может обернуться конфузом на очередном повороте.

– Как вы попали сюда? – спросила девушка.

– Как и все. Сел на остановке. – Главное, держать равновесие. Равновесие, вот что главное.

– В этот автобус нельзя сесть на остановке.

– Но я-то сел? Ну, не сел еще пока, – Бутейкин оглянулся. – Мест вот нет. А сесть мне очень хочется, если говорить честно.

– Ваши часы идут, – шепотом произнесла девушка, не отрывая взгляда от циферблата его часов. – Вам надо выйти, уйти отсюда. И поскорее, пока двигаются стрелки ваших часов. Сделайте это немедленно.

– Что за чушь! Почему я должен выйти, да еще на полном ходу? Автобус-то не останавливается! И вообще, куда мы катим? – он поднял голову. – Почему не объявляют остановок, черт возьми! Какая следующая?

– Остановка по требованию. Не понимаю, как вы попали сюда, ваши часы идут! Вам надо немедленно выйти. Пока идут ваши часы – вы живы. А этот автобус… он развозит… если хотите, тени.

Бутейкин почувствовал, что трезвеет резко, внезапно.

– Какие тени? – грубо спросил он. – Это вы, что ли, тень?

– Все, кто сидит в этом автобусе – едут сниться. Они будут сниться в эту ночь тем, кто их когда-то знал. Некоторые ездят в этом автобусе раз в году, другие чаще. Я езжу каждую ночь, почти каждую ночь.

– И кому же снитесь вы? – Бутейкин старался говорить насмешливо, но голос у него отчего-то дрогнул, и «вы» он произнес почти шепотом. Но девушка расслышала.

– Мужу, – ответила она. – Он убил меня в первую ночь после свадьбы. Перепил, приревновал, знаете, как это бывает. Выбросил с девятого этажа. Я даже не успела раздеться, снять это платье. Он очень любил меня, и я снюсь ему почти каждую ночь.

– Значит, я тоже… снюсь?

– Я не знаю. Ваши часы идут… нет, смотрите, они останавливаются! Секундная стрелка уже замедляет ход. Поторопитесь, если можете!

Теряя равновесие, Бутейкин ринулся к двери.

– Откройте! Открой, ты, сукин сын! – заорал он, не узнавая собственного голоса, и всем телом навалился на дверцы. Они не поддавались. – Открой, гад!

Автобус мчался с умопомрачительной скоростью. В слабоосвещенном салоне едва белели безучастные лица. Ветер за стеклами все усиливался, пронзительный звук нарастал, болью отдаваясь в теле Бутейкина. Туман за стеклами становился гуще, начал просачиваться внутрь. Бутейкин почувствовал, что задыхается. Собрав последние силы, он всем телом ударил по половинке автобусной двери, она подалась, щель сделалась шире…

Пожилой врач повернулся к окошечку, соединявшему водительскую кабину

с салоном «скорой».

– Быстрее, Вася, гони, пульса почти нет!

С мигалкой и сиреной «скорая» мчалась по проспекту.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

– Так это и есть та самая дверь?

– Та самая, – закивал Толстяк.

– В детстве я много читал всякой ерунды о таких вот, якобы, волшебных дверях.

– Ну и что из того?

– Да обман все это.

– Но это, правда, та самая дверь.

– Тебето откуда это известно, если ты и за ручку-то боишься взяться? Подойди и открой, а я отсюда погляжу, что там.

Толстяк покачал головой.

– Мне нельзя. Ты сам проверь.

Дверь как дверь – ничего особенного. Подделка под дерево – на самом деле, внутри она, скорее всего, картонная. Такая дверь может вести в какую-нибудь стандартную, заурядную квартиру в дешевом доме, в каких он никогда не жил. Или в заурядную, неважно обставленную комнату в этой квартире. Или на кухню с допотопной газовой колонкой; в центре – голый стол и четыре стула, покрытых белым, больничного цвета, пластиком, старые кастрюли и цветной сервиз из фальшивого фарфора… Господи, зачем я здесь? Поверил в сказку, как последний идиот!

Этот тип тоже хорош – привязался как репей. Ну и рожа, только в самой распоследней забегаловке и встретишь такую. Кстати, как я туда попал? Мне же было дано строжайшее предписание не покидать своего дома до вынесения приговора! Как я мог его нарушить?! Значит, я все-таки ушел. Ушел. Но как я мог это сделать?! Не помню, почему и как я вышел из дома… ничего не помню.

– Ну, чего мнешься? Открывай дверь и вперед. Нет, погоди. Стой, ты же еще не заплатил мне. Уговор дороже денег, а ты – ты мне деньги и обещал! Заплати сначала, а потом и…

– Но где гарантии?

– Во, дает! Гарантии ему! Да гарантии, – Толстяк оценивающе оглядел меня с головы до ног, – они, если хочешь знать, гарантии твои, в тебе самом. То есть, я хочу сказать, они у тебя вот тут.

Он поднял большой толстый палец и постучал себя по лбу.

Ну да, конечно. Я так и знал. Знал, что он выдаст мне в ответ что-нибудь такое, туманно-невразумительное. Я даже не обиделся. Мне снова стало как-то скучно. И одиноко. Одиночество – вот мой крест. Но нести его уже недолго. Я нарушил предписание – покинул дом, и меня, наверное, уже разыскивают по всему городу. И, можете быть уверены, скоро найдут. К совершенному мною, видит Бог, непреднамеренно, преступлению добавляется сознательное бегство. Но, как учат старые книги, невозможно избежать возмездия за содеянное. Рано или поздно все кончается.

Но как я мог уйти из дому? Я, такой дисциплинированный человек, воспитанный многими годами государственной службы? Когда, в какой момент я принял это невероятное решение? Не в те ли минуты, когда сквозь окна смотрел на праздничный новогодний фейерверк, сидя, как всегда, совсем один в своем роскошном особняке? Тогда я вдруг ощутил такое одиночество, что не окажись под рукой бутылки, просто завыл бы, как собака, потерявшая хозяина. А что было потом, не помню, ничего не помню, как будто выключили сознание.

– Ну что, будешь платить?

В голосе Толстяка нетерпение.

Он устал меня уговаривать. Похоже, он устал со мной возиться, но, вероятно, он совсем на мели, если не может вот так уйти, бросив меня одного в этой конуре. Надеется заполучить на выпивку. И просит-то сущий пустяк. Даже если т а м ничего не окажется, я не много потеряю. Две-три монеты и еще одну иллюзию, эту игрушку для загнанного в угол сознания.

Никогда не думал, что может быть скучно и страшно в одно и то же время. Мне скучно, поскольку я знаю почти наверняка, что за дверью, в лучшем случае, живет дешевая проститутка, знакомая этого забулдыги. В худшем – какие-нибудь веселые дружки, которые помогают ему в его маленьком бизнесе по вымоганию денег у опустившихся, отчаявшихся людишек, случайно забредших в придорожную пивнушку. Но как ловко придумано – ведь каждый готов заплатить немного за Мечту.

А страшно мне от того, что там может никого не оказаться. Ни–ко–го, ни проститутки, ни бандитов. Скорее всего, за этой дверью никого и ничего нет. Пустая, брошенная квартира. Таких сейчас много. Их не продать. И не сдать. Их нет смысла ремонтировать, поскольку в таких районах приличные люди не селятся. Ничейный дом. Пустой. Как и мой… Правда, мой расположен в очень дорогом районе. Но это не меняет дела. Открываешь дверь в одну комнату, – никого. Открываешь во вторую, – никого, в третью – и там ни души. Это-то и страшно. Наверное, поэтому я и ушел. Бывают минуты, когда невозможно оставаться одному. Как сейчас. Даже общество этого Толстяка лучше, чем одиночество.

– Ну? – Толстяк жалобно буравил меня своими маленькими глазками.

– Погоди. Хочу сосредоточиться. – Я тянул время.

– Это ничего не даст, сосредотачивайся – не сосредотачивайся. – Он махнул рукой и сплюнул на грязный пол. – Тут смелость не нужна. Толкни дверь – вот и все дела. Чего ты боишься?

Таким образом он меня подбадривал, подталкивал, отрабатывал свои монеты, которые очень хотел заполучить побыстрее. На лице у него все явственнее проступало нетерпение, даже недовольство – жажда томила, а клиент попался несговорчивый. Получишь, получишь ты свои жалкие гроши, потерпи еще немного. Мне надо было выговориться.

– Понимаешь, я слишком долго жил один, вообще один, – сказал я. – Последний десяток лет я даже Новый год всегда встречал один. То есть, я его никогда не встречаю. Просто ложусь спать. Вообще-то, я немного пью, но новогодним вечером позволяю себе немного расслабиться и выпиваю. Один. И – спать. А тут почему-то решил выйти, выпил, наверное, больше, чем следовало. Наверное, много выпил…

– Так это же самое правильное! – подхватил Толстяк, оживляясь.

Видимо, мысль о том, что он вот-вот примет горячительного его взбудоражила.

– Остальное ерунда! Не в счет все остальное! Ну, телевизор, гости… Кто гости-то? Да все те же рожи, что и каждый день! Жена, сосед, опять же со своей женой. Брат с женой. Дочка с мужем. Тетки родные и двоюродные. Да я их круглый год вижу! Вот они где у меня – прям кость поперек горла. Всем подарки вынь, да положь. Эх, знал бы ты, что такое большая родня! Это погибель! Всем им чего-то надо, всем помоги – а из чего? Как? – никого это не интересует. Должен! Должен, и все тут! Сдохнуть можно от напряжения, для них стараясь. И виселицы не надо. А жена у меня… не буду даже рассказывать. Только и отдохнешь, когда она и матушка ее к телевизору прилипнут – шоу какого-нибудь Бенни-придурка смотреть. А у тебя, что, и вправду никого?

– Никого. Родители погибли, когда мне…

– Да ты просто счастливый человек! Ты не знаешь, что такое жена, – огромное тело Толстяка содрогнулось и он боязливо оглянулся. – Это такое…

– Я всегда жил один. Много лет проработал в отделе, где полно людей. Только я никого не знаю. Так, мельтешат какие-то лица, кто-то кланяется. «Добрый день, мистер Эн», «Как дела, мистер Эн?», «Все ОК, мистер Эн»… Но по-настоящему, никому ни до кого никакого дела нет. Кружат, мелькают, улыбаются… А что там, за фасадом?

– А тебе еще надо знать, что там, за фасадом? Любопытный ты, как я погляжу. Так вот, послушай. Иногда лучше не знать, что там, за фасадом. И умрешь счастливым человеком.

Странно это прозвучало. Так странно он это сказал, что я невольно заглянул Толстяку в лицо – он ли произнес эти слова? Как-то не вязались они с его пухлой, пройдошливой, потасканной, но и какой-то добродушной физиономией.

– Да я ничего, – мой взгляд почему-то его испугал. – Я так… семьи, они тоже всякие бывают.

– У меня была замечательная семья. Ничего особенного, отец работал простым шофером, дальнобойщиком, и из каждого рейса привозил нам замечательные подарки – мне и матери. А мама… она была, – я прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться на приятных воспоминаниях, – такая… как бы тебе это объяснить…

Я не находил подходящих слов. Да и что можно выразить словами? Ощущение надежности, тепла, добра и еще много-много всего.

– Вот я и говорю: попробуй, – голос Толстяка понизился до шепота. – Может, что и выйдет. Обещать не могу, но отчего не попробовать? Главное, в этот момент держи на уме все, что было хорошего в твоей жизни. Было же что-то? Ведь были успехи на службе… по тебе это сразу видно.

Я задумался. На службе?

– Ну, женщины интересные, – подсказал Толстяк.

– Не знаю. Может и были успехи. И женщины какие-то были. Только, пожалуй, ничего такого, что могло бы сравниться с тем временем. Дом… семья. Отец…

– Ну ладно, так и быть, – нетерпеливо прервал Толстяк и вздохнул. – Я это, я не буду с тебя даже денег брать, раз у тебя даже и воспоминаний-то хороших нет. На тебя поглядеть – не из бедных, да видно, отчего-то и впрямь не повезло в этой жизни. Считай, я тебе подарок новогодний делаю. Только ты поторопись, брат, а то светать скоро начнет и тогда уж точно ничего не выйдет. Утром, оно все по-другому будет. Поверь мне, при дневном свете оно все иначе, все не так, как надо идет, как ни старайся.

– Нет, – тут уж я не мог допустить, чтобы он вот так, с пустыми руками ушел, в любом случае это было бы несправедливо. – Возьми деньги. Здесь все, что у меня при себе имеется.

– Так много?

– Да нет, нет, это совсем немного, это даже мало. Но, как говорится, что есть. Мне, скорее всего, они больше не понадобятся. Не собираюсь я возвращаться в этот город. Что бы там ни было за этой дверью, все равно не вернусь. Даже если там… Спасибо, что привел меня сюда. Бери-бери деньги, и часы возьми, они очень дорогие. Я тебе честно скажу – это мой последний шанс. И мне его дал ты. Иначе я бы просто не дожил до утра. Я тебе не говорил, что меня уже ищут? Понимаешь, из-за меня погибли люди. Много людей, все первоклассные специалисты, на подготовку которых ушли многие годы.

– А ты, случаем, не того, не больной? – не поверил Толстяк, поднимая к виску указательный палец. – Такие любят на себя наговаривать. А с виду такой важный.

– Я нормальный. Я работаю… работал в отделе, который отвечает за расчеты траекторий полетов. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я говорю. Многие годы я работал без отдыха, поскольку был очень честолюбивым. Но в какой-то момент я устал работать, устал требовать, чтобы хорошо работали подчиненные, и многое переложил на других, менее опытных. Стал часто ошибаться, но никому никогда об этом не говорил. В этот раз я не проверил ту часть расчетов, которую должен был сделать сам, но поручил другому, самому молодому работнику в нашем отделе. Он был горд и счастлив, получив это задание. Но он был так неопытен. Ужасная ошибка. А потом я совершил еще одну. Мне нужно было сидеть дома и ждать, пока разберутся во всей этой истории. Но расследование длилось очень-очень долго, и я… я больше не мог сидеть и ждать. Сам не знаю, как это получилось, но я сбежал, нарушив закон. А раз сбежал – возвращаться не буду. Теперь это не имеет никакого смысла. Даже если бы меня признали невиновным, на какую работу я могу теперь рассчитывать? Быть полотером в том отделе, которым столько лет руководил? Нет, это не для меня. Хорошо, что я тебя встретил в этой забегаловке. Ты помог мне скоротать эту ночь. И даже какую-то надежду подарил, рассказал про эту дверь…

– Да открывай же ты ее скорей, сукин ты сын! – вдруг взревел Толстяк, тучей нависая надо мной. Это было последнее, что я услышал, от неожиданности хватаясь за дверную ручку.

Исполнитель Приговоров опустился на пыльный пол и стал стягивать маску Толстяка, медленно освобождая уставшее лицо. Проклятая гуманизация! Каким умникам взбрело в головы приводить в исполнение Приговор таким образом?

– Еще один такой случай и я сам, – Исполнитель поднялся, чтобы закрыть дверь, – сам перешагну этот порог.

В дверном проеме сияло яркими звездами небо. Ночная прохлада вымывала затхлый запах, стоявший в давно неиспользуемом помещении. Исполнитель осторожно выглянул. Край отвесной стены терялся в темноте пропасти.

Триста метров? Пятьсот? Надо думать, бедняга недолго мучился.

В комнате был полумрак. Уютно бормотал телевизор. В углу светился золотистый купол торшера, под которым сидела в кресле женщина с вязанием на коленях. Услышав шаги, она подняла голову.

– Кто там?

Нежный, родной голос.

На секунду перехватило дыхание.

– Это я, мама.

– Ты, сынок? – услышав ответ, она, казалось, совсем не удивилась. – Вернулся?

Одеревеневшее, усталое тело, опустившись на диван, стало расслабляться. Губы сами сложились в счастливую улыбку.

Я вернулся. Вернулся!

ОЧЕРЕДНОЕ ЗАДАНИЕ

«В связи с тем, что работа, выполняемая объектом Икс-Икс, имеет огромное значение для развития науки в будущем, обеспечить вышеуказанный объект охраной высшей степени защиты».

Единственное, чем могла утешиться Ту-Фо, – на охрану объектов низкой или средней степени важности ее не посылали. Значит, старик стоил того, чтобы его охраняли. Но, с другой стороны, судя по предоставленной ей информации, непохоже было, что он вообще нуждался в какой-то защите. Жил он в удалении от больших скоплений народа, мало с кем общался, никому не был интересен, кто или что могло ему угрожать? Путешествие на курорт – вот что такое ее новое задание. Но Ту-Фо не любила отдыхать пассивно. Для отдыха ей больше подошла бы вылазка в доисторические времена. Или экспедиция на Марс. Но приказы не обсуждаются и, рассчитав время, Ту-Фо прибыла по назначению, сменив предыдущую охрану ровно в полночь первого летнего месяца.

Разумеется, первым делом надо было изучить обстановку. Уже первый ночной обход подтвердил, что активных действий здесь точно не предвидится. Ее новый подопечный жил в полном одиночестве в старом запущенном доме с башней, под названием «Маяк», который стоял на крутом скалистом обрыве и с трех сторон был окружен морем. А с четвертой – хорошо просматриваемым полем, разрезанным пополам узкой полоской дороги, которая вела в небольшую деревню. Подобраться к дому незаметно было практически невозможно. На следующий день Ту-Фо тщательно осмотрела и все комнаты строения, отмечая уязвимые места и продумывая возможные действия на случай захвата дома. Только, вот, вопрос – кем? И зачем? Маловероятно было, что объект охраны мог привлечь внимание каких-нибудь охотников за сокровищами. Одевался он в старье, ни драгоценностей, ни картин не имел, в доме ничего не было, кроме изъеденной шашелем рухляди, которую и мебелью-то назвать не поворачивался язык. Стоящий под навесом разбитый грузовичок тоже не представлял никакой ценности.

Через пару недель Ту-Фо изучила распорядок дня объекта Икс-Икс, а также окрестности в радиусе нескольких километров и несколько раз побывала в деревне, в надежде узнать о старике что-то большее. Но похоже, он не представлял никакого интереса для жителей деревни. Лишь однажды о нем упомянули в разговоре. Было это в магазине, какой-то турист, непонятно какими ветрами занесенный в этот глухой уголок побережья, спросил у продавца, обитаем ли старый маяк. «Да, живет там какой-то дед, – кивнул продавец, – говорят, изобретатель. Малость не в себе. По слухам, квартиру в городе продал и сюда переселился. Да и правильно, что там хорошего? Выхлопными газами дышать? А тут у нас свежий воздух».

Чаще всего старик с восходом солнца усаживался за стол и царапал что-то на бумаге, иногда при этом невразумительно ворча, иногда вскрикивая, иногда напевая что-то без слов. После обеда бродил по берегу моря, иногда останавливался, замирал, вглядываясь в горизонт. Были дни, когда он подолгу возился в сарае, где хранились дрова, стояли ящики с какими-то инструментами и деталями, из которых он собирал некое подобие мотоцикла. Во всяком случае, детали несомненно имели какое-то отношение к этому древнему средству передвижения. Иногда говорил с кем-то по телефону, после чего ему привозили еду и еще какие-то запчасти. Сам за эти две недели никуда не выезжал, ни с кем не встречался.

Это мало удивляло Ту-Фо. Странности были присущи многим из тех, о ком ей приходилось заботиться по долгу службы. Взять хотя бы актрису Хилари. Множество завистников, интриги, сплетни. Вокруг нее всегда было полно народа, попробуй-ка, разберись, кто друг, кто враг. Но Ту-Фо справилась. А охрана конструктора беспилотных космических аппаратов? Каких нервов стоило ей предотвращение попытки отравления знаменитого инженера! Да, там была трудная работенка. Трудная, а потому интересная и даже приятная. А здесь? Здесь непонятно что. С каждым днем она все больше убеждалась, что здесь ее не ждет ничего, кроме долгой трехмесячной скуки. Кому нужен этот ненормальный, которого даже собственные дети забыли? Жаловался кому-то по телефону, что дочь он не видел уже несколько лет. Хорошо еще, что Ту-Фо попала сюда летом. Зимой бы пришлось совсем туго. Немыслимо сутками торчать в этом грязном и, наверняка, продуваемом ледяными, морскими и степными ветрами, доме. Летом у нее есть хотя бы рыбалка. Не самое интересное занятие, но все-таки развлечение.

То, что ей самой придется заботиться о своем пропитании, стало понятно в первый же день. Старик ел какую-то гадость, что хранилась в дряхлом холодильнике в промасленных бумажных пакетах, которые раз в неделю доставлял ему из ближайшего городка маленький фургончик. В первый день знакомства, морща лоб и жуя узкие синие губы, хозяин дома долго рылся в этом холодильнике, а потом поставил перед нею тарелку, наполненную совершеннейшей отравой. Ту-Фо с возмущением взглянула на то, что он ей предложил, потом перевела взгляд на старика и молча, демонстративно, покинула кухню. Но есть-то ей что-то все равно было надо и она отправилась на берег моря. Даже сырая рыба и крабы были куда полезнее и вкуснее того, чем кормился старик.

«Вот и ладненько, – обрадовался Икс-Икс, через какое-то время выйдя на прогулку и застав ее на берегу как раз в тот момент, когда она ловко разделывала на камне только что пойманного аламеля. – Не придется голову ломать, чем тебя кормить». После чего он снова вернулся в свою нору, под названием кабинет и никогда больше не предлагал ей никакой еды. Он, казалось, вообще ее не замечал. Даже натыкаясь на нее блуждающим взглядом, в упор не видел.

«Ну и хрен с тобой, старый пень, – думала она, устраивая на чердаке, у разбитого окна некое подобие сторожевого пункта. – Мне тоже это «общение» ни к чему. А уж всякого панибратства я вообще не выношу…». Второй пост был устроен в прихожей. Для этого отлично подошел огромный старый шкаф. Но внизу Ту-Фо только ночевала, большую же часть дня проводила или во дворе или у чердачного окна, глядя то на беспрерывно меняющееся море, то на высокое южное небо, которое обычно безупречно голубело, и лишь изредка заполнялось легкими перистыми облаками. Жаль, она не могла здесь рисовать (такое у нее было хобби). Сколько пейзажей можно было бы написать за эти долгие часы унылого пустого времяпрепровождения! Но работа есть работа, даже если она заключается лишь в том, чтобы обшаривать взглядом горизонт, любоваться морскими красотами, и пустынными, заросшими жесткой травой, окрестностями.

Чтобы окончательно не потерять квалификацию, она несколько раз на день обходила территорию, попутно устраивая хитроумные ловушки на дальних и ближних подступах к маяку. Получалось и дело, и прогулка одновременно. Хозяину дома тоже не мешало бы иногда гулять, думала она, неодобрительно поглядывая на его землистое лицо и воспаленные от длительной напряженной работы глаза. Но давать ему советы ее никто не уполномочивал.

Ладно, «еще немного, еще чуть-чуть, и мы отправимся в обратный путь», утешала сама себя Ту-Фо словами популярной песенки. Срок ее пребывания истекал. Еще пару недель, и ее заменит кто-то другой, а она вернется на базу – к нормальной еде, к нормальному образу жизни. А там, глядишь, получит новое задание, надо думать, поинтереснее, чем охрана полусумасшедшего.

Наконец, она получила известие, что замена прибудет в пятницу утром.

А в четверг вечером, поднявшись на чердак, Ту-Фо заметила две фигуры, быстро продвигающиеся по дороге к дому. Когда они подошли ближе, она разглядела их получше. Один был тощим и длинным, с большой сумкой в руке. Второй, большой, лысый, держал в руках ружье. Возможно, охотники – в полях вокруг дома было полно зайцев. Но не мешает это проверить, такая уж у нее работа – всегда быть настороже. Ту-Фо кубарем скатилась вниз, выскочила на улицу и спряталась в зарослях колючего терновника у дороги.

«Здесь нас вряд ли будут искать, – произнес идущий впереди. – Можно спрятать сумку в самой башне маяка. А если тут не получится, то я знаю на берегу пещеру, там тоже можно будет спрятать деньги. Но и сюда никто не сунется. Хозяин, он немного того, не в себе. Изобретает вечный двигатель. К нему редко кто заглядывает». «Придурок, значит, – констатировал лысый. – А от придурков всего можно ожидать. Вот что, уберем его, чтоб не путался под ногами». «Он вообще-то безвредный…» – начал было первый. «Так будет спокойнее, – жестко прервал его лысый. – Нам не нужны свидетели. Даже идиоты. Лучше будет, если до прибытия катера нас никто не будет видеть. Я зайду в дом отсюда, а ты иди к заднему крыльцу и стой там. Так, на всякий случай. Если что… ты меня понял?». «Понял», – без энтузиазма откликнулся первый.

Ту-Фо бесшумно отступила назад, скользнула за дом, и, поправив попутно одну из старых плиток, которыми был вымощен двор, через заднюю дверь вбежала в кухню. Лысый еще и кнопку звонка не нажал, когда тот, кого он послал к заднему крыльцу, едва зайдя за угол, наступил на плитку, помеченную красной точкой, и пикнуть не успев, ухнул в глубокую яму. А через пару секунд мощная энергетическая пружина, таящаяся в глубине, распрямившись, вышвырнула его вместе с его сумкой в море. Не очень, впрочем, далеко, всего метров за триста от берега.

Когда же лысый, не дождавшись хозяина, ударом ноги распахнул входную дверь и переступил порог, Ту-Фо без единого звука прыгнула со шкафа на лысую голову бандита и лишила его сознания.

Но, что значит три месяца без тренировок! Она допустила грубую, можно сказать, непростительную при ее высочайшей квалификации, ошибку, поранив бандиту радужку глаза. У него тоже оказалась быстрая реакция, и он дернул головой, уловив легкое движение воздуха. Но осознать, что же это такое, уже не успел.

Но что ей еще оставалось делать в сложившейся ситуации? Как действовать? Ее послали на задание в образе кошки, потому что людского присутствия рядом с собой старый отшельник не терпел, а на преобразование в иное тело требовалось не менее пятнадцати минут, которых у Ту-Фо в тот момент не было. Так и получилось, что она нарушила Второе Предписание, запрещавшее наносить людям какие-либо физические увечья и травмы, а также открыто нападать.

Меньше всего Ту-Фо ожидала, что именно за нарушение этого самого Второго Предписания, по возвращению она получит орден «За особые заслуги». Как было сказано далее в приказе: за сохранение жизни великого ученого.

В соответствии с законом, который гласит: «Будущее должно сохранять свое прошлое, также, как настоящее должно сохранять свое будущее».

ЛОВУШКА

1

Тамара заглянула через плечо брата, но ничего не увидела – тот прикрыл крошечный экран рукой.

– Ладно, ладно, не жадничай, – засмеялась она. – Покажи, сколько там натикало.

– Я и так скажу, – брат спрятал записную книжку в карман. – Если округлить… две восемьсот.

Он убавил число почти наполовину.

– Не может быть!

Изумление было неподдельным. А какой эффект произвела бы реальная цифра! Но Тамаре ее лучше не знать.

– Не может быть! – Она все еще отказывалась верить.

– Очень даже может, – снисходительно улыбнулся Антон. – Если захотеть, если очень захотеть, конечно. Я захотел.

Но – как? Как у тебя получается? Впрочем, ты живешь один, – Тамара опустилась в кресло напротив. – Я тоже хотела, но не на чем экономить. Не на детях же. Семья, работа в медицинском центре. По выходным – в лесу. Теперь вот еще и этот дом. Ты и представить не можешь, сколько он отнимает времени и сил! Я даже телевизора не смотрю, не говоря уж о книгах, стыдно сказать, как давно я ничего не читаю.

– И правильно, пустая трата времени. Архаика. Непонятно, зачем этому до сих пор учат – самый нерациональный метод получения информации.

– Ну, не всегда же читают для получения информации. Иногда хочется просто расслабиться, поваляться с хорошей книжкой на диване.

– Народ сейчас, в основном, и развивается и расслабляется посредством 3D-студий или телевидения. Хотя тоже не понимаю, как можно часами напролет пялиться в этот ящик! Бесполезное занятие, а главное, для здоровья вредное. Зрение портит и мозги засоряет. Если подумать, сколько времени ушло понапрасну на эти фильмы, да и на учебу. На все эти химии-физики-биологии! Ты помнишь что-нибудь из всей этой дребедени? Я нет. Или взять это рисование… или письмо. Тебе хоть раз в жизни потом пригодилось умение ручкой писать?

– Честно говоря, нет, но…

– А еще нас учили иностранным языкам! Зачем, когда существуют электронные переводчики?!

– Мы в детстве много путешествовали. Помнишь пирамиды? А в Бразилии как здорово было! Но больше всего мне запомнилось лето на Телецком озере в Горном Алтае. Помнишь, к нам в гости каждое утро приходил медвежонок, и мы кормили его конфетами, хотя это было строго запрещено. А пение цикад в Евпатории помнишь? Ничего не заменит живого общения с природой. Мы и наших детей стараемся вывозить лес, в степь или к морю. Прошлым летом мы чистили пляжи, спасли за лето несколько дельфинов, дети были просто счастливы…

– Дурацкая прихоть большинства родителей – таскаться по миру, когда комната со стереоэффектами дает куда больше впечатлений. И никакого дискомфорта, связанного с перемещением в пространстве. А какая экономия времени!

– Ты такой умный только потому, что получил хорошее образование, не ходил бы в школу, остался бы на уровне развития неандертальца какого-нибудь, – улыбнулась сестра. – Мыслишь здраво и конструктивно, время экономишь.

– Напрасно иронизируешь, – сухо откликнулся Антон. – Ты считаешь, лучше тратить его впустую? – он обвел рукой стены старого дома. – Вот на это, например? Зачем вам эта рухлядь?

Тамара пораженно уставилась на брата.

– Ты же вырос в этом доме!

– И что из того?

– Антон, ты просто забыл, как здесь было замечательно. Хочешь посмотреть свою комнату? Там сейчас мальчишки наши живут. Там все так же, как и при тебе, тот же стол, стулья, та же картина на стене. Мы сделали только небольшой косметический ремонт. А помнишь, сколько раньше народу собиралось в этой столовой по праздникам? Здесь мы тоже решили ничего из обстановки не менять. Ну, может быть, придется только пригласить реставратора по мебели.

– Дом этот уже никакой ремонт не улучшит, ему триста лет. Да и по мебели свалка плачет. Давно пора ее выбросить. То, что от нее осталось, уже никакому реставратору не по зубам. Ты всегда была такой… как бы это сказать… очень сентиментальной, – Антон с сожалением посмотрел на сестру. – Во сколько тебе обойдется эта затея, ты хотя бы приблизительно представляешь?

– Разве плохо будет, если этот дом снова оживет и мы все, как раньше, будем собираться здесь каждую субботу-воскресенье все вместе – мы, ты, Анна со своими детьми?

Антон покачал головой.

– Время линейно, невозможно вернуть прошлое. Так как было, уже никогда не будет. Невозможно все время оглядываться назад. Анна живет слишком далеко, чтобы летать сюда на выходные, что касается меня, ты знаешь мои привычки – я не собираюсь их менять. – Он посмотрел на часы и спохватился. – Мне пора. Очень рад был тебя повидать. Боюсь, теперь встретимся не скоро. Виктору привет. Жаль, не удалось увидеть его и мальчишек. Но я привез все, что обещал им ко дню рождения.

Он кивнул в сторону двух больших, завернутых в цветную бумагу коробок, стоящих у входной двери.

– Но ведь день рождения завтра! Они так тебя ждали! Они уже забыли, как ты выглядишь! Ты, что, действительно не останешься?!

– Я, правда, не могу, – Антон посмотрел на часы и быстро поднялся. – Извини, у меня уже ни одной лишней минуты. Ровно в три я должен быть в банке. Сегодня контрольная проверка и Лотерея. Ты же знаешь, ни один вкладчик ее не пропустит. Я бы советовал тебе тоже открыть счет, время летит, как стрела…

Он торопливо чмокнул сестру в щеку.

– Хорошо, я подумаю. Я постараюсь. А ты мог бы и чаще приезжать.

Но последних слов Антон уже не слышал. Вышедшая следом за ним на крыльцо Тамара с печальным выражением наблюдала, как он спешил, почти бежал к своей красной машине.

2

Виктор прилетел через полчаса.

– А где Антон? – удивленно спросил он, проходя в столовую, где Тамара накрывала стол к обеду. – Я не видел его машины, он что, еще не приехал?

– Уже уехал.

– Он же обещал детям быть на дне рождения!

Тамара присела на стул.

– Сегодня Лотерея, сказал, что ему нужно обязательно быть в банке.

– Понятно, – протянул Виктор. – Все симптомы налицо. Между прочим, сегодня утром опять привезли одного такого накопителя с тяжелейшей травмой черепа. Украшал дом гирляндами к Новому году и свалился с лестницы. Вряд ли выживет, слишком долго пролежал в снегу. Как большинство из них, жил один, чтобы не тратить время на семью. Соседи нашли его только утром. Так что вряд ли он теперь сможет воспользоваться своими богатствами. Накопление ради накопления – вот прекрасная тема для твоих исследований.

Виктор взглянул на печальное жены и осекся.

– Извини, – виновато произнес он, – но мы же оба врачи и понимаем ситуацию. Как он вообще выглядит? Кожа? Глаза? Поведение?

– По-моему, без изменений… внешних, во всяком случае.

– Жаль, что не остался. Надо было его как-то задержать.

– Я пыталась, но это было невозможно сделать, – печально ответила Тамара. – У него каждая секунда на учете.

– Накопление ради накопления. Но ведь невозможно выиграть в этой игре! Как он этого не понимает? Ну, и сколько у него?

– Две восемьсот. Так он, во всяком случае, сказал.

– Наверняка больше. Они никогда не говорят правду. Но даже если это так, это очень, очень много. – Виктор покачал головой. – Две восемьсот! И – нищета, полное одиночество. Отказался от нормальной жизни, уехал в горы, живет при старом монастыре, в келье настолько маленькой, что если там кто-то есть, второй уже просто войти не сможет! Извини, не хотел тебе этого говорить, я ездил к нему месяц назад.

– Да что ты все извиняешься? Я все это знаю. Я тоже пыталась у него побывать – электросторож не открыл дверь. Мне сказали, что это самая маленькая комната в монастырском пансионе. Сказали, что он практически никуда не выходит. Они думают, что он молится день и ночь. А он уходит, уходит! Он совсем другой сейчас. Представляешь, даже не захотел подняться в свою комнату, не захотел увидеть мальчишек! А ведь как он их любил…

Махнув рукой, Тамара встала из-за стола и направилась к двери. Ее душили слезы. Виктор обнял ее за плечи.

– Не расстраивайся. Еще все может наладиться. Антон очень благоразумный человек. И мы ему поможем. Ты, как психолог…

– Ну что ты говоришь, – Тамара покачала головой. – Я знаю таких людей. Это безнадежно.

3

Антон увидел Лену у Центрального входа, заметил еще издали, узнал по ярким волосам, которые походили на сияющие перья какой-то сказочной жар-птицы – она никогда не боялась казаться экстравагантной. Лена стояла неподвижно, опершись плечом о мраморную колонну и, задумавшись, казалось, не замечала необычно шумной толпы. Площадь перед банком была заполнена машинами, которые все прибывали – продолжали съезжаться те, кто был приглашен на прием в честь победителей Лотереи. Антон подошел ближе, и сердце у него странно дрогнуло, время сместилось, он словно посмотрел в перевернутый бинокль. По губам скользнула глупая улыбка. Он снова, как когда–то, поднимается по старинным мраморным ступеням. Это место – особое. Здесь они всегда встречались. Лена работала неподалеку и часто ждала его после работы у этих колонн. Но чаще – он ее. И однажды, чтобы как-то отметить особенный, и, как им тогда казалось, самый важный день в их жизни, они открыли счет в этом банке. Идея принадлежала Лене. Случайно подняв голову, она первая обратила внимание на огромную, ярко сияющую всеми цветами радуги на фоне вечернего неба, рекламу «СДЕЛАЙ ВКЛАД В СВОЕ БУДУЩЕЕ!»

Конечно, можно притвориться, что он ее не заметил. Можно повернуть за угол и войти через боковой вход. Но почему-то не смог.

– Привет! – он старался говорить как можно непринужденнее. – Давно не виделись. Кого-то ждешь?

– Привет, – казалось, Лена совсем не удивилась, увидев его после стольких лет. – Тебя. Кого же еще я могу здесь ждать?

Конечно, это была ложь, но ложь приятная. Антон остановился, забыв, что должен спешить. Он изменил своему правилу избегать незапланированных встреч и бесед, которые пожирают бесценное время как огонь бумагу.

– Но я действительно жду тебя. Уже почти час.

– Целый час?! – Антон не мог поверить, что возможна такая расточительность. – Зачем?!

– Чтобы просто увидеть. Соскучилась, наверное. – Она оглядела его с улыбкой. – Выглядишь замечательно.

– Но откуда ты знала, что я приду сюда?

Лена рассмеялась.

– Шестое чувство!

Это было уже сверх всякого понимания. Его растерянность ее позабавила.

– Вообще–то, на всякий случай, чтобы не ошибиться, я позвонила твоей сестре, но можно было этого и не делать. Я же тебя достаточно хорошо знаю – вряд ли ты упустил бы возможность принять участие в розыгрыше с таким крупным выигрышем, верно?

– Да, пожалуй, – пробормотал Антон.

Впрочем, чему удивляться, Лена на редкость умная женщина. К тому же, математик. Если бы она согласилась помочь ему рассчитать необходимые числа, чтобы увеличить вероятность выигрыша в ежегодной лотерее… Но после их скандального расставания рассчитывать на такое не приходилось. Антон вздохнул – после воспоминания о последней ссоре, романтическое настроение быстро пошло на убыль.

– Может, поговорим? Посидим в ресторанчике… здесь, за углом, помнишь?

Предлагать такое прямо перед началом Лотереи? Нет, она не изменилась. Все те же претензии на внимание, то же желание тратить… Но он никому не может позволить распоряжаться своим временем! Ему пора! Но почему-то ему все же захотелось расстаться друзьями, и, преодолевая нарастающее раздражение, он постарался придать голосу шутливую интонацию:

– В «Хроносе»? В этой забегаловке с кентавром?

– Помнишь его? – Обрадовалась Лена. – Я недавно туда заходила – он все там же на стене. Ему, наверное, лет двести! Меня еще родители в детстве туда водили. Там ничего не меняется, те же старомодные скатерти…

– Да, сейчас в моде все старомодное. Все вдруг просто ринулись назад к природе. Ностальгия какая-то всех мучит по дням давно ушедшим, – не удержавшись, съязвил Антон. – Затосковали по прошлому, вместо того, чтобы смотреть в будущее.

Елена, казалось, не заметила его насмешливого тона.

– А помнишь, мы там всегда заказывали вино «Кастильский ключ»? Однажды ты так набрался, что заговорил стихами!

С кем-то она его перепутала. Он никогда не читал книг, а уж тем более – стихов! Поэзия для него просто не существовала. Впрочем, какая разница. Надо как-то быстрее закончить этот разговор ни о чем.

– Ты, что, правда, ничего не помнишь?

Ему показалось, что она смотрит на него с жалостью. Наивная. Это он должен жалеть их, людишек, суетящихся, бегающих изо дня в день по каким-то сиюминутным делам, желающих взять от жизни как можно больше, побольше ухватить от пирога удовольствий, успеть все попробовать до своего конца. Их надо пожалеть, неспособных понять, что Вечность – существует. Случайно взгляд его упал на входную дверь, где прямо в стекле мерцали зеленым светом огромные электронные часы с символом банка. Как он может транжирить так бездарно драгоценные минуты и секунды?! Уже почти три – вот–вот объявят первого победителя! Скорее в зал! Вдруг – вдруг – он выиграл?! Ах, если бы он выиграл! Как бы увеличился его счет! Если бы! Что он делает здесь, на ступенях? Его место сейчас в Главном зале банка, куда приглашены самые важные вкладчики, по-настоящему самые богатые люди на этой планете.

– Извини, – он не в силах был оторвать глаз от скачущих цифр, отмеряющих драгоценные секунды. Он не помнил уже ничего, о чем только что говорил. – Сейчас мне нужно быть там. Как–нибудь еще встретимся…

Оба знали, что это ложь. Антон не нуждался ни в родственниках, ни в старых друзьях – все они слишком дорого обходились.

Они посягали на главную ценность его жизни – его время.

4

Он медленно выплывал из небытия.

Вначале включился слух. Проявился отчетливый стук метронома. Потом голос – медленно и размеренно повторивший несколько раз: вы просыпаетесь, вы просыпаетесь… Сделав усилие, Антон поднял тяжелые веки и увидел белый потолок. Еще усилие – поворот головы – матовые стены плавно переходящие одна в другую. Как в яичной скорлупе, шевельнулась вялая мысль, он – внутри, объятый белым упругим облаком, которое, как только он попытался сесть, стало менять форму, превращаясь в некое подобие кресла. Голос шел ниоткуда, казалось, он звучит прямо в голове.

«Вы просыпаетесь – вы проснулись – проснулись – проснулись. Вы вспоминаете…» И он вспомнил. Последний день пребывания в той, прежней жизни. Блок Сохранения и Возрождения, маленький человек в белом халате настойчиво вдалбливал положения Инструкции, которые, по его словам, требовалось хорошо уяснить, прежде чем принять окончательное решение относительно Исчезновения. Но он принял это решение задолго до этого дня, и был давно готов к перемещению. Охваченный нетерпеливым ожиданием, Антон никак не мог сосредоточиться на Инструкции, которая давала какие–то предписания на будущее. Как будто они что-томогли знать о будущем! «Человек – продукт и часть своего времени, но по желанию субъекта, при наличии соответствующих денежных средств и накоплений времени, он может продолжить свое физическое существование в ином временном отрезке, который выбирается им лично, согласно Договору о Перемещении во Времени, параграф 1, пункт 5». Далее следовали какие–то предупреждения, он ставил свою подпись в присутствии специальной комиссии.

Но неужели он и в самом деле в тридцатом столетии?! Если так, то это действительно здорово! Тридцать лет – еще одна, полная неожиданностей и приключений жизнь в новом мире среди новых людей. Он сделал былью мечту многих фантастов. Возможно, в этом мире уже найдены средства от физического старения тела, и порог старости отодвинут… «Ваш вклад, – снова внедрился в сознание голос, – составляет тридцать лет, шестнадцать дней, двенадцать часов. Плюс двойной выигрыш в Лотерее Времени составляет двадцать лет. Проценты Банка Времени составили сто семьдесят лет, согласно Договору. На данный момент ваша жизнь – двести двадцать земных лет». Не мерещится ли все это ему? А может быть, это чья–то злая шутка? «Отсчет начат, отсчет начат… Проверьте свой временной импульс».

Может быть, он сошел с ума и этот голос – всего лишь слуховые галлюцинации? Он сказал – двести двадцать лет! Антон почувствовал головокружение. Ущипнул себя за руку – вдруг все это только сон? Закрыл и открыл глаза. Но ничего не исчезло – та же белая, странной формы комната, то же кресло и он в нем, абсолютно голый, что не совсем приятно. А это что за штука? На ладони лежал маленький четырехугольный предмет, на котором светились то ли буквы, то ли цифры на неизвестном ему языке. Может быть, это и есть этот самый временной импульс? Но что означают эти знаки? Они постоянно меняются. Да, пожалуй, это все-таки реальность, новая реальность, в которой ему очень многое предстоит освоить. Он готов. Почти готов… Хотелось пить. Он огляделся. Неплохо бы, для начала, одеться. Хотелось бы также быстрее выбраться из этого «яйца». Голос. Как к нему обратиться, если он звучит в твоей голове? Может быть, мысленно? Или вслух? Но, скорее всего, это просто запись, для таких, как он. Еще в двадцатом веке многие безнадежно больные, надеясь на исцеление в будущем, оплачивали сохранение своих тел в жидком азоте в специальных контейнерах. Со временем таких хранилищ становилось все больше. Как только появилась система временного перехода, часть этих людей, пребывающих в анабиозе, стали отправлять в будущее, поскольку содержание хранилищ обходилось дорого, а многие болезни лечить так и не научились. Возможно, что кто-то из них был отправлен именно в этот временной отрезок. Хотя… Антон вспомнил маленького служащего из Блока Сохранения и Возрождения, который все повторял: «Вы хорошо все взвесили? Наши вкладчики, как правило, сдают некоторый избыток своего времени на хранение, чтобы использовать его позже, но в течение своей жизни, когда возникает желание продлить какой-то приятный момент. Но ваше решение не имеет аналога в нашей практике, поэтому мы не можем гарантировать полную безопасность вашего перехода через временной поток… Подумайте!»

Как будто он не думал! Он думал! И очень много, прежде, чем родилась идея прожить еще одну, новую и совсем другую жизнь в новом времени. Что мог предложить ему век, в котором он родился? Перенаселенность планеты, конфликты, опасные дороги, новые болезни и неумение лечить старые… жизнь становилась все дороже, и требовала все больше усилий. Чтобы сносно существовать, надо было работать не менее десяти часов каждый день. Работа утомляла и не приносила никакого удовлетворения, забирая главное – драгоценное время, которое принадлежало ему. А были еще, так называемые, близкие люди. Им всегда что-то было нужно от него. Он долго и мучительно стирал из своей памяти, пользуясь специальными методиками, всех этих друзей, знакомых, столь легкомысленно приобретенных в годы учебы. Сознательно отдалялся от родных, когда сделал свой окончательный выбор. Отказался от семьи. Почему он должен был тратить на них свое время? Он не хотел делить его ни с кем. Как-то узнал о пансионе отшельников при горном монастыре и отправился туда, чтобы окончательно порвать все связи с миром.

Он стал копить время.

Банк Времени был надежным хранилищем. Он, правда, так и не понял, каким образом они это делали. Чтобы понять, нужно было посещать специальные лекции, которые проводились для клиентов. Но он на них не ходил – за знания надо было расплачиваться не только деньгами, но и временем.

Впрочем, кое–что он оставил в своей бедной на воспоминания памяти. Месяц, который они с Леной провели в Африке. Ночные купания на Золотых пляжах. Перелет на аэростате через Атлантику. Они объездили весь мир за четыре недели. Именно те чудесные дни и заставили его отложить первые часы и минуты (тогда речь еще не шла о днях), чтобы повторить тот удивительный отпуск. Только в те дни он и был по-настоящему счастлив. Потом все изменилось. То она, поглощенная своей работой, надолго оставляла его, то он должен был зарабатывать деньги… Между встречами были долгие, серые промежутки, и если он не работал, то сдавал это время в банк, вначале час-два ежедневно, потом начал выключался из жизни на выходные, а потом – потом это стало смыслом существования и все другое уже не имело значения.

Антон попытался встать. Почему никто не появляется? Ведь явно за ним ведут наблюдение, иначе не включили бы этот голос. Нужно выбраться отсюда, и тогда все станет на свои места. Из этого «яйца» должен быть выход. Ладони коснулись белого упругого материала, из которого было сделано все – стены, «кресло». Никакого намека на двери или окна. Он обследовал поверхность пола – тот же результат. Оставался «потолок». Антон оглянулся – на «кресле» мерцал матовый экран – попробовать ним? Он взял его и слегка сжал в руке, приготовившись метнуть вверх. «Выслушайте инструкции…» голос зазвучал снова. Сколько можно слушать, транжиря время понапрасну! Он собирал по крупицам свое состояние не для того, чтобы сидеть в этом «яйце», слушая въедливый голос ниоткуда.

– Я хочу говорить с живым человеком! – Кому он выкрикнул эти слова?

Неважно. Если они знают, что он уже бодрствует, и включают этот голос – услышат.

И услышали. На матовой поверхности стены появилась тень и, отделившись от нее, материализовался человек в белом.

– Служба Безопасности Существования. Меня зовут Эол. Хочу сразу сказать, что вы видите только мое трехмерное изображение. И слышите голос переводчика, поскольку на вашем языке уже никто не говорит.

5

– Значит, я не могу покинуть этот…

– …скафариум, – подсказал собеседник. – Жизнь и всякое передвижение на планете возможны только в скафариуме. Земля почти утратила атмосферу и не защищена от опасных для живых существ излучений.

Антон ошеломленно оглядел свое новое жилище. Жить здесь?

– Но… почему это произошло?

– Вечный вопрос, – человек из Службы Безопасности Существования едва заметно усмехнулся. – Вы должны знать это лучше нас. Вы прибыли как раз из того временного периода. Вторая половина двадцатого века и двадцать первый – начало необратимых процессов на планете. Бесконтрольное использование химических веществ и начали исчезать леса, целые виды диких животных, птиц, насекомых, пошло необратимое загрязнение рек и океанов. В вашем времени начало разрушения среды обитания всего живого. Неразумное использование энергии растопило ледники, часть суши исчезла под водой, оставшаяся была перенаселена. Цепная реакция разрушения. Неразумные, с нашей точки зрения, эксперименты с клонированием привели к тому, что появилось множество новых видов живых существ, более приспособленных к жизни в отравленной атмосфере планеты, они-то и погубили окончательно ее животный и растительный мир. Как видите, среда обитания резко изменилась. Ну, вам будет дана возможность поговорить об этом с нашими учеными – они с нетерпением ждут встречи с вами. Вы единственный человек, сделавший такой гигантский временной скачок. Были и другие – но все из более позднего периода… Я же уполномочен только рассказать вам об условиях вашего существования здесь.

– Значит, все вот так и живут в этих – в этих оболочках? – Антон никак не мог в это поверить. – Откуда воздух? Еда?

– Постепенно узнаете все. Вряд ли вы меня поймете, если я начну объяснять производство питания, газовых смесей для дыхания, и всего прочего. Я расскажу лишь, как пользоваться сенсорно–синтезирующим устройством. Оно у вас в руках.

– А я думал, что это что-то вроде часов… временной импульс. – Антон посмотрел на мерцающий экран. – Значит, это не часы?

– Разве вы не чувствуете времени сами? – удивился человек. – У вас что-то произошло с чувством времени во время трансперехода?

– Вы хотите сказать, сейчас люди определяют время безо всяких приборов? – недоверчиво спросил Антон.

Представитель высоко поднял брови и задумался. Вид у него был такой, как будто он решал трудную задачу.

После довольно продолжительного молчания он, наконец, ответил:

– Каждый, начиная с рождения, чувствует, сколько он существует в пространстве.

– Я тоже мог бы сказать, сколько я существую. Но определить, который сейчас час… это же невозможно, – он огляделся, – здесь нет ни солнца, ни звезд и, насколько я понял, всегда одинаковое освещение.

Представитель Службы Безопасности Существования присел – стена, у которой он до этого стоял, услужливо выдвинула из себя бело-облачное «кресло».

– Цивилизация без чувства времени, – констатировал он задумчиво. – Временная глухота. Вы даже не представляете, что дали ключ к разгадке одной из неразрешимых тайн прошлого.

– Может быть, в обмен за это, вы дадите мне что-нибудь из одежды? – ядовито поинтересовался Антон. – Вас, я вижу, совсем не смущает, что я совершенно голый, но лично мне это не доставляет удовольствия.

– Обитатели скафариумов не нуждаются в одежде, в них всегда поддерживается оптимальный температурный режим. Но если вы не можете без нее обходиться… Возьмите сенсосинт, положите между ладонями и сожмите. Сосредоточьтесь. Для реализации вашего желания вы должны четко представить желаемый предмет и сконцентрировать на этом всю энергию мысли.

6

Можно заказать суп из нежного мяса морской черепахи или жареную саранчу. Салат Цезаря или украинский борщ с пампушками. Заказ будет выполнен в течение нескольких минут. Отменный вкус гарантирован. Можно пожелать одеться в шелка и драгоценности подобно индийскому радже, можно – в шкуры первобытного человека. Все будет один к одному – если откажет собственная память, можно воспользоваться Центральной памятью планеты. Все будет один к одному: ткани и перья, драгоценные камни и шкуры давно не существующих животных…

Можно включить видеоканал и тогда одна, две, три стены, а то и вся поверхность скафариума к вашим услугам. Можно превратить скафариум в театральную ложу и смотреть спектакль с участием давно умерших гениев сцены, рассматривать женщин, сидящих в зрительном зале, даже слышать их смех в антракте, даже рядом стоять, если забыть, что это… А можно создать другую иллюзию – иллюзию движения в автомобиле, нестись по хайвеям конца двадцатого века. «Сесть» в допотопный самолет. Можно превратить скафариум в батискаф и медленно погружаться в морские пучины, разглядывая обитателей океанических глубин. Можно «стать астронавтом» и очутиться в кабине космолета, летящего к таинственным созвездиям, за прозрачными стенами будет полная тишина, космический мрак и свет далеких звезд. Переключиться на программу последних новостей – польется музыка, зазвучит малопонятная речь его, Антона, потомков. Впрочем, нет, не его, других…

Возникнет иллюзия жизни.

Какое точное определение – ил–лю–зи–я.

Антон с отвращением швырнул на пол сенсонит. Он – уникум. И еще одна жертва скафариума. Его изучают – беспрецедентный случай в мировой практике! Человек добровольно пожелал покинуть породивший его век. Его показывали в «Последних новостях». Как жалок он в своей одежде, с пугливым видом озирающий стены своего нового жилища! Как бессвязна его речь – почти ничего не может он рассказать о своих современниках. И неудивительно – он их просто не знал. Как не знает никого и сейчас. Так какая разница между маленькой комнаткой добровольного затворника тогда и такой же по размерам, разве только именуемой по-другому – скафариумом – сейчас? И ради этого кусочка пространства, отгороженного толстым изоляционным слоем от вредоносной поверхности Земли, он отказался от времени, где каждая минута могла быть наполнена радостью живого общения с близкими? Где сияло яркое солнце и дул настоящий ветер, ничего общего не имеющий с ровным гудением сенсоустройства? От…

Двести двадцать лет в этой камере? Копилка обернулась ловушкой. Он сам загнал себя в нее. Двести двадцать лет. И все иллюзии, все отражения существовавшей когда-то жизни… И все это не имеет никакой цены. Суррогат жизни. Он не привык к заменителям.

Берег океана и смеющееся лицо Лены. Кромка песка, утрамбованного волной, шум и брызги волн. Каждый мускул поет, ощущая радость движения. Старинный дом, стены которого увиты плющом, столетнее каштановое дерево во дворе и тонкая фигурка сестры за стеклом террасы, поднявшая руку в прощальном движении. Хохочущие рожицы племянников, кувыркающихся в бассейне, зазывающие его искупаться. Невыносимо. Что еще он вытравил из своей памяти?

Где этот чертов сенсосинт? Кажется, он исполняет любые желания?

7

Эол вышел на террасу, где они всегда завтракали. В первых лучах солнца сад сверкал утренней росой. Лия уже ждала его за столом.

– Прекрасное утро.

– Как всегда, – откликнулась жена, наполняя тарелку фруктовым салатом. – Ты так и не рассказал вчера, как проходят исследования? Что нового сообщил последний пришелец?

– Не более интересен, чем все прочие. Разве что самый древний из них, – отшутился Эол. – Почти тысяча лет! Но выглядит очень неплохо.

– Тебе не кажется, что это как-то негуманно, даже жестоко – держать их взаперти, изолированными от общества? Скрывать от них правду?

– Лия, они опасны, как ты этого не понимаешь? Каждый несет печать своего времени. Большинство из них ленивы и непредсказуемы. Не смогли приспособиться к жизни в своем времени, не пожелали ничего сделать, чтобы улучшить условия существования на планете. Забыла, что понадобились столетия, чтобы возродить то, что они уничтожили своей жадностью и бесконечными войнами? У них нет ничего, что они могли бы предложить современному обществу. И ты хочешь, чтобы эти люди, с неуравновешенной психикой и неспособные ни к какому труду, свободно разгуливали повсюду? Это раса эгоистов и потребителей. Поверь, в скафариумах у них есть все, о чем они только могут мечтать. И главное, у них есть выбор. Стоит только нажать кнопку… но пока ни один из них не пожелал вернуться назад. Хватит о них. Лучше послушай, как птицы поют.

ШАНС

1

Он посмотрел на меня из–под устало опущенных век, и я понял – он оценил мой поступок.

Никто не должен останавливаться на скоростной дороге.

Останавливаться запрещено.

Тем более – возле машин из сектора А.

Для этого существуют спецслужбы.

А я остановился! Сам не знаю, как это получилось! Уже издалека увидел, что впереди машина чего–то не того… ну, еду следом и гадаю, с какой это радости он такие кренделя выписывает на скоростной–то трассе? Не знает, что ли, что эти парняги из дорожного патруля, как только это усекут, такой отбой дадут – не поздоровится! Как пить дать, штрафом не отделается.

У них обычно пара минут уходит на то, чтобы засечь мало-мальское дорожное нарушение, при их–то технике! А тут все нету их и нету…

Подкатываю я ближе, прямо на хвост ему сажусь, вглядываюсь – ба, а машина-то не простая! Но хоть и супер, да только так ее заносило да мотало из стороны в сторону, что и дураку ясно – далеко не уедет. Интерес меня взял, чего, думаю, он автопилот–то не включил, если сам вести не в состоянии? И тут, прямо у меня на глазах, суперкар этот – бах! – и влепился носом в дорожное ограждение! Машины потоком мимо катят, все глядят в окна, но никто не останавливаются, потому как по инструкции их это происшествие не касается. А я любопытный с детства, взял да и тормознул, поглядеть захотелось, сроду таких аварий не видел. А потом и вовсе остановился и наружу вышел, когда увидел, что у машины этой весь передок всмятку, а мужик за рулем, можно сказать, концы отдает. Только ремень, да подушка его и спасли. Похоже, плохо ему стало посреди дороги, да так крепко прихватило, что даже кнопку аварийного вызова нажать не успел. Или не смог. Ну, я ее и нажал, значит, вместо него. Я в самый раз подоспел. Еще чуток, и хозяин этой «Аэлиты» прямым ходом отправился бы в мир иной. Это я собственными ушами услышал от врача, когда служба скорой помощи подоспела. Он как больного увидел – сам чуть не скопытился! Это же инсульт, просипел, невероятно, но инсульт… как мы будем его транспортировать? И поднялся тут среди них большой переполох. Видать, сильно боялись, что этот, из «Аэлиты», по пути загнется. Ну, ясное дело, важная была шишка. На таких машинах только из сектора «А» и ездят. Правда, они редко это делают. Я такую машину до этого случая только раз и видел, да и ту на выставке. А чего им ездить-то, да и куда, спрашивается, когда им в этот сектор «А» все самое лучшее, можно сказать, прямо на дом доставляют и работа у них там же, на месте, рядом с домом располагается.

Да, значит, бегают эти, из службы скорой помощи всей медицинской командой, суетятся, меня, понятное дело, в сторону отогнали, чтоб не мешал. Со мною никто из них особо не церемонился, я-то совсем из другого сектора. Врач так вообще меня в упор не видел, потому, как его вертолет обслуживал только этих, из сектора «А». Случись что со мной, он бы и пальцем не пошевелил. Может, еще и помог бы к праотцам отправиться, крокодил в зеленом халате! Говорят, что разграничения в медицинском обслуживании для удобства населения созданы, и что, мол, на самом деле все для всех одинаковое, да только это вранье чистейшей воды! Тут-то я и сам увидел, что вранье! Какой нормальный человек в это поверит? И вообще, разве им можно верить, этим, из сектора «А»?

Дома у них, видали какие? То-то же. Тоже, говорят, для удобства работы. Работы у них много! Какая такая работа? Открытия там всякие? А кому они, спрашивается, нужны, открытия эти? Для чего? Столько уже всего наоткрывали, что впору закрывать, потому как много вреда от этих ихних новшеств. Я в это все с трудом въезжаю, хотя они все время чего-то показывают, чего-то там разъясняют по телевидению. Прогресс они, понимаешь, какой-то двигают, а без этого, значит, прогресса, говорят, все бы давно вымерли, как мамонты, и на земле произошли бы всякие суровые катаклизмы.

Но никто эти их выдумки не слушает и не смотрит. Зачем, когда сейчас столько программ хороших развлекательных?

А программы свои они показывают, чтобы тем, кто в других секторах мается, не так завидно было, что этим, значит, ученым из сектора «А» все по высшей категории.

Все знают про этот сектор «А». Все мечтают туда попасть, да только никто не может. Нет, путь вроде бы открыт, только там такие тесты, что с ума можно сойти. Разве что единицы из единиц справляются.

И пока этот болван в своем чепчике командовал, как и что делать, что колоть и что вливать, – тут до меня дошло, докатило, доперло, можно сказать, – это же ш а н с!

Я лихорадочно зашарил по карманам, стараясь хоть что-нибудь найти такое, что могло бы удостоверить мою личность, напомнить потом хозяину шикарной машины – если он, само собой, выживет, – кому он обязан… чтобы адрес был, код и все такое прочее. Только зря шарил, единственное, что говорило о том, что я – это я, со всеми данными (18 лет, холост, место работы, сектор проживания), мои водительские права, уже исчезли в кармане полицейского из службы дорожного движения, который выскочил из своей летающей тарелки, как черт из табакерки, и, естественно, тут же начал порядки наводить. Он-то сразу и отобрал у меня права и велел стоять и ждать, пока больного не увезут. Так что все, что я смог сделать (тут сильно повезло, можно сказать, велели помочь с носилками), это на секунду наклонится над пострадавшим, когда его осторожненько заталкивали в летающую скорую, наклониться и произнести свое имя. Вдруг да услышит. Или физиономию мою запомнит, если в таком состоянии можно чего–то запомнить. А еще я почему-то спросил, после того, как представился, как он себя чувствует.

Дурацкий вопрос! С первого взгляда ясно было, как он себя чувствовал. Хреново. Но странное дело – именно после моего дурацкого вопроса, он приоткрыл глаза и посмотрел на меня. Тут я и понял, что оценил он мой поступок.

2

Уже несколько месяцев я работаю в секторе «А».

Правда, всего лишь на первом этаже Башни, то есть в самом низу. Не такая уж сложная работа, скажу я вам. Хотя, само собой, посложнее той, на которую попал сразу после школы. Тут требуется иной раз крепко напрячь мозги. Зато и возможности мои, как потребителя очень даже возросли. Теперь можно позволить себе такие вещи, о которых раньше я и представления не имел! А все потому, что не упустил свой шанс! Нет, я никогда больше не встречал того, кого спас тогда, на дороге… а ведь я его действительно спас! Иначе мне бы не вернули права так быстро и сразу, и не разрешили бы покинуть место происшествия вот так, запросто. Никакого расследования. Вроде бы никто и не заметил, что я нарушил одно из самых строжайших правил скоростной дороги: не останавливаться – что бы ни произошло, не останавливаться. Да, наверное, я его так никогда и не встречу. Хотя интересно было бы узнать, кто такой. Ну, да ладно, главное, что он не забыл обо мне. Удивительно, что не забыл. А еще удивительнее, что угадал мое желание и – и исполнил его.

Правда, я пока еще только на первом этаже стоэтажной Башни. Но ведь это сектор «А»! Не какой-нибудь другой. У тех, кто работает здесь, пусть даже на первом этаже, другое качество жизни. Я это почувствовал с первого дня работы. Вначале, правда, когда однажды утром электронной почтой поступило распоряжение на переселение – я жутко испугался. Они же не пишут: вам надлежит переселиться в сектор «А» или «В», или «С». Нет, чтобы не смущать народ, просто указывают номер дома и квартиры. А кто его знает, в каком он секторе?! Это уже потом, когда идешь в Бюро по перемещению, там все и сообщают.

Да только мало кто туда ходит, поскольку всякие такие перемещения большая редкость. Во всяком случае, тогда за всю мою жизнь я знал только пару таких случаев, и оба раза парней перемещали сектором ниже за какие-то незаконные действия. Ходили, правда, слухи о каких-то вундеркиндах из нашей школы, которые умудрялись пройти тестирование и найти работу в секторе повыше, но сам я лично таких не знал.

Ну вот, значит, читаю письмо, где говорится о том, что меня перемещают, и в такой-то день, в такой-то час мне необходимо явиться в Бюро, и поджилки трясутся. А тут еще моя девушка, подружка моя, можно сказать, почти невеста – я тогда уже серьезно подумывал жениться, – которая как раз ночевала у меня, сзади подошла и тоже это письмо прочитала. Что ты натворил, спрашивает? Вот оно, думаю, хотя права и не отняли, но делу ход дали. А она над ухом тырындит: жизнь сейчас сложная, столько ограничений, можно и не заметить, как где-то чего-то нарушишь. Я ей про это дорожное происшествие раньше не рассказывал, а тут взял, да и выложил. Она остолбенела даже. Никак в толк взять не могла, чего я вдруг на скоростной дороге остановился. В конце концов, даже расплакалась. Жалко мне ее стало. Не хотелось мне ее покидать, но предписание есть предписание.

Даже, когда в Бюро узнал, к у д а я переселяюсь, почему-то не очень-то и обрадовался. А когда переехал, так и вообще затосковал – так одиноко было. Я оставил дом, где жили мои родители, а раньше родители моего отца. Да и все мамины родственники жили в этом же доме, только подъезды были разные. Друзей я там знал, можно сказать, с самого своего рождения. И на работе меня ценили, я им там много чего напридумывал такого, что упрощало нудный процесс сборки, мы даже чай, бывало, пили, не останавливая конвейер.

Со всем этим пришлось распрощаться. Нет, никто не запрещал мне ездить по выходным к друзьям и родственникам, да только это как-то недолго продолжалось. Я уже после первого визита туда почувствовал, что мое переселение – это п е р е с е л е н и е. Окончательное и бесповоротное. Я уходил из старого, уютного и обжитого мира и возврата туда не было. Так не возвращались никогда космические корабли, улетавшие на поиски новых, пригодных для жизни, планет. Сведения о них поступали, но экипажи, люди навсегда исчезали в темном зеве Галактики.

Сейчас-то я уже ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем раньше я мог только мечтать. Правда, пришлось расстаться с моей девушкой. Но, наверное, это к лучшему – она требовала слишком много времени, ее надо было водить по барам, по каким-то дешевым распродажам, она обожала примерять разные вещи, даже если не собиралась ничего покупать. Любила приглашать гостей, на этих вечеринках мы только и делали, что пили пиво, да часами болтали, говорили ни о чем… странно, что мне это тоже очень нравилось. Тогда.

Но теперь у меня другие интересы. Я мечтаю о пятом этаже Башни, там находятся офисы пятого уровня. Говорят, с пятого начинаются какие-то особые льготы. А какие там платят деньги – просто страшно подумать! Но чтобы попасть на пятый, нужно сдать специальные экзамены, там у них очень сложная техника. Но я смогу, я знаю, что смогу. Конечно, работы хватает, иногда очень устаю, но вечера-то свободны. Друзей в новом секторе пока не завел, здешние девушки как-то не привлекают внимания, да и по барам я уже набегался. К тому же народ здесь как-то не очень настроен на общение после работы. Даже не знаю, почему, но это факт. Может от того, что квартиры настолько комфортны, что нет никакого желания выбираться из них в открытое пространство города, где давно уже ощущается недостаток кислорода, а увеселительные заведения не идут ни в какое сравнение с электронной начинкой квартир сектора «А», которая позволяет развлекаться дома получше, чем во всех, вместе взятых, местах развлечений других секторов. Только я не привык ко всем этим электронным штучкам, да и привыкать не хочу, жаль тратить время. Я должен, должен попасть на пятый! Там, наверное, не только льготы, деньги, но развлечения покруче. И я твердо намерен все это заполучить. В конце концов, я не хуже тех, кто там сидит. Я начинаю это понимать.

3

Двадцать пятый. Каждый день лифт возносит меня на двадцать пятый этаж – прямо в мой рабочий кабинет. На этой высоте каждый работает в отдельном офисе. Это не роскошь – Программа, над которой я работаю, очень сложна и мне приходится находиться здесь с раннего утра до вечера. С другой стороны это и преимущество, если учитывать все возрастающий недостаток кислорода во внешней среде. Те, кто работает внизу, в больших общих залах, к концу рабочего дня тоже начинают ощущать этот недостаток, поэтому там рабочий день заканчивается не позже пяти. Кто бы мог подумать десять лет назад, что экологическая ситуация будет ухудшаться так стремительно. Всего десять лет назад я сам спокойно ездил по дорогам, не закрывая окон в машине, и не было никакой нужды натягивать защитно-кислородную маску, выходя из здания. Но машин и заводов становилось все больше, засорялись реки и моря, в результате климатических изменений начали исчезать лесные массивы в Бразилии и Сибири, космические корабли ежедневно дырявили защитный озоновый слой и, как результат, имеем то, что имеем. Сейчас улицы пусты, редкие прохожие спешат поскорее добраться до какого-нибудь укрытия или машины. Над их герметичными салонами день и ночь трудятся, доводя до совершенства, в отделе Дорожного движения. В решение этой проблемы вложена частица и моего труда – когда–то наша лаборатория решала свою часть задачи, связанную с поддержкой газового баланса в закрытых помещениях.

Да, к счастью, мне не нужно выходить на улицу. Я не пользуюсь ни масками, ни внешними средствами передвижения. У меня нет желания посещать места развлечений или модные подземные курорты. Я не люблю шумных ресторанов, набитых столиками и клубов, набитых людьми, жаждущими общения. Специальная кабина опускает меня прямо из моих апартаментов в подземную часть здания, где я пересаживаюсь в другую, которая доставляет меня в рабочую часть здания и возносит прямо в мой офис. А вечером тем же путем я возвращаюсь обратно, на двадцать пятый этаж жилого блока. Впрочем, иногда я не возвращаюсь. Дома меня никто не ждет. Когда-то, лет пять назад, я имел глупость жениться через Бюро Контактов. Как мне сказали, там у них учитываются сотни всяких параметров, правильный подбор которых обеспечивает бесконфликтное существование разнополых существ в совместной жилой секции, и тщательно подбирают внешние данные, согласно вкусам каждой стороны. Но, видимо, в моем случае чего-то недоучли, не было никакого чувства радости от общения друг с другом, никакой привязанности так и не возникло, не говоря уже о большем. Хотя мы оба старались понравиться друг другу. Иногда, глядя на ее правильное лицо с красивыми голубыми глазами, на ее тело прекрасных пропорций, я почему-то вспоминал ту, другую девушку из своей прежней жизни. Что-то в ней было такое, чего я потом не встречал ни в одной из знакомых мне женщин. Конечно, она была вздорной, как сейчас говорят, избыточно эмоциональной, не очень умной и образованной, да и красивой ее трудно было назвать, но никто не умел так хохотать над моими глупыми шутками.

Может быть я слишком занят работой и, как сказала моя бывшая жена, это отпугивает женщин? Но я действительно люблю свое дело, и всякая новая Программа захватывает меня целиком, – но кто может сейчас позволить себе расслабиться? Стоит включить какой-нибудь канал новостей, только и слышишь: озоновые дыры растут, атмосфера и водная поверхность планеты загрязнены сверх всякой меры, животный мир на грани исчезновения, равно как и человечество. Вопрос выживания – главный вопрос дня. Поэтому стоит посмотреть вновь поступившие анализы ежечасных проб… да, как и следовало ожидать, ничего утешительного.

А все-таки интересно, если бы на месте моей бывшей жены оказалась та девушка из времен моей юности, ушла бы она от меня с такой легкостью, не прожив и месяца? Или осталась? Я очень могущественная персона, любое мое желание, – в пределах разумного, конечно, – выполняется незамедлительно. Мой интеллект, мои знания и способности стоят очень дорого. Может быть, стоит ее разыскать? Я мог бы сделать для нее очень – очень многое. Или она, как и моя бывшая жена, не пожелала бы от меня ничего принять?

Как жаль, что нельзя иметь все сразу. Всегда нужно делать выбор – решаешь ли ты большую или ничтожнейшую из проблем.

Но я почти уверен, что в главном я не ошибся. А если так, нечего тратить время на пустые сожаления. И все-таки…

4

Ровно четверть века назад я впервые переступил порог Башни. Я бы, разумеется, и не вспомнил об этом, поскольку это более чем несущественно, но мне напомнили. Те, кто работает внизу. Странно, что им позволили меня задержать – всем известно, как бесценно мое время. Среди них были люди, с которыми я начинал там, на первых этажах, где решают самые простые элементы Программ. Большинство из них так и не продвинулось ни на один уровень вверх. Они все время решали задачи одной и той же сложности. Впрочем, это и неудивительно – многие из тех, кого я знал, отличались такой разбросанностью интересов, так любили развлекаться. Неумение сосредоточиться – вот их главная проблема.

Они же, оказывается, помнили меня все эти годы! Из их слов я понял, что они гордились мною, и постоянно следили за моим продвижением вверх! Как будто я – кривая содержания кислорода в воздухе в разное время суток. Я почти не помнил имен – неловкая какая-то ситуация. Я не знал, как реагировать на их бурное приветствие. Они меня задерживали, и это меня нервировало. Конечно, это все трогательно, эти слова, цветы, но часы в зале уже показывали опоздание на семь с половиной минут. Я бы уже успел ознакомиться с первыми утренними сводками о состоянии атмосферы… и чрезвычайно важными результатами вчерашних опытов. Но уйти так сразу было просто невозможно. Эти люди так эмоциональны. Столько слов! Они вручили мне какую-то скульптуру, утверждая, что это я сам(!) – в тот день, когда впервые переступил порог нижнего офиса сектора «А». Поднимаясь наверх, я долго рассматривал нелепую фигурку. Неужели это, в самом деле, я? Ну, нет. Я не мог носить таких длинных волос – это негигиенично. И отнимает массу времени. Насколько я могу судить, такая грива требует большого ухода. И что за нелепая одежда! Нужно запросить картотеку сектора, там есть фотографии всякого, кто хотя бы однажды побывал в любом из офисов.

Впрочем, это ни к чему. Дальнейшая пустая трата времени. Нужно вернуться к работе. Нужно настроиться. Лучше всего это делать, глядя в пространство за окном. Безграничная пустота. Ничего, что могло бы меня отвлечь. Перед нашим зданием запрещено летать на такой высоте. Ничто не должно отвлекать сотрудников от решения очередной задачи. Но мысли об устроенной мне встрече все еще не дают сосредоточиться. Я подхожу ближе к стеклу. Смотрю вниз на яркие летательные аппараты, хаотично снующие между высотными домами, а под ними, далеко внизу едва просматриваются серые потоки – потоки машин. Там, внизу, кипят страсти. С момента рождения до глубокой старости идет активное потребление всего того, что придумано здесь, наверху. Производство и потребление – бесконечный процесс, которым управляет наш сектор. Без тех, кто трудится в секторе «А» там, внизу, давно бы замерло всякое движение. Интересно, понимают ли это люди в текущем у основания Башни потоке? Может быть, кто-то из них иногда поднимает голову, чтобы увидеть последний этаж этого здания, который располагается, можно сказать, на небе. Оно теперь всегда покрыто облаками, в любой точке планеты всегда только пасмурно. Сейчас мы работаем над тем, чтобы создать иллюзию движения солнца в течение дня. Хотелось бы также создать иллюзию ночного неба. О, каким было небо во времена моей юности! Ясными ночами оно сияло звездами, а днем с него лился солнечный свет. Иногда оно было фантастически голубого цвета. Сейчас небо – созданная нашей лабораторией оболочка из иирита, удерживающая вокруг Земли воздушное облако, оболочка, восстанавливающая и поддерживающая необходимые пропорции газов, основу существования биологических видов на планете. Все знают о ее существовании, но никто не видит. Я тоже ее не вижу. Как не вижу и неба.

Прямо передо мной, за стеклянной стеной, – безграничная серая пустота.

И никаких иллюзий.

И никаких желаний.

СТЕНА

Он взглянул на часы, стоящие на прикроватном столике. Шесть. Странно, что не услышал будильника, который исправно служил ему уже лет десять, без десяти шесть наполняя мелодичным звоном комнату. Может быть, будильник сломался? Надо открыть шторы – что-то необычно сумрачно для шести утра.

Зевая, он прошлепал босыми ногами по прохладному полу, открыл окно и – не увидел ни сада, ни лужайки, ни горизонта.

Только серая стена прямо перед окном. Протер глаза. Что за чертовщина? Оглянулся – дома ли он? Может быть, он в одной из своих бесчисленных командировок? Но нет, это была его комната, его постель, его вещи. Может быть, вчера хлебнул лишнего и у него что-то с головой? Что он вчера пил? Коньяк. Не больше, чем всегда. Ну, может быть, только чуть-чуть больше – вчера он ужинал один, поскольку накануне поссорился с Натальей. Возомнила, что может им командовать! Думает, если забеременела по глупости (а скорее, по расчету), он тут же все бросит и, растроганный, помчится ее целовать. Какая же она идиотка! Да и эта беременность, скорее всего, мнимая; обычный трюк, желание привязать его покрепче. Но его на такой крючок не поймать – слишком крупная рыба. Вначале ей не помешало бы выяснить, как он относится к детям. Он не только не испытывает к ним любви – а он их терпеть не может, особенно младенцев, которые его безумно раздражают своим криком. Ему смешны все эти разговоры о наследниках, и наплевать, кому достанутся его деньги после его смерти. Какая разница? Егото здесь больше не будет. Глупая наседка, возмечтавшая о золотом гнезде… Впрочем, именно своей глупостью эта дура и привлекала его больше, чем всеми иными своими качествами и выпуклостями.

Но это что такое?

Снова взглянув в окно, и внутренне надеясь, что это всего лишь игра воображения, мираж, который вот-вот исчезнет в лучах утреннего солнца, он снова наткнулся взглядом на Стену. Господи, скажи, что это только сон, мне это снится. А может быть, я просто схожу с ума? Когда это началось? Ну-ка, что было вчера? Утром был в министерстве, потом заседание, где он выступил как надо, очень хорошо выступил, потом обед в клубе. Деловые встречи, звонки, бумаги – он помнил все ясно. Но, если он в здравом уме и твердой памяти, то, что же это такое?! С давно позабытым чувством, похожим на страх, он смотрел на стену, закрывшую великолепный вид на предгорье.

Стоп.

Стена, стена. Стена.

Где-то он недавно слышал об этой самой Стене, причем, кажется, не один раз, но ему и в голову не могло прийти, что он сам увидит ее в реальности. Кто же рассказывал об этой Стене? Кажется, это было в ресторане на презентации нового товара. Он, как всегда, скучал, зевал, пил бокал за бокалом и ждал удобного момента улизнуть по-английски. И почти не вслушивался во все эти сплетни, сопровождавшие подобные сборища. Ни один умный мужчина не станет слушать белиберду, которой обычно полны головы женщин. Ага, значит, об этом говорил кто-то из женщин! Кто? Кому позвонить? Кому признаться, что это действительно не сказки, не очередная страшилка для запугивания непослушных детей. Похоже, об этом рассказывала эта новенькая из бухгалтерии, как там ее – Жанна? Женя? Или Ада, секретарша его заместителя? Сама тощая и страшненькая, но сиськи выдающиеся. Он представил ее жадно блестящие глаза. Она обожает такие истории. И если сейчас он позвонит на работу и расскажет об этой Стене – это уже будет не просто история. Это будет просто сногсшибательная новость! Ни во что не верящий шеф и вот – на тебе! Вляпался! Тут же оповестят всех, кого можно, что он сошел с ума. К его дому наедет куча народу, поглазеть, что за Стена такая. А если ее в действительности нет? Тогда будет «скорая» и его повяжут и поволокут в психушку. А если хоть какая-то информация дойдет до клиентов… страшно подумать, какой будет разворот. Какую волну выдаст желтая пресса! Журналисты, как шакалы, кружат поблизости день и ночь в поисках грязи, которой можно облить его честное имя.

Он сделал еще один круг по комнате и со слабой надеждой приблизился к окну. Нет, похоже, что это не дурной сон. Он видит – или ему кажется, что он видит? – эту самую Стену. Теперь ему казалось, что эта Жанна – или Ада? – вот так, кажется, и описывала ее появление – проснулся и увидел. Именно так, проснулся утром, а за окном – Стена. С ним это и случилось. Он закрыл окно – как-то не хотелось держать его открытым. Да и свежестью не пахло, воздух был одинаков, что внутри, что снаружи.

Он вышел в гостиную. И здесь в большие окна заглядывала все та же серость. В кабинете то же самое. Значит, это не снится. Он вернулся в спальню. Прошелся по комнате, подбирая разбросанную одежду и заталкивая ее в шкаф. Ноги сами ходили туда-сюда. Руки сами что-то делали. В груди ныло, что-то дрожало внутри крупной дрожью, хотя в комнате было тепло. Даже жарковато было утром – середина лета.

Он не испугался, хотя, разумеется, такое соседство не из приятных. Как и все неизвестное. Но ведь он слышал о ней! Значит, это не плод его расстроенного воображения.

Ну, а если он действительно сходит с ума?

Как иначе объяснить то, что он видит вместо знакомого и всегда приятно радующего глаз пейзажа, за который выложил большие деньги, эту сплошную серость в окнах?

Он вышел в холл и подошел к входной двери. Здесь было то же самое – в окно, рядом с дверью, он видел Стену.

А что если прямо сейчас выйти наружу? Обогнуть дом и приблизиться к стене? Отправиться туда? Он поежился. Кажется, еще говорили, что те, кто рискнул сделать это, так и не возвратился оттуда. Откуда «оттуда»? Он пожалел, что не дослушал тогда рассказ об этой самой стене, сочтя это бредом.

Он повернул ключ в двери и потянул ее на себя. Дверь не открывалась. Словно кто-то крепко держал ее с той стороны.

Спокойствие. Главное, никаких лишних телодвижений.

Он прошел на кухню, приготовил завтрак и сел спиной к окну. Но кусок не лез в горло. Он, никогда не страдавший отсутствием аппетита, сегодня не мог есть. Часы показывали шесть тридцать. Он должен выехать через двадцать минут, чтобы успеть на работу к восьми, но никуда не поедет. Стена не выпустит его.

Надо позвонить в офис. И что сказать? Никто не поверит, если он скажет правду. Надо что-то придумать. Он всегда требовал от подчиненных дисциплины и сам следовал принятым правилам и инструкциям. Не можешь явиться в силу непреодолимых обстоятельств – позвони. Задерживаешься по тем же причинам – поставь в известность своего руководителя. У него нет руководителя, он не обязан ни перед кем отчитываться, но его отсутствие может иметь самые неприятные последствия. И он набрал номер своего секретаря.

– У меня возникли некоторые непредвиденные обстоятельства личного характера, – сказал он, не зная чем еще объяснить свое отсутствие. – Я задержусь на некоторое время.

– Хорошо, господин президент, – услужливо откликнулась Марта. – Что мне говорить, если вас будут спрашивать?

– Так и скажи, что задерживаюсь! – рявкнул он и бросил трубку.

Главное, не пороть горячку. Всегда существует решение даже самой сложной проблемы, нужно только его найти, учила его мать. Она была учительницей математики и он унаследовал от нее блестящий аналитический ум, благодаря которому занял позицию президента огромной корпорации.

Жаль, мама умерла. Она умела его поддержать в самые трудные минуты и в детстве и в юности. С возрастом он отдалился от нее, они не виделись годами, но он так стремительно шел вверх, был всегда так занят, что трудно было выкроить в плотном графике не то, что свободный день – свободной минуты не было. Ее смерть застала его в Австралии и он не успел даже на похороны. Это сестра виновата, не разыскала его вовремя, это она лишила его возможности проститься с матерью!

Сестра его не любила. Потому что он многого добился в этой жизни, а она нет. У нее куриные мозги, c такими невозможно сделать даже мало-мальскую карьеру. Да и внешности никакой, чтобы нормально выйти замуж. Серая мышь. Ей уже тридцать, а она все еще одна. Во всяком случае, никаких иных сведений о ней он не имел, поскольку отношений не поддерживал. Точнее, она не желала их поддерживать. Всегда завидовала ему. Ему многие завидовали. Завидовали и ненавидели. Слишком умен, напорист и независим.

Что-то такое еще было связано с сестрой. Ах да, кажется, совсем недавно он получил от нее письмо. Да, был такой неприятно–желтый конверт. Скорее всего, просьба о помощи. Все хотели от него только одного – денег, денег, денег! Он отложил это письмо, решил прочитать позже, поскольку был, как всегда, занят, потом забыл о нем, да так и не прочел. Дома это письмо или в офисе? Что она там пишет? Впрочем, какая разница?

Он прошел в свой огромный кабинет, сел за стол и начал просматривать бумаги. Нужно себя чем-то занять. Возможно, пока он будет работать, проблема исчезнет сама собой…

Но работать не получилось – каждую минуту он поднимал голову и смотрел в окно. Через полчаса рука сама потянулась к телефонной трубке.

Наталья – вот кого нужно пригласить. Пусть посмотрит, как это выглядит снаружи.

– Может ты, все-таки, сможешь приехать? – с надеждой спросил он.

– Зачем? – враждебно спросила она. – По–моему, вчера ты окончательно прояснил ситуацию – все кончено.

– Я выпил лишнего. Если честно…

– Ты был трезв, как никогда. Особенно после того, что я тебе сказала.

– Согласись, новость была несколько неожиданной. Мы же давно с тобой договорились – никаких сюрпризов, – он старался говорить спокойно, – и ты сама соглашалась, что дети – это большие, проблемы. Но, тем не менее, я думал об этом всю ночь и решил, что нам нужно все это обсудить еще раз, на свежую голову.

– Это ты-то думал всю ночь? – Наталья ядовито рассмеялась. – Да ты только коснешься головой подушки, тут же начинаешь храпеть! Это я думала всю ночь! И знаешь, к чему пришла? Я выбросила на ветер пять лучших лет своей жизни! Мы действительно не пара, как ты любезно давал мне понять при каждой встрече. И мне не на что надеяться, ты никогда не разведешься со своей женой и никогда не женишься на бывшей официантке, даже если она мать твоего ребенка.

– Ну, ты же меня знаешь, я бываю вспыльчив, но я тебя действительно люблю! Ты мне очень, клянусь, сейчас, как никогда, очень нужна!

– А ты мне – нет. Извини, тут клиенты, я не могу больше говорить.

– Ну и черт с тобой! – злобно рявкнул он, бросая трубку. – Тоже мне, королева красоты!

К вечеру белое облако выплыло ниоткуда и закрыло верхнюю часть Стены.

Какой-то «сюр», подумал он, отворачиваясь. Надо как-то решить эту проблему. Не может же он, в самом деле, сидеть, сложа руки, и просто ждать. То есть сидеть-то можно, но где гарантии, что он чего-то дождется?

Выглянув в очередной раз, он обнаружил, что Стена почти вплотную приблизилась к окну. Он мог бы дотянуться до нее рукой, если бы открыл окно. А что будет завтра?

Он вспомнил о бывшей жене. Точнее, официально они не были в разводе. Ему легче было оплачивать ее счета и видеть, как она потихоньку спивается, чем разделить одним махом свою империю надвое. Пусть все идет, как идет. Слава Богу, она не настаивала на разводе, хотя они ни не жили вместе уже три года. Делиться с ней своим состоянием? Это было бы в высшей степени несправедливо. Он работал день и ночь, чтобы заработать все то, что он сейчас имеет, а она только и делала все эти годы, что день и ночь тратила заработанные им деньги.

Поколебавшись, он все-таки набрал номер ее телефона. Гудки, гудки. Никто не брал трубку. Конечно, как всегда, шаталась допоздна по ночным клубам, а теперь отсыпается.

Вдруг он подскочил как ужаленный. Официально она все еще оставалась его женой. Следовательно, если он не выкарабкается отсюда, если не найдет способа одолеть эту Стену, и если Стена надвигается, то может случиться, его найдут в один прекрасный день заживо погребенным под развалинами собственного дома! И тогда она получит все! Не часть, не половину, а все его богатство. Эта пьянь, эта шлюха, наркоманка! Ну, нет! Он найдет способ отсюда выбраться. Даже если придется обратиться в полицию. Но пока это терпит. Полиция – это на крайний случай. Вначале надо убедиться, что с рассудком у него все в порядке. Что Стена – это реальность. Если Стена существует только в его воображении, его могут запросто упечь в сумасшедший дом. Помимо того, что это страшный удар по его репутации и колоссальный ущерб делу, жена, узнав об этом, сделает все возможное, чтобы не выпустить его оттуда. И будьте уверены, у нее найдутся для этого черного дела помощники…

Чтобы успокоиться, он снова принялся за бумаги, лежавшие на его рабочем столе.

Взгляд его случайно упал на желтый конверт, который оказался под очередным файлом. Все хотят что-то получить от него. Некоторое время он в недоумении вчитывался в буквы, пытаясь вникнуть в суть краткого текста. Приглашение на свадьбу.

Он никогда не помогал сестре, считал – и совершенно справедливо, – что каждый человек сам кузнец своего счастья. Пусть поработает сначала, как работал с ранней юности он.

Но сейчас сердце его сжалось от непривычного чувства – ему стало жаль свою сестру, простофилю и разиню.

Что она там пишет? Чудесный парень? И красивый? Маловероятно, чтобы такой клюнул на ее курносый нос и маленькие глазки. Наверняка какой-нибудь прохвост, пронюхавший о том, что у нее брат-миллионер. Тем не менее, тем не менее… Каждому хочется немного тепла, любви и понимания. Она счастлива – ну пусть будет счастлива хотя бы какое-то время. Он перечитал письмо в третий раз и взглянул в окно. Конечно, он опоздал на свадьбу, но он сделает ей подарок. Он не будет дарить ей побрякушки, а просто, как она и просит, пошлет немного денег. Скажем… десять тысяч. А если он действительно не выберется, если – не дай Бог! – погибнет? Нужно подумать о сестре. Он вдруг ощутил прилив заботливости. Сто тысяч. А остальное, значит, получит это пьяное чудовище с отвислой грудью? На него накатила новая волна гнева. Ну, нет! Во-первых, он сейчас же подготовит завещание. И пошлет сестре по случаю бракосочетания… миллион! Да, миллион! И позаботится о том, чтобы эта новость была на первых страницах газет. Он – импозантный, с сияющей улыбкой и его сестра – скромная учительница из Малых Углов… Его щедрость…

Очнись, друг мой, произнес трезвый голос разума. Какие газеты? Стена.

Но деньги я пошлю, упрямо подумал он. Сейчас же.

Слава Богу, главный бухгалтер оказался на месте.

– Моя сестра выходит замуж. Я хочу сделать ей подарок. Какая сестра? У меня всего одна сестра! Откуда мне знать ее номер счета? Так выясните, черт возьми, как это лучше сделать и переведите деньги! Немедленно!

В эту ночь ему снилось море.

Светило солнце. Он лежал на песчаном пляже у самой воды, и теплые волны ласково похлопывали его по пяткам. Внезапно шум их усилился, с каждым ударом они поднимались все выше и выше, каждая новая волна накрывала его все больше и больше. Вот еще одна новая волна – она окатила уже его плечи и со змеиным шипением отступила, чтобы дать дорогу следующей… а он не мог даже шевельнуться, не мог уползти дальше на берег, не мог подняться и уйти. Прямо перед ним под огромным зонтом укрывалась от солнечных лучей молодая пара, чуть дальше загорали еще какие–то люди – пляж был заполнен отдыхающими. Рядом бегали и смеялись чьи–то дети, слышались удары мяча – чуть дальше от воды играли в волейбол. Он видел их всех и они, конечно же, видели его, но никому и в голову не приходило, что ему нужна помощь, что еще секунда и он захлебнется прямо на берегу, лежа вот так у всех на виду.

И когда следующая, еще более высокая, волна нависла над его головой, он, охваченный ужасом, открыл глаза. Лежал с минуту, припоминая с содроганием все подробности сна.

Часы показывали шесть утра.

У него была многолетняя привычка просыпаться в шесть.

Он приподнял голову и с робкой надеждой посмотрел в щель между шторами и тут же со стоном откинулся назад на подушку… Реальность была не лучше сна. За ночь стена приблизилась вплотную к окну.

Итак, действительно можно сказать, что он заживо похоронен в собственном доме. Третий день идет, Стена как стояла, так и стоит. Слава Богу, не разрушила дом. И никто из так называемых друзей даже не вспомнил о нем. Да нужен ли он кому-нибудь на этом свете? Он горько усмехнулся. Похоже, что нет. Ни одного звонка, после того как он сообщил, что на выходные уезжает и просит его не беспокоить эти два дня. Он швырнул телефон на пол – ненужная игрушка.

И в это мгновение раздался звонок.

Звонили в дверь.

Он замер.

Галлюцинации?

Звонок повторился. На этот раз он звучал дольше и настойчивее. Еще не веря своим ушам, он осторожно поднялся с дивана, и тихо ступая, словно боясь спугнуть это звучание, прошел через холл, к входной двери. Заглянул в глазок. На крыльце стояла какая-то девушка в желтом комбинезоне с большим блокнотом в руках.

Он повернул ключ и осторожно потянул за ручку – дверь открылась. За дверью действительно стояла девушка. Но он уже смотрел не на нее. За ее плечом у ворот стоял маленький желтый микроавтобус с надписью «Чистый Дом». Стены не было!

– Здравствуйте! Фирма «Чистый Дом». Мытье окон – вызывали?

– Дда… кажется, – он все еще не мог поверить, что его трехдневное заключение в собственном доме позади. – Проходите, пожалуйста!

Он отступил назад, и девушка прошла в холл.

– Я уже осмотрела на ваши окна снаружи, – деловым тоном сообщила она. – Не помешает освежить. А как внутри? Будем мыть все? И снаружи и внутри?

– Все… и снаружи и внутри, – попугаем повторил он.

Неужели это не сон? Он не помнил, чтобы звонил в этот «Чистый Дом». Может быть, это сделала его секретарша? Как бы то ни было, похоже, его кошмару пришел конец!

– Мойка всех окон снаружи и внутри займет два–три часа, – деловито сообщила девушка. – Оплата по окончанию работы.

– Да-да, конечно! Не хотите… чаю?

– Простите, мы должны приступить немедленно, – извиняющимся тоном произнесла она. – У нас еще три заказа на сегодня. Но все равно, спасибо. Значит, я зову ребят?

– Зовите.

Девушка вышла на крыльцо и махнула рукой.

Из автобуса выпрыгнули двое парней, за ними еще одна девушка, все в желтой униформе. Парни стали вытаскивать какие–то механизмы, шланги, ведра.

– Ребята моют снаружи, мы внутри, – объяснила его спасительница, надевая «бейсболку» задом наперед.

Через два часа окна дома блестели, а в душе бывшего узника, чисто выбритого и переодетого к этому моменту, пели рождественские колокольчики.

Свободен! Свободен! Он вдруг почувствовал, как проголодался. Теперь немедленно в город! Пожалуй, он поедет пообедать в «Семь Чудес Света», чудный модный ресторанчик, расположенный на одной из узких улочек старого города. Он еще раз посмотрел на себя в зеркало и пришел к выводу, что трехдневное заключение в собственном доме пошло ему на пользу – на него смотрело худое мужественное лицо со следами легкого утомления и тенями под глазами.

В то самое время, когда он переодевался, в центре города в углу зала маленького ресторанчика «Семь Чудес Света» за столиком, уставленном дорогими закусками, звенели хрустальные бокалы. Лицо Лилии выражало самое искреннее восхищение.

– Лео, ты просто гений!

– Всего лишь скромный маг и волшебник, – улыбаясь, поправил ее молодой человек. – Рад, что представление тебе понравилось.

– Хотя он мне и брат, я должна сказать, что он редкостный мерзавец и жадина! – Она опустила глаза и шмыгнула носом. – Никогда не забуду, как мы с мамой почти голодали, а он тратил огромные деньги на своих шлюх. Его имя постоянно мелькало в светской хронике, он не пропускал ни одной тусовки, о нем писали, как об одном из самых преуспевающих предпринимателей! – Она оглядела роскошную отделку зала. – Вот здесь он ел, когда мы считали каждую копейку. Но теперь – теперь можно считать, что он расплатился. Не полностью, но хотя бы частично. О, Лео! – Она снова с благодарностью взглянула на своего спутника. – Ты заставил его это сделать! И это настоящее чудо!

– Честно говоря, были довольно напряженные моменты, – произнес, довольно улыбаясь, молодой человек. – Самое сложное заключалось не в том, чтобы поставить Стену, а в том, чтобы ее убрать, да так, чтобы он этого и не заметил. Для этого мне понадобился целый штат помощников. Впрочем, – тут же спохватился Лео, – это уже технические детали, думаю, это тебе неинтересно.

Лилия замотала головой из стороны в сторону.

– Неинтересно. Я не хочу ничего знать о всяких технических деталях! Для меня это чудо! Чудо! И я хочу, чтобы это так и осталось чудом! О, Лео, для меня ты и вправду великий маг и волшебник!

Следующее утро застало их в роскошном номере самой дорогой гостиницы города. Было еще темно, когда Лео поднялся и быстро, бесшумно оделся. Наклонившись над кроватью, он на некоторое время замер, с нежностью глядя на спящую Лилию. Гуляли допоздна. Бедная, так устала, что уснула, даже не сняв украшений! Побрякушек, которых он накупил ей в отделе бижутерии и дешевого золота! Как она радовалась вчера! И он счастлив, что сумел ее порадовать. Его девиз – делай добро! В конце концов, она тоже его порадовала… своей удивительной глупостью. Пока он смотрел на Лилию, его правая рука (которая, казалось, жила и действовала автономно), тащила из маленькой сумочки, лежавшей на прикроватном столике портмоне с кредитными карточками. Еще секунда – все они оказались у него в руке.

– Прощай, дорогая. Все было прекрасно. Прекрасно…

Это были последние слова Лео, предназначавшиеся Лилии. Произнеся их как заклинание, великий маг и волшебник исчез.

Он не растворился в воздухе номера-люкс.

Он вышел через дверь, спустился в лифте в устеленный дорогими коврами холл гостиницы, прошел мимо сонного портье и, оказавшись по ту сторону бесшумно раскрывшихся стеклянных дверей, махнул рукой, подзывая такси. Через мгновенье машина растаяла в предрассветных сумерках. Великий маг и волшебник отбыл в неизвестном направлении.

Лилия проснулась поздно. Открыв глаза, она некоторое время лежала, с улыбкой глядя в потолок, по которому бегали веселые блики – прямо под окном был бассейн, в котором купалось утреннее солнце. Потом она вытянула правую руку и взглянула на тяжелый браслет на запястье. Как сверкают бриллианты! Надо думать, Лео не очень рассердиться, когда узнает, что она сняла почти все деньги со счетов. Он сам говорил, что неразумно держать деньги в банке, который может в любой миг обанкротиться. Также неразумно держать их дома – вокруг столько мошенников! Он несколько раз повторил, что нужно вложить их во что-нибудь стоящее. Вот она и вложила. Практически все. Приятно осознавать, что она купила этот браслет и колье – то, что лежит у нее под подушкой, – в самом роскошном ювелирном магазине города! Пока Лео со своими помощниками убирал стену.

У нее никогда еще не было таких дорогих вещей!

ТРАУРНЫЙ КАМЕНЬ ГАГАТ

1

Мать все не уходила. Словно в нерешительности, стояла посреди комнаты – что-то ей было нужно.

– Что еще? – грубовато спросил мальчик.

Ему не терпелось снова остаться одному.

– Да вот, вспомнила: пока ты был днем на озере, приезжал Лужанский, тот, который работал у дедушки в экспедиции в пустыне… Спрашивал насчет коллекции. Может быть, ее и в самом деле лучше продать? Он обещал хорошо заплатить.

– Начинается. Я же сказал – нет.

Дед предупреждал. Твоя мать – слабая женщина, говорил. Слабая, непостоянная. Сегодня ей нравится одно, завтра другое. Желаний всегда с избытком и она мечется от одного к другому, не зная покоя. Может дед и был прав – слабая. Только, что при этой своей слабости она всегда умела добиваться своего.

– Коллекция моя, – угрюмо сказал мальчик, отворачиваясь к окну.

– Конечно, она твоя! Никто ее у тебя силой не отнимает. Просто я подумала…– И не оборачиваясь, он знал, что у нее сейчас смущенное и просительное выражение лица. – Ведь ты не собираешься, как дед, всю жизнь болтаться по экспедициям? Помню-помню, ты еще ничего окончательно не решил, и впереди целый год. Но по складу характера…

– При чем здесь характер?!

– … и по состоянию здоровья – я это тебе как врач говорю – ты комиссию не пройдешь.

– Откуда ты знаешь? Я же не у тебя ее буду проходить.

– Напрасно грубишь, – кажется, теперь она обиделась по–настоящему. – Хочешь оставить эту коллекцию себе? Оставь! Только через месяц она тебе надоест, и ты раздашь все друзьям-приятелям. А эти камни представляют какую-то ценность только в коллекции! И не каждый день появляются такие покупатели, как Лужанский. Он предложил…

– Ты же и дедову дачу продаешь. Зачем тебе столько денег?

– При чем здесь дача?!

Очень даже причем, хотел ответить мальчик, но побоялся, что голос может выдать его. Он не хотел, чтобы кто-то знал, каково ему сейчас. Дачу она все равно продаст – уже нашелся покупатель, но коллекция – его.

– Я тоже люблю этот дом! Я в нем выросла! Но я просто вынуждена его продать. За ним нужен присмотр, а у меня нет никакой возможности ездить сюда каждые выходные. Здесь нужен ремонт, а у меня нет денег! Через год ты поступаешь в университет, нужно брать репетиторов, нужно платить за твое обучение. За все надо платить! Зачем, зачем тебе эта коллекция?! И в кого ты такой упрямый?

Мать вышла, хлопнув дверью. А он остался стоять, прижавшись лбом к прохладному стеклу, глядя в темноту ночи за окном. Завтра они должны вернуться в город. Пожалуй, это было страшнее всего – возвращение в городскую квартиру. Где никогда больше не будет деда. И дачи не будет, построенной его руками. Останется только коллекция. Если останется. Похоже, мать решительно настроена ее продать. Ну, нет!

Он подошел к старому письменному столу, уставленному коробками. До его прихода мать начала складывать в них камни – спешила освободить комнату. Коллекция деда. Ее я оставлю тебе, сказал дед, когда они – в последний раз! – но кто знал об этом? – гуляли в начале лета в прозрачной осиновой рощице. Никому не отдавай и не продавай, сказал дед. Она, конечно, стоит немалых денег, но главная ее ценность не в деньгах. Собирать эту коллекцию начал еще мой отец, твой, значит, прадед. Когда-нибудь ты поймешь, что это значит, дед внимательно посмотрел на внука, если, конечно, сможешь ее сохранить. Это будет непросто, слишком многим она нравится. А твоя мать – женщина слабая и ей всегда нужны деньги.

Мальчик шмыгнул носом и зажмурился – невозможно поверить, что теперь этот голос будет жить только в его памяти, что дед никогда больше не возьмет в руки ни один из этих камней, чтобы рассказать очередную историю. История была у каждого камня. А он, дурак, еще не хотел слушать, всегда куда-то торопился – то на каток погонять шайбу, то к друзьям, потрепаться о жизни… Он взял в руки слабо мерцающую аметистовую щетку. Дед говорил, это с мыса Корабль, уникального месторождения аметистов на берегу Белого моря. Про аметист дед рассказывал много занятного. Хотя это всего лишь разновидность кварца, говорил дед, камень этот необычный, по старинным поверьям, обладает магической силой. Тем, кто носит его, аметист во всех делах помощник. Защищает от наговора и колдовства, предохраняет от пьянства, помогает в охоте, в бою, сохраняет и делает острым разум. Излюбленный был камень для украшения церкви – и в иконы его ставили, и в алтари, и в кресты… Сильный камень.

Прищурившись, мальчик вглядывался в сине–сиреневые кристаллы долго и пристально, пока на глаза не навернулись слезы. Снова шмыгнув носом, он вытащил из коробки и опустил щетку в карман. Под ней оказался другой, синий, камень. Этот тоже нужно обязательно взять с собой. Апатит. Дед считал этот камень своим талисманом. Тоже с Кольского полуострова, как и аметист. Апатиты, говорил дед, это моя молодость. И первые удачи. На том месте, где мне посчастливилось отыскать этот камешек, сейчас целый город, носит, между прочим, имя этого камня. Вообще-то они разные, апатиты. Это – ювелирный апатит, большая редкость. В основном же, этот минерал сырье для удобрений и производства фосфорной кислоты.

А это гагат. Руки деда бережно касались блестящей, будто отполированной, поверхности. Его еще называют черный янтарь. Что мы о нем знаем? Всего лишь разновидность бурого угля. На Кавказе из него четки, бусы делают, траурные украшения – черный он, как ночь. Когда-то росло себе большое хвойное дерево из семейства араурикариевых, и не подозревало даже, что через много-много лет обратится в камень. И в новом качестве обретет новую жизнь… нам бы так, а? Дед знал, что болезнь его неизлечима, но находил в себе силы шутить. А может, не шутил, когда мечтал превратиться в один из камней своей коллекции? Гагат этот – еще из коллекции прадеда, его тоже нужно спрятать, отдельно от всей коллекции хранить. На тот случай, если мать в его отсутствие… Гагат, сказал дед, для меня дороже всего, он начало отцовской коллекции. Говорят, если долго смотреть на него, можно увидеть будущее. Возьми его и подумай о том, что его твой прадед вот так же держал его в руках. Если сумеешь сосредоточиться, может быть, увидишь то, что видел он, и узнаешь, о чем он думал, когда смотрел на гагат. А ты знаешь, о чем? – спросил он. Дед в ответ только таинственно улыбнулся.

– Ни за какие деньги, – громко сказал мальчик. – Ни за что! Ни за что…

2

Такэити Тацуо поднялся, потянулся, и вышел на террасу из зала, где провел более десяти часов у компьютеров. Стояла теплая летняя ночь. Он поднял голову и посмотрел на яркую россыпь звезд. Где-то там, в центре неба, слабо мерцало Солнце и, невидимая отсюда, вращалась Земля. Она была слишком далеко, и не было ни возможности, ни времени, чтобы обратиться к ней за помощью. Да и сохранилась ли цивилизация на Земле? Давным-давно прекратились всякие контакты, и уже несколько столетий оттуда не прилетал ни один корабль. Оставалось полагаться только на собственные силы.

Было много вопросов, на которые не было ответов.

Но главной проблемой оставалось катастрофическое уменьшение населения Планеты. Никакие Программы, включая последнюю – Программу Активизации Личности, – не смогли остановить этого процесса.

Одно из предположений ученых – люди утратили способность приспосабливаться к постоянно меняющемуся климату Планеты. Если это верно, то почему утрачены адаптационные механизмы? Возможно, жизнь в комфортных условиях больших домов, наполненных автоматикой, так изменила людей? Большинство из них действительно с трудом переносит пребывание под открытым небом, особенно днем, когда ярко сияет жаркое солнце Планеты. Как изменить ситуацию? Десять лет безрезультатно работает специальная комиссия.

Чем больше Такэити изучал жизнь землян, тем больше склонялся к тому, что главная причина – как ни абсурдно это звучит для представителей Комитета по Наследию – в изменении психики обитателей Планеты. Много лет назад, молодым ассистентом кафедры психологии, он сделал свою первую научную работу, посвященную эмоциям первых поселенцев, которые прилетели на Планету шесть веков назад. Они сильно отличались от своих потомков. Увлекшись, он пошел в своих исследованиях дальше и многие годы посвятил изучению психики землян. В Музее Планеты на него смотрели как на чудака, когда он часами, снова и снова, смотрел несколько старых фильмов, привезенных когда-то с Земли. Это было нелегкое занятие. Поначалу после каждого просмотра он чувствовал себя очень плохо. Земляне в этих фильмах часто вели себя как безумцы. Они совсем не боялись губительных воздействий внешней среды. Им, как будто, нравились экстремальные ситуации. Им, например, доставляло удовольствие барахтаться в снегу, при этом они не думали о возможном переохлаждении. Смеялись, подставляя лица дождю или ветру, которые, несомненно, были ядовитыми, учитывая экологическую ситуацию на Земле. Ныряли в воду с высоких вышек и мостов, не думая о том, что могут повредить позвоночник или внутренние органы. Похоже, у них отсутствовало чувство опасности и они не видели и не осознавали многообразия действительности в той глубокой степени, в какой это стало доступно жителям Планеты.

Но особенно бурно они почему-то реагировали на слова, произнесенные другим человеком. Иногда из глаз у них начинали литься слезы, лица постоянно искажали безобразные гримасы. Они беспричинно смеялись, показывая зубы, которые у многих были далеки от совершенства. Они могли наносить удары друг другу, и кажется, часто делали это безо всякой на то причины. Но фильмы – это искусственно созданные ситуации. Возможно, это все создавалось только для развлечения. А какими были земляне на самом деле?

Если судить по дошедшей информации, и память у них была несовершенной, избирательной – они удерживали в ней лишь какие–то фрагменты действительности, к тому же неотчетливо и ненадолго. Любой житель планеты навсегда запоминал все, что когда-либо происходило с ним. Почти с самого рождения каждый мог передать с высокой точностью, события любого дня, любого часа его существования. Неважно, произошло ли это вчера или много лет назад. Они могли сообщить даже температуру воздуха. Они помнили все, за исключением того, что пожелали забыть. Ни земляне, ни первые поселенцы Планеты не могли этого делать. Любой из их потомков, как только начинал осознавать себя, волевым усилием мог убрать из своей памяти нежелательные воспоминания. Люди знали, что такое страх, ненависть, злоба, страдания только из курса истории, лично никто из ныне живущих не переживал подобных эмоциональных состояний, которые, как известно, сильно сокращали жизнь предков-землян и первых поселенцев Планеты.

Сокращали, но почему-то не влияли на деторождение.

3

Редкий случай – Комитет по Наследию был в полном составе. Даже самые старые советники прибыли лично послушать отчет Такэити Тацуо, который готовился рассказать о своих результатах работы с камнями, прибывшими с Земли. Впервые за многие годы ему удалось получить целостные живые картины прошлого. Но прежде, чем продемонстрировать их собравшимся, он попытался разъяснить суть своих исследований.

Давно известно, что жидкость – превосходный носитель информации. Но жидких веществ – даже если они и были когда–то доставлены с Земли, – не сохранилось. Позже удалось выяснить, что кристаллы, а также камни органического происхождения, такие, как привезенные первыми переселенцами янтарь, жемчуг, кораллы, также обладали способностью «помнить». Находясь в биополе человека, они аккумулировали его, таким образом, накапливая информацию об обладателе, и чем дольше они были рядом с человеком, тем больше было о нем информации. К сожалению, невозможно восстановить последовательность запечатленных камнем моментов жизни. Обрывочность, множественность наслоений засоряла память компьютеров, и часто приводила к отказу хроновосстанавливающей аппаратуры. Никогда раньше не удавалось увидеть целостные картины. Такэити стал первым, кому удалось воссоздать целые эпизоды из жизни древних землян, и даже услышать их разговоры.

– Вы побываете в городах и селениях Земли, в жилищах землян, в горах, где они разыскивали свои минералы. Вы услышите их громкую, эмоциональную речь. Надеюсь, наши электронные переводчики расшифровали и перевели ее правильно. Лучше всего поддавались расшифровке те ситуации, при которых человек или люди, находящиеся рядом с камнем, испытывали высокую эмоциональную напряженность. В одной из картин нам удалось почти полностью восстановить разговор двух землян, только потому, что эмоции человека, в данном случае, мальчика, достигли высочайшего накала. Для описания подобного состояния у землян было специальное слово – «горе». Мне было трудно понять, и я не уверен, что до конца понял, возникшую ситуацию. Как мне кажется, причиной сильнейшего всплеска отрицательных эмоций послужил совершенно необъяснимый, с нашей точки зрения, инцидент – ссора с матерью из-за коллекции камней. Мальчик, непонятно почему, не желал с ней расставаться.

– Что же здесь непонятного? – спросила одна из молодых женщин. – Привязанность землян к вещам общеизвестна. И ссоры в их жизни были делом обычным. Удивительно, но они ссорились даже с теми, кому были обязаны своим появлением на свет…

– Да, для землян обладание вещами имело огромное значение, – согласился Чен Айрон, синтезирующий системы очищения Планеты. – Вещи имели власть и над жителями Планеты на первых порах ее освоения. Вспомните, как ценились у первых переселенцев машины и аппаратура, привезенные с Земли, пока они не обнаружили здесь синтезирующие смолы.

– Тогда они поняли, что все необходимое можно создавать, можно сказать, из ничего, – подхватила женщина.

Кажется, ее звали Фирюза, ботаник из Тропических Поселений.

– Это они считали, что из «ничего», – уточнил Чен. – Научившись пользоваться смолами, они, тем не менее, еще целое столетие не могли понять законов синтеза. Это сейчас кажется так просто – разложить имеющийся везде в изобилии материал на атомы и синтезировать из них все, что необходимо, вместо того, чтобы искать новое сырье, перерабатывать его сложными, трудоемкими методами, чтобы получить громоздкие и малоэффективные машины, которые, в свою очередь, должны были производить для человека необходимые предметы и продукты. Первые поселенцы этого не знали. Как и земляне, чьи города – во всяком случае, на момент отлета кораблей на Планету, – были заполнены отходами производства, поскольку они не в силах были ни ликвидировать, ни каким-то образом использовать отходы своей жизнедеятельности.

– Неудивительно, что они стали покидать Землю, – заметил кто-то из молодых.

Старики, как всегда, молчали.

Их было пятеро в Комитете по Наследию и самому младшему было, по меньшей мере, полтораста лет. В таком возрасте следовало хорошо подумать, прежде чем открывать рот.

– Давайте посмотрим, как они жили, – Такэити оглядел аудиторию. – Хочу предупредить о высокой напряженности биополя живых картин. Эмоции часто отрицательные, их воздействие на психику не изучено, поэтому тем, кто не знает, как их переносит, лучше пройти в соседний зал и смотреть через защитный экран. Мы же сейчас окажемся прямо в жилище мальчика.

Хотя он видел все не раз в процессе восстановления картины, просмотр сказался и на нем – он отчетливо ощущал, как бьется сердце. Он с трудом подбирал слова, комментируя картины. Необычное состояние. В то же время, каждый новый просмотр приносил много новых мыслей.

Старики перенесли просмотр спокойно. Сидели с равнодушным видом и, как всегда, молча выслушали его осторожное предположение о необходимости как отрицательных, так и сверхсильных, положительных эмоций для нормальной жизнедеятельности организма. Любого живого организма.

– Животные, населяющие Планету, остались такими, какими их застали первые переселенцы. Те, что живут в Северных Заповедниках, все так же агрессивны и питаются более мелкими животными других видов, количество их увеличивается с каждым годом, деторождение на прежнем уровне. Моря попрежнему полны рыбы, что свидетельствует об успешном размножении. – Он оглядел ничего не выражающие, неподвижные лица собравшихся. – Может быть, это звучит странно, но я почти уверен, что исчезновение, так называемых, крайних проявлений чувств и есть причина падения рождаемости. Благодаря изменениям, происшедшим в нашей психике со времен первых колонистов, жизнь на Планете стала стабильнее и комфортнее, чем она была на Земле или в колонии первых поселенцев. Земляне варварски обращались с окружающей средой, ради удовольствия убивали животных, могли убить даже себе подобных. У них были неуемные аппетиты, дикие желания. Возможно, что их цивилизация уже исчезла из-зараздирающих психику страстей. Жители Планеты научились жить в гармонии с окружающим миром. Но – прошу вашего внимания – вместе с утратой состояния «горе», исчезло и понятие «счастье», избавившись от тяжелого психического состояния, известного под названием «ненависть», мы утратили и то, что чрезвычайно высоко ценилось среди землян и первых поселенцев, я имею в виду «любовь».

– Крайности чужды разуму. Только разум способен создать высокоразвитую цивилизацию, – сказала Фирюза.

Она была самой молодой среди собравшихся и еще не умела хранить молчание. Что думают старейшины? Неожиданно Такэити поймал себя на мысли, что они уже неспособны ни к каким умственным усилиям, и тут же устыдился своего предположения. Но согласны ли они хотя бы частично с высказанными заключениями или для них такое предположение звучит кощунственно? Всю свою долгую жизнь они положили на сохранение всего живого и неживого мира в том состоянии, в каком они получили его от предков. Но если не принимать никаких мер, жизнь на Планете угаснет. Так что все исследования, в том числе и его, Такэити Тацуо, исследования и эксперименты оправданы, даже если и противоречат принципам Комитета по Наследию, девиз которого: спокойствие превыше всего.

Он так и не получил ответа.

Согласно традиции, старцы первыми покинули Центр, не произнеся ни слова. За ними стали улетать и другие. Впрочем, так было на всех конференциях. Каждому участнику требовалось время, чтобы тщательно обдумать новую информацию, прежде чем высказать свои мысли по обсуждаемому вопросу. Ответ обычно приходил по почте. Через месяц или два. Считалось неприличным отвечать сразу. Это указывало на неуважение к докладчику. Кроме того, могло привести к ошибкам в принятии окончательного решения. Думать следовало долго, обстоятельно взвешивая все за и против.

Такэити отправился обедать. Без аппетита он жевал свой брюллак, запивая соком из дерева охо, и размышляя, правильно ли поступил, высказав открыто свои предположения. Они могли быть ошибочны и тогда ему, без сомнений, придется оставить эту работу. Все будут ждать этого – ведь он ввел в заблуждение сообщество! А он так привык к общению с вещами, принадлежавшими далекому прошлому. Он ощущал удивительное, живительное воздействие биополей своих предков. Даже если они были отрицательными. С этим нелегко будет расстаться. И это странно и ново – испытывать… сожаление, кажется так называлось это ощущение? Ему нелегко будет расстаться и с этим Центром, где он провел десять лет. Разумеется, ему нужно создать семью. Он вспомнил блестящие раскосые глаза Фирюзы и улыбнулся. Он никогда не бывал в Тропических Поселениях. Нужно будет посмотреть, где они находятся и какой там климат. Может быть, там совсем неплохо. Но тогда не будет больше этих удивительных звездных вечеров. Там, в долинах, звезды не видны. А Такэити, похоже, уже не может обходиться без них.

Внезапно зажегся экран связи и ассистент попросил его срочно пройти в зал просмотров. Недоумевая, почему Хэлл не сообщил о причине вызова, Такэити поспешил вернуться.

4

– Ты проделал большую работу. Может быть, ты на пороге истины. И я, кажется, могу немного помочь.

– В зале было пусто и темно, неудивительно, что Такэити не сразу заметил сидящего у стены старика. Это был Мариакату с Дальнего Континента. Никто никогда не слышал его голоса. Да и редко кто видел, он почти не покидал своего дома. Он был самым старым в Комитете по Наследию и самым молчаливым среди всегда молчащих стариков.

– Я хочу сообщить один, известный всем Старейшинам, факт. Скорее всего, ни один из них не подозревает, насколько он важен. Я сам понял это только сейчас, после просмотра.

Мариакату надолго замолчал, словно собираясь с мыслями, а потом медленно продолжил:

– Земли Планеты, ее флора и фауна осваивались землянами в течение почти трех столетий. Самые первые переселенцы, прилетев сюда, на первых порах не рисковали употреблять в пищу то, чего не ели на Земле. И не без оснований: несколько животных, с большим трудом доставленных, погибли, попробовав голубую траву, которая абсолютно безвредна для травоядных животных Планеты. Люди также привезли с собой семена разных растений, но первые посевы были погублены ядовитыми ветрами. Тогда их еще не умели усмирять. Оставались только теплицы кораблей, кормившие людей во время долгого перелета – только они давали безопасную пищу. Скоро ее стало не хватать. Через год после прибытия первых восьми кораблей, а возможно и раньше, среди людей начинаются волнения.

– Все это известно из школьного курса истории, – мягко напомнил Такэити.

Мариакату продолжал, не обратив никакого внимания на его слова.

– Руководство экспедиции было напугано ссорами между людьми и решилось пустить в ход препараты подавления агрессивного состояния и нежелательных эмоций. Они имелись на каждом космическом корабле. Но их, как известно из источников Центра Межпланетных Полетов, не рекомендовалось употреблять более одного месяца, поскольку никто, включая врачей, не имел сведений о последствиях их длительного применения. Никто не знал, кроме командиров кораблей и нескольких врачей, как долго использовались эти препараты на Планете, чтобы успокоить волнения. Возможно, не одно десятилетие. Их давали каждому под видом витаминов и повышающих иммунитет добавок к питанию.

– Вы хотите сказать, что вырождение это результат…

Голос старика звучал все так же тускло и невыразительно:

– Я сообщаю факты.

Такэити оглядел зал. Когда-то в этом здании работало более трехсот человек, а сейчас здесь только он с тремя помощниками. Когда-то здесь был Центр Космической Связи, а неподалеку находился самый крупный на Планете космодром, сейчас он зарастает молодым лесом. За последние сто лет ни один корабль не покинул пределы Планеты. Сворачивались всякие исследования и на самой Планете. Сворачивалась сама цивилизация, процветающая каких–то триста лет назад.

– Я лишь сообщаю факты, – повторил Мариакату. – Возможно, лекарственные добавки были безвредными. Нет доказательств, что снижение рождаемости – результат употребления тех лекарств. Может быть, они были даже полезными, поскольку помогли найти выход из трудного положения, в какое попала колония. Возможно, они способствовали росту интеллекта, освободив человека от давления агрессивных чувств и стремления к неоправданному риску. Вероятно, тогда это был единственный выход уберечь поселения от разбойных нападений друг на друга. Люди приложили все усилия, чтобы освоить новый мир. Только разум способен вывести человека из любого тупика, но когда люди во власти чувств, разум бессилен.

Такэити почувствовал странное стеснение в груди, совершенно незнакомое чувство мешало ему правильно и ритмично вдыхать воздух. Ему остро, как никогда раньше, захотелось выйти на террасу и увидеть звезды. Но до времени звезд было еще далеко.

Вот она, разгадка! Стремление к спокойной, размеренной жизни. Все стали благоразумными. Очень благоразумными и очень осторожными. Прекратились всякие исследования и полеты к соседней планете. Ни одного важного открытия, кроме открытия законов синтеза. Но и оно было сделано первыми поселенцами. Синтезировались лишь машины, созданные землянами, тиражировались их орудия труда – все, что доставили сюда первые космические корабли.

Как он раньше не думал об этом?

– За шесть столетий – ни одного кардинального открытия, – прошептал он, но старик услышал.

– Открытия? Зачем? На Планете есть все, необходимое для нормальной жизни. Разве благоразумие и спокойствие не важнее всех технических открытий?

– Но у благоразумия и спокойствия есть обратная сторона… – Никогда раньше Такэити не спорил со старшим по возрасту, но сейчас он почему-то не мог молчать. – Когда все есть, человек ничего не желает. Тихо и спокойно он живет одним днем, не думая о прошлом и не заботясь о будущем. Будущее – это дети. А дети это всегда беспокойство. Но никто не желает себе беспокойства на этой Планете и мало кто желает иметь детей.

– У тебя есть дети? – спросил Мариакату.

– Нет.

– Как же можешь ты осуждать других? – усмехнулся старик. – Но ты прав в том, что дети – большое беспокойство. Я это хорошо знаю. Моя прабабка была врачом в последней из экспедиций. Она не принимала никаких лекарств. У нее было пятеро детей. Мой отец имел семь братьев и трех сестер. У меня было шестеро. Большая редкость по нынешним временам. К сожалению, я не смог сохранить жизнь им всем. Я потерял двоих, они были очень беспокойными, – Мариакату вновь замолчал на какое–то время. Казалось, он устал от этого, слишком долгого для него, разговора. – Еще я хотел сказать о твоих картинах. Никто до тебя не делал ничего подобного, значит, ты сделал открытие. И ты правильно определил состояние мальчика в картине ссоры. Это действительно горе. Но такое чувство люди испытывают не от утраты вещей, а от потери близких. Похоже, что этот мальчик кого-то потерял.

Мариакату нажал кнопку передвижения на своем кресле и медленно вылетел из зала просмотров. Почему старики никогда не прощаются?

Такэити вернулся на свое место и включил видеопроектор. Он хотел еще раз просмотреть последнюю картину – воссозданный им кусочек жизни древнего человека, выросшего на Земле и ставшего Главным геологом Первой экспедиции. Этот мальчик сохранил свою коллекцию и взял ее с собой на корабль, летевший к далекой неизвестной Планете. Скорее всего, этот тревожный эпизод с камнями был не единственным в его жизни. Наверное, ему пришлось пережить немало неблагоприятных моментов и в детстве и в юности, и они научили его идти навстречу неизвестному. Или источник его энергии, силы и одержимости в чем–то другом? Такэити представил мрак и бездну бесконечного пространства, разделяющего Землю и Планету, и содрогнулся. Ни один из его современников, ни один житель Планеты не смог бы сделать ничего подобного. Крохотные, беззащитные корабли землян устремлялись в Великий Космос в поисках… чего? Что заставляло их покидать Землю? Трудная экологическая ситуация, как утверждают ученые, или жажда новых знаний?

Он вслушивался он в непонятные слова древнего языка, вглядывался в лицо мальчика. Вот он, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Но они не могут коснуться друг друга. Их разделяет время. А соединяет, лежащий у мальчика на ладони, черный камень.

– Траурный камень гагат, – медленно произносит мальчик, пристально вглядываясь в отполированную поверхность.

– Траурный камень гагат… – повторяет Такэити странные слова чужого языка.

ОЧКИ ГУДВИНА

1

– Как прогулка? – спросила Мария, открывая дверь на террасу, где Эдди снимал лыжи.

Можно было и не спрашивать. Глаза сына сияли, а щеки розовели как два румяных яблока. Или персика? Настоящих яблок, впрочем, как и персиков, никто из них никогда не видел, но выражение все еще оставалось в ходу.

– Здорово! Не понимаю, чего киснуть в доме, когда можно поиграть в снежки или просто покататься на лыжах! Представляешь, мы с Александром почти дошли до Синего леса! А вы с папой там когда-нибудь были?

Мария покачала головой.

– Туда нельзя.

– Почему? А знаешь, – Эдди сделал большие глаза и оглянулся, – мы бы все-таки в лес зашли, несмотря на ограждение и эту запрещающую табличку, но Александра позвали срочно домой. У него ужасно строгий отец, если задержишься – жди наказания. Поэтому мы повернули назад.

– Входить на огороженные территории строго запрещено, надеюсь, ты это хорошо усвоил?

– Но почему?!

– Там ведутся взрывные работы…

Эдди внимательно посмотрел на мать.

– Так всегда говорят, но я никогда не слышал никаких взрывов в той стороне. И никто из ребят не слышал. Вот когда на Больших Шахтах взрывают – везде слышно.

– Это беззвучные взрывы.

– Ладно. А можно я после обеда снова выйду на полчаса? Не хочешь со мной?

Она поежилась и покачала головой.

– Некогда.

Эдди понимающе кивнул головой.

– Опять срочная работа?

– Да… кое-какие расчеты нужно доделать. Открыт новый подземный ледник.

– Вот это новость! Большой?

– Пока никто этого не знает. Давай, быстро переодевайся и в столовую. Мы уже давно тебя ждем.

– Сейчас, мам, я быстро, – Эдди снял у двери ботинки, прошел в комнату и начал стягивать с себя свитер. – А что сегодня на обед? Надеюсь, не ледяные медузы с зеленым соусом вместо кетчупа и не ледяной пирог с каменной крошкой?

Она не ответила на шутку, заворожено глядя сквозь стекло на снег, медленно падающий на пологий склон горы, на темную зелень елей и сосен, на петляющую голубую лыжню, ведущую прямо к застекленной террасе, куда выходила дверь комнаты сына. Сказочная красота. В ее детстве не было ни подобных развлечений, ни таких вот красот. Она выросла в маленькой комнате, откуда не было видно даже кусочка неба, и, наверное, поэтому не любила больших открытых пространств. Но как завораживает эта красота! Она перешагнула порог комнаты и оказалась на террасе. В тот же миг вспыхнул красный фонарь, и зазвучал металлический голос предупреждения: «Убедительная просьба надеть защитные очки. Наденьте очки. Наденьте очки. Выход за пределы жилой секции без защитных очков категорически запрещен!» Она тут же отступила назад и обернулась – Эдди в комнате уже не было. Не стал ее ждать. Наверное, здорово проголодался.

Шум в столовой был слышен даже в холле.

– Ну, и что же ты видела?

– Ты не поверишь, но это была настоящая акула! – в голосе Дианы звучал неподдельный восторг.

– Не сочиняй. Если бы это была правда, ты бы не сидела сейчас за столом. Ты просто перегрелась на солнце, вот тебе и примерещилась эта белая акула, – пошутил брат.

– Примерещилась?! Ладно! Давай завтра после школы сделаем один заплыв вместе. Я покажу тебе этот грот. Там так здорово! Может быть, и тебе там что-нибудь примерещится – особенно, если прихватить кусок мяса…

– Ты что, забыла, что завтра последний день занятий? Каникулы начинаются! Мы всем классом отправляемся на два дня в Альпы. Я этот день полгода ждал! Слушай, не хочешь с нами? Могу поговорить с тренером.

– Ну, уж нет! Сами в снегу барахтайтесь, – передернула плечами Диана. – Есть занятия и получше. Мама обещала отпустить меня к Нине.

– Опять на солнце жариться? От тебя скоро останется кучка пепла, если будешь часами валяться на пляже.

– А вот и нет! Никакого пляжа. Мы с Ниниными родителями будем праздновать начало каникул на карнавале в «Древнем Вавилоне»! Можем, кстати, прихватить и тебя и весь ваш класс, в придачу…

– Чтобы топтаться в потной, шумной толпе?

– Будет весело.

– Тусовка для малолеток.

– Малолеток? Ты сам-то всего на год старше меня!

– Год – это очень много.

– Перестаньте шуметь, – сказала бабушка, нажимая кнопку на пульте управления электропечи. – Что будете есть? Жаркое из курицы или большую пиццу?

– Пиццу! – заорали оба в один голос.

Мария улыбнулась, когда дело касалось еды, дети сходились во вкусах.

2

Диана открывала дверцу за дверцей.

– Зачем тебе столько шкафов с одеждой? Ты все равно никуда ее не одеваешь. Вы с папой нигде не бываете. Вот родители Нины ездят повсюду и всегда берут ее с собою. Почему мы никогда не отдыхаем вместе? Это было бы так здорово!

– Мы подумаем, как это устроить. Если папа будет свободен в следующее воскресенье, мы могли бы…

– Мама, ты что, забыла, что по воскресеньям у нас плавание с аквалангом? – В голосе дочери возмущение.

– Извини, в самом деле, забыла, – виновато говорит Мария. – Сама знаешь, в последнее время столько работы…

– А почему в этой комнате нет выхода на террасу? – Заходя в комнату родителей, Диана всякий раз задавала этот вопрос. – За этой стеной должна быть терраса, так ведь во всех домах устроено, верно? А у вас вместо террасы эти старомодные шкафы. Почему бы тебе ни убрать их? И не сделать большое окно с видом на водопад или на какие-нибудь… как это… сады Семирамиды. Как в новой рекламе! Выглядит здорово!

– Меньше смотри и слушай рекламу, – сухо ответила Мария. – Никто не знает, как они выглядели, эти сады, это, во–первых. А во-вторых, я тебе уже много раз объясняла, почему здесь нет окна. Все эти вещи отвлекают меня от работы.

– Мама, иногда я за тебя волнуюсь, – в голосе Дианы звучала почти взрослая тревога. – Что это за бесконечные вычисления? Ты слишком – слишком много работаешь! И в лаборатории и дома. Да и папа тоже.

– Ты же знаешь, что от того, как работают в Центре Управления, зависит очень многое. Особенно сейчас, когда запасы льда так быстро истощаются.

– Знаю, знаю, – нетерпеливо перебила Диана, – в школе об этом нам постоянно говорят. И то, что надо беречь воду. Да, – вспомнила она, – по летней программе у нас экскурсия в Центр Управления. Я сказала ребятам, что мой папа там самый главный инженер. Вот придем и посмотрим, что он там делает.

– В отдел сверхточной аппаратуры не водят экскурсантов, так что вряд ли вы туда попадете. Там…

Но Диана вдруг вспомнила, зачем сюда пришла.

– Мам, мне нужно что-нибудь для карнавала?

– Что именно?

– Ну, я не знаю, – она посмотрела на шкафы. – У тебя же тут столько всего! Особенно в этом большом шкафу.

– В этом шкафу коллекция старинной одежды, – в сотый раз объяснила Мария. – Боюсь, что для карнавала она не годится.

– Откуда ты знаешь? Там столько всего – обязательно что-нибудь найдется!

– Ладно, посмотри, – сдалась Мария.

В самом деле, откуда ей знать, что одевают на эти странные карнавалы. Мария никогда не ходила на них.

Диана открыла дверцы и долго перебирала плечики с одеждой.

– Да, действительно, ничего интересного, – произнесла разочарованно. – Зачем ты только хранишь весь этот хлам?

– Это просто коллекция, – терпеливо повторила Мария. – Кто-то собирает минералы, кто-то интересные осколки льда или старинные картины. Я собираю одежду, которая когда-то была модной.

– Не понимаю, как они могли такое носить, – проворчала Диана, разглядывая то одно, то другое платье. – Ничего яркого. Да и ты всегда так скучно одеваешься, скажу я тебе! Вот мама Нины – у нее столько красивых нарядов! – Внезапно она замерла, а затем умоляюще взглянула на мать. – Дай мне твой летучий скафандр! Пожалуйста!

Бедный мой ребенок. Может статься, что через несколько лет он станет твоей повседневной одеждой, и ты возненавидишь его.

– Скафандр – рабочая одежда. К тому же, он тебе велик.

Но совсем отказать дочери она не могла. Жалость заставила ее сделать то, что в их семье обычно осуждалось, как неразумная трата средств. Мария подошла к видеофону.

– Давай лучше в честь каникул закажем в сетевом салоне что-нибудь более подходящее для веселья.

Диана взвизгнула от удовольствия.

– Мама, ты самая лучшая!

3

Новость застала врасплох. Мария даже не поняла сначала, кто говорит.

– Доктор? Какой доктор? – переспросила она, все еще погруженная в мысли о новых трансформациях пространства, над которыми работала в последнее время.

– Вам нужно прибыть в Центр обследований.

– Зачем? Что-нибудь с моими анализами?

– Нет. Это связано с вашим сыном. Двадцать четвертый сектор.

Никогда она не бегала так быстро. Спускаясь в скоростном лифте, она дрожащими руками набрала номер мужа, а потом бабушки.

Двадцать четвертый сектор – аварии, катастрофы, травмы.

Эдди находился в приемном покое госпиталя, огромной комнате, где стояло несколько высоких кроватей–каталок, на которых лежали вновь–поступившие. Пострадавшие. Рядом с мальчиком стояла бабушка, непонятно как успевшая добраться сюда раньше Марии.

– Эдди! – звала она тихо. – Эдди!

Эдди не отзывался, он был без сознания.

Ну почему, почему с ним всегда что-то случается? Мария склонилась над сыном, стараясь не глядеть на соседнюю кровать-каталку, где громко стонал человек с перебинтованными руками и распухшим бесформенным лицом. Шахтер. Такое лицо было у ее отца, когда его достали из шахты. Он умер в этом самом двадцать четвертом секторе, как им было сказано, в результате переохлаждения и обморожений, несовместимых с жизнью. Она плохо знала отца – он всегда работал. Отказывался от выходных и отпусков. Рубил лед для того, чтобы дать ей образование, гарантирующее хорошую работу с хорошим заработком. Чтобы, в конечном счете, ни она, ни его внуки не знали, что такое шахты и могли наслаждаться жизнью в секторе «Четыре времени года»… Но беда проникает и туда.

Эдди, Эдди! Как это несправедливо!

– Простите, мне нужно еще раз осмотреть больного.

Рядом стоял врач. Совсем молодой, мелькнула мысль, похоже, только что после университета.

– А где наш старый доктор?

На лице молодого доктора отразилось недовольство, вероятно, этот вопрос ему задавали не впервые.

– Он… он нас покинул.

Бабушка ахнула.

– Наш доктор? Он лечил нашу семью почти…

– К сожалению, ничем не могу помочь, – перебил ее новый доктор. – Теперь на этом участке работаю я. Доктор Пейни. Всегда к вашим услугам. Позвольте мне еще раз взглянуть на мальчика.

Он присел на край кровати и склонился над Эдди.

– В шоковом состоянии. Как вы понимаете, он останется в госпитале. Мы должны немедленно увезти его в палату интенсивной терапии.

– Как это произошло? – спросила Мария.

– По словам спасателей, сорвало очки, когда он катался на лыжах.

Мария закрыла глаза, пытаясь справиться с собой. Кто-то обнял ее за плечи. Она и не заметила, как подошел муж.

– Я знала, знала, – по щекам обычно стойкой бабушки катились слезы.

– Мама, успокойся.

– Как можно быть спокойной? Эти новые забавы! Кто их только придумал! – Бабушка всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. – Ну, хорошо, хорошо… что случилось, то случилось. Но, может быть, нам позволят взять его домой? Может быть, дома ему будет все-таки лучше?

Она повернулась к врачу и с надеждой взглянула ему в лицо.

– Он никогда не покидал дома. Хороший уход…

– Нет, какое-то время он должен быть под постоянным наблюдением, – твердо произнес врач. – Нам необходимо провести полное обследование. Это возможно только с помощью специальной аппаратуры.

– Не понимаю, как это могло произойти, – Мария впервые видела мужа таким растерянным. – Сервисный Центр гарантировал полную безопасность и как минимум десятилетнюю работу электронных очков…

– Ну, они готовы гарантировать вам все что угодно, только бы навязать свой товар, – недружелюбно заметил доктор. – Ваш сын не единственный пострадавший. Это случается, как со взрослыми, так и с детьми, имеющими доступ к такого рода развлечениям. Заметьте, особенно часто несчастные случаи происходят с мальчиками из состоятельных семей. Они очень любопытны… или любознательны. Их не останавливают никакие барьеры. Вот вчера утонул подросток, просто заплыл за буек. И ни вой сигнализации, ни то, что волны были слишком большими, его не испугало, – доктор, казалось, тоже разволновался. – Не понимаю, почему им ничего не разъясняют ни дома, ни в школе? Все балуют своих детей, как только могут, с самого рождения! И никто не думает о их будущем, о том, каково им придется, когда они, в конце концов, столкнутся лицом к лицу с реальной жизнью.

– Люди не хотят смириться с тем, что сказочные времена ушли безвозвратно, – тихо произнесла Мария. – Поэтому стремятся подарить детям как можно больше радостей. Наверное, вас тоже баловали в свое время.

Горячность молодого врача исчезла так же быстро, как и появилась. Лицо приняло бесстрастное выражение.

– Я учился в закрытой школе для сирот. Там не принято носить розовые очки, – сухо ответил он, поднимаясь и давая знак санитарам, чтобы мальчика переложили на носилки. Помедлив, снова обернулся к ней. – Хочу также сообщить, что дети ледорубов крайне редко попадают в такие ситуации. Из чего следует вывод – они более подготовлены к жизни в экстремальных условиях.

Щеки Марии вспыхнули.

– Простите.

– Вам не за что извиняться, – голос доктора звучал спокойно. – Не ваша вина, что мои родители погибли в ледниковых шахтах. Я из бедной семьи ледоруба.

Я тоже, подумала Мария.

4

Они стояли в холле Центра обследований, в томительном ожидании результатов обследования. Бабушка неподвижно сидела в углу зала. Вот так же она сидела и тогда…

– Не волнуйся, все будет хорошо. Он уже пришел в себя, это хороший знак, – Роман осторожно прикоснулся к плечу Марии. – Только бы не было переломов… сотрясения мозга.

Он чувствовал себя виноватым, поскольку именно он показал сыну, как кататься на лыжах. Лыжные прогулки – это была его идея. В нашем мире многие погибают от адинамии, повторял он. Лыжи это движение. А движение – это здоровье, это полноценная жизнь.

Полноценная жизнь! Если у него перелом позвоночника – это конец. Таких не лечат.

– Он крепкий парень, быстро поправится.

– Да–да, – кивнула она, глядя в окно, за которым сияло солнце и качало ветками цветущее дерево. Что это за дерево? Как оно называлось?

Из двери закрытого для посетителей отделения, где проводились обследования, появились врач и медсестра. Мария замерла, вся заледенела в ожидании приговора. Что они скажут?

– Серьезных физических травм нет. Но мальчик пока останется здесь.

– Его можно увидеть? – спросила она непослушными губами.

– Нет, пройти к нему нельзя.

Если он уже пришел в себя, то самое лучшее для него – увидеть рядом родные лица, подумала Мария. Как они этого не понимают? Ему сейчас так нужна их помощь!

– Вы не справитесь, – мягко сказала медсестра, словно прочитав ее мысли. – Вы не сможете ничего ему объяснить. Он может возненавидеть вас.

– С мальчиком будут работать психологи, – добавил врач.

– Как долго? – спросил муж.

– Реабилитационный период может длиться от недели до месяца.

– Месяц! – вырвалось у нее.

Врач постоял с ними еще несколько минут, объясняя, как важно для их сына пройти полный реабилитационный курс, но Мария почти ничего не слышала. Она вдруг вспомнила, как когда-то упала с вышки в школьном бассейне. И потеряла очки. Доктор прав – Эдди нужна такая помощь, какой они оказать не в состоянии. Они вышли из приемного покоя больницы и остановились в холле.

– Совсем забыл, есть хорошая новость. Вы уже слышали, что нашли новый ледник?

Бабушка безучастно молчала. Мария кивнула: да, слышала. Только и это сейчас не радовало.

– Самого страшного не произошло. С остальным мы справимся.

Она снова кивнула.

– Извините, мне пора, – виновато произнес Роман.

– Конечно, иди. Я провожу маму и тоже вернусь на работу. До вечера.

– До вечера.

5

«Апартаменты в жилом секторе «Четыре времени года» – это последнее слово науки и техники, – ликовал слащавый женский голос. – Любой, самый необычный, самый дерзкий дизайн, любая ваша прихоть, любой каприз – все будет исполнено в точном соответствии с полученным заказом! Отныне все достижимо!»

Если позволяют средства, мысленно дополнила Мария, переключая канал. Но и здесь была реклама. На экране юная дикторша примеряла очки.

«Сегодня очки становятся неотъемлемой частью вашего имиджа. Наполняют нашу жизнь изысканными фантазиями. Обратите внимание на новый модельный ряд…»

Меньше всего хотелось слышать этот всепроникающий воркующий голос, навязывающий услуги и товары. Но избавиться от вездесущей рекламы становилось все труднее, а кое-где, как, например, в этом скоростном лифте, просто невозможно. Бич времени. Она подстерегала везде, стоило включить телевизор или выйти из дому, как назойливой, липучий поток агрессивной пошлости внедрялся в сознание.

Мария вошла в холл и захлопнула за собой дверь.

Как хорошо, что их дом оснащен специальной анти-рекламной защитой! Наконец-то тихо! Необычно тихо. Оборвался поток глупостей, но не слышно было и голосов детей, которые обычно к обеду возвращались из школы. Не было ни криков, ни громкой музыки, которая иной раз так досаждала ей.

– Диана!

Никто не отозвался.

Яркий свет заливал комнату дочери. Дверь на террасу была распахнута, и оттуда слышался шум моря. Как всегда беспорядок – сандалии и очки для плавания валялись на полу посреди комнаты вместе с мокрым купальником и полотенцем, а ласты покоились на кровати. Подобрав купальник, Мария только покачала головой. Нельзя до такой степени расслабляться. Надо бы с ней поговорить. Девочка должна быть аккуратной.

Мария подошла к двери, ведущей на террасу.

– Диана! – Наверное, опять загорает.

Но никто не откликнулся.

В гостиной тоже пусто. Темнел экраном в углу всегда бубнивший большой телевизор.

Где же она?

Ах, да! Выпало из памяти из-за всех этих треволнений, что она же сама ее отпустила к Нине. Какой большой и пустой дом!

Мария заглянула в столовую. Никого.

Обедать расхотелось.

Бабушка сидела в своей комнате у огромного окна и сквозь стекло смотрела на желтеющие листья деревьев.

– Надеюсь, ты ничего не рассказала Диане? – спросила она, не отрывая взгляда от играющего всеми красками осеннего сада. – Она уже звонила. Не хотелось бы, чтобы она узнала об Эдди… раньше времени. Конечно, она узнает, но лучше позже. Пусть повеселится на празднике.

– Да, пожалуй, – согласилась Мария.

И вправду, пусть узнает попозже.

Теплилась надежда, что может быть, до приезда Дианы Эдди удастся забрать домой. Ах, как хотелось, чтобы все это было только дурным сном! Чтобы все шло, как раньше, по давно заведенному многолетнему порядку. Но такое уже невозможно.

Ничего не поделаешь, дети растут и узнают то, от чего так хочется их оградить. Она не хочет, чтобы ее сын становился взрослым. Никто из родителей не хочет этого. Но рано или поздно неизбежное случается.

Мария прошла к окну и присела на низкий диван напротив матери. Из-за постоянной занятости она давно не заходила в эту комнату. Да и бабушку обычно можно было застать или на кухне, где она колдовала над каким-нибудь новым блюдом, или в гостиной, у огромного экрана, где она проводила вечера, следя за многосерийной романтической любовью на космической станции.

Каждый раз, оглядывая знакомые стены, оклеенные старомодными обоями в мелкий цветочек, Мария словно возвращалась в детство, которое прошло в совсем другом секторе. Но, переехав к ним, бабушка перенесла в свою комнату все то, что было знакомо Марии с давних–давних дней. Японские пейзажи, нарисованные цветной тушью на бумаге, старый травяной ковер на полу, старомодная кровать – на таких мастодонтах никто давно уже не спит. Здесь никогда ничего не менялось и было так уютно, что не хотелось уходить.

Единственное новшество, которое бабушка позволила себе после переезда – огромное, во всю стену, окно. Когда Мария заходила сюда в последний раз, сквозь стекло сияли крупные звезды – когда–то бабушка была астрономом.

Теперь же за толстым стеклом стоял осенний сад, терялась за поворотом гравийная дорожка, по обеим сторонам которой покачивали белыми, желтыми, розовыми головками крупные мохнатые цветы. Было слышно, как тихо шелестит по листьям мелкий осенний дождь.

– Не знала, что тебе нравится дождливая погода. Раньше тебя интересовали только звезды.

Бабушка не ответила, только пожала плечами, не отрывая взгляда от окна.

Мария присела рядом.

– Что это за цветы?

– Хризантемы.

– Бывает же такая красота.

– Это с выставки Ялтинского Ботанического сада… не помню, какого года.

– В каком каталоге ты их отыскала? Никогда не видела ничего подобного! – Мария тоже не могла отвести глаз от осеннего сада.

– Да, чудесная осень, – тихо согласилась бабушка. – Это было, наверное, замечательно – гулять по аллеям, дышать свежим воздухом, какой бывает только после дождя, любоваться цветами. Нам повезло, что мы еще можем хотя бы видеть все это.

Мария повернулась к матери.

– Не только видеть. Ты тоже можешь погулять в этом саду.

Бабушка подняла брови.

– Надеть очки и стать на ленту транспортера? – насмешливо спросила она. – Это ты называешь погулять по саду? Боюсь, что такие прогулки не для меня.

Вспыхнувший экран видеосвязи напомнил Марии, что пора вернуться к работе. В северном секторе нашли новые залежи льда. Она так и не пообедала. Ну, ничего, обойдется чашкой кофе на своем рабочем месте.

Выйдя из квартиры, нажала кнопку скоростного лифта, который за считанные секунды вознес ее на крышу. Дверь бесшумно отворилась, и она оказалась в огромном зале астро–лаборатории. Прозрачная сфера из толстого изоляционного стекла заменяла стены и потолок, открывая звездное небо. С ее рабочего места хорошо просматривался пустынный лунный ландшафт.

Он почти не изменился за последние двести лет.

Над горизонтом висела огромная серая планета.

Говорят, она когда-то была голубой.

АФРОДИТА В ПАРИЖЕ

1

Каждый день мимо нее проходили тысячи людей. Они смотрели на нее, но видели лишь мрамор. Прекрасная и холодная она тоже не видела их. Но случались дни, когда она словно просыпалась. Похоже, сегодня был именно такой день.

Окинув взглядом толпу у своих ног, она сразу выделила двоих. Они прибыли издалека, даже не подозревая, что посланы сюда богами. И в глазах Венеры просиял отсвет Эгейского моря.

Но никто этого не заметил.

У Tеда Бакстера, владельца небольшой, но процветающей строительной фирмы и у его молодой жены Афродиты (для родных и знакомых просто Ди) на все – про все была лишь неделя. Конечно, это была шальная мысль, вот так взять и полететь во Францию безо всяких предварительных приготовлений и планов. Но стояла осень, высокий сезон миновал, билеты туда и обратно значительно подешевели, и Тед решил подарить жене путешествие, о котором она так давно мечтала. Конечно, неделя – это немного для такого города. Мало. Можно сказать, почти ничто.

А потому они старались не терять это время зря и за первые несколько дней посмотрели Версаль, загородную резиденцию французских королей, успели обойти довольно много разных магазинов, начиная с «Галери Лафайет», которая располагалась неподалеку от их гостиницы, и заканчивая многочисленными дешевыми магазинчиками «Тати». Покупали все подряд из того, что нравилось, и что они могли себе позволить. Но все эти тряпки, духи и сувениры покупались больше для Ди. Что касается Теда, он по–настоящему оттягивался только вечерами. У одного из его состоятельных клиентов, у Джона Квинси, жена была француженка, и не просто француженка, а настоящая парижанка, поэтому он бывал во Франции довольно часто. Он назвал Теду несколько очень популярных ресторанов и баров, которые, по его словам, требовалось непременно посетить. Если, конечно, ты хочешь проникнуться духом Парижа, сказал он, если ты хочешь прочувствовать этот город, чем и как он живет.

Тед хотел.

2

– Когда–то японцы как огня боялись чужеземцев. Старались держаться от них подальше, никуда не ездили и никого не впускали в свою страну. А теперь? Только посмотри, они повсюду! В каждом музее каждого города мира. – Тед кивнул в сторону огромного автобуса, куда в этот момент загружалась группа туристов, – Подозреваю, что это те самые, – он понизил голос, – те самые японцы, что стояли за нами в очереди у монумента Вашингтону… Потом мы их видели на Пятой Авеню в Нью–Йорке, а теперь вот, они проследовали за нами в Париж!

Но Ди даже не улыбнулась, все ее внимание было приковано к очередной витрине.

– Как ты думаешь, – спросила она, – все эти драгоценности, что выставлены здесь, они настоящие? Или это просто красивые подделки для украшения витрины? Мне так нравится этот браслет… Интересно, сколько он может стоить? Может быть, мы зайдем и спросим, а заодно посмотрим, что еще у них там внутри?

Только не сейчас! – взмолился Тед. – Честно говоря, я уже страшно проголодался. Опять целое утро бродим по магазинам! Зайдем куда-нибудь перекусить.

Подкрепившись в маленьком кафе, они снова вышли на улицу. Бродить ни по улицам, ни по магазинам больше не хотелось. Оба порядком устали, обуревавший их в первый день восторг от сознания того, что они находятся в одной из столиц старушки Европы, давно улетучился. Увешанные покупками, как новогодняя елка игрушками, оба еле передвигали ноги и мечтали только об одном – поскорее вернуться в отель.

Гостиница была где-то рядом, они не могли уйти от нее слишком далеко, тем не менее, долго не могли найти к ней дорогу. Поворачивали за угол, потом за другой, казалось, вот–вот засияет знакомая вывеска отеля, но вместо этого выходили на все новые улицы с неизвестными названиями и, в конце концов, поняли, что окончательно заблудились.

– Парижские улицы – это просто сеть, в которой барахтаешься до тех пор, пока ты не оставишь достаточно денег во всех этих модных бутиках, и пока окончательно не выбьешься из сил! Это тебе не Нью-Йорк, с его геометрией, – сказал Тед.

– Ох, перестань, наконец, философствовать! Нужно же как-то выяснить, куда идти!

Тед достал карту, предусмотрительно прихваченную утром у портье, и попытался определить свое местонахождение, но это ему не сразу удалось, поэтому усталая, а потому нетерпеливая Ди стала останавливать прохожих и с вопросительной интонацией произносила магическое слово «ль-опера», стараясь, чтобы оно звучало как можно более по-французски. Все были чрезвычайно любезны и искренне пытались помочь, но, как назло, никто из этих мадам и месье не говорил по-английски. Французский же язык, звучал восхитительно, но непонятно.

Проплутав еще с полчаса, и остановив еще пару прохожих, они все-таки добрались до нужного поворота и, наконец, оказались перед входом в свою гостиницу, которая была по соседству со зданием французской Оперы.

– Сегодня больше никуда! А завтра берем такси, – решительно провозгласила Ди, входя в номер и выпуская из рук многочисленные пакеты с покупками прямо на пол. – Ноги нам завтра очень пригодятся – идем в Лувр.

Она с облегчением сбросила туфли и отправилась в ванную.

– Целый день в музее? – удивился Тед.

Тед понимал, конечно, что наступила пора отдать дань и культурным заведениям. Хотя он предпочел бы провести время в таком месте, как вчера, например. Они обедали в совершенно фантастическом ресторане, где подавали блюда из всяких морепродуктов. Совершенно изумительный салат из зелени и тунца. И это фантастическое вино…

– Лувр – это святое. Лувр – это обязательно для всякого интеллектуала, оказавшегося в Париже, – подала Ди голос из ванной.

– Я думал, что для таких интеллектуалов как ты, самое главное – магазины и показ мод, – кисло пошутил Тед. – Я был просто потрясен, когда ты стала покупать книги!

Ди не обиделась. Переодевшись, она удобно устроилась на кровати.

– Я хочу лично увидеть то, что так популярно в массах, – сказала она, доставая из пакета купленный утром альбом под названием «Лувр». – Хотя бы для того, чтобы составить обо всем этом собственное мнение, а не слушать, что рассказывает Беатрис Квинси! Она такая задавака, думает, что умнее всех!

Пока она изучала шедевры старины, Тед принял душ и растянулся рядом. Расслабившись, он почти уснул, когда радостный вопль Ди заставил его вздрогнуть.

– Тедди, ты только взгляни! Это же Афродита! Я и не подозревала, что эта статуя находится в Лувре! Знаешь, иногда я начинаю даже гордиться своим именем, спасибо дедушке…

– Причем здесь дедушка? – вяло пробормотал Тед, не открывая глаз.

– Это он назвал меня Афродитой. Он родился в Афинах и обожает все греческое… Вот, смотри: «Зал греческой античности – Афродита, известная как Венера Милосская»… Мы должны ее обязательно увидеть!

– Почему обязательно должны? – недовольно поинтересовался Тед. – Я на отдыхе и никому ничего не должен.

– Не знаю почему, но… почему-то должны, – протянула Ди, пожав плечами. – Может быть потому, что она, как и мой дед, родом из Греции?

– Ну, если вы такие близкие родственники, – невольно улыбнулся Тед, – тогда, естественно, вам просто необходимо увидеться.

И он повернулся набок.

3

Следующим утром по старинной винтовой лестнице они спустились в подвал, где располагалась маленькая столовая для завтраков. За соседним столиком оказалась еще одна американская семья. За другим негромко разговаривали два пожилых француза, а в углу слышалась живая испанская речь.

– Удивительно, что здесь нет японцев, – заметил Тед, уплетая омлет с беконом.

– По–видимому, они, как все, по–настоящему богатые люди, – язвительно откликнулась Ди, – останавливаются только в очень дорогих отелях.

– Этот тоже не дешев! – Тед оглядел стены, увешанные старинными гравюрами. – За такие деньги где-нибудь в Северной Каролине можно было снять лучший номер «Хилтона», а не комнату почти на чердаке!

– Вот именно, в какой-нибудь Северной Дакоте! Какое счастье, что мы не отправились туда! Тед, – После хорошего завтрака и большой чашки отличного кофе настроение Ди значительно улучшилось. – Ты чувствуешь, что находишься в самом сердце Парижа? Здесь все рядом! Портье сказал, отсюда и до Лувра всего несколько кварталов и можно пройти их пешком. Но я не хочу рисковать – попроси вызвать такси.

Вскоре они стояли под стеклянным куполом Пирамиды, откуда в разные стороны расходились галереи, ведущие в залы дворца.

– Гениально, – произнес Тед, разглядывал огромный стеклянный куб над головой – Просто здорово! Какое оригинальное решение!

Ди, тем временем, изучала путеводитель.

– «Средневековая крепость, построенная по приказу короля Филиппа Августа в двенадцатом веке. В четырнадцатом была перестроена Карлом V в дворцовые покои, которые в 1792 году, в первый год Республики, Жан Мари Ролан отдал под Центральный Музей Искусств, хранилище бесценных сокровищ, – прочитала она вслух, – доставленных сюда со всех уголков мира».

– Да, говорят, Лувр на первом месте в мире по количеству украденных шедевров…

– Тед!

– Шучу. С чего начнем?

– Здесь написано, что нечего и мечтать увидеть все сокровища в один день. Но другого дня у нас не будет. Будем смотреть все подряд, пока не дойдем до Афродиты.

И она решительно устремилась вперед.

Они посмотрели на вавилонскую стелу династии Хаммурапи, на которой было высечены свыше трехсот дел, рассмотренных судом, где было все – и воровство и убийство, супружеская измена и торговые сделки. Прошли через Ассирийский музей и павильон Сюлли, разглядывая каменные пластины с изображениями священных животных, барельефы и скульптуры фараоном, доставленные из Древнего Египта. Зал следовал за залом, они прошли, наверное, километры, прежде чем, следуя указаниям путеводителя, достигли крыла Денон и на втором этаже оказались в зале номер шесть, где в слабом освещении таинственно светился мрамор Venus de Milo.

Ошарашенный Тед сдвинул шляпу на затылок.

– Послушай, эта леди фантастически похожа на тебя! – Он пригляделся внимательнее. – Вы же с ней просто как близнецы!

– У нас с ней общие корни, – скромно заметила польщенная Ди. – Только мне кажется я не такая большая. И потом, у меня пока еще есть руки…

Тед медленно обошел статую вокруг.

– Теперь я могу смело заявить, что у тебя фигура богини. Можно я буду звать тебя Венера? Винэс? Кстати, Винэс Вильямс – одна из лучших теннисисток мира.

– Венера… Винэс… – повторила Ди, вслушиваясь в звучание имени. – Да, пожалуй, Винэс – это красиво. Мне нравится!

– Давай я сфотографирую тебя около нее, – Тед отступил назад и посмотрел объектив, выбирая ракурс.

– А еще лучше будет, если мы сфотографируемся около нее вдвоем! – откликнулась Ди.

Он опустил фотоаппарат.

– Стань-ка вон там, поближе к скульптуре.

Она подошла к стеклянному ограждению статуи и, повернувшись лицом к Теду, лучезарно улыбнулась.

Прежде чем присоединиться к жене, Тед оглянулся в поисках того, кто мог бы их запечатлеть.

– Мадам, силь ву пле, – протянул фотоаппарат оказавшейся рядом седой даме и направился к Ди.

Но там, где она только что стояла, никого не было. Небольшая группа туристов окружила статую, но и среди них не было Ди. Что за чертовщина? Извинившись, Тед взял у дамы камеру и, обойдя статую вокруг, увидел жену – как ни в чем ни бывало, она стояла на прежнем месте.

– Куда ты вдруг пропала? – недовольно спросил он. – Вот, теперь нужно снова кого–то просить…

– Не нужно. Сфотографируемся в другом месте.

– Но ты же сама хотела, – недоуменно произнес Тед. – Куда ты так спешишь? В туалет, что ли?

– К выходу, – Ди решительным шагом продвигалась вперед.

– Эйфелева Башня, – произнесла она, когда они выбрались из здания на улицу. – Говорят, это шедевр архитектуры? Я слышала, она вся из железа?

– Ди, вечером идем в варьете, – напомнил Тед. – Перед этим нам нужно отдохнуть. Забыла, как вчера устали? Не хочу опять доводить себя до такого состояния. Так что никаких прогулок, это испортит нам вечер. Оставим Эйфелеву башню на завтра.

– Сейчас еще нет и полудня. Если взять такси…

Не успела она закончить, как внезапно, прямо перед ними остановилась машина, и приветливый шофер выглянул в окошко.

Тед остолбенел, но послушно сел в салон.

– Я его не останавливал! – прошептал он тихо. – Такое ощущение, что он прочел твои мысли!

Она улыбнулась.

– Это Париж! Здесь может случиться все, что угодно.

Машина проехала по берегу Сены мимо Жардин де Тюильри, миновала Дом Инвалидов и, в считанные минуты оказалась у подножия символа Парижа.

– Фантастика! – воскликнул Тед. – Похоже, он довез нас кратчайшим путем, а потому заслуживает хорошие чаевые!

Они вышли из такси и оказались перед Эйфелевой башней. Подойдя ближе, увидели огромную толпу у подножия железного строения.

– Ну вот, я же говорил, что эта экскурсия отнимет немало времени, – проворчал Тед, оглядывая внушительную очередь, извивающуюся вдоль столбиков ограждения. Как все американцы, он терпеть не мог стоять в очередях. – Боюсь, нам не скоро удастся вскарабкаться наверх.

Вокруг слышалась иностранная речь.

– Эта Башня, словно лестница, ведущая на Олимп, – Афродита посмотрела туда, где высоко, почти в облаках, плыла вершина Главной мачты Парижа. – Люди разных племен совершают паломничество к этой железной свече и поднимаются наверх, чтобы оказаться ближе к небу. Но боги никогда не допустят, чтобы смертные поднялись слишком высоко. Небо не для них.

– Это уж точно, – хмыкнул Тед. – Похоже, даже башня сегодня не для нас. Если через полчаса мы не купим эти чертовы билеты, то лучше отказаться от этого подъема, иначе никакого удовольствия не будет и вечером. – Он посмотрел на стоящих впереди. – Впрочем, если сегодня не получится на нее взобраться, я сюда больше не приду, – предупредил. – Не затем мы летели через океан, чтобы торчать в очередях. Я предпочел бы сейчас сидеть в каком-нибудь ресторане…

Внезапно рядом появился какой-то человек, размахивая руками. И в тот же миг часть стоящих впереди людей, ринулась к нему. Похоже, это были туристы какой-то одной группы и их руководитель купил билеты на всех сразу. Через несколько минут билеты были и у Теда.

– Повезло, – улыбнулся он, когда они, наконец, втиснулись в кабину лифта.

Первая остановка на закрытой площадке с подзорными трубами.

На самом верху было холодно. Пронизывающий ветер пробирал до костей. Поеживаясь, Тед со скучающим видом смотрел вниз, на раскинувшийся перед ним Париж. Тысячи, сотни тысяч домов и площадей, дворцов, театров, музеев, ресторанов, магазинов и центров мод образовывали ту волшебную сеть, в которую каждый день попадали тысячи туристов, оставляя в Париже миллионы. Но в целом Теду все понравилось. И Сена с ее мостами и крошечными корабликами. И крошечные машинки… Будет о чем рассказать друзьям.

– Разумеется, вид с Олимпа значительно величественнее, но и Париж по-своему прекрасен, – Афродита улыбнулась. – Пожалуй, даже достоин того, чтобы в нем жила богиня любви. Ну, какое-то время…

Проходя мимо рабочего кабинета Эйфеля, который он когда-то устроил себе на вершине башни, она увидела, как знаменитый инженер поднял руку в приветствии и слегка поклонился. Афродита снисходительно кивнула. Ей понравилось творение Мастера.

Несмотря на толпы народа, они опять легко взяли такси и к пяти часам вернулись в отель.

– Я смертельно устал, – сказал Тед и зевнул. – Пожалуй, я немного вздремну перед «Лидо». «Лидо», дорогая, стоит пяти таких башен. Если верить рекламе, то это одно из лучших варьете мира. Можешь надеть то красивое платье, которое ты вчера купила.

4

Официант провел их к столику. Огромный полукруглый зал был заполнен наполовину.

– Немного у вас народу сегодня, – сказал Тед.

Он отдохнул и был в наилучшем расположении духа.

Официант вежливо улыбнулся и ответил, что многие приходят сюда позже – только на представление, а сейчас здесь лишь те, кто ценит кухню «Лидо» и пришел поужинать.

– Что бы ты хотела? – спросил Тед, внимательно изучая меню.

– Есть ли здесь что-нибудь с берегов Адриатики?

Официант кивнул. Ну разумеется.

– Могу предложить мадам для начала салат греческий: листовая зелень, сыр, маслины…

– Пожалуй, попробовать можно. Потом саламис принесите, а на десерт сухие несите мне фрукты, залитые медом – сливы, инжир и миндаль, и золотистый изюм…

– Вы желаете именно сухофрукты? – официант не смог скрыть своего удивления. – У нас всегда очень большой выбор свежих фруктов… – Афродита взглянула на него, и он снова склонил голову, – но думаю, кондитер выполнит ваш заказ. Итак, сухофрукты, залитые медом…

– О, это именно то, что надо на десерт! – воскликнул Тед.

Когда, приняв заказ, официант ушел, он, все еще смеясь, сказал:

– Похоже, ты основательно вошла в образ гречанки!

Она улыбнулась.

– Это совсем нетрудно.

И с любопытством оглядела полутемный зал.

– Странно, ничего похожего на пляж. Даже никаких декораций…

– Причем здесь пляж? – поднял брови Тед. – Это же ночной клуб, варьете, ресторан.

– Лидо – это название самого красивого пляжа в Венеции.

– Правда? Где ты это вычитала? Действительно самого красивого? Я этого не знал. Надо будет съездить туда как-нибудь летом.

Они почти закончили ужин, когда, ровно в десять раздались первые звуки музыки. К этому моменту зал был переполнен, глаза всех присутствующих обратились к сцене. Поднялся занавес и представление началось. Но Ди, любившая такие представления, на этот раз не проявила особого интереса к яркому зрелищу и лишь дважды вяло похлопала выступавшим. Будь Тед менее поглощен яркими номерами, он бы непременно это заметил.

В гостиницу они вернулись далеко заполночь.

– Ты должна согласиться, представление было высший класс! – Тед был в восторге. – Пожалуй, так же хорошо, как девочки в перьях в Вегасе! Что ты на это скажешь? Особенно мне понравились танцующие зайчишки… Но канкана у них не было!

Он не договорил.

Голова его коснулась подушки, и Тед тут же мгновенно отключился, сраженный глубоким сном.

5

Проснувшись на заре, Афродита вышла на балкон и долго смотрела на голубые крыши, на вид Парижа в первых лучах солнца, открывавшийся с последнего этажа.

– Ну что ж, это были прекрасные дни, – сказала она сама себе, словно подводя некий итог. – Пора возвращаться.

Когда Тед открыл глаза, она стояла, уже одетая, у зеркала.

– А ты в Париже ранняя пташка! – весело сказал он, застегивая рубашку. – Дома никогда не вставала раньше меня. А я никогда не спал так крепко, как здесь! Что будем делать в последний день?

– Отправляемся в Лувр, – ответила она, вглядываясь в свое отражение.

Тед был поражен в самое сердце. Он не верил своим ушам.

– Опять?! А как же Музей бриллиантов?

Жена столько говорила об этом музее и вот, на тебе! Лувр!

– Мне не хочется смотреть бриллианты. Может быть, в другой раз.

Теду оставалось только мысленно возблагодарить небеса за странную прихоть Ди. Конечно, Лувр стоит посетить снова. Несомненно! Уже хотя бы потому, что поход в Музей бриллиантов вылился бы ему в весьма кругленькую сумму – уж это он знал наверняка! Экскурсия в Алмазный центр, где по словам жены все драгоценности невероятного качества и где можно приобрести украшения по мотивам тех, что носили во времена Людовика Четырнадцатого и Марии-Антуанетты – мощный удар по кошельку даже преуспевающего бизнесмена.

6

– Боже мой, уже почти пять! Как летит время! – Ди посмотрела на часы. – Целый день в Лувре!

Она огляделась. Где же Тед? Похоже, они потеряли друг друга в этом музее!

Не только парижские улицы способны были кружить головы.

Она увидела Теда, который стоял в толпе японских туристов, увешанных дорогими камерами и фотоаппаратами, и помахала рукой.

– Тед! Я здесь!

– Ух! Ты так внезапно исчезла, – сказал Тед. – Только что была рядом, и вдруг – гляжу, тебя нигде нет! Послушай, что я видел! Один из этих японцев снимал Венеру «полароидом», и что ты думаешь, оказалось на фотографии? Там был только постамент! Не было Венеры на его фотографии! Жаль ты не видела этого снимка. Смотри, они до сих пор его обсуждают! Напрасно они так задирают нос из-за своей хваленой техники… Я всегда говорил, что японское – не всегда значит лучшее… Где ты была?

– Да здесь я все время, – ответила Ди. – Идем скорее, надо поторопиться. Иначе не попадем в «Лидо». Наверное, ты уже ждешь – не дождешься, когда мы отправимся ужинать.

– «Лидо»?! – Тед остановился, как вкопанный.

– Разве мы не идем? – удивилась Ди.

– Дорогая, но… но – мы уже были в «Лидо».

Они смотрели друг на друга во все глаза, ничего не понимая.

– Ты шутишь? Тед! Перестань! – сказала Ди сердито.

– Я подумал, это ты шутишь… Ди, ты действительно не помнишь, как мы ходили в варьете? – почти шепотом спросил он.

Она в растерянности покачала головой.

– А как мы поднимались на Эйфелеву Башню?

– Мы… действительно там были? – она не могла в это поверить.

– Действительно.

Ди поднесла руку ко лбу.

– Я чувствую себя неважно.

Лицо у нее побледнело.

Не на шутку обеспокоенный Тед взял ее под руку.

– Идем в отель, тебе нужно как следует отдохнуть перед отлетом.

– А… когда мы улетаем? – спросила она напряженным голосом.

Тед испуганно посмотрел на жену.

– Сегодня ночью. Не волнуйся, ты успеешь поспать несколько часов. Я сам уложу вещи. И я уже заказал такси в аэропорт.

В самолете Ди молчала. Хотя она сидела с закрытыми глазами, Тед знал, что она не спит, но не хотел ее тревожить, потому что сам был не в своей тарелке. Главное, поскорее добраться домой.

Они прилетели рано утром. В аэропорту их встречал Эдди, брат Афродиты.

– Как вам Париж? – весело скалясь, закричал он, как только увидел их, входящих в зал ожидания.

Ди заплакала.

Доктор долго задавал ей вопросы. С какого момента она не помнила себя? А что она помнит?

Что она помнит? Она закрыла глаза, пытаясь припомнить, что было, когда ничего не было… но ничего не являлось ей перед ее мысленным взором… какие–то луга… какие–то козы… Она была в отчаянии – она действительно не помнила ничего!

Доктор пожал плечами:

– Совершенно парадоксальный случай. На фоне абсолютного, я бы сказал, замечательного здоровья – частичное выпадение памяти. Амнезия. Вероятно, у вас было слишком много впечатлений. Такое случается. Хотя, признаюсь, в моей практике это впервые. Я советую вам пройти курс психотерапии.

Что касается Теда, то он больше всего переживал, что Ди не помнила «Лидо». О, «Лидо»! Один из лучших ночных клубов мира!

Один только скромный ужин в «Лидо» обошелся в пятьсот баксов, доверительно сообщил он Джону Квинси, рассказывая о поездке. Но это того стоило! И вообще, Париж – это Париж.

C’est magique!

РАССКАЗ

ДЛЯ ЖЕНСКОГО ЖУРНАЛА

1

Дверь в прихожей захлопнулась, и Некатаев вздохнул с облегчением. Теперь за стол, за стол – работать. Спицын уже звонил по поводу новогоднего рассказа для популярного женского журнала. Впереди маячили небольшие, но все–таки, деньги и надо было поднапрячься. Но поднапрячься, когда Арина дома, не получалось. В ее присутствии всегда находились какие–то дела, которые нужно было немедленно сделать. Что-то подкрасить, что-то повесить.

Обычно он робко протестовал, но, в конце концов, сдавался и принимался выполнять очередное задание жены. Сегодня, к счастью, никаких заданий не последовало. Устроившись в кресле, он начал листать, заботливо сохраненные тещей, древние подшивки журналов «Крестьянка» и «Работница», в надежде набрести на что-то вдохновляющее. Ничего нового в принципе выдумать уже невозможно – все уже выдумано. Единственное, что можно сделать, естественно, при наличии некоторого таланта – подать старое блюдо под новым соусом, то есть интересно обыграть какой-нибудь старый сюжет. Главное, найти что-нибудь подходящее.

Через час в горле запершило от пыли, но ничего стоящего выловить так и не удалось. Он сложил подшивки обратно в картонный ящик и засунул его на книжный шкаф. Прошел на кухню и поставил чайник. Пожалуй, надо выпить чаю. Как говорится, стимулировать работу мозгов.

Нет, соцреализм не вдохновлял. Хотелось раскрепоститься и написать такое – такое… чтобы все читали и завидовали. Чтобы редакции рвали его работы из рук. Но что можно написать такого, когда все уже давно написано? Он заварил чай прямо в своей огромной чашке и вернулся в комнату. Включил компьютер и начал просматривать старые заготовки.

Не то, не то, опять не то. Рассказ для женского журнала должен быть легким, приятным и с доброй концовкой. История женщины. Естественно, никакого криминала, никакого насилия. Но должна быть интрига. Что любят читать женщины? Ну, разумеется, и молодые и старые – «про любовь». Он закрыл глаза и попытался представить лицо героини. Как ее назвать? От имени зависит многое. Скажем, если назвать героиню Фекла, у читателя возникнет один образ, если Ева – совсем другой…

Пальцы Некатаева сами набрали: МАРИНА.

Итак, Марина жила в обычной многоэтажке, скажем, на третьем этаже. Нет, это банально, скучно. Конечно, она должна быть такой как все, но, в то же время, должно быть в ее жизни нечто особенное. Поэтому жить она будет не в большом городе, а… а на берегу моря. В приморском городке. Он даже знает, в каком именно. Некатаев задумался. Вспомнил прошлогоднее лето, шумные пляжи. Тогда ему крупно повезло, он пристроил сразу несколько небольших рассказов в один из толстых столичных журналов – отдых был обеспечен.

Нет, пожалуй, лучше, если в рассказе не будет никаких географических названий. Больше простора для воображения читательниц. Просто: один из небольших курортных городков на побережье, где жизнь начинается в мае, а заканчивается в сентябре. Остальную часть года городок погружен в дремоту, в сонное ожидание нового курортного сезона.

Вот именно – курортный роман.

Итак, Марина была высокой, пышногрудой блондинкой… Стоп, блондинки это избито. Слишком много в литературе и кино блондинок с голубыми глазами. Да и не все же читательницы журнала блондинки, а как известно, каждая женщина некоторым образом примеряет на себя образ героини. Брюнетка с демоническим взором черных глаз? Такие чаще всего слишком активны. Некатаев вспомнил о жене и поморщился. Нет, она не должна подавлять своей неуемной активностью. Русые волосы. У нее были русые волосы… Русые волосы – как он мог забыть? Серые глаза, и не исчезающая с лица милая улыбка.

Профессия?

В рассказе не должно быть никаких решительных бизнес-леди! Никаких топ-моделей – слишком экзотично. Никаких учительниц – синих чулков, тратящих часы и годы на проверку тетрадей. Но и никаких киношных путан – женщин, якобы, свободных от предрассудков, а на самом деле, большей частью, просто безмозглых. Никакого полного рабочего дня! После восьми часов работы на производстве женщины утрачивают свою истинную сущность, в поведении становятся мужеподобными и агрессивными.

Марина работала на небольшой частной фабрике по производству детских игрушек. Профессия, обозначенная модным словом дизайнер, не приковывала ее к стулу в офисе, предоставляла некоторую свободу передвижения в течение дня и даже позволяла работать дома. Больше всего ей нравилось придумывать диковинных животных. Впрочем, традиционные зайки–мишки у нее тоже получались с изюминкой. А потому ее игрушки не залеживались на прилавках, особенно в жаркую курортную пору, что приносило неплохой заработок. К тридцати двум годам, после нескольких лет работы на фабрике, у нее появился свой домик, небольшой двухэтажный, на окраине. Две спальни, рабочий кабинет, кухня и гостиная – совсем неплохо. Машины у нее не было, да и куда ей ездить в маленьком городке, который можно пешком обойти за пару часов? Она считала, что у нее есть все… почти все. Хорошая работа, спокойная жизнь, утренние прогулки у моря, купания до поздней осени.

Они познакомились на пляже, когда он, молодой, но уже довольно известный писатель, приехал отдохнуть на море после напряженного года работы над новой книгой. Может быть, это и не вполне соответствовало истинному положению вещей, но он так сказал, а она поверила.

Или сделала вид, что поверила.

Некатаев вздохнул и посмотрел в окно, за которым завывал и бился в стекло ветер. Прямо тебе поздняя осень, хотя по календарю лишь сентябрь. В этом году он остался без отпуска – не было денег куда–то ехать. Да и в лес они с Ариной выбирались всего пару раз. Все лето в пыльном городе.

Ах, море–море, синяя волна…

На море всегда здорово, но особенно хороши утренние часы. Кто-то разгар сезона любит, а для него лучшее время – начало сентября. Почти весь курортный люд поразъехался, нигде никаких шумных очередей, пустынные пляжи. Погода чудесная – днем еще по-настоящему жарко, море теплое.

Он прибыл столичным экспрессом рано утром, оформился в пансионате и, бросив сумки в комнате, с полотенцем и плавками помчался к прозрачной живой воде. Ни с чем несравнимое наслаждение! Поплавав, набултыхавшись, вышел на берег, упал на песок и долго лежал неподвижно, бездумно, словно растворяясь в теплых лучах утреннего солнца, и почти уснул, когда резкие холодные капли упали ему на спину. Открыв глаза и приподняв голову, он увидел стоящую к нему спиной девушку, вытирающую полотенцем длинные мокрые волосы. Глядя сзади на ее фигуру, он понял, что непременно должен с ней познакомиться.

Что он и сделал, удивляясь собственной храбрости и стараясь не вспоминать о жене.

Автобус петлял, поднимаясь, поворот за поворотом, все выше и выше. Внизу в долине было по–летнему жарко, желтизна осени едва коснулась деревьев. Но чем выше они поднимались в горы, тем отчетливее в листве преобладали золотистые и розово-красные тона. Облака становились все гуще, а на самом верху, на плато, свирепствовал сильный ветер.

– Выходим, – бодрая старушка-гид в белых кроссовках первой выпрыгнула на поляну. – Итак, мы находимся на вершине горы, для туристов оборудована специальная смотровая площадка. После того, как вы увидите море с высоты тысячи двухсот метров, я расскажу вам много интересного…

Он панически боялся высоты. Заглянув в бездну, ощутил дурноту, казалось, еще секунда, посильнее дунет ветер – и он сорвется в глубокую пропасть. Зачем он только согласился поехать на эту экскурсию? Марина, словно почувствовав его состояние, крепко сжала его руку.

Не бойся, я здесь. Я тебя спасу, – пошутила она. – Мы, как горные орлы, полетим рядом. Будем кружить над землей, увидим мир с высоты птичьего полета… Летим?

Но на роль орла он не тянул. Не был он орлом – даже во сне.

2

– Некатаев! Ты что, с ума сошел, так орать среди ночи! – кто-то сильно тряс его за плечо.

Он открыл глаза, не в силах понять, где находится. С белого потолка свисали длинные висюльки люстры. Арина, подняв голову от подушки, взирала на него большими сонными глазами. Было душно.

– Жарко, – пробормотал он.

– Еще бы, – хмыкнула Арина. – Вчера ты мерз, вот я и достала теплое одеяло.

Он закрыл глаза, пытаясь вернуться туда, где светило яркое солнце и тихо, с легким шипением, набегала на песок морская волна и понимая, в то же время, что момент упущен. Суровая реальность неуютного серого утра грубо внедрялась в сознание. Отвратительно затрещал будильник, заскрипели пружины, и Арина села на край кровати. Сегодня у нее была первая пара – пора было собираться в университет.

А его ждал недописанный рассказ.

3

Игрушки были везде. Они заполняли кресла, лежали на столе, сидели на полках книжного шкафа.

– Зачем ты держишь их дома?

– Они мои лучшие друзья, – Марина с улыбкой подняла с дивана большого розового зайца. – Посмотри, ну не прелесть?

– Прелесть, – искренне согласился он, имея в виду, конечно, не зайца. – А настоящие друзья у тебя есть? Ну, хотя бы один… друг? Я имею в виду слово друг – мужского рода.

Она покачала головой. Он не мог в это поверить.

– Но ты такая красивая. – Хотел добавить, что и деньги у нее, видимо, есть, и домик неплохой, что немаловажно для счастливой семейной жизни, но не стал продолжать, чтобы не выглядеть меркантильным. Еще подумает, будто он все это принимает в расчет – для себя.

– Похоже, что я была замужем. – Она с улыбкой кивнула на фотографию на стене. – Недолго, не сложилась у нас семейная жизнь.

Он ревниво присмотрелся к загорелому, почти чернокожему красавцу, обнимающему Марину за плечи.

– И где сейчас этот твой муж?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать о тебе все.

– Ты и так все знаешь!

Он вытаращил глаза.

– Откуда? Откуда я могу что-нибудь знать о тебе, если мы, можно сказать, только вчера познакомились?

– Вчера! И ты до сих пор ничего обо мне не знаешь? Ничего-ничего? – она лукаво подняла брови.

Кое-что он уже, конечно, знал. Но продолжил игру.

– Я здесь впервые и вообще никого не знаю! Или у нас есть общие знакомые? Аа, та дама из пансионата, которая показала мне комнату? Или официантка Нина в столовой?

Марина засмеялась – весело и заразительно.

– Ладно, – произнесла она, наконец, сквозь смех, – идем обедать. Ты ведь любишь рыбу?

Он и в самом деле любил.

Последовав за ней в другую комнату, увидел красиво накрытый стол с бутылкой белого вина и вазой цветов посредине. Губы сами собой расползлись в улыбке. Значит, он ей не безразличен. Ни одна женщина не стала бы тратить столько усилий для украшения стола, чтобы накормить мужчину, к которому равнодушна. Но что-то слегка беспокоило. Ах, да, она так и не ответила на его вопрос.

– Так где же, все-таки, твой бывший муж?

– Зачем тебе знать?

– Ну… на всякий случай. Не хотел бы нарваться на какого-нибудь Отелло.

Она фыркнула.

– Отелло! Скорее, бродячий артист. Сегодня здесь, завтра там. То есть, по профессии он художник, работал у нас на фабрике некоторое время, пока не заскучал. Нет, видите ли, простора для таланта. Уехал. Снова женился. Но, кажется, опять неудачно. Приезжал как–то, намекал, что не прочь вернуться, канючил, что в большом городе тяжело живется. И это понятно – как там можно жить, когда существуют такие места, как это?

Ну, и что дальше? – думал Некатаев, наливая себе стакан вина. Дальше что? Сколько их, этих курортных романов было описано в мировой литературе! Как правило, они кратковременны и не имеют продолжения. Но почему не продолжить, если она такая милая, такая нежная, и не расчетливая, не ждет от него ни денег, ни подарков? Впрочем, это так замечательно – делать ей подарки. Видеть, как она улыбается, иногда счастливо смеется, когда он приносит ей очередную безделушку, духи, какой-то сувенир на память.

В ответ, она дарила ему игрушки и называла смешными игрушечными именами. Хотелось, чтобы это длилось если не всегда, то как можно дольше…

4

– Все мечтаешь?

Некатаев вздрогнул. Надо же, и не заметил, как пролетел день, не услышал, как Арина вернулась с работы, как открыла дверь своим ключом и вошла в комнату.

– Хорошо пошло, – оправдываясь, за то, что не сделал ничего по дому, сказал Некатаев. – Хочешь, прочитаю, что написал?

– Потом, – отмахнулась Арина и повернула на кухню. – Ужасно хочу есть. Ну вот! – в голосе ее зазвучал упрек. – Ты, конечно, ничего не приготовил! Мог бы и оторваться от своего рассказа на минуту, сварить хотя бы картошки! И хлеба нет! Давай, быстро, прогуляйся в магазин, да заодно и мусор вынеси.

Некатаев обиделся. Ему предложили написать рассказ для популярного гонорарного журнала, а дома – никакого понимания, никакого сочувствия. Как будто это легко, сидеть часами перед компьютером, выдавливая из себя предложение за предложением, лопатить все это так и эдак, пока из сырой массы фантазий и слов не выстроится нечто вразумительное!

– Не получилось, говорю же, как только сел, сразу пошло, сама знаешь, нужно ловить момент…

– Но я тоже не домработница! – Голод сделал из Арины тигрицу. – Я целый день на работе, а ты дома! В конце концов, могу я иногда рассчитывать на то, что муж, который целый день дома, приготовит хотя бы яичницу!

Нет, писатель должен быть холостым! Или жить вдали от жены, как Чехов. Или иметь такую жену, как Достоевский. Вот у Льва Толстого была жена! Все успевала делать сама и еще ему помогала. Может быть, именно поэтому Толстой и стал Толстым. Быть женой писателя – огромный талант. Скорее всего, у Арины этого таланта нет. У нее, конечно, много других талантов – организаторский, ораторский… Ее очень ценят на работе, в университете, где она преподает – о, ирония судьбы! – хоть и зарубежную, но – литературу. Конечно, очень устает. Естественно, к ее приходу с работы он должен приготовить какой-нибудь ужин. И обычно это ему удавалось, но сегодня он действительно заработался! Рассказ пошел! Уже вырисовывалась основная линия. И в этот самый – пусть не кульминационный, но важный – момент его посылают выносить мусор!

Нет, никогда не стать ему значительным писателем с такой женой.

Когда он вернулся, кухню наполнял соблазнительный запах жарящихся котлет.

– Где ты был днем?

Некатаев непонимающе уставился на жену.

Дома, где я мог быть? Ты же знаешь, сроки поджимают – целый день сидел за компьютером.

Арина смотрела на него с подозрением.

– Тогда почему не брал трубку? Я звонила три раза, предупредить, что придет сантехник. Почему ты ему не открыл?

– Никого не было, – недоуменно помотал головой Некатаев.

– Соседка сказала, приходил, но никто не открыл, и он попросил ее передать нам, что теперь сможет прийти только на следующей неделе! А под ванной течет, надо же что-то делать! Ты, вероятно, весь день проспал!

– Да не спал я!

– Ты всегда спишь, даже стоя! – Голос жены звенел негодованием. – Кстати, почему ты не заплатил за телефон? Хочешь, чтобы отключили за неуплату? Почему, почему я все должна делать сама?

– Дай мне закончить рассказ, – взмолился Некатаев. – Потом я все дела переделаю.

– Ты совсем свихнулся с этим рассказом!

Внезапно ее словно выключили. Он видел, как шевелятся губы жены, но не слышал ни звука. Он опустил глаза, чтобы не видеть ее раздраженного лица и представил бушующее море.

5

Любит ли он море? Что за странный вопрос! Кто же его не любит?

Конечно, он любил море. Если бы у него было достаточно денег, сказал он, обязательно купил бы себе дом на самом берегу, в какой-нибудь рыбацкой деревушке. Может быть, жил бы у моря круглый год, слушая летними вечерами тихий и вкрадчивый плеск, позже – напряженный шум вздымающихся осенних волн, зимой вглядывался бы в мощное, свинцово–холодное колебание тяжелой ревущей воды, впитывая звуки и краски. Море всегда такое разное. Но вот такое, как сейчас, залитое полуденным сиянием до самого горизонта, оно самое замечательное. Ни с чем несравнимое удовольствие – сидеть на теплом песке и смотреть вдаль.

Второй день они здесь – в сказочной бухточке Генеральских пляжей. Это Марина привезла его сюда, в это дикое место – одно из ее самых любимых мест отдыха. Степь, подходя к морю, внезапно круто обрывалась, и там, внизу, таились бухты, одна живописней другой. Маринин знакомый довез их сюда на громыхающем от старости «москвиче», помог выгрузить палатку и ящик с припасами, и, искупавшись, поехал назад, пообещав вернуться в понедельник утром.

С одной стороны бухты, вытянувшись далеко в море, пил воду скалистый крокодил, с другой огромные камни громоздились живописным беспорядком, отдельные валуны убегали с берега далеко в море. На одном из камней сидел рыбак с удочкой. В соседней бухте был колодец с пресной водой, там расположилась на отдых большая группа туристов из Сибири. Сибиряки предложили им поставить палатку рядом, но они с Мариной предпочли одиночество вдвоем в соседней бухте Крокодила.

По ее словам, здесь хорошо думается. Но он ни о чем не думал. Просто наслаждался течением дня, присутствием чего–то удивительного рядом. Думать он будет потом, в городе.

Волшебная неделя незаметно подходила к концу.

Они лежали на берегу, загорали, подставив спины косым лучам вечернего солнца.

– Хочешь яблоко?

Он обернулся.

– Конечно, хочу!

Марина протянула ему яблоко и с улыбкой наблюдала, как он впился зубами в брызнувшую соком мякоть.

– Здорово здесь.

– Да, – кивнула она, – здесь лучшее место на земле. Я бы нигде больше не смогла жить. А особенно в большом городе.

– Даже со мной? – шутливо спросил он.

– А почему бы тебе ни перебраться сюда? – ответила она вопросом на вопрос. – Ты же не инженер какой-нибудь или летчик. Ты мог бы и здесь писать.

– Писать бы мог, – усмехнулся он. – Да только кто меня будет печатать?

Он поднялся и сел. Попробуй объяснить, что тебя печатают лишь пока ты в обойме! Мельтешишь, тусуешься в редакциях и издательствах, знакомишься с нужными людьми, стоящими у кормушки… то есть сидящими в редакторских кабинетах, пьешь с ними, поддерживая видимость приятельских отношений, а потом мучаешься желудком, и все это для того, чтобы увидеть очередной рассказ в книге или журнале.

Некоторое время она молча смотрела на него из–под опущенных век с неизменной улыбкой на лице, а потом вдруг задала вопрос, который поставил его в тупик.

– А зачем тебе печататься?

– Как зачем? – опешил он. – Я же писатель. Таким, вот, образом зарабатываю себе на жизнь. Ну, и потом мне очень нравиться это дело. Творческий процесс, я имею в виду.

– Если ты не ищешь славы, и тебе просто нравится писать, это ты вполне можешь делать и здесь, – заметила она. – А деньги буду зарабатывать я.

На эти слова у него не нашлось ответа. Марина поднялась, пошла, потом побежала к морю, и, с размаху бросившись в воду, поплыла – все дальше и дальше от него. Плавала она прекрасно. А он сидел, растерянный, и не знал, что ему делать.

Возвращаться домой или действительно остаться здесь?

6

Утром, когда он вышел на кухню, Арина уже сидела за столом. Перед ней стояла нетронутая чашка кофе, и лежали, как обвинительный приговор, помятые листы бумаги – распечатка его рассказа.

Они не разговаривали целую вечность – с того самого момента, как он вернулся. Наверное, все это время она думала о том, как подло, жестоко обошелся с ней, исчезнувший на целую неделю муж. Он сделал попытку объясниться, но она и слушать ничего не желала. Впрочем, он бы и сам не поверил, расскажи ему кто подобную историю. А, тем не менее, тем не менее, все это чистая правда! Да, он виноват, виноват. Нехороший он, что тут поделаешь. Но она сама часто повторяет, что надо принимать человека таким, как он есть. Почему же не принять и его, Некатаева, таким, как он есть, со всеми его достоинствами и слабостями?

Хорошо, что хоть, наконец–то, согласилась прочитать его рассказ. Ее мнение очень важно. У нее тонкий, безупречный вкус прирожденного критика. Если Арина одобрит рассказ, значит, рассказ и в самом деле получился. И тогда…

Прости. Я не хотел. Сам не знаю, как я там оказался, – вырвалось у него. И испуганно прикусил язык, поскольку ее глаза снова засверкали – то ли от слез, то ли от гнева.

– Не знаешь, как это случилось?!

Он умоляюще сложил руки.

– Клянусь, я… Я, правда, не знаю! Все произошло само собой! Я все время думал о рассказе – я просто должен, должен был как-то дописать этот чертов рассказ! Он меня просто вымотал.

Кажется, Арина начала прислушиваться к тому, что он говорил.

– Значит, ты действительно был у нее все эти дни? – спросила она ровным, учительским, голосом, глядя в сторону. – И ты спокойно жил там все эти дни и наслаждался отдыхом, пока я носилась по городу, обзванивала милицию, больницы, морги?

Он виновато вздохнул. Добавить было нечего – все его грехи были подробно изложены на бумаге. Его покорное молчание вызвало новый приступ ярости у Арины, она закричала, швыряя листы на пол:

– Так зачем ты вернулся? Какого черта?! Оставался бы там навсегда!

Некатаев втянул голову в плечи.

– Я не мог… Я без тебя не могу.

Она замерла на полуслове, словно дар речи потеряла от изумления.

И он замолчал, не в силах объяснить свои чувства. Ну как, в самом деле, объяснить, что его место здесь? После того, что произошло, язык не поворачивался сказать, что он ее любит, а ведь это было сущей правдой! Это правда! И он всегда любил Арину. На нее, как ни на кого, можно было положиться. Поженились еще зелеными студентами, и все эти годы она всегда помогала ему, всегда поддерживала. Конечно, она была жестким критиком, но, в конце концов, это всегда шло на пользу дела. А сколько идей, сколько ценных мыслей подала она ему! И в редакциях ее знали, с ней даже Спицын считался. Как-никак, кандидат филологических наук. Она и докторскую напишет. Характер, конечно, не сахар. Но не ее вина, что жизнь в большом городе настолько трудна, что женщина поневоле делается стервозной – иначе просто не выжить. Чего стоят эти полтора часа на работу и обратно в общественном транспорте! Он, он виноват перед ней – не смог дать ей большего. Но он будет стараться, будет писать, будет печататься, издаст книгу. Может быть, даже роман когда-нибудь напишет, яркий, энергичный, современный, и тогда…

– Ведь рассказ… получился? – осторожно спросил он, тыча пальцем в листки.

– Ну, Некатаев, ты непробиваем, – жена покачала головой, как-то растерянно оглянулась, затянула потуже пояс халата и вышла из кухни, так и не выпив ни глотка кофе.

Надо бы пойти за ней, еще раз попытаться все объяснить. Но…

Но – с другой стороны, – просто невыносима мысль потерять Марину! Такая наивная, замечательная, такая красивая. Когда он увидел ее там, на пляже, в приморской глуши… Вот именно, в глуши.

Нет, нет и нет! – жить вдали от цивилизации? Он зажмурился и потряс головой. Такое даже представить невозможно. Его место здесь – не в полупустом доме у моря, а, как ни странно, здесь, в этой маленькой тесной городской квартирке. Конечно, очень достает этот вездесущий шум машин, которые, начиная с раннего утра, нескончаемым потоком несутся мимо окон. Этот шум просто ужасен, он его добивает. Там, на берегу моря тоже шум, но шум прибоя – он лечит… А какой там воздух! Дышится легко и, действительно, хорошо думается. А здесь… здесь его печатают. Здесь Арина, которая доводит его каждую вещь до конца. Советует ввести какие–то мелкие детали, иначе расставить акценты, все это безделицы, но как много они значат для того, чтобы рассказ предстал в самом выигрышном свете.

Некатаев чуть не застонал – сердце его просто разрывалось между «там» и «здесь». Между Ариной и Мариной.

Он долго сидел на кухне, понуро опустив голову. Лишь пронзительный телефонный звонок заставил подняться со стула и пройти в комнату. Арины там не было. Не было ее и в спальне. Странно, что он не слышал, как она ушла. И куда она могла уйти? Воскресенье же. Встревоженному Некатаеву оставалось только надеяться, что не к теще. Он поежился – не дай Бог, вместе вернутся. Анна Никодимовна очень умело проводила профилактические беседы. Не зря всю жизнь директором школы проработала. Страшная женщина…

–Наконец-то застал тебя, – загудел в трубке голос Спицына. – Куда запропал? Как рассказ? Продвигается? Готов?! Ну, так неси! Жду! Если хочешь увидеть его в следующем номере, он должен лежать на моем столе не позднее понедельника.

Вот, черт! Зачем он сказал Спицыну, что рассказ готов? От неожиданности, наверное. Cудя по реакции жены, – а он привык доверять Арине, – совсем даже не готов. Как теперь он будет выкручиваться, выходить из неловкого положения, скажите на милость? А главное, денег жалко, которые он мысленно уже положил себе в карман. Но кто сказал, что он их не получит? Нельзя сдаваться раньше времени. А время – Некатаев посмотрел на висевшие на стене часы, – время еще есть, да, есть еще время. Просто надо взять себя в руки и закончить начатое. Даже через не могу. Надо, значит надо. Главное, забыть об отнимающих силы семейных дрязгах. Но как тут забудешь?

Некатаев уныло побрел к столу и включил компьютер. Некоторое время сидел, не шевелясь, тупо уставившись на экран монитора, ожидая пока появится текст. Потом, морща лоб, начал читать и перечитывать написанное. Как бы там ни было, начало есть и, вроде бы неплохое, но вот чем все это можно завершить? Оторвавшись от экрана, он взглянул на висевший сбоку от него морской пейзаж – репродукцию какой-то известной картины какого-то известного художника. Хороший пейзаж, успокаивающий.

Через несколько минут выражение его лица внезапно стало меняться. А что если… Уголки губ начали медленно подниматься, в глазах появился какой–то, несвойственный ему ранее, хищный блеск. Медленно, одним пальцем, он осторожно выстучал большими буквами: ИРИНА. Ирина, повторил, пробуя имя на слух. Ира, Иришка… да, пожалуй, пойдет, красивое имя.

Через минуту уже обе его руки быстро порхали над клавиатурой, словно руки музыканта–виртуоза над клавишами рояля.

«Ирина подобрала свои длинные густые волосы и сколола их шпильками. Сбросив шелковый японский халат на скамейку, осторожно попробовала ногой воду. Зябко передернула плечами. Постояла, словно раздумывая, стоит ли купаться, а потом вдруг, вытянув вперед руки, бросилась с размаху в голубую воду бассейна.

Послышался стук каблучков по каменной дорожке – это горничная несла на подносе ананасовый сок, который Ирина всегда пила перед завтраком».

ВРЕМЯ ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Некоторое время женщина смотрела на бело–розовый цвет стен. Раньше эти стены были серыми. И новая вывеска. Ресторан с чудесным названием «Южный вечер» внезапно превратился в какую-то «Пиццерию».

А хороший был ресторан, подумала она, открывая тяжелую дверь, такой по-домашнему уютный, с несколькими залами. Если ей не изменяет память, их было пять. Три больших и два маленьких, один из которых, всего на четыре столика, ей особенно нравился. В том маленьком зале не было окон и оттого там всегда царил полумрак и было тихо – мягкие ковры и тяжелые портьеры поглощали резкие звуки.

Миновав вестибюль, Людмила Павловна открыла ещё одну дверь и замерла у входа, оглушенная громкой музыкой. Она не увидела знакомой обстановки. Перед нею была обычная забегаловка. Перегородки исчезли, теперь здесь был лишь один большой зал, в глубине которого образовалась стойка, а остальное пространство было тесно уставлено маленькими узкими столиками. Полно народу, дым коромыслом. Курортный сезон и время обеда. Но хуже всего была эта музыка, бесцеремонно вбивающая в мозги какие-то вульгарные слова. И в этой дикой, неприятной атмосфере люди торопливо ели какие-то новые, незнакомые ей блюда. Всё, всё сейчас здесь было по-другому.

Женщина нерешительно прошла вперёд и оказалась перед аркой. Где же был тот маленький зал? Не этот ли, отделенный от общего пространства, аппендикс за аркой? Трудно определить, ни стен, ни ковров, ни занавесей, расшитых причудливым восточным узором, не осталось и в помине. Она неуверенно присела за свободный столик. Быстро промелькнувший официант бросил на стол картонку–меню. Да, пожалуй, она не ошиблась – именно здесь и был тот уютный зальчик, где они так часто обедали в далекие студенческие времена, заказывая обычно роскошный украинский борщ с пампушками и c чесночной подливкой, котлеты по-киевски и кофе. Такой обед стоил недорого и был удивительно вкусным. Впрочем, в юности, наверное, всё вкусно, всё сочно и живо, не то, что сейчас. Сколько лет она уже не пьет кофе?

Разбитной парень возник вновь – на этот раз с карандашом и блокнотом.

– Что будем заказывать?

– Двести грамм водки, – произнесла она слегка дрогнувшим голосом.

Удивлённый взгляд.

– Что-нибудь ещё?

– Пока ничего.

Она даже не посмотрела в меню.

Карандаш в руке парня сделал закорючку и замер.

Водка подействовала почти мгновенно. Людмила Павловна прикрыла глаза, словно прислушиваясь к реакции организма. Тепло. Тепло. Еще теплее. Сколько нужно выпить за один раз, чтобы дойти наикратчайшим путем до нужной кондиции?

Открыв глаза, она поймала быстрый озабоченно–любопытный взгляд молодого официанта. Наверное, думает, что она алкоголичка. Что сейчас напьётся и начнет дебоширить. Или уйдет, не расплатившись. Можно о ней и такое подумать – одета она неважно. Но ведь сейчас все так одеваются. Это раньше в ресторан полагалось идти нарядной, в красивом платье и в туфлях на каблуке. Не бойся, дорогой. Старая дама здесь совсем не за тем. Она улыбнулась ему и подняла руку.

– Не могли бы вы принести еще двести?

Ну и вид у него! Что, не каждый день замшелые тётки пьют, не закусывая? Ладно, ладно, не будем пугать мальчика.

– У вас есть борщ с пампушками? Или котлеты по-киевски?

Официант поднял брови – она, что, издевается?

– Это пиццерия, здесь таких блюд не бывает, – ответил, тем не менее, довольно любезно.

– А какие бывают? – Водка сделала ее смелее.

– В основном, пицца. Салаты. Кондитерские изделия. Да вы посмотрите меню.

– Я не знаю, что кроется за этими названиями. Ладно, несите вашу пиццу.

– Какую именно? С сыром, маслинами и ветчиной, с грибами или…

– На ваш выбор. Но сначала принесите ещё водки.

После второй рюмки второго захода всё вокруг закачалось, углы помещения начали двоиться, стол разъехался в стороны, тарелки, ножи и вилки всё увеличивались и увеличивались, на глазах обретая новую форму, лица вокруг тоже стали странным образом меняться. В ушах зашумел морской прибой. Она закрыла глаза и почувствовала, что и тело её становится чужим, утрачивает вес, превращается в жидкую субстанцию, еще чуть–чуть и ухнет, прольётся вниз, растечётся лужей по грязному полу. Но через мгновение шум в ушах исчез, как исчезла и давно мучившая её одышка. Она медленно открыла глаза.

Подействовало.

– Мальвина в старости, – Мила кивнула в сторону сидящей за соседним столиком женщины, седые волосы которой были подкрашены синькой.

Та, казалось, услышала её слова и с улыбкой кивнула как старой знакомой.

– Странно, она себя так ведет, как будто меня знает.

Валентина оглянулась.

– По–моему, бабуля водку пьет. В таком состоянии для неё весь мир – родня. – Посмотрела на часы. – Долго мы еще будем твоего Байрона ждать? Я есть хочу.

– Да вот он! Уже идет.

Мила приветственно махнула рукой возникшему в дверном проеме Борису.

– Чего это вы сюда забрались? Надо было сесть в большом зале, там светлее.

– А здесь интимнее, – пококетничала Валентина.

– Вы уже сделали заказ?

– Нет, конечно, ждем тебя.

«Просто Байрон», как-то в насмешку обозвал его преподаватель зарубежной литературы. К нему и приклеилось – «Просто Байрон». Он и правда, внешне слегка походил на Байрона. И стихи писал. Некоторые девушки, особенно с первого курса, как только узнавали о его прозвище, специально бегали в библиотеку посмотреть на висевший там портрет. Борис презрительно пожимал плечами, хотя, разумеется, такое внимание не могло не льстить. Многие, тайно и явно, вздыхали по его роскошным кудрям. Но он выбрал Милу. Несмотря на то, что она не блистала красотой, как, например, Валентина. Не училась на отлично, как Лизавета. Несмотря на её страшную близорукость и «волнительные» ноги. Правда, выбрал он её не сразу. До встречи у Кольки на дне рождения вообще не замечал. C Колькой Мила училась в одном классе, потом вместе поступали в один и тот же универ, только он пошёл учиться на биофак.

Да, именно у Кольки на дне рождения «Просто Байрон» впервые и обратил на неё внимание.

Купив несколько гвоздик и одеколон в красивой коробке, она села на автобус. Колька снимал квартиру на каких–то выселках, она запуталась в остановках, доехала до конечной и ей пришлось еще довольно долго идти пешком, разыскивая нужный дом. Когда, поплутав по переулкам, она его, наконец–то, нашла, вечеринка была в разгаре. Дверь открыл именинник, облобызал, принял подарок и провёл в комнату. Народу было много, но всё незнакомые лица, с Колькиного факультета. Рычал магнитофон, галдели девчонки. Колька старался вовсю, бегал, что-то носил и уносил. Мила ринулась было ему на помощь, но он выпроводил её из кухни, сказав, что она может испортить новое платье. Платье было дорогое, ей самой не хотелось возиться в нём с кастрюлями, но ещё хуже было находиться среди незнакомых людей и делать вид, что тебе страшно весело. Не очень–то она умела притворяться. Обречённо вздохнув, присела на краешек дивана. Кто-то бесцеремонно плюхнулся рядом. Оглянувшись, она увидела Байрона. Этот–то откуда взялся? Она сторонилась таких красавчиков, стеснялась, и за всё время совместной учебы они и парой слов, наверное, с Борькой не перекинулись. Он тоже узнал её.

– А ты здесь как?

Она объяснила.

– А я с Машкой, – он кивнул в сторону танцующей девушки.

И, продолжая её разглядывать, добавил:

– Красивое платье.

Миле не нравилось, что её осматривают как какой-нибудь манекен в магазине, хотелось встать и уйти. Но она сделала усилие, улыбнулась и ответила, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденнее:

– Мама привезла из Франции.

Он поднял брови.

– Из Франции? Что она там делала?

– Ездила на выставку вин.

– На выставку – чего?

От его глуповато–ошарашенного вида её скованность мигом пропала.

– Она винодел, – объяснила, улыбаясь. – Ездила с делегацией представлять наши вина во Франции.

– Вот это да! – Воскликнул Борис и скорчил забавную гримасу. – Повезло же, тебе! Можешь пить, сколько влезет!

– Да я не пью, – засмеялась она.

– Совсем?

– Совсем.

– Я бы пил с утра до вечера без перерыва на обед.

Не такой уж он и задавака, как казался.

Со дня рождения он провожал её, а не Машку, с которой пришел.

Просто Байрона любили не только девушки. Большинство преподавателей тоже – за его удивительные способности. Даже Медуза Горгоновна, никогда никого не хвалившая, не устояла перед его обаянием и способностью рассуждать логически.

«Вам нужно заниматься наукой, Борис, – сипела прокуренным голосом. – У вас большие способности».

Непонятно каким образом, и откуда – никто не видел, чтобы он особенно напрягался, – он всегда знал всё, что требовалось, и даже больше. Сдавал экзамены блестяще, и казалось, мог ответить на любой вопрос по любому предмету. Но все многочисленные достоинства уравновешивал один недостаток – Борис любил выпить. Вначале, когда они только познакомились, на фоне сбившейся ко второму курсу веселой компашки, это не особенно бросалось в глаза. Бывало, после занятий все вместе отправлялись обедать в кафе, а вечерами иногда собирались у кого-то в общежитии. И вино пили, и пиво. Он пил не больше других. Только пьянел быстрее.

Да, хорошая подобралась компания. Жаль только, что cкоро разъедутся все, – вздохнула Валентина. В самом деле, последний курс, вот–вот закончится их весёлая студенческая жизнь. Сдать бы только завтра эту чертову философию. А потом английский на следующей неделе и – прощай институт! Разлетятся, кто – куда. Распределение было по нескольким областям. Только они с Борькой останутся здесь, в городе. Он в аспирантуре, она – учителем в школе. Мила улыбнулась, глядя как он осторожно пробирается к их столику, такой высокий и как-то по–щенячьи лохматый, в белой летней рубашке. Самый красивый парень на факультете. А может быть, и в целом университете.

Отодвинул стул и уселся поудобнее.

– Ну, что будем пить?

– С ума сошел? – всполошилась Валентина. – Экзамен же завтра! Мозги должны быть свежие.

– Ну, так это же завтра, – поднял брови Борис. – До завтра ещё далеко. По бокалу красного?

– Ни–ни–ни! – Валентина замотала головой. – У Горгоновны нюх, как у собаки, а глаз как у орла. Сразу же увидит. А учует и на четвёртый день! К тому же, надо ещё позаниматься.

– Зачем? – Борис пожал плечами. – Преподы тоже люди. Все сдадут. Думаешь, кто-то захочет возиться с выпускниками и усложнять себе жизнь, портить лето?

– Ты–то точно сдашь. Ещё и не сдал, а уже в аспирантуре оставляют, – вздохнула Валентина. – А для меня что философия, что китайская грамота.

– И ты сдашь, – заверил Борис и широко улыбнулся. – А выпить надо, есть повод.

– Какой?

Борис не ответил, только посмотрел на Милу. Особенным таким взглядом. Она почувствовала, как у неё загорелись щеки.

– Сейчас скажу. Но сначала я хочу вас сфотографировать, чтобы вы навсегда запомнили этот день.

Достал из сумки фотоаппарат.

– Ой, давайте кого-нибудь попросим, чтобы щелкнули нас втроём! – завертела головой Валентина. – Ну хотя бы вон того официанта!

Она любила фотографироваться.

Людмила Павловна сделала еще глоток.

Да муж был прав, горячительные напитки действительно раскрепощают. Больше того, они возвращают в то состояние, о котором напрочь забываешь в более зрелом возрасте. Как хорошо быть молодым и здоровым! Но кто сказал, что она старая? Людмила Павловна откинулась на спинку стула и задорно дернула головой. Но напрасно расхрабрилась – тут же соскочили с носа и исчезли под столом очки. Ну и черт с ними! И без них она вдруг увидела – правда, как в тумане, – сидящих за соседним столиком девушек и молодого человека с длинными волосами.

Они. Молодые и глупые. Знали бы, что вас ждёт впереди…

Да, пока всё идёт как надо. Но – как надо? Она поднялась.

Сердце бешено застучало. Шум в ушах. Пол закачался под ногами. Главное, теперь не упасть. Не упасть, иначе примут её за пьяницу и не поверят ни единому слову. А надо, надо, чтобы поверили. Только тогда это сработает. Ради того, чтобы ей поверили, она и водку пьёт.

Всё-таки она упала. В поле зрения в странном ракурсе – снизу – мелькнуло удивлённое лицо официантки в кокетливом белом кокошнике и прозвучал вопрос: «Да откуда она здесь?». Стук и звон падающей посуды. Хватая и увлекая за собой и стул и тяжёлую скатерть, медленно оседая, Людмила Павловна попыталась вытолкнуть из себя, выкрикнуть то, что кипело где-то глубоко внутри. Надо успеть, надо сказать, объяснить…

– Что за чушь эта тётка несёт! И откуда знает, как меня зовут? Она что, твоя знакомая? – удивился мужской голос.

– Моя? Знакомая?! Да я её первый раз вижу! – беспомощно вознегодовал женский.

– Похоже, она и меня знает, – вклинился второй женский голос.

– Ты только послушай, как она меня! – возмутился мужской.

– Вот видишь, эта тётка ко всем цепляется! Напилась и цепляется… А я её действительно не знаю, правда, не знаю! – обиженно оправдывался первый женский голос. Её голос…

– Да не слушайте вы эту пьянчужку! Сидела рядом, слышала наш разговор, вот и знает наши имена, – облегчённо засмеялся второй женский.

Объяснить, откуда ей известны имена, Людмила Павловна уже не успела – кто-товстал между ними, кто-тозакрыл столик с молодыми, а потом, не сразу, а через какое–то время, послышался голос официанта, удовлетворённо пробормотавшего у самого её уха:

– А бабуля всё–таки наклюкалась!

Это было последнее, что она услышала, прежде чем свет окончательно померк, и она соскользнула в тёмные воды беспамятства.

– Здравствуйте, Людмила Павловна.

Уже миновав лавочку под кустами сирени, с опозданием она поняла, что это было сказано ей.

– Ишь, ты, гордая какая, не отвечает! – услышала уже за спиной.

– Тише ты! Не в себе она. Мужа недавно похоронила. Прямо как тень эти дни ходит.

Это про неё. Баба Вера, cоседка с первого этажа c одной из своих многочисленных подруг.

– Помер? – изумилась последняя. – А я и не знала. Да ей радоваться надо, что освободил. Такой кровопийца был, прости Господи, за такие слова о покойнике! И пил и бил и гулял.

– Тем не менее, всю жизнь вместе, – вздохнула баба Вера. – Не фунт изюма. Раз не бросила, не ушла, значит, любила.

Людмила Павловна медленно поднималась по лестнице.

Любила? Первое время очень любила. Красивый был и умный. Таких всегда любят. У таких всегда много друзей.

Долго прощала и верила, что в один прекрасный день всё вдруг изменится.

Не менялось. Точнее, менялось, но не в лучшую сторону.

А она всё верила и всё ждала.

Она ждала его уже два часа, нервничая, что опоздает на автобус. И вот он явился. Ясное дело, навеселе. Заглянул в комнату, где она сидела, уже в плаще, на диване, бодро крикнул «Привет!» и громко протопал на кухню. Похоже, в хорошем настроении. Она, сдерживая гнев, поднялась и пошла следом. Он уже достал бутылку из холодильника и насмешливо, с легким вызовом посмотрел на жену. Ну, и что нового ты мне скажешь на этот раз?

– Может быть, сейчас не стоит? – Она кивнула на бутылку, стараясь держать себя в руках, хотя это было нелегко. – Ты же знаешь, что у отца день рождения. К вечеру надо быть в Соколовке.

– Ну и поедем, что нам мешает? – Он наполнил маленький стаканчик. – Всегда принимаю такие приглашения.

Куда он успел заглянуть после лекций? В таком вот благодушном настроении он обычно пребывал, приняв пару бокалов вина. Ну, а дальше всё шло по накатанному сценарию.

– Мог бы воздержаться перед поездкой.

Словно не слыша, он поднес стаканчик к губам. Выпил. На мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к себе, потом встряхнулся.

– А я, что, пьян?

– Если пока и не пьян, то теперь будешь.

Прижёг её быстрым острым взглядом.

– Если ты так стесняешься меня, почему не поехала одна? Я могу и не ехать.

– Вот и оставайся, – враждебно сказала она. – Лучше сидеть там одной, чем с таким… с таким…

– Алкоголиком?

– Ну, если ты сам это осознаешь…

Всё также стоя у холодильника, он снова налил, теперь уже демонстративно, выпил и лишь после этого ответил.

– Останусь с удовольствием. Восстановлю силы.

– Перетрудился!

Он встряхнул бутылку, приподнял, посмотрел, сколько осталось. Потом взглянул на неё красными злыми глазами.

– Да мне за вредность нужно платить. За то, что живу с тобой. Такие, как ты, сосут энергию, не давая ничего взамен. Твоё присутствие рядом не вдохновляет, поскольку ты сама серость. С тобой даже и поговорить не о чем. Ты не понимаешь элементарных вещей.

– Одну вещь я понимаю очень хорошо – ты спиваешься и отравляешь жизнь и себе и мне! – закричала она, теряя терпение. – Тебя вот–вот выгонят из института! Ты действительно стал, стал… алкашом!

– Хорошо, я алкаш, – ласково согласился он, наливая ещё один стаканчик. – Но, несмотря на это, окружен друзьями, ко мне тянутся, со мной советуются. Меня любят.

– Собутыльники!

– Меня все любят. Ты же никому не интересна. Ни-ко-му. Ни в трезвом, ни в пьяном состоянии. Потому что дура. И всегда ею была. Я пьяница? Может быть. Но я – личность, а ты, ты… просто курица. Мне многие говорили, что мы не подходим друг другу.

– Ты только сейчас это понял? – уязвленная, спросила она.

– Я это знал всегда.

– Так зачем женился?!

Глаза его мстительно блеснули.

– Жить где-то нужно было. Обещали оставить в аспирантуре, но без жилья. За квартиру платить не хотелось.

– Дерьмо ты! – Она просто задохнулась от негодования. – Сволочь!

– Какие еще плохие слова ты знаешь? – Ей казалось, он забавляется. – Что, всё? Так быстро иссяк источник? Странно для дочери виноградарей. Валяй, продолжай! Ничего нового ты сказать мне не можешь. Твои слова не несут никакой новой информации. Примитивны и давно лишены смысла. А вот я, я бы мог тебе попробовать объяснить кое–что, если бы ты умела слушать. Хотя… даже если бы и умела… всё равно ничего не поймешь, вот ведь в чем проблема, – он махнул рукой и направился в комнату, к дивану. – Многие, довольно простые вещи просто недоступны твоему воображению, да его и нет у тебя. Отсутствует начисто. Что касается меня, то я не вульгарный пьяница, какими полна твоя деревня, да и вся эта страна. Я пью не для того, чтобы напиться. Опьянение для меня, если хочешь знать, это своего рода эксперимент, позволяющий увидеть мир под другим углом зрения. Я таким образом расширяю границы своего сознания. И иногда мне удаётся увидеть то, что ты даже вообразить не в состоянии. Я бываю там, где… Впрочем, что об этом говорить с тобой! Скучен мир, где живут такие убогие…

Качнувшись, он мешком свалился на диван. Ей хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым, но даже если бы под рукой и оказалось что-то похожее на кирпич, вряд ли бы она осмелилась это сделать. Потому что никогда невозможно было предвидеть его реакцию. Иногда он отключался и засыпал, иногда замирал, глядя сквозь неё невидящим взглядом и никак не реагируя на обидные слова, а бывало и так, что вполне безобидное замечание вдруг приводило его в бешенство, и тогда он колотил всё, что попадало под руку. У них в доме давно не осталось ни вазочек, украшавших квартиру в первые годы их совместной жизни, ни акварелей под стеклом, ни нормальных тарелок и чашек. Ничего хрупкого, ничего ценного.

Как случилось, что она, любившая уют и красивые вещи, хозяйственная и умелая, живёт в этой убогой квартире с голыми стенами, покрытыми старыми ободранными обоями? Она, которая с детства мечтала о большой семье и уютной квартире, живёт как одинокая нищенка? За что ей всё это? Не слишком ли большая плата за юношескую любовь? Она с ненавистью посмотрела на мужа, который, не открывая глаз, елозил головой по маленькой подушечке–«думке», когда–то с любовью вышитой мамой и подаренной ей вместе с мебелью на свадьбу, и продолжал нести чушь своим лекторским, бархатным голосом.

– На самом деле то, что обыватели называют опьянением – это всего лишь одна из возможностей выскочить из «здесь» и «сейчас». Можно путешествовать вглубь себя, – и надо сказать, это довольно интересно, – но куда интереснее путешествие во времени. Раскрепощённость сознания позволяет совершать просто фантастические вещи. Тут главное, не пропустить нужный момент, момент, когда становишься свободным, по–настоящему свободным в выборе дальнейшего пути. Время не линейно, как думают некоторые зашоренные физики, оно многовариантно в каждой своей точке. И от того, что ты выбираешь, складывается цепочка всех последующих событий, твоё будущее. Точнее, один из вариантов будущего. Да–да, в отличие от многих, я могу оказаться в любой точке прошлого и, находясь там, повлиять на него. Пока меня останавливает лишь невозможность точно знать заранее, что получишь в итоге. Но я над этим работаю и когда-нибудь решусь на такой эксперимент. Думаю, если всё продумать и просчитать, то можно выбрать именно тот вариант, который приведёт к желаемому результату. Например, я cмогу изменить мир вокруг себя уже тем, что не пойду на тот чёртов день рождения, не увижу там тебя, не поддамся соблазну решить кое–какие проблемы, а вернусь назад с Машкой. Да, пожалуй, надо будет попробовать, к чему приведет этот вариант. Машка красавица и мы с ней…

Дрожа от гнева, она подошла к дивану и с силой рванула подушечку из–под его головы.

Глаза открылись, обдав её холодным презрением.

– Впрочем, о чём это я? Не мечите бисер перед свиньями. Тебе этого никогда не понять. Глубины космоса и тайны земные открываются лишь избранным, а ты даже до уровня среднеинтеллигентного человека не дотягиваешь. Твой ум не развит, мышление примитивно. На уровне этих дамских журналов с этими… как их… выкройками. Ты же ни одной умной книги не прочла. Курица.

Она всегда много читала, и он это прекрасно знал, но спорить с ним, когда он пребывал в таком состоянии, было бесполезно и даже опасно. Он всегда находил обидные слова, всегда знал, как побольнее укусить.

Бросай ты его, уговаривали подруги. Ну, что толку, что красивый. Ну, талантливый, ну, умный. А жизнь загубил. Ладно бы только свою, но и твою тоже. Они были правы. Ей же долгое время казалось, что она справится. Ведь он такой замечательный, когда держится. А он не будет держаться, если её не будет рядом, он сам это говорит. Когда трезвый. Он, когда трезвый, совсем другой, и признаёт, что алкоголизм это болезнь, и почти готов закодироваться. Он сделает это, как только они соберут нужную сумму для лечения. Говорят, в Ялте живёт специалист, который и не таких вытаскивал. А еще он обязательно защитит кандидатскую, минимум уже сдал и диссертация наполовину написана.

Но время шло, денег не прибывало, наоборот, их становилось всё меньше и меньше, поскольку он уже нигде не работал. Она брала столько часов в школе, сколько только можно было, занималась с учениками после уроков, пытаясь заработать побольше. К вечеру валилась с ног.

Ссоры стали ежедневными. Иногда он целыми днями сидел дома, злобный и хмурый, иногда уходил с утра и не возвращался по нескольку дней. Знакомые время от времени сообщали ей, что видели его в компании опустившихся забулдыг в районе вокзала. Или собирающим бутылки в парке. Или с какой-то синюшной дамой в забегаловке на рынке.

После длительного отсутствия он возвращался как побитый пес, отсыпался, отмывался, плакал и клялся, что это было с ним в последний раз. А через несколько дней опять исчезал, и всё начиналось сначала. Иногда клянчил, иногда воровал у неё деньги, потом, напившись, угрюмо молчал, не разговаривал с ней и смотрел как на пустое место. Или в приступе болтливости начинал нести какую–то чушь и жаловаться на этот скучный мир с его примитивной логикой, где ему приходится отбывать, как наказание за неизвестные грехи, день за днем среди болванов и дерьма. И с годами он всё чаще давал волю рукам.

Теперь у неё была лишь одна мысль: бежать от него, бежать! Но куда? Отец умер. С матерью жила младшая сестра с мужем и детьми. Места для неё там уже не было. Да и как она могла уйти из своего дома? Путем сложных манипуляций, отдав все свои сбережения, родители когда–то давно купили ей эту двухкомнатную кооперативную квартиру. Хотели, чтобы их Милочка была счастлива. Она и была счастлива, когда прописывала в ней своего мужа. Счастлива и полна сил. Как быстро всё изменилось! Но выгнать его уже невозможно. Как невозможно и уйти, оставить ему эту квартиру, подарить её этому негодяю. Как невозможно иметь от него детей.

Резкий звонок заставил её вздрогнуть. Людмила Павловна обнаружила себя сидящей на диване в пальто и шапочке. Руки сжимали старомодные очки. Медленно поднявшись, прошла в прихожую к телефонному аппарату.

Звонила старая подруга.

– Извини, что поздно, – голос её звучал возбужденно и виновато. – Только сейчас узнала. Приехала, а мне знакомая и говорит, слышала, мол, что были похороны. Если бы знала, приехала бы раньше.

Подруга ездила к сыну под Киев нянчить внука.

– Ну откуда ты могла знать? – кротко произносит Людмила Павловна.

– Как всё случилось-то?

– Скоропостижно. Врач сказал, под утро, во сне. Сердце отказало.

– Лёгкая, значит, смерть. Нам бы так, чтоб не обременять никого. Как говорится, царство ему небесное, – вздыхает подруга. – Хоть он его и не заслужил. Ну, а ты там как? Нормально?

– Нормально.

– Может приехать? Прямо сейчас?

– Нет–нет, не нужно.

– Ну, смотри. Я и переночевать могу, если хочешь.

– Спасибо. Приезжай утром. Завтра и поговорим.

Положив трубку, она сняла пальто и прошла в обшарпанную кухню. Хотелось пить. Двигаясь как автомат, Людмила Павловна налила в чайник воды, включила газовую конфорку. Присев на краешек табуретки, подождала, пока закипит вода. Заварила чай и медленно, долго пила его маленькими глотками, уставившись невидящим взглядом в пространство перед собой. Совсем недавно он был ещё жив.

Ночью её разбудил, вырвал из сна стук в стену. Начинается, подумала она. Тоскливо заныло в груди.

С вечера она закрылась в своей комнате и не видела, в каком состоянии он вернулся домой. Впрочем, по тяжелому неверному шагу было ясно – в каком. Пришёл не слишком поздно – около одиннадцати. Долго возился на кухне, шарил в холодильнике, что-тоел.

А сколько сейчас? Светает уже. Её часто мучила бессонница и если она просыпалась среди ночи, уснуть снова почти никогда не удавалось. Стук в стену повторился. Да, теперь уже точно не уснуть.

Удар следовал за ударом, медленно, размеренно. Теперь это до утра. А завтра опять соседи будут, в лучшем случае, косо смотреть. В худшем – опять пожалуются участковому.

Снедаемая тихой яростью, она поднялась и открыла дверь в его комнату.

– Совсем мозги пропил? Соседи милицию вызовут.

– Плохо мне, – тяжело дыша, произнёс муж. – «Скорую» вызови.

– Какая «скорая» к тебе поедет? – враждебно спросила она. – Все знают, отчего тебе плохо. Весь город тебя знает. И кто потом за вызов будет платить? Сейчас не советские времена – за всё надо платить. А у меня нет денег. Сегодня последние отдала за свет, газ и квартиру.

– Звони, курица. Я не пил вчера. В преферанс играли…

Она не ответила. Отступив назад, поплотнее прикрыла за собой дверь и вернулась в свою комнату. Осторожно опустилась на кровать. Стук возобновился. Бог мой, да кончится ли это когда–нибудь? Она сидела, скрючившись, и слушала эти ненавистные удары ненавистного человека. Сколько он ещё стучал в стену – минуту, две? Полчаса?

Удары становились всё реже, всё тише… Потом наступила тишина.

Угомонился, пьяница. Теперь только она почувствовала, как задеревенела спина, замёрзли ноги. Легла, натянула на себя одеяло.

Повернула голову к тумбочке – сколько времени? Стрелки старого будильника стояли на половине седьмого. Опять забыла его завести. Впрочем, какая разница, рано ещё или поздно, всё равно теперь уже глаз не сомкнуть. Смотрела в окно, наблюдая за тем, как темнота за стеклом становилась всё жиже, пока не исчезла совсем, сменившись серым сумраком раннего утра. Тогда она поднялась, чтобы сходить в туалет. Дверь в его комнату оказалась приоткрыта, а сам он лежал на полу лицом вниз.

И вот его нет.

Людмила Павловна подошла к раковине и принялась мыть посуду – тарелку и чашку. Закончив, она вытерла руки старым вафельным полотенцем и замерла посреди кухни. Стояла так некоторое время, чуть склонив голову, словно к чему–то прислушиваясь.

Одна. Теперь она живёт одна.

К этому ещё предстоит привыкнуть.

По пути в спальню, задержалась у книжной полки, за стеклом которой стояла старая фотография. Людмила Павловна взяла её в руки. Молодые, смеющиеся лица. Какая она здесь весёлая! Казалось, лучший день в её жизни запечатлен. Впрочем, так оно и было, никогда она не бывала счастливее. Не знала тогда, что счастье будет очень коротким. Кто в юности может поверить, что жизнь способна сыграть с тобою такую злую шутку? Поманить сказочными видениями, а потом сбросить в ад.

Борис сделал ей предложение прямо во время обеда в ресторане. Она прикрыла глаза и увидела тот день так отчётливо, что казалось, это было только вчера. Всё помнилось до мелочей. Высокий красивый, в белой летней рубашке. Красное вино, котлета по–киевски. И её лучшая подруга рядом. А ещё старуха была за соседним столиком. Сидела как раз напротив Людмилы и всё смотрела, смотрела на неё сумасшедшими глазами. Наверное, много выпила, иначе не начала бы дебоширить. Завидует нашей юности, сказал Борис, когда её выводили. Пьянчуга–пророчица, фыркнула Валентина. Это же надо такого наговорить!

Людмила Павловна переворачивает фотографию. На обороте – полустертая, сделанная карандашом надпись.

«Июнь–197… Ресторан «Южный вечер».

Хороший был ресторан.

Cейчас там какая-топиццерия.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ОТКРЫТКА

Под конец рабочего дня через плечо осторожно заглянул Ленивцев.

– Ну, как, что-нибудь получается?

Сергей неопределенно пожал плечами. Пока работа не завершена, трудно сказать, что получается.

– Посмотри.

На экране медленно разворачивается картинка: синий фон зимнего вечера, медленно падают редкие снежинки.

Красиво, – кивает Ленивцев, но дальше смотреть не хочет, некогда ему. – Ты вот что, если меня вдруг завтра с утра не будет, покажешь заказчику то, что наработал, чтобы он видел, дело идет. Не закончишь – не беда, что смог, то и сделал. Поздно он спохватился, перед самыми праздниками! Аванс я ему в любом случае не верну, – тут же решает. – Заказ сложный. Хорошо подумать надо, прежде чем за такое браться. Чтобы праздничная открытка да еще со встроенной рекламой, которую бы никто не заметил! Я сам бы за такое не взялся, – честно признается.

– Ничего особенного…

– Клиент должен знать, такие вещи на ходу не делаются, – назидательно поднимая вверх указательный палец, произносит Ленивцев. – На все нужно время. Я предупреждал, что можем не успеть.

– Да мне спешить некуда, – бормочет Сергей, не отрываясь от монитора. – Может быть, до завтра еще и закончу.

Но Ленивцев уже не слышит. Побежал дальше, на ходу раскидывая в обе стороны реплики и раздавая последние указания.

– Девочки молодцы, елку замечательно украсили. Еще добавьте пару гирлянд в приемную. Василий, посмотри лампу в коридоре, замыкает. – У двери хлопает в ладоши. – Все на сегодня, заканчиваем! Напоминаю, праздничный стол за счет фирмы, шампанское уже в холодильнике, но никому не возбраняется внести свою, так сказать, посильную лепту. Вера Петровна, не забыла о своих фирменных пирожках? Не хочется жевать и в будни и в праздники одни и те же бутерброды. Ну, и остальные, кто на что горазд… Всем счастливо.

И Ленивцев исчезает за дверью. Все засуетились следом, выключая компьютеры и торопливо собираясь.

Сергей откинулся на спинку и, потянувшись, взглянул в окно, у которого располагался его рабочий стол. С седьмого этажа хорошо просматривалась улица, украшенная к празднику гирляндами огней, чуть дальше, на городской площади, сияла огнями огромная елка, и в сумерках, как большие белые бабочки, кружили и бились в стекло редкие огромные снежинки.

– Ты, что, не идешь? – приостановилась рядом Лида Иванова.

Она уже застегивала пальто.

– Еще чуток посижу, – он не в силах был оторвать взгляд от окна. – Хочу закончить начатое. Немного осталось.

– Вряд ли кто в этой конторе по достоинству оценит твои ночные бдения, – в голосе Лиды то ли насмешка, то ли разочарование. – Ладно, пока.

Лида в их фирме недавно. Еще не поняла, что здесь работают не за деньги. Впрочем, в любом случае, славная девушка.

Одно дело – вид из окна. И совсем другое, оказаться снаружи. Когда Сергей вышел, уже не редкие снежинки падали с неба, а хорошо мело.

Утром по телевизору обещали метель, и он оставил свою машину в гараже, отправился на работу троллейбусом. Впрочем, у его предусмотрительности оказалась и оборотная сторона, он мгновенно это понял, увидев на остановке толпу. Похоже, попасть в троллейбус номер семь будет проблематично. Час–пик. Ну, что ж, пойду пешком, решил он. После целого дня у компьютера полезно прочистить легкие и размять мышцы. Давно не гулял. Да и спешить некуда, никто не ждет его дома. Ни в будни не ждет, ни в праздники. Впрочем, для него что будни, что праздники – каждый день одинаков. Каждый день у компьютера. Будет настроение – и дома продолжит начатую работу, нет – ляжет спать.

А погода хорошая, несмотря на то, что метет. Бодрит.

Народ с пакетами вываливал из дверей магазинов. Покупают подарки. Он раньше тоже любил эту предпраздничную суматоху и такую, вот, если вдуматься, бессмысленную, предновогоднюю беготню. Может быть, тоже купить себе подарок? И тут же поморщился, покачал головой – до чего людская глупость заразительна. Впрочем, он сделает себе подарок – закончит эту вдруг свалившуюся на него срочную работу. Внезапно пришла уверенность, что он успеет завершить ее к завтрашнему дню. Ему захотелось быстрее добраться домой. Самым коротким путем – через дворы и переулки. Когда у него не было машины, он часто пользовался этой дорогой. Впрочем, это было давно, очень давно – совсем в другой жизни. Уже давно он здесь не ходил. Может, и пути-то здесь больше нет, закрыли, например, ворота школы или построили что-нибудь на большом пустыре, через который проходила тропинка. Сергей свернул в проулок, потом в другой, прошел через арку старинного дома… Размышляя над тем, какую сделать концовку, он миновал школу и маленький сквер. Ноги быстро несли его знакомым путем.

Вдруг что-то заставило его остановиться. Он словно налетел на невидимый барьер. Поднял голову и замер, глядя на сияющие теплым светом окна знакомого дома, еще не понимая, что очутился в том самом дворе. Вихрем налетело полузабытое состояние радостно–тревожного ожидания.

Показалось или его действительно кто-то позвал?

Давным-давно, в другой, далекой жизни – а как будто вчера, – он вот так же, прежде чем взбежать по лестнице, на минуту останавливался и смотрел на эти окна.

– Тоже ждешь?

Сергей оглянулся. Рядом стоял, дружелюбно улыбаясь, высокий парень в черном пальто. В руках у него был мобильник, при виде которого в голове у Сергея зазвучала знакомая фраза.

Мобильные телефоны фирмы «Джой» соединяют сердца.

– Хочешь позвонить?

Сергей покачал головой.

– Нет, спасибо.

– Ты тут уже целый час топчешься, – засмеялся парень. Так и замерзнешь под окнами у любимой. Звони. Иногда надо просто позвонить, – повторил настойчивее. И почти вложил мобильный телефон в руку. Сергей посмотрел на бледно светящийся экран и вдруг, сам не зная почему, почти автоматически набрал номер. Единственный номер, по которому ему хотелось бы позвонить в этот момент. Хотя знал, что лучше этого не делать. Человек, голос которого ему хотелось услышать, никогда не поднимет трубку. В лучшем случае, ее возьмет кто-то другой. Мама, папа или младшая сестра. Впрочем, и в этом ничего страшного нет. Он просто поздравит с праздником того, кто первым поднимет трубку.

Гудки. Гудки.

И внезапно: слушаю.

Сердце застучало. Земля качнулась под ногами.

– Алло, – повторил знакомый голос, – я слушаю.

Он, наконец, овладел своим непослушным языком.

– Люся? – выдохнул он шепотом. Но его услышали.

– Да, это я, – откликнулся голос.

Неужели это возможно?

Реальностью это никак быть не могло. Это он точно знал.

– Это… Сергей, – почти прошептал он.

– Сергей? – Удивление, смех. – Ой, я тебя не узнала. Что с твоим голосом? Ты как-то сипишь – не простудился?

– Я в порядке, – выдавил он.

Деликатная пауза.

– Давно не звонил.

– Уезжал… на некоторое время.

Скорее всего, он спит. И это возвращение с работы, и этот снежный вечер – все просто снится. Он пошевелил пальцами. Хотя и непохоже на сон. Холодные снежинки били в лицо. Ноги мерзли даже в теплых ботинках. Да и губы едва шевелились.

– Алло, – снова смеялась над ним трубка.

– Ты уже вернулся? Где ты сейчас? Уже в городе?

– Да, я… я здесь.

– Так заходи! Адрес, надеюсь, не забыл?

– Не забыл. Только… сейчас не получится. – Он смотрит на освещенные окна, и пытается проглотить колючий ком в горле. – Я, конечно, очень хотел бы, но не получится.

– Почему? – В голосе мелькнула обида. – Почему не получится? Ах, да, работа – прежде всего. Ты всегда так занят.

– Дело не в этом…

– У меня почему-то такое чувство, что мы сто лет не виделись, – вздыхает она.

– Я бы рад, – торопится он. – Все бы отдал, чтобы увидеть тебя сейчас. Но… тут такие дела… как тебе объяснить…

– Ладно, ладно, знаю я твои дела. Опять, наверное, срочный заказ. Опять твой компьютер не дает нам встретиться. Ладно, делай свои дела.

– А ты? Как ты… там?

– Нормально. Сейчас, вот, мама к бабушке посылает, в Квашенку. Даже не знаю, ехать или нет. Похоже, погода портиться.

– Не надо! – вырвалось у него. – Нельзя тебе ехать!

– Почему?

Голова кругом. Как ей объяснить? И должен ли он что-то объяснять?

– Погода портиться, – нашелся, наконец. – Настоящая метель начинается.

– Папа дает машину.

– Пожалуйста, останься, – взмолился он.– Я… я знаю, что нельзя тебе ехать.

– Только поздравлю бабулю с Новым годом. Завтра будет совершенно некогда.

Нельзя тебе в Квашенку, хочет крикнуть он и не может. Спазмы снова сжимают горло, лишив дара речи.

– Если сейчас придешь, я не поеду, – смеется она.

– Если ты поедешь, ты… – начинает он.

Щелчок – связь оборвалась, не дав ему сказать главное.

Секунду-две он стоит, прижимая к уху гудящую трубку.

Потом решительно оборачивается – ему нужно сделать еще один звонок. Только один звонок. Он заплатит. Отдаст все свои деньги. Только пусть ему позволят еще раз набрать этот номер. На этот раз он знает, с чего начать и что нужно сказать.

Рядом никого. Сжимая в руке мобильный, он стоит совершенно один посреди пустынного двора, по которому гуляет холодный ветер. Переводит взгляд на телефон и замерзшими непослушными пальцами снова набирает знакомый номер.

Мобильные телефоны фирмы «Джой» соединяют сердца.

Возьми трубку, мысленно умоляет он. Ну, пожалуйста…

– Я уже пришел. Я во дворе. Выгляни в окно, сама увидишь.

– Какая прелесть!

Лида стоит у компьютера Сергея и во все глаза смотрит на экран.

– И что там? – полюбопытствовала Вера Петровна, снимая шубу. Она только что вошла.

– Сами посмотрите.

Под тихую музыку в синих сумерках кружились крупные белые снежинки. Сквозь них медленно проступает празднично иллюминированная улица с гуляющими людьми. Вот на экране появились желтые пятна ярко освещенных окон, они все увеличиваются в размерах. Затем остается лишь одно окно, сквозь стекло которого видна большая комната. Крупным планом проплывает стоящий на подоконнике горшок с цветущим, похожим на герань, растением. Диван, картина на стене. В углу елка. Ее украшает девушка с длинными светлыми волосами. Вот она достает из коробки и вешает на ветку игрушечный мобильный телефон. Внезапно он начинает звонить.

Мобильные телефоны фирмы «Джой» соединяют сердца.

– Сделал все-таки! – восхищенно пробасил подошедший Ленивцев.– А где же он сам?

– Еще не пришел.

– Как же ты включила компьютер?

Лида пожала плечами.

– Я ничего не включала. Он уже был включен, когда я зашла. Наверное, Сергей забыл его с вечера выключить.

Картинка продолжает разворачиваться.

Мобильник все звонит и звонит. Девушка оторопело смотрит на него большими голубыми глазами. Потом осторожно снимает с ветки и нерешительно прикладывает к уху. Крупным планом удивленное лицо – кажется, она готова и засмеяться и заплакать. Она слушает, она что-тоговорит. Губы ее медленно расплываются в улыбке. Но внезапно разговор прерывается, девушка отводит руку и снова с недоумением смотрит на игрушку. Качает головой, словно не веря, что только что говорила по этому телефону. Протягивает руку, чтобы повесить его обратно на ветку. В это мгновение телефон звонит снова.

Мобильные телефоны фирмы «Джой» соединяют сердца.

Лицо девушки светлеет, теперь она без колебаний нажимает кнопку и опять говорит по телефону. Не опуская его, быстро подходит к окну и сквозь стекло смотрит на улицу. На лице у нее вспыхивает счастливая улыбка. Она машет кому–то рукой. Внезапно какая-то мысль приходит ей в голову. Она срывает цветок и, открыв половинку рамы, бросает его вниз. Он летит – яркий красный – в синеватом свете сумерек среди медленных белых снежинок. И оказывается в руке молодого человека, стоящего посреди занесенного снегом двора и неотрывно глядящего вверх. Еще мгновение и, сжимая цветок в левой руке, с телефоном в правой, он бежит к подъезду, он бежит по ступеням лестницы – выше и выше. Пятый этаж.

Он у двери. Дверь распахивается. На пороге стоит девушка с игрушечным мобильником в руке. Крупным планом счастливые лица. Поцелуй. Нежная музыка. Белые снежинки летят все быстрее, и вскоре экран становится белым.

Мобильные телефоны фирмы «Джой» соединяют сердца.

Конец.

– Красиво, – вздыхает Лида. – Хотя и не совсем понятно, где здесь рождественская история. Но реклама встроена классно.

В комнате полная – неестественная – тишина.

Лида оглядывается. За ее спиной все семь человек их маленькой фирмы смотрят на экран и молчат. Также молча расходятся по своим местам.

– Вам не понравилось? – удивленно спрашивает Лида.

– Хорошо бы заказчику понравилось, – бормочет Ленивцев, отступая назад.

И вовремя. Дверь открылась, и в комнату вошел человек в черном пальто. Ленивцев спешит навстречу, на лице сердечная улыбка, да и вся его фигура демонстрирует, что клиентам здесь всегда рады, очень рады.

– Здравствуйте, здравствуйте.

– Надеюсь, все получилось? – ответив на приветствие, интересуется молодой человек.

– В общем–то, да, – неопределенно мямлит Ленивцев, поскольку еще не знает, понравится ли клиенту то, что он только что увидел.– Но исполнителя вашего заказа еще нет. Не пришел пока. Вы не очень спешите? Подождете? Он покажет…

Лида с готовностью оборачивается.

– Я могла бы показать.

Ленивцев слегка морщиться. Не нравится ему, когда кто-то вмешивается в переговоры с клиентом.

Но клиент с готовностью делает шаг к Лиде.

– Я взгляну?

– Ну, разумеется, – Ленивцеву ничего не остается, как только забежать вперед и услужливо пододвинуть стул. – Посмотрите. Возможно, не все так, как вам хотелось, но было слишком мало времени…

Клиент нетерпеливым жестом останавливает его.

– Посмотрим, что получилось.

Ленивцев кивает и отходит.

Звучит тихая музыка, медленно кружатся снежинки.

Проходит несколько минут и музыка замирает. Все делают вид, что заняты своими делами, но у всех ушки на макушке. Как всегда, когда кто-то сдает заказ.

– Такое необычное решение, – произносит, наконец, клиент. – Но в нем есть своя логика. Я беру.

Ленивцев, изваянием застывший у выставочных полок, оживает. И в мгновение ока оказывается рядом с гостем.

– Да, этот автор у нас мыслит нестандартно, – энергично кивает он. – Рад, что вам понравилось.

– Прекрасная работа, – глядя на экран, задумчиво произносит клиент. – Как он развил эту мысль! Я только намекнул о возможностях… Финал и для меня полная неожиданность.

– Талант! – подхватывает Ленивцев.

– Талант, – соглашается клиент.

Ленивцев совсем рядом. Осторожно наклоняется и так же осторожно спрашивает:

– Вас предупреждали, что срочная работа у нас идет по двойному тарифу?

– Сколько? – равнодушно спрашивает клиент, доставая бумажник.

– Хотите заплатить наличными? Пройдемте в мой кабинет, – говорит Ленивцев.

Кабинет Ленивцева – это всего лишь крошечный закуток, отгороженный от комнаты, где располагаются остальные. Картонная дверь плохой звукоизолятор, а потому все слышат, какую фантастическую сумму он заломил.

– Вот так надо работать! – шепчет Денис, подмигивая Лиде.

Остальные только переглядываются, что-то сейчас будет? Но хотя цифра значительно превышает сумму первоначального договора, возгласов возмущения не слышно. Клиент, похоже, платит. После чего выходит из кабинета и возвращается к столу Сергея.

Садится на стул и, слегка прищурившись, снова просматривает ролик.

– Прекрасная работа, – повторяет.

Взглядывает на часы и восхищение на его лице сменяется легкой озабоченностью.

– Нельзя ли мне забрать диск прямо сейчас? Я спешу.

Это не по правилам. Заказ всегда сдает тот, кто его выполняет.

– Сергей сейчас подойдет, – любезным голосом говорит Лида, хорошо изучившая служебные инструкции.

Клиент мельком взглядывает на нее.

– А если нет?

– В самом деле, он может и задержаться. На улицах сплошные пробки – столько снега за ночь намело. – Ленивцев бросает в сторону Лиды испепеляющий взгляд – опять она вмешивается!

И снова поворачивается лицом к клиенту. Сама любезность: разумеется, разумеется, что за вопрос!

Получив диск, человек в черном пальто исчезает за дверью. Все молчат – словно и не было никакого клиента. Хотя обычно каждая работа, равно как и ее продажа, горячо обсуждается. Но тут все как воды в рот набрали. Каждый у своего компьютера. Ленивцев в кабинете.

– Что-нибудь не так? – тихо спрашивает Лида у Дениса.

Их столы рядом. Денис откликается не сразу, поглощенный созерцанием полуголых девиц с зазывающими улыбками – он делает страницу для сайта знакомств. Но, наконец, все-таки поворачивается к Лиде.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что никто и слова не сказал по поводу Сережиной работы.

– А что говорить? – пожимает плечами Денис. – Хорошо заработал. И для себя и для фирмы постарался.

– Понимаешь, в чем дело, – внезапно отзывается Вера Петровна с другой стороны. – Он там себя изобразил.

– Я это заметила, – кивает Лида. – И что тут такого?

– А девушка – полное сходство с Люсей.

– С Люсей?

За все время своей работы в конторе Лида ни разу не видела, чтобы Сергей – хотя бы по телефону – общался с какой-нибудь девушкой. И на нее, Лиду, тоже ноль внимания, как будто она дурнушка какая-нибудь. Ни разу ей не улыбнулся, в то время как другие… У нее даже некоторые подозрения возникли на этот счет. Ну, относительно его сексуальной ориентации. Но, оказывается, с ним все в порядке.

– У него есть девушка? – все-таки удивляется Лида.

– Была, – вздыхает Вера Петровна. – Как раз в прошлый Новый год погибла в автомобильной аварии.

Потрясенная Лида щелкает мышкой, чтобы выключить компьютер Сергея. Вместо этого почему-то снова включается открытка. Звучит тихая музыка, в синем сумраке медленно кружатся снежинки. Лида напряженно вглядывается в лица на экране.

– Странно, – произносит она через некоторое время.

– Что – странно? – отрывается от своего компьютера Денис.

– Странно, что я это только сейчас заметила. Посмотри на этого парня во дворе. Это же заказчик!

Денис поднимается, подходит к Лиде и вглядывается в экран.

– Действительно, он. Ну, Серега! Это же просто потрясный ход! Нет, вы только посмотрите! Этот парень приходит и заказывает нам рекламу телефонов «Джой», которыми торгует его фирма. А Сергей берет и вставляет его самого в ролик, где он тоже – не в открытую, ясное дело, – но рекламирует эти телефоны! Видите, он предлагает позвонить по своему телефону. Гениально!

Денис возвращается на свое место и плюхается на стул, качая головой и повторяя свое «гениально»!

– Странно, что Сергей так задерживается сегодня, – глядя за окно, с беспокойством в голосе произносит Вера Петровна. – Обычно он на работу первый приходит.

– Может, ему позвонить? – с готовностью откликается Лида.

– Зачем? – поднимает брови Денис.

– Ну, сказать, что его работу купили.

– А у него в квартире нет телефона, – поворачивается к ней Денис.

– Я имела в виду – на мобильный.

– И мобильного у него нет, – сообщает Денис.

– Неужели ему совсем некому звонить? – поражена Лида.

– А у тебя мобильный есть? – поглядывая на нее искоса, спрашивает Денис.

– Разумеется! – Лида фыркает.

У кого сейчас нет мобильника?

– Какой фирмы? – интересуется Денис.

– «Джой».

– И у меня «Джой». Дай–ка мне свой номер.

– Зачем тебе? – щеки у Лиды розовеют.

Денис с улыбкой кивает на экран.

Мобильные телефоны фирмы «Джой» соединяют сердца.

Content

Грановская Галина Очки Гудвина

ЛОВУШКА

ШАНС