Джон Норман

Танцовщица Гора

1. Лоскут шёлка

Я знала, что не соответствовала культурным стереотипам, предписанным мне общественной моралью. Я узнала это давно. Уже несколько лет я вынуждена была скрывать те тёмные тайны, что прятались внутри меня. Я не знаю, откуда они появились, но они были прямо противоположны всему, чему меня учили. И как мне кажется, эти тайны родились, где-то в глубинах моего я, в моей собственной природе. Часто ночью, проснувшись в холодном поту, обезумев от страха и лёжа с открытыми глазами, я плакала, пытаясь понять их сущность. И я понимала, что чувства такого характера, настолько коварные, упорные, настойчивые, неумолимые, сильные ни в коем случае нельзя выпускать наружу. Никогда. Никогда!

Да, я боролась с этими тайнами, с этим тайным знанием, с этими ожиданиями, с этими мечтами. Да, я сопротивлялась им, в соответствии с требованиями моей культуры, моего воспитания и образования, говорившими мне, какой я должна быть и как я должна вести себя. Я раз за разом пыталась изгнать из себя эти чувства, но всё было напрасно. Они безжалостно возвращались, снова и снова, ужасая меня, насмехаясь и дразня меня, разоблачая в темноте моей спальни, мои отговорки и ложь. Я металась и корчилась в своей постели, крутилась и плакала и, сжав кулаки, раз за разом выкрикивала: «Нет! Нет!». Но в конце своей борьбы я, уткнувшись головой в подушку, заливалась бессмысленными неудержимыми слезами. Неужели я могла быть настолько слабой и ужасной? Как я могла настолько отличаться от других? Я была уверена, что во всём мире не найти столь низкой особы, столь позорной и ужасной как я.

Однажды ночью я встала с кровати, подошла к туалетному столику и зажгла, стоявшую там, там маленькую свечу. Я купила эту свечу за много недель до того, вероятно, потому что глубоко во мне, глубоко внутри моего собственного я, в моём измученном уме, в моей исстрадавшейся груди и моём сердце я знала, что рано или поздно такая ночь наступит. Итак, я зажгла свечу, и стояла там, в её мерцающем свете, несколько минут, рассматривая саму себя в зеркале. Оттуда на меня смотрела темноволосая и темноглазая девушка, одетая в белую длинную, до самых пят, ночную рубашку. В то время мои волосы были длиной по плечи. Затем, не оглядываясь на зеркало, в неровном свете свечи, я прокралась к комоду, и оттуда, из-под нескольких слоев своей одежды, вытащила спрятанный небольшой лоскут алой ткани. Это был крошечное шёлковое платьице на бретельках, которое я сшила сама несколько недель назад, такое облегающее, что надев его, я лишь на ощупь, с закрытыми глазами, могла оценить, как оно на мне сидит. До сих пор я так и не осмелилась посмотреть на себя в этом. Честно говоря, это, в некотором смысле, была моя третья попытка изготовить подобный предмет одежды.

Материал, ещё несколько месяцев назад приобретённый для первого, даже не тронутый иглой и нитью, или ножницами, я, внезапно, почти сразу, в ужасе, выбросила в мусор. Где-то за два месяца до описываемых событий я всё же попыталась начать работу над вторым платьем. На этот раз всё закончилось первой примеркой и касанием этой ткани моего тела. Ведь это был тот вид одежды, которая касается тела напрямую, без какого-либо нижнего белья. Внезапно осмыслив его значение и природу, начала трястись от ужаса и, едва понимая, что делала, я лихорадочно порезала, порвала его в клочья, и отправила вслед за первой попыткой! Но едва уничтожив плод своей работы, я, заплаканная и смятённая, испуганно осознала, что я сделаю это снова.

Едва вытянув результат моей третей попытки из ящика комода, я вдруг запихнула его назад под другие предметы своей одежды, и резким толчком задвинула ящик на место. Но всего мгновение спустя, тяжело дыша и ещё сильнее дрожа, я снова потянула на себя ручку ящика, и платье опять оказалось в моих руках.

Стараясь не смотреть в зеркало, я вернулась к туалетному столику и уронила лоскут алого шелка на коврик себе под ноги. Я дрожала. Мне казалось, что я едва могла протолкнуть воздух в лёгкие. Наконец, я подняла глаза на фигуру по ту сторону зеркала. Она была не крупной, но, на мой взгляд, весьма привлекательной. Впрочем, трудно быть объективной в таких делах. Я предположила бы, что где-то могут быть места, в которых существуют некие критерии, того или иного установленного количественного рода, опираясь на которые, мужчины, возможно, были бы готовы заплатить за вас. Но, скорее всего, даже тогда они будут платить за весь спектр желательностей, среди которых привлекательность, по существу, могла бы быть всего лишь одним, и возможно даже не самым важным мерилом. Я не знала этого наверняка. Я могла только предположить, что гораздо более важным моментом, могло бы быть то, как женщина выглядит с точки зрения данного конкретного мужчины и что он, на его взгляд, мог бы сделать с ней, или просто знал, что он мог бы сделать с ней. Я рассматривала фигуру в зеркале, одетую в длинную, почти до пола, белую хлопчатобумажную ночную рубашку. Конечно, она казалась довольно скромной, если не сказать застенчивой, но можно было не сомневаться в её женственности и, возможно, привлекательности, хотя конечно это было бы правильнее уточнить у мужчин. Я отметила, что на щеках девушки, смотревшей на меня из зеркала, поблёскивали мокрые дорожки от слёз. А ещё она дрожала всем телом. Губы её тряслись. Чего она боялась? Что она пыталась разглядеть по эту сторону зеркала? Это было её дело, конечно. Но почему она должна бояться этого? Я видела, во что она была одета. Мне нравились ночные рубашки, в отличие от пижам. Безусловно, девушка в зеркале была слишком женственна для теперешних времён, но ведь такие женщины есть всегда, несмотря ни на что. Они — реальность, как и их потребности. Я не отрывая глаз, смотрела на её лицо. Да, решила я, она была действительно привлекательна. Несомненно. Само собой, она не показалась бы таковой крокодилу или дереву, но, на мой взгляд, она должна была вызывать симпатию у самца её биологического вида. Да, я даже уверена в этом. Несомненно, он захотел бы убедиться, что остальная её часть соответствует лицу. Мужчинам это нравится. В этом они походят на торговцев лошадьми или заводчиков собак, они интересуются всей женщиной целиком.

Снова окинув взглядом девушку в зеркале, я вынуждена была признать, что она была слишком женственной, по крайней мере, для нынешних времён. Она не соответствовала требованиям, предъявляемым к современной женщине. Скорее она походила на нечто прекрасное, выброшенное волной на чужой берег. Безусловно, она больше подошла бы к другому времени или месту. В своей красоте, в своих потребностях, в бушевавших в её теле гормонах, она казалась чужаком, оказавшимся не в своём времени. И вот она застряла в мире, чуждом самой её глубинной природе, не мужчина, и не желающая быть им, жертва времени и наследственности, жертва генетики, биологии и истории. Какой одинокой и беспомощной, какой отчаявшейся и печальной она была. Насколько трагичной, на мой взгляд, была её действительность, вскормленная ложью современности. Я снова перевела взгляд на девушку в зеркале. Несомненно, она лучше смотрелась бы со шнурком на её левом запястье, скорее всего, отмечавшим, чьей женщиной она была, готовя мясо на костре, освещавшем мрачные стены пещеры, или, распевающей гимны и потрясающей систрой, под руководством жрецов, приветствуя великие, искупительные, неспешные потоки Нила. Куда лучше она смотрелась бы с волосами, повязанными белой шерстяной лентой, подобрав свой гиматий до колен, бегущей босиком по далёкому пляжу Эгейского моря, наблюдая за проплывающими мимо триерами. Или же прядя шерсть на Крите, или с привязанными к талии одеждами забрасывая сеть неподалёку от берегов Малой Азии, или кладя своих сломанных кукол на алтарь в храме Весты. А может, ей лучше было бы быть одетой в шелка девушкой, затаив дыхание ожидавшей за деревянной ширмой гарема, или закутанной в рваньё шлюхой, что стоя на коленях, отчаянно облизывала и целовала очередного клиента ради мелкой монеты на раскалённых солнцем, пыльных улицах в нескольких кварталах ниже. Возможно, таких как она когда-то меняли на табун из тысячи лошадей в землях скифов, или проводили через врата Иерусалима, привязанными за волосы к стремени крестоносца. Она могла бы быть знатной испанской леди, вынужденной умолять пирата объявить её своей невестой, или ирландской проституткой, чьё лицо порезали пуритане, преследующие войска Карла I, или изнеженной леди времён Регентства, которую тащат в турецкое рабство, или крутящей головой колонисткой в Огайо, в замешательстве высматривающей того, кто окажется её первым краснокожим господином.

Я опустила голову, и отчаянно затрясла ей. Подобные мысли следует выкинуть из головы, повторяла я себе. Вот только девушка в зеркале по-прежнему стояла там и никуда исчезать не собиралась. Она не ушла, не сбежала. Либо она была насколько смела, либо её потребности оказались слишком глубоки! Я задрожала. Как же часто я вырывалась из снов, в которых рвалась из грубых, тонких верёвок, которые удерживали меня в подчинении, проходя над и под моими грудями, пересекаясь в ложбинке между ними, оставляя глубокие следы на моём теле! Бог знает, сколько раз я просыпалась в холодном поту, почувствовав, как во сне мои запястья и лодыжки туго сжимают безжалостные браслеты кандалов. А сколько раз во сне, оказавшись связанной во власти мужчин, я смотрела на них снизу вверх? Сколько раз я отлетала от удара их плети, только затем, чтобы тут же ползти к ногам своих мучителей, и жалобно с раскаянием, умолять их позволить доставить им удовольствие? Да, я была женщиной.

Не глядя в зеркало, я стянула с себя ночную рубашку и сжала её в руке. За тем я присела и аккуратно положила этот предмет одежды на коврик рядом с лоскутком шёлка. Ещё какое-то время я колебалась. Наконец, решилась, подняла шёлк и, поднявшись и не глядя в зеркало, надела его. Это было на мне! Я зажмурила глаза. Я чувствовала на коже его шелковистое присутствие, почти ничто, немногим более чем шёпот или насмешка. Я рефлекторно вцепилась в подол и попыталась натянуть его пониже, возможно, что при этом мне казалось, что я смогла бы почувствовать, что я смогла бы уверить сама себя, доказать самой себе, что одета больше, чем на самом деле. Но это, конечно, только со всей ясностью подтвердило мне коварную дразнящую хитрость его тонкости, столь неоспоримое, столь навязчивое, столь возмутительное чувство его тонкости, его скандальную, дразнящую шелковистую нежность, более того, едва я натянула его, и лёгкая тонкая ткань ещё плотнее облегла моё тело, что мне стало казаться, будто моя новая одежда, почти пренебрежительно, властно и насмешливо, в ответ на мои усилия соблюсти хоть какую-то скромность, лишь ещё больше разоблачила и выставила напоказ мою красоту.

Я отпустила подол и замерла. Наконец, повернувшись к зеркалу, я открыла глаза. Внезапно у меня перехватило дыхание, в ушах зашумело, голова закружилась. На мгновение мне показалось, что вокруг потемнело, и я с усилием протолкнула воздух в лёгкие. Мои колени дрожали, и я едва держалась на ногах. Огромного труда мне стоило не провалиться в обморок. Я не отрывала глаз от зеркала. Никогда прежде не видела я себя такой. Я была в ужасе. Из зеркала на меня смотрела совсем не та женщина, что была знакома остальному миру. Такую меня, они ещё никогда не видели, и даже не подозревали, что такая я, могу существовать.

Что же она такое надела? Что это за одежда, оказавшаяся столь короткой и очаровательной, столь мучительно и бескомпромиссно женственной? Конечно, ни одна настоящая женщина, недружелюбная, нелюбящая, требовательная, едкая и неудовлетворённая, страстно следующая стереотипам, отчаянно пытающаяся найти удовлетворение в них, ни за что не надела бы подобный предмет одежды. Он был слишком женственным, и просто экстремально женским. Как подобная женщина могла бы чувствовать себя равной мужчине, будучи одета в такое? Она сама бы увидела, что это не так. Как, в таком случае ей сохранять своё достоинство и требовать уважения к себе в такой одежде? Да это платьице просто показало бы ей, что она совершенно и полностью отличается от мужчин. Это был именно тот вид одежды, который мужчина мог бы своего развлечения ради швырнуть женщине. Неужели, какая-то женщина сама, по своей воле, решится одеться в такое? Уверена, кто угодно, только не настоящая женщина. Оно было через чур женским. Конечно, только ужасная женщина, падшая, бесчестная, безнравственная дешёвка, являющаяся позором всего её пола, та, в ком всплыла глубинная жажда прошлых столетий, одна из тех, чьи потребности не соответствуют современной традиции, чьи желания оказались старше и глубже, и к тому же реальнее и сильнее, древнее и удивительнее диктуемых ей правилами, рождёнными рациональными заблуждениями, противными биологии, правде, истории и времени.

И вот я, замерев, в ужасе прикрыв рот рукой, стояла и рассматривала девушку в зеркале, пристыжено, униженно, возбуждённо. Внезапно я осознала, что там, в зеркале, была я сама, и никто иной. Возможно, та, кого я видела, и не была настоящей женщиной в некоем вымышленном, искусственном, гротескном современном значении этого слова, но, тем не менее, на мой взгляд, она была именно женщиной, с том смысле, что в мире существует два пола, и что они очень отличаются друг от друга.

Я разглядывала себя в зеркале и, дрожа, размышляла о том, что же со мной происходило. И при этом, меня мучил вопрос: в чём смысл того, что мы так не похожи на мужчин, почему мы столь отличны друг от друга? Неужели это — на самом деле полная бессмыслица, всего лишь ошибка, случившаяся в истории нашего мира, всего лишь нелепый абзац, написанный на глади океанов, начертанный среди трясин туманных болот, в скрижалях первобытных чащ, в летописи полей и пустынь, неторопливых ледников и цветущих долин, руслами широких рек, колеями колёс фургонов кочевников и следами сапог марширующих легионов. Или же это было предначертано нам законами природы, биологической целесообразностью, судьбой наконец, и должно исполняться в точности?

У меня не было вразумительного ответа. Но я знала то, что я чувствовала. Я опустила руку, и медленно повернулась перед зеркалом, рассматривая своё отражение, и, признаться, не была разочарована. Конечно, я не была мужчиной, более того, я и не хотела им быть. Да, я была женщиной. Почему же тогда, мне приходилось сдерживаться от рыданий? Почему меня так интересовало, каково это было жить в те времена, когда мужчины были настолько сильнее, настолько значимее нас, пока нам, женщинам не удалось обратить их силу и власть против самих себя, пока нам не удалось сравняться с ними и испортить их.

Тот крошечный предмет одежды, что был на мне, снизу не имел никакого закрытия, и это было сделано мной совершенно намеренно. То есть снизу я была полностью открыта. В тот момент, когда я занималась кройкой, мне почему-то показалось необходимым сделать именно так. И, что интересно, только теперь я смогла почувствовать истинный смысл сделанного мною. В такой одежде, открытой, короткой и откровенной, любая женщина, независимо от её желания, оказывалась полностью открытой для прикосновений мужчин. Это было, своего рода, удобство для них, а скорее, если уж говорить откровенно, то стимул для их хищничества, и одновременно напоминание женщине о её уязвимой природе, а также о том, чем она была на самом деле и её назначении. Интересно, существует ли такое место на Земле, где можно найти настоящих мужчин, таких, что ещё способны отреагировать на немой крик женских потребностей, способные на то, чтобы взять нас в свои руки и владеть нами, и обращаться с нами, как с теми, кем мы были на самом деле — женщинами.

Увы, у меня были большие сомнения в этом. Мне оставалось только рыдать перед зеркалом. Но внезапно меня озарило, ведь где-нибудь, несомненно, должны быть такие мужчины! Конечно, где-то в природе должно остаться место для них, как есть там место связи между танцем пчелы и запахом цветка, для стремительных прыжков антилопы и острых зубов тигра, для миграций косяков рыбы и птичьих стай, для роения насекомых и путешествий морских черепах. Так или иначе, но для этих моих ощущений должна быть некая причина, нечто лежащее вне всех отрицаний, осуждений и рациональных объяснений. Такие потребности свидетельствовали о чём-то находившемся глубоко внутри меня, но я запрещала себе даже задумываться о том, чем это могло быть. Я была одинока и несчастна! Я задавалась вопросом, существовало ли где-либо в природе не только объяснение этих потребностей, столь таинственных и необъяснимых, если вспомнить моё окружение, моё образование, мой образ жизни, столь отличающиеся от моих желаний, но и некое тёмное дополнение к ним, некий ответ им, или реакция на них. Разве не были они частью некой цельной гармонии, неких естественных отношений, ставших результатом природы и истории? Танец пчелы означает направление и расстояние до места сбора нектара, а аромат цветка, кажущийся всего лишь бесполезным приложением к его красоте, на самом деле служит, чтобы приманить пчелу на свою пыльцу. Стремительность антилопы — это ответ на свирепость и голод плотоядного животного, просто клыкам хищника противопоставляется неуловимость его добычи. Конечной точкой миграции рыб будут воды удобные для метания икры, а стая птиц всегда закончит свой перелёт в местах традиционных гнездовий. Роение насекомых необходимо, чтобы разнополым особям было легче найти друг друга, а путешествие морской черепахи рано или поздно приведёт её на тот пляж, на котором она вылупилась из скорлупы, и где, в свою очередь, отложит свои яйца.

Я размышляла над тем, что в природе могло бы быть ответом на потребности, бушевавшие во мне, если, конечно, таковой существовал, что могло бы стать потрясающей и цельной гармонией, если она возможна, естественными отношениями, в которых моим потребностям нашлось бы место. Что в природе могло бы быть возможным дополнением к этим ошеломляющим, необоримым, настойчивым эмоциям внутри меня, которые столь беспокоили и волновали меня, которые так упорно преследовали меня, которые так мучили меня и рождали непреодолимый зов и крики в моих снах, мучительные потребности, которые на меня накатывали и заставляли дрожать всем телом.

Я смотрела в зеркало. Как же нахально она смотрелась, вырядившись подобным образом! Интересно, как бы она выглядела, будучи так же, а может быть и ещё менее, одетой, в глазах мужчины. Внезапно она показалась мне маленькой, хорошенькой, очень уязвимой и непередаваемо желанной. Внезапно, я почувствовала, что в природе могло бы быть естественным дополнением моих потребностей, что могло бы стать их цветком, их морем, их плотоядным животным, и я испуганно замерла перед зеркалом, словно ощутив над собой власть этого дополнения, его волю, его бескомпромиссную жёсткость, и чем это обернулась бы для меня, стань я объектом его желаний, и, понимая, что осуществись это, и мне пришлось бы служить ему абсолютно.

С каким же облегчением я могла вздохнуть от осознания того, что такого дополнения в природе не существует, и мне нечего боятся. Я в безопасности!

Я вернулась к созерцанию своего отражения. Пожалуй, она была изящна и очень красива, решила я, та девушка в зеркале, одетая в короткое шёлковое нечто, озарённая мерцающим светом свечи. А ведь раньше я даже представить себе не могла, что она настолько прекрасна. Прежде мне в голову не приходило, насколько изумительно она могла выглядеть. Да, это мне здорово повезло, что мужчины из моих снов не могут существовать в реальности. Как ты думаешь, красотка, какая судьба ждала бы тебя, окажись ты в их руках? Я даже, как наяву, представила себе, как смотрелась бы цепь на её шее. Да уж, будь уверена, дорогая Дорин, такие мужчины не станут рисковать своей собственностью, и не дадут тебе ни малейшего шанса вырваться из их лап. Можешь не сомневаться, твоя неволя была бы превосходной, без малейшего намёка на возможность побега. Интересно, как быстро Ты научилась бы прислуживать им, стремясь угодить любому их даже самому малейшему капризу. Да, думаю, очень быстро и очень хорошо. Сомневаюсь, что было бы приятно почувствовать на своей коже укус их плетей.

Я всхлипнула. Меня мучил вопрос, не могло ли быть так, что возможно, я родилась не первый раз. Вдруг, я уже появлялась в другом месте и в другое время, возможно снова и снова. Что если я уже жила в Древнем Египте или Шумерском царстве, в Халдее или на скалистых берегах Эллады, в зелёном Сибарисе или суетливом Милете. Не появлялась ли я прежде в огромном дворце Персеполиса, где я, возможно, могла стоять перед самим Александром Македонским, правда, на коленях и в качестве всего лишь смазливой персидской рабыни. Как знать, может я когда-то была одной из девушек-варварок, что вошли в Рим, скованные цепью перед колесницей триумфатора, украшая собой, наравне другими трофеями, его победу. А может я была той девушкой-мусульманкой, прислуживавшей крестоносцам в некой далёкой цитадели, или, наоборот, рабыней-христианкой оказавшейся бесстыдно выставленной и проданной на арабском невольничьем рынке, чтобы далее быть обученной ублажать взор своих для владельцев непристойными танцами.

Я постаралась поскорее выкинуть эти мысли из своей головы. На мой взгляд, объяснение моих потребностей, этих загадочных эмоций бушевавших внутри моего тела, столь отличных от того, чему меня учили, могло быть гораздо сложнее, чем просто проснувшаяся родовая память, или воспоминания о людях, которыми я, возможно, была в другой жизни, в других местах и эпохах. Мне кажется, хотя я и не могу утверждать это со стопроцентной уверенностью, это было скорее наследием моего пола. Следует признать, что родись я в другом месте или времени, и мне, возможно, удалось бы почувствовать настоящие женские удовольствия, те самые, в которых, казалось бы, мне категорически были отказано в моём нынешнем мире, бесполом и безымянном, таком недружественном к индивидуальности и любви, в котором я оказалась пленницей времени и условностей.

Окинув взглядом своё отражение в зеркале, я улыбнулась. Ну что ж, пожалуй, однажды ты могла быть ирландской девушкой, валявшейся связанной между скамьями драккара викингов, держащего курс на Исландию, или бледной, чопорной английской леди, захваченной и доставленной в Берберию в 1802, чтобы, после обучения чувственности, в беспомощном экстазе служить купившим её темнокожим рабовладельцам. Хотя, возможно, это была не ты. А может, это ты и не ты одновременно. Так кто же ты тогда, незнакомка в зеркале? И нет ли где-нибудь корабля, что уже вышел в рейс за тобой? Не изготовлены ли уже те цепи, что скуют тебя по рукам и ногам? Не готово ли где-то железо, мечтающее, чтобы его раскалили добела, дабы пометить твоё тело? Не выковывает ли некто, втайне от тебя, ошейник, который тебе предстоит когда-нибудь очень хорошо изучить потому, что он будет заперт на твоей шее? Какие странные мысли лезли мне в голову! Ты красива, и я не думаю, что мужчины стали бы проявлять терпение, обращаясь с тобой. Думаю, им захотелось бы получить от тебя превосходное обслуживание без колебаний или компромиссов. Да, ты достаточно красива, так что радуйся Дорин тому, что мужчины, что появляются в твоих снах, не существуют, поскольку, окажись ты в их власти, в их руках, и тебя ждали бы только насилие, оскорбления и непередаваемые унижения. Я презрительно усмехнулась. Ты даже представить себе не можешь, что они могли бы сделать с беспомощной тобой, во что они могли бы превратить тебя. Чем бы ты могла стать в этом случае? Какая же ты надменная! Ты что же, правда думаешь, что я тебя не знаю, что ты, и кто ты? Возможно, тебе кажется, что ты спряталась от всего мира, но от меня-то тебе не спрятаться! Я-то знаю тебя, и что ты собой представляешь! Говори правду или быть тебе битой! Чем ты могла бы стать на самом деле! Чем ты могла бы стать, я тебя спрашиваю! Ты же в глубине своего сердца это знаешь, и знаешь прекрасно, ты, мелкая смазливая лицемерка, не так ли!

Девушка в зеркале вначале казалась удивлённой, затем на её лице появилось недовольная гримаса, и наконец, злость.

— Разве это не так? — бросила я ей.

— Да! — всхлипнула она. — Это правда!

— Не слишком ли много одежды на тебе? — ядовито поинтересовалась я, не сводя с неё глаз, и она стянула с себя этот крохотный лоскут шёлка. — Вот теперь ты можешь станцевать.

Девушка вызывающе смотрела на меня из глубины зеркала.

— Тебе же хочется танцевать, — сказала я ей. — Ну, так, танцуй!

Пораженная, я смотрела на извивающуюся в зеркале её. Или нет? На себя!

— Кто ты? — спросила я. — Кто научил тебя так двигаться? Откуда ты взялась? Неужели ты на самом деле Дорин? Ты не можешь быть Дорин, ведь я столько раз видела её прежде. Ты — это я? Действительно ли мы — одно и то же? Несомненно, она не может быть мной! Ведь никто и никогда не показывал тебе такого танца! Неужели этот танец, скрывался в тебе всё это время? Неужели мы можем быть одним и тем же? Нет, этого не может быть! Конечно же, я должна немедленно прекратить это! Ты — та Дорин, которую я должна скрывать, та Дорин, которую я должна, и неважно чего мне это будет стоить, никогда и никому не показывать, её не просто не должны заметить, но даже заподозрить о её существовании! Ты — та Дорин, которую я должна отрицать. Ты — та Дорин, которую я должна спрятать от всех! И всё же ты — моё настоящее я. Я знаю это! Выходит, именно своё истинное я, мне придётся отрицать и прятать!

Я следила за ней.

— Ты сука! — выплюнула я ей оскорбление. — Ты обычная грязная сука! Ты бесполезная, нахальная, маленькая сучка!

Я смотрела в зеркало. Какой бесстыдной, какой бессмысленной, какой ужасной дешёвкой была она, эта девушка в зеркале, эта извивающаяся, изумительная, неудержимо чувственная маленькая сучка!

И она продолжала танцевать.

Я видела, что в действительности она была ничем, она стоила дешевле грязи под ногами богов, но одновременно с этим, по-своему, благодаря её танцу, красоте и женственности, она обладала невероятным богатством и властью. В том смысле, в котором свободный человек был бесценным, она ничего не стоила, но, в то же время, и я не могла не заметить этого, у неё была некая ценность, такая же ценность, какая могла быть у пары ботинок или породистой собаки. Она относилась к тому виду людей, у которых имеется конечная, измеримая ценность. Она была тем видом женщины, за которую могла быть назначена справедливая цена.

Мои ноги внезапно стали ватными, и я без сил повалилась на пол. В мои обнажённые бедра и бок впились грубые ворсинки ковра. В испуге я сжалась в позу эмбриона и, обхватив руками свои плотно сжатые колени, залилась слезами. Что я видела? Что я делала? Я не могла понять произошедшего. Не было больше девушки в зеркале. Я осталась в одиночестве. Моё тело дрожало от пережитого.

Как была голой, я пролежала на том коврике ещё около часа, уставившись на колыхание теней от мерцающего света свечи. Меня окружала тишина, лишь изредка нарушаемая доносившимися с улицы звуками проезжающих машин. А потом свеча догорела, и комната погрузилась во тьму.

2. Словарь

— Книга — вот здесь, — указала я, — на нижней полке.

— Достаньте её, — велел он.

Конечно же, после того раза, я ни разу не осмелилась надеть на себя тот крошечный шёлковый лоскут. Мне хватило тех эмоций, что довелось испытать той ночью. Родившиеся во мне ощущения оказались слишком глубокими и поразительными, слишком позорными и ужасными, и одновременно непередаваемо драгоценными и прекрасными. Но тот лоскут так и остался лежать в комоде, спрятанный среди моих вещей. Тем не менее, моя жизнь с тех пор, как я увидела себя в зеркале, изменилась, так или иначе, если не как объективный или очевидный факт, то как перспектива или понимание того, что я встретила и бесспорно осознала, что именно было моей истинной сущностью, той сущностью, которую я должна безоговорочно отрицать, и которой должна всячески сопротивляться, сущность, у которой нет и не может быть места в моём мире.

— Да? — отозвалась я, отрываясь от своего занятия и поднимая глаза на посетителя.

Мне показалось, что моё сердце вот-вот остановится. Его крупная, но гибкая фигура возвышалась надо мной. Длинные руки, даже на первый взгляд казались необыкновенно сильными. Одет он был в тёмную костюм двойку с галстуком. Однако эта одежда смотрелась на нём несколько инородно, если не сказать, как на корове седло. Мне не показалось, чтобы мужчина чувствовал себя в ней непринужденно, как в привычном, повседневном предмете одежды. Костюм выглядел чужим и чуждым на его мощном теле. Но, что меня поразило в нём больше всего, это его глаза, и то, как он смотрел на меня. Не уверена, что смогла бы объяснить, что именно было в этом взгляде, но он испугал меня до дрожи в коленях. Это почти необъяснимо, но у меня было такое ощущение, как будто его глаза могли видеть сквозь мою одежду. Возможно, этот мужчина видел множество женщин, и у него не возникло трудностей с тем, чтобы представить очертания моих самых интимных мест. В тот момент я действительно почувствовала себя перед ним совершенно голой. Затем он поднял голову и окинул зал взглядом. Мне показалось, что он понял, как я могла почувствовать себя под его пристальным взглядом.

— Да? — отдышавшись, повторила я, настолько любезно, насколько смогла.

Его глаза стремительно и жёстко упёрлись в меня. Его не интересовало моё притворство, или мои уловки. Я быстро опустила голову, будучи неспособна, встретиться с этими глазами. Мне трудно объяснить это, но если вы встретите такого мужчину, то вы сразу поймёте меня и почувствуете то же самое. Перед таким мужчиной женщина не может не почувствовать себя ничем. Через мгновение, я каким-то образом ощутила, что посетитель снова отвернулся и смотрит в сторону. Мне показалось, что он смилостивился и освободил меня от своего тяжёлого взгляда. Я совсем немного подняла голову, так чтобы увидеть его фигуру, но избежать риска встречи с его глазами, повернись он снова.

— У Вас найдётся «Словарь классических древностей» Харпера? — спросил он.

— Конечно, — облегчённо ответила я, внезапно почувствовав, что наши отношения стали объяснимыми и деловыми. — Его номер имеется в картотеке.

Я вновь ощутила, что он смотрит на меня.

— Вы можете определить номер в картотеке, — проговорила я, но мужчина не сдвинулся с места, и даже не дёрнулся в сторону картотеки.

— Вы сможете найти картотеку? — уточнила я.

Но посетитель сохранял молчание. Я почувствовала, что он начинает раздражаться. Он что, решил, что я должна сопровождать его?

— Если Вы уже знаете номер, то просто скажите мне, и я смогу подсказать, где находится книга, — сказала я и, услышав цифры, кивнула и продолжила, — Вам надо в тот проход слева, до конца, нужная вам книга на нижней полке.

— Проводите меня, — внезапно сказал посетитель.

— Но, я занята, — попыталась увильнуть я.

— Я так не думаю, — усмехнулся он.

Безусловно, он был прав. В данный момент, я действительно была свободна. Похоже, мужчина определил это прежде, чем подойти к столу регистрации. Не знаю почему, но у меня появилось отчётливое и тревожное ощущение, что этот странный незнакомец может запомнить и в будущем, в некотором роде, предъявить мне счёт за каждую малейшую провинность или задержку.

Я поднялась из-за стола. Он отступил в сторону, пропуская меня вперёд. Волей-неволей, мне пришлось идти впереди, впрочем, надо признать, это было разумно, поскольку именно я была той, кто знал, где находится искомая книга. Безусловно, идя перед ним, я чувствовала себя весьма скованно. Кстати, насколько мне было известно, из пользователей библиотеки никто и никогда не проявлял какого-либо интереса к этой книге. По крайней мере, я об этом не слышала, хотя проработала в этой библиотеке довольно долго. Речь шла об обычной справочной работе в своей, весьма узкой области. Само собой, благодаря каталожному номеру я знала, где именно находилась полка, а также примерное место на полке, просто потому, что была обязана держать такие сведения в памяти. Двигаясь впереди мужчины, я нырнула в проход между стеллажами, похожими на две стены, узкое пространство между которыми, внезапно показалось мне ещё уже и темнее, чем обычно, хотя библиотека была неплохо освещена. Каким-то шестым чувством, я ощущала присутствие мужчины позади себя. Он совершенно не был похож на классического учёного.

— Возможно, Вы ищите какие-то сведения для кроссворда, — в шутку предположила я и осеклась, внезапно испугавшись своего поступка.

Несомненно, моё замечание было глупой шуткой, ведь он мог предъявить мне счёт даже за такую малость. Не исключено, что это ему могло не прийтись по вкусу. Впрочем, какое мне дело до того, что ему может понравиться, а что нет?

— Вы носите юбку, — послышался голос из-за моей спины.

Я остановилась, словно уперевшись в стену, обернулась и бросила на него испуганный взгляд. То, что он был довольно крупным мужчиной, я заметила сразу, но здесь, в замкнутом, ограниченном по обе стороны стеллажами пространстве, он казался просто гигантом. Внезапно, я почувствовала себя совсем крошечной перед ним. Он возвышался надо мной, такой несуразный в этом костюме и галстуке, казалось, заполняя всё пространство прохода.

— Книга здесь? — как ни в чём не бывало, спросил мужчина.

— Нет, — пролепетала я, внезапно почувствовав, и это напугало меня ещё больше, что он сам знал, где находится искомая книга, он прекрасно знал, где надо её искать.

Я повернулась, продолжила идти по проходу, и уже через мгновение мы были на месте, с которого можно было увидеть справочник, стоявший на нижней полке.

— Это здесь, — указала я, — на нижней полке, вон та большая книга. Вы даже можете разглядеть название.

— Скажите, Вы — действительно женщина-интеллектуал? — спросил он.

— Нет, — торопливо ответила я.

— Но, Вы ведь работаете в библиотеке, — заметил он.

— Я — всего лишь простой библиотекарь, — пояснила я.

— Вы, вероятно, много читаете, — предположил незнакомец.

— Ну что Вы, я читаю совсем немного, — ответила я с тревогой в голосе.

— А мне кажется, что Вы из тех женщин, которые читают больше, чем живут, — сказал он.

— Книга находится на нижней полке, — постаралась я вернуть разговор в деловое русло.

— Но, возможно, вскоре для вас книги останутся в прошлом, — усмехнулся возвышавшийся надо мной гигант.

— Она там, — повторила я, — на полке, в основании стеллажа.

— Скажите, Вы считаете себя современной женщиной? — не отставал он.

— Конечно, — ответила я.

А что ещё я могла сказать? Хотя, конечно, сама я полагала, что это совершенно не соответствовало действительности.

— Да, — кивнул мужчина. — Вижу, что это правда. Вы зажаты и холодны.

Я дёрнулась, как будто собираясь убежать, но его глаза заставили меня замереть в неподвижности, и остаться на месте. Ощущение было почти такое же, как если бы меня зафиксировали стоящей перед ним, ошейником, закреплённым на горизонтальном пруте, торчащим из стены.

— Вы — одна из тех современных женщин, которые полны решимости уничтожить меня, не так ли? — спросил он, и я поражённо уставилась на него. — И так, Вы признаёте себя виновной в таком преступлении?

— Я не понимаю, о чём Вы говорите, — испуганно прошептала я.

В ответ незнакомец только улыбнулся.

— Вы, в самом деле, не знакомы с книгой стоящей по нижней полке? — поинтересовался он.

— Нет, не знакома, — ответила я.

Это был обычный справочный материал в весьма узкой сфере. У меня никогда не возникало нужды использовать его.

— Существует несколько подобных книг, — пояснил он, — но эта — безусловно, одна из самых лучших.

— Я уверена, что это — полезная, отличная справочная литература, — осторожно поддакнула я.

— В нём собраны сведения о мире, очень отличающемся от того, в котором живёте Вы, — продолжил мужчина. — О мире, который был намного проще, ближе к природе и фундаментальнее. О мире, в котором было намного меньше лицемерия, зато он был свежее и чище, а ещё он был в чём-то значительно более живым и диким чем Ваш.

— Чем мой? — удивлённо переспросила я.

Теперь, после того как он проговорил несколько фраз, мне казалось, что в его голосе, присутствовал некий лёгкий акцент. Но я не смогла распознать какой именно.

— Эта книга о мире, в котором мужчины и женщины были ближе огням жизни, — говорил он. — Это было миром богов и героев, копий и Цезарей, игр и лавровых венков, слышимых за многие мили столкновений фаланг, марширующих, неспешным шагом легионов, дальних дорог и укрепленных лагерей, приходящих и уходящих галер, жертвовавших морю вино, соль и масло, прося лёгкого плавания или благодаря за него.

Я слушала его молча.

— А ещё в том мире женщин, таких как Вы, покупали и продавали в качестве рабынь, — добавил этот странный незнакомец.

— Того мира больше нет, — заметила я.

— Есть другой, мало чем отличающийся от того, и который до сих пор существует, — сказал он.

— Это абсурд, — сказала я.

— Я видел его, — усмехнулся мужчина.

— Книга — вот здесь, — указала я, — на нижней полке.

Я дрожала. Я была напугана до дрожи в коленях.

— Достаньте её, — велел он.

Чтобы достать книгу, мне пришлось встать на колени. Я вытянула книгу и подняла глаза на него. Я стояла перед ним на коленях!

— Откройте, — приказал мужчина.

Я подчинилась. Книга открылась на странице заложенной сложенным пополам листом бумаги. Автоматически я развернула лист. На нём была что-то написано.

— Читайте, — услышала я приказ мужчины.

— Я — рабыня, — прочитала я, и удивлённо подняла голову.

Но увидела лишь удаляющуюся спину моего собеседника. Я склонилась, как была на коленях, почти до пола, сжав в кулаке лист бумаги. Голова закружилась, накатила слабость. Когда я снова подняла глаза, в проходе уже было пусто. Он ушёл. В голове был только один вопрос, вернётся ли он за мной. Затем, внезапно меня охватил страх, мне стало дурно, и я поспешила в женскую комнату.

3. Библиотека

Я закрепила колокольчики на лодыжке.

Зал библиотеки был погружён в полумрак, стрелки на часах показывали половину одиннадцатого. Мы закрылись больше часа назад.

С того случая в проходе между стеллажами, связанного со словарём Харпера, которым я была так напугана, прошло уже больше трёх месяцев. Я имею в виду тот случай, когда я оказалась в ногах мужчины. Конечно, тогда я встала на колени просто затем, чтобы вытащить книгу. Всё же я работала библиотекарем. Я всего лишь выполняла свою работу. Кажется, я тогда ещё вслух, перед ним, призналась, что была рабыней. Конечно, это было всего лишь абсурдное толкование того, что произошло. Ведь я тогда просто прочитала фразу, написанную на листке бумаги, который был заложен между страниц в книге. Всего лишь!

Я забрала тот злополучный листок домой, а на следующий день, после бессонной беспокойной ночи, после долгих часов страха, страданий и колебаний, внезапно задрожавшими руками, сожгла его. Возможно, таким образом, я надеялась отвести это от себя, но сама-то я понимала, что дело сделано, слова сказаны, и они имели своё значение, именно то, которое они имели в тот раз, и уже неважно то, что теперь я могла бы страстно желать придать иной смысл им и тому мужчине. То, что бумага была сожжена, не могло уничтожить того, что теперь было расшифровано в реальности мира. Случившееся, как легко было бы предположить, необычайно встревожило меня. В течение последующих дней оно дамокловым мечом висело надо мной, угнетая моё сознание, преследуя меня. К счастью, спустя некоторое время, постепенно начав понимать, насколько глупыми были мои страхи, я, наконец, смогла снова уделить своё внимание к более насущным моментам моей жизни, моим обязанностям в библиотеке, чтению книг, шоппингу и тому подобным немаловажным делам наполнявшим жизнь современной женщины. Но надо признать, что время от времени, страхи и тревоги рождённые тем случаем, вдруг, ни с того ни с сего, всплывали из глубин сознания, захлёстывая меня, но в целом, казалось, мне удалось забыть об этом. Я решила, что рациональнее всего было извергнуть случившееся из своей памяти. Всё это было глупостью. Временами, я даже задавалась вопросом, произошло ли это на самом деле, или это было плодом моего воображения. Но иногда в моей памяти всплывали глаза того мужчины. Возможно, тем, что в этом человеке больше всего меня впечатлило, помимо его размеров, явно видимых энергии и силы, это конечно были его глаза. Они не походили на глаза мужчин, которых я знала. В них невероятный ум, соседствовал с необузданной дикостью и бескомпромиссной свирепостью. В этих глазах, в том жёстком пристальном взгляде, я так и не смогла рассмотреть хоть каплю запретов, колебаний, оговорок или чувства вины. У меня создалось впечатление, что он был тем видом мужчины, причём единственным представителем своего пола, которого мне удалось встретить, кто мог бы сделать всё, что ему захотелось, взять всё, что ему бы понравилось. Он, как мне показалось, подобно льву нёс в себе право на власть. Я не сомневался, что для меня он мог быть только господином, причём полностью. Однако, было одно безусловное последствие или осадок того происшествия. Наверное, именно оно послужило, в некотором роде, причиной принятия мною решения, сделать нечто, что, если не для других женщин, то, по крайней мере, для меня, потребовало большой храбрости. Я решила брать уроки танцев. К тому моменту, уже в течение многих месяцев, с той невероятной ночи, как я увидела свой танец в зеркале, я, так или иначе обыгрывала эту идею, воображала и фантазировала на эту тему. Я почти умирала, наводя справки по телефону об этих танцах, и не раз, внезапно покраснев, как мне думается от стыда, бросала телефонную трубку, так и не решившись представиться. Конечно же, меня не интересовали такие виды танца, как балет или чечётка. Я заинтересовалась тем танцем, который был куда фундаментальнее и гораздо женственнее. Танец, который меня так заинтриговал, и это, несомненно, было причиной моей робости, моих колебаний и страхов, обычно называют восточным танцем, или, если хотите, то можно сказать прямо — танцем живота. На моё счастье, к телефону всегда подходили женщины. Не уверена, что у меня хватило бы смелости говорить на эту тему с мужчиной. Как и большинство современных женщин, я была заинтересована в том, чтобы скрывать свои сексуальные потребности. Сама мысль о том, что кто-то об этом узнает, приводила меня в дикое смущение. Какая женщина посмела бы показать мужчине, что ей хочется двигаться, что она осмелилась бы двигаться, перед ним или любым другим представителем его пола в столь красивой и возбуждающей манере, в манере, от которой он мог бы просто обезуметь от страсти, от желания её, в манере, которая показала бы им, что у неё, также имеются сильные сексуальные потребности, выраженные в её танце, которым она представляет и показывает себя, стремясь понравиться им, и продемонстрировать, что она хотела бы эти потребности удовлетворить? Конечно же, ни одна порядочная женщина. Только презренная, чувственная шлюха, беспомощная пленница её недостойных и низких страстей. В конце концов, я снова позвонила первой женщине, той, в самом начале разговора с которой, несколько дней назад, я повесила трубку.

— Вы занимались танцем живота прежде? — поинтересовалась она.

— Честно говоря, нет, — призналась я.

— То есть, Вы — новичок? — уточнила женщина на том конце провода.

— Да, — ответила я.

В действительности, я даже не думала об этом прежде, но оказалось, что у этого вида танцев существуют разные уровни. Признаться, меня это заинтриговало.

— Я рассматриваю это, как хорошие упражнения, — заявила я.

— Я понимаю, — сказала моя собеседница. — Новые группы начинают занятия с понедельника, есть сеансы днём и вечером. Вам это интересно?

— Да, — выдохнула я.

Это признание, как мне кажется, оказало мне хорошую услугу. Я публично заявила о своём интересе к подобным вещам. Так или иначе, но это раскрепостило меня, заставило смотреть на вещи намного проще. Раз уж сделав такое признание, я потеряла свой статус, то теперь он уже всё равно потерян, и мне нечего волноваться по этому поводу. И кстати, женщина не казалась удивленной, оскорбленной или шокированной.

— Как Вас зовут? — спросила она.

Я назвала ей свой имя. Я сделала это! И вот, в течение уже почти трёх месяцев, я брала уроки танцев, да ещё и не в одном направлении. Само собой, я держала свой новый род занятий, или моё новое хобби, если хотите, в строжайшей тайне от всех с кем работала в библиотеке, да и от всех кого я знала. Не стоило им знать, что я изучаю восточные танцы. Уж лучше пусть они продолжают думать обо мне просто как о Дорин, их сотруднице, подруге, тихой библиотекарше. Также, не было им никакой необходимости знать, как иногда выглядит их тихоня Дорин, будучи одета вместо спортивного трико и футболки, в шарфы, браслеты и звенящие ожерелья, босиком и с голым животом, а иногда и с обнажёнными бёдрами, мелькающими в прорезях бахромы кружащейся юбки, со сверкающими над вуалью глазами, двигаясь в такт варварской музыке. Думаю, что я была лучшей в своей группе. Моя тренер, та самая с кем я разговаривала по телефону, оказавшаяся просто невероятно прекрасной женщиной, была очень довольна моими успехами. Частенько она уделяла мне дополнительное внимание. Можно сказать, что я была её звездной ученицей. Не раз она приглашала меня на вечеринки, в клубы, и тому подобные мероприятия. Вполне естественно, что она имела связи в такой области. Само собой, я всегда отказывалась.

— Но, Ты же была бы изумительно красива, — попыталась поощрить меня преподавательница. — Поверь мне, тебе самой понравится!

— Нет, — рассмеялась я. — Нет! Нет! Я была бы ужасна!

Насколько мне известно, многие из остальных девушек, на её предложение ответили согласием. Кое-кто из них, я думаю, были великолепны. Вообще, как мне кажется, любая женщина танцующая такой танец, просто не может не выглядеть замечательно. Однако, сама я ни за что, не смогла бы, набраться храбрости, чтобы танцевать перед публикой. Даже, сама мысль, что кто-то может увидеть меня танцующей подобным образом, приводила меня в смущение. Кстати, мои занятия танцами, независимо от того, что было моими побуждениями, имели дополнительные, очень положительные последствия. Я вдруг заметила, что моя фигура стала куда стройней и гибче чем прежде, а всё моё тело наполнилось жизненной энергией. Также, было кое-что ещё вызванное танцем внутри меня, некие изменения, которые я сама не смогла бы точно описать. Возможно, это помогло лучше почувствовать свою женственность. Конечно, временами на меня накатывала непонятная тоска. Мне казалось, что моей женственности чего-то не хватает. Как будто она была только частью чего-то целого, прекрасной частью чего-то, что мне было не доступно.

— Поверь, тебе здорово бы помогло, если бы Ты выступила, — заметила мне моя тренер. — Ты себе этого даже представить не сможешь, пока не выступишь.

— Я боюсь выступать перед публикой, — честно призналась я.

— Почему же? — спросила она, но я лишь опустила голову, не желая говорить, и тренер продолжила: — Ты боишься, что там будут мужчины?

— Да, — кивнула я, на мгновение, подняв на неё глаза.

— Ты действительно, думаешь, что эти танцы предназначены для женщин? — усмехнулась она. — Ты, правда, думаешь, что их назначение в этом?

— Пожалуйста, — попыталась протестовать я.

— И что ни один мужчина, я имею в виду настоящего мужчину, — продолжила женщина, — увидев тебя полуголый, прикрытую только одними монистами и прозрачными покрывалами, не захотел бы заковать тебя в цепи и владеть тобой?

Я пораженно уставилась на неё.

— Я вижу, что подобные мысли тебе не в новинку, — улыбнулась преподавательница, поймав мой поражённый взгляд. — Уверена, что так оно и есть.

Откуда она могла узнать о том, что у меня посещали такие мысли? Нежели, этот вопрос возникал и у неё, коль скоро она тоже была женщиной? Мне сразу же вспомнилось то, что произошло вчера вечером во время занятий. В зале нас было двадцать, одетых кто в спортивный костюм, кто в покрывала, и танцевавших в такт музыке доносившейся из магнитофона. Как вдруг.

— Что с вами случилось? — презрительно крикнула наша наставница. — Сегодня вы танцуете как свободные женщины. Вы должны делать это лучше. Вы должны танцевать как рабыни.

— Как рабыни, — эхом повторила я за ней.

— Да, — кивнула она. — Продолжайте танцевать, вы все!

Некоторое время она наблюдала за нами.

— Уже лучше. Теперь гораздо лучше, — похвалила женщина, пройдя между рядами танцующих, и встав передо мной, находившейся в первом ряду. — Продолжай танцевать, Дорин.

В тот момент я почему-то, испугалась её. Я продолжала танцевать.

— А теперь, Дорин, представь себе, — сказала она мне, — что тебе надо сделать это перед мужчиной. Предположи, здесь присутствует мужчина. Сильный мужчина. Ты перед ним. Танцуй! Вот! Хорошо! Хорошо!

Я сделала вывод, что, должно быть, в тот момент действительно хорошо танцевала.

— Хорошо, — похвалила она. — Очень хорошо. Просто замечательно. Теперь Ты танцуешь как рабыня.

— Я не рабыня, — запротестовала я.

— Все мы — рабыни, — отмахнулась наставница и отошла от меня.

Улыбнувшись своим воспоминаниям, я закрепила алый пояс на животе, а затем отрегулировала его на месте. Потом, просунув большие пальцы под пояс, провела ими в стороны, разглаживая складки юбки. Талия у меня узкая с соблазнительно широкими бедрами, по крайней мере, мне на это хотелось надеяться. Как и у большинства женщин, груди у меня среднего размера. Ноги — коротковатые, но отличной формы, на мой взгляд, превосходные для танцовщицы, по крайней мере, танцовщицы практикующей восточные танцы. Я надела браслеты на предплечья и плечи, закрепила колокольчики на левой лодыжке, и позолоченный ножной браслет на правой. На шею я накинула сразу пять ниток бус. Как мне казалось, именно таким изобилием блеска сильные мужчины могли бы украсить своих женщин. Я полюбовалась на своё отражение в зеркале, висевшем на стене женской комнаты библиотеки. Каким забавным и каким абсурдным показалось мне заявление моей наставницы о том, что мы были рабынями

Я была готова и, выключив свет в женской комнате, вышла в широкий проход между внутренней стеной, за которой находились туалеты и часть детского отделения, и центральным проходом между полками в западной части библиотеки. Одна из дверей в детское отделение оказалась слева от меня, а стол информации справа. Иногда я работала за ним. На мгновение я замерла перед широким проходом. В центральном зале библиотеки было довольно темно. Я двинулась вправо, вдоль по широкому проходу по направлению к открытому пространству в центре зала, где как раз и располагался стол информации, а потом повернула налево к картотеке. Сначала по правую руку от меня оказались шкафы с регистрационными карточками, затем ряд копировальных машин. На одном из столов неподалёку от картотеки стоял оставленный мною маленький магнитофон и коробка с кассетами. Это были записи музыки подходящей для восточных танцев. Я приобрела их уже давно, и часто использовала их для самостоятельных занятий. Также, время от времени, я приходила в библиотеку и танцевала здесь, само собой после закрытия, когда в помещении никого не было. Сама себе я старалась объяснить это тем, что моя квартира для таких целей была слишком мала. В библиотеку я попадала через вход для персонала, со стороны автостоянки. Надо признать, что мне нравилось танцевать здесь. И честно говоря, я не думаю, что в действительности, всё было просто в размерах зала. Возможно, мне нравилось танцевать именно там, где я работала, я не могу сказать этого наверняка. А может быть, мне доставлял удовольствие известный только мне одной контраст между тихоней Дорин, простой библиотекаршей, и другой Дорин, тайной Дорин прячущейся в моём сердце, танцовщицей, если не сказать хуже. Кроме того, не менее значимо, ценно и почти символично, а возможно даже дерзко было то, что в этом месте, где я работала, месте, обычно заполненном тихим шёпотом и шелестом страниц, уравновешенностью и умственным трудом, в этом месте я танцевала как женщина. Нет, мне кажется, что в действительности это был не только и не столько вопрос пространства. Представляю, как были бы поражены мои коллеги, увидь они свою скромницу Дорин, полуголую, прикрытую лишь лёгкими покрывалами, колокольчиками и бусами, танцующую здесь босиком, почти, как если бы она была бы рабыней! Таким образом, здесь, в этом уединённом прекрасном месте, я устраивала свои тайные шоу, представления, которые я собиралась держать в строжайшем секрете от всего остального мира, представления, которые я никогда не позволю кому-либо посмотреть, здесь, где никто никогда не только не узнал бы, но даже и не заподозрил бы о них, где я была полностью наедине сама с собой, и где я была в полной безопасности.

Я начала разминку, прогревая и подготавливая мышцы. Делала я это старательно, но осторожно. Ведь танцовщица не может просто взять и начать танцевать. Это может быть опасно. Начинать следует с разминки, точно также как это делают спортсмены. Мою разминку сопровождал тихий мелодичный звон монист закреплённых на моей юбке. Им вторили крохотные колокольчики с ремешка трижды опоясывавшего мою левую лодыжку. Я чувствовала, что мужчины, будут с большим удовольствием смотреть на женщину в украшениях, возможно даже на ту, что столь скандально увешена колокольчиками.

Я подошла к столу, на котором покоился мой магнитофон. Я был возбуждена, впрочем, как обычно, такие эмоции всегда охватывали меня, перед тем как начать танцевать. Я взяла одну из кассет, но тут же отложила её в сторону, выбрав другую, ту под которую я должна танцевать сегодня.

Кажется, мужчины всегда, по крайней мере, с тех пор как я достигла возраста половой зрелости, тревожили, интересовали и привлекали меня гораздо больше, чем это должно было бы быть для настоящей современной женщины. Они всегда казались мне намного важнее, чем это предполагалось правилами приличия. Меня учили, что они были всего лишь людьми мужского пола. Но даже в этом случае, они были мужчинами, даже если это было всем, чем они были. Я никогда не могла заставить себя думать о них, просто как об объектах. Лично мне они всегда казались гораздо значительней и важнее, чем просто особи иного пола, даже те мужчины, с которыми я была знакома. Несмотря на всю их трусость и слабость, они всё ещё казались мне мужчинами, или, по крайней мере, намёком на мужчин. Помимо этого, после произошедшего со мной той далёкой ночью, в моей спальне, когда я открыла свою истинную сущность, хотя с тех пор я это достаточно часто отрицала, мой интерес к ним только усилился и углубился. После моего признания самой себе сделанного стоя на коленях в полутьме перед моим туалетным столиком, мой интерес к противоположному полу внезапно стал тысячекратно более реальным и пугающим. И я думаю, мои занятия танцами ещё сильнее подогрели интерес, мою чувственность и моё понимание их. Не думаю, что это был просто результат скромного снижения веса, связанного с моими упражнениями, и как следствие, значительное улучшение фигуры, помогшее мне повысить самооценку, что для женщины не менее важно, чем для мужчины, или просто занятия танцами стимулировали мое кровообращение, мой тонус и общее состояние здоровья, хотя, надо признать, что, для женщины трудно быть здоровой, действительно здоровой, и не интересоваться противоположным полом, но, на мой взгляд, действительно важным, или даже необыкновенно важным был характер самого танца. В таком танце женщина познаёт изумительные, глубокие, взаимодополняющие части своей сексуальности, что она, совершенно точно женщина, красивая и желанная, и что глядящие на неё сияющими от страсти глазами сильные и властные мужчины получают удовольствие, и что они отличаются от неё, и что она, согласно закону природы, самка их вида, принадлежит им. Таким образом, для неё, исполняющей этот танец, невозможно не заинтересоваться, глубоко, остро и восторженно, противоположным полом.

Неужели мы, правда, принадлежим им, спросила я себя. Нет, засмеявшись, ответила самой себе. Нет, конечно, нет! Что за глупость!

Я вставил кассету в магнитофон. Мой палец на мгновение завис над кнопкой «Play». Но, что если, это действительно так, вдруг пришло мне в голову. Я пожала плечами. До сих пор мне казалось, что мужчины не хотят нас, или точнее, те мужчины, которых я знала, не хотели нас. Если бы они хотели нас, то почему они нас не брали, и не делали нас своими? Мне всегда было интересно, существуют ли где-либо мужчины иного вида, мужчины, которые могли бы хотеть нас, и взять нас, сделав нас своими. Конечно, нет. Мужчины никогда не сделают этого, они больше не хотят владеть женщинами. Конечно, нет! Нигде! Никогда! Конечно, я знала, что мужчины в тысяче мест, в течение многих тысяч лет, рассматривали женщин, или, по крайней мере, некоторых из них, возможно, неудачниц, тех, кому очень не повезло, так, как им это нравилось, держа их не более чем собак и иное движимое имущество. Как это было ужасно, подумалось мне. Но конечно мужчины, такие как те больше не существуют, и моя непонятная тоска по ним, страстная отчаянная тоска, в которой я иногда признавалась сама себе, должно быть не больше, чем некий жалкий рудимент минувшей эры. Возможно, это была затёртая, анахроническая наследственная черта, генетический пережиток, в моем случае трагический, более не соответствующий окружающей меня среде. Я часто задавалась вопросом, не родилась ли я не в своё время. Мне всегда казалось, что женщина, такая как я, возможно, куда лучше чувствовала бы себя в Фивах, Риме, или Дамаске. Но я находилась в настоящем, в сегодняшней реальности. Но разве не могло случиться так, что где-нибудь мог бы найтись некто, кто ответил бы на мою тоску, на мой голод и плач? Почему вышло так, что я вынуждена кричать в темноте, если нигде вокруг нет никого, кто мог бы услышать мой крик? Радуйся, что их нет, маленькая дурочка, бросила я сама себе. Конечно, нет, заверила я себя. Насколько ужасающей стала бы моя жизнь, исполнись мои мечты. Наконец, я решила, что хватить рефлексии, пора танцевать. Но в памяти вновь всплыла сцена с мужчиной в проходе между стеллажами, которая произошла около трёх месяцев назад. Он ещё тогда интересовался «Словарём классических древностей» Харпера, и рассказывал мне о мире похожем на давно ушедшее прошлое, мире, в котором, по его словам, таких женщин, как я покупают и продают в качестве рабынь. Я торопливо выбросила эту мысль из головы. Но как скрыть от себя другую причину, по которой я приехала танцевать именно в библиотеку, ту причину, в которой я даже самой себе редко решалась признаться. Ведь именно здесь, в этом самом месте, там слева от меня, я, стоя на коленях перед мужчиной, в полный голос проговорила: «Я — рабыня». Теперь я собиралась здесь танцевать. Мне показалось, что это будет приятная фантазия, что я выпускаю из себя нечто озорное, представляя, что я действительно рабыня в таком мире, и что я танцую перед своими владельцами. О, будь это так, я танцевала бы просто замечательно! Причём те владельцы, перед которыми я танцевала в своих мечтах, конечно, когда они там фигурировали, ничего общего не имели с мужчинами Земли, или, по крайней мере, теми их них кого я знала. Нет, они сильно отличались от них. Они были совершенно другими! Они должны были быть таким, что перед ними любая девушка изо всех сил, возможно даже опасаясь за свою жизнь, стремилась бы танцевать превосходно и максимально реалистично, отчаянно надеясь, чтобы её сочли приятной или хотя бы приемлемой. Они были бы настоящими мужчинами, её владельцами.

Наконец, я нажала на кнопку магнитофона и, под зазвучавшую в полутёмном зале библиотеки восточную мелодию, чувствуя босыми ногами грубый ворс тонкого затоптанного ковра, начала свой танец, сопровождаемый мягким перезвоном колокольчиков, привязанных к моей лодыжке.

На некоторое время я потерялась в своих эмоциях. Я танцевала, или вернее, согласно моим планам пробовала танцевать, как если бы я была простой рабыней, переполненной потребностями и страхом, перед теми, кто владел ею, её телом, её жизнью и смертью, перед её владельцами.

Вдруг из моей груди вырвался поражённый крик. В звоне колокольчиков и водовороте юбки я замерла как вкопанная. Потом, прижав руки ко рту, я шарахнулась назад.

— Кто здесь? — выкрикнула я, обращаясь к мрачной фигуре, появившейся из тени стеллажа, стоявшего в нескольких шагах от меня.

Я рефлекторно прикрыла руками грудь. До меня внезапно дошло, сколь неприлично я выгляжу, босая, с колокольчиками на одной лодыжке и браслетами на другой, мелькающими в разрезах юбки голыми бёдрами, неприкрытым животом и обнаженными руками и плечами. Да ещё эти варварские бусы на моей шее! Моя грудь, прикрытая лишь алым бюстгальтером, тяжело поднималась и опускалась. То ли из-за физических упражнений, то ли от испуга, охватившего меня, вдруг стало тяжело дышать. Наконец, я выставила руки перед собой, как если бы пытаясь отстраниться от этой крупной тёмной фигуры, и отступила назад ещё на пару шагов.

— Кто Вы? — крикнула я снова.

— Уж не собираешься ли Ты играть со мной в игры? — поинтересовался странно знакомый насмешливый мужской голос.

— Что вам здесь нужно!

— Неужели так трудно догадаться?

— Библиотека закрыта, вам нечего здесь делать, — сказал я. — Уходите!

— Как раз таки мне здесь есть чем заняться, — усмехнулся незнакомец. — Мы здесь по делу

Я испуганно осмотрелась, и новый крик помимо моей воли вырвался из моей груди. Справа стоял другой мужчина. Из тени слева и позади меня появился ещё один! Тот, что был по правую руку от меня, спокойно нажал на кнопку магнитофона, и в зале стало тихо.

Я на секунду замерла, пытаясь собрать свои разбегающиеся мысли, а потом, звеня колокольчиками, и путаясь в развевающейся юбке, внезапно бросилась между мужчинами, тем, что был передо мной и его товарищем справа от меня. Пробежав между столами и стеллажами и краем глаза отметив, что один из мужчин, кажется тот, что был справа, последовал за мной, я сбежала вниз по лестнице на нижний уровень и бросилась к чёрному ходу. Каждое моё движение сопровождалось предательским звоном колокольчиков.

Несмотря на мои дикие рывки, тяжёлая дверь даже не шелохнулась. В пору было впадать в отчаяние. Я готова была, не задумываясь о последствиях, выскочить на ночную улицу, в том виде, в котором только что танцевала. Но дверь не сдвинулась с места. Более того, я обратила внимание, что ручка оказалась тёплой. Такими же тёплыми но ощупь были и области вокруг петель. У меня перехватило дыхание. Дверь была заварена! Её не просто заперли. Замок и петли были расплавлены! Эта дверь оказалась для меня бесполезной. Тут сзади послышались тяжёлые шаги. По той лестнице, по которой я попала сюда, неторопливо спускался один из мужчин. У меня остался только один путь отсюда, снова вверх по другой лестнице, на основной уровень, в главный зал библиотеки. У меня ещё теплилась надежда проскочить к главному входу. Тщетно. Там уже стоял тот из них, кого я увидела первым. Он, насмешливо глядя на меня, демонстративно прятал в карман какой-то небольшой предмет. Всё, у меня не осталось сомнений, что и эта дверь теперь запечатана тем же способом, что и предыдущая! Причём, что-то мне подсказывало, что сами они смогут легко открыть дверь, возможно, с помощью того же прибора. Они владели технологией, о которой я не то что не знала, но даже и представить себе не могла её существования, и это напугало меня ещё больше. Повернувшись на месте, рванулась назад, снова к тому месту зала, где я впервые столкнулась с незнакомцами. Когда стол возврата литературы оказался по левую руку от меня, а стол информации впереди и справа, а резко повернула влево и побежала вдоль широкого прохода между рядом стеллажей и туалетами. Боже, в конце этого прохода стоял мужчина. Возможно, это был тот же самый, кто сразу начал преследовать меня. Следующим порывом было запереться в дамской комнате, но дверь, криво свисавшая с одной петли, не оставила мне надежды. Я даже не слышала, как её сломали. Похоже, снова результат использования их загадочного прибора, способного плавить металл. И эта дверь оказалась бесполезной! Там теперь не спрячешься! Я вскрикнула от досады. Впрочем, в моей голове тут же мелькнула мысль, что спрячься я там, и я сама бы залезла в ловушку и захлопнула дверку. Что им стоило открыть эту дверь? Думаю, не сложнее, чем закрыть или открыть все остальные. Тогда зачем они установили эту дверь криво подвешенной? У меня появилось нехорошее предчувствие, что возможно, так они просто сообщают мне, что для меня здесь нет ни единого шанса спастись, и никакого места, чтобы спрятаться. Похоже, их это развлекает! Был в этой сломанной двери и некий символизм. В моей культуре мужчины не могут войти в дамскую комнату. Это место и его окрестности — табу для мужчин. Это было место, куда женщины могли пойти и чувствовать себя защищёнными. Но теперь, это выглядело так, что меня лишили даже этой иллюзорной безопасности, этого жалкого надуманного соглашения, якобы способного дать мне убежище. Мне негде было спрятаться! Мне не оставили места, где я могла бы быть в безопасности! Мне вдруг пришло в голову, что эти мужчины прибыли из местности, где, возможно, ни одна женщина, или ни одна женщин определенного сорта, не могла быть полностью в безопасности. В голове билась пугающая мысль, что они могли происходить из тех мест, где они имели право следовать за женщиной, или женщиной определённого сорта, куда угодно. Я рванулась прочь, по широкому проходу обратно к столу информации. Стоп. Я внезапно остановилась в конце коридора, чуть было не вылетев в главный зал. Проклятые колокольчики своим звоном выдавали каждое моё движение. Я вдруг испугалась, что мчась сломя голову, сама брошу себя в руки одного из мужчин. Я бросила дикий взгляд через плечо. Преследователь приближался. Я метнулась направо, снова к главной двери библиотеки. Во мне теплилась надежда, что первый мужчина, тот, кого я увидела первым, и которого я уже знала, больше не блокирует их! Напрасная надежда, он всё ещё стоял там! Вскрикнув от досады, я бросилась через открытое пространство, мимо стола информации и конторки, мимо отдела периодики, в читальный зал. Там имелась ещё одна дверь, выходившая на озеро. Бесполезно, и эта дверь оказалась запечатана. В отчаянии, я попыталась поднять одно из небольших кресел, рассчитывая разбить им одно из высоких узких окон. Но даже это кресло оказалось слишком тяжелым для меня. А преследователь был уже совсем близко, практически за моей спиной. Даже если бы я подняла кресло, он достиг бы меня раньше, чем я додралась бы до окна. Бежать! Назад, снова в главный зал библиотеки. Они не никуда не спешили. Им ничего не стоило догнать меня сразу, но кажется, они сами давали мне возможность побегать, возможно, тем самым, предоставляя мне шанс научиться, научиться как женщине, что это такое — бегать от мужчин. Я быстро пересекла открытое пространство в центральной части библиотеки и, добравшись до железной лестницы, взлетела по ней на верхний уровень, где у нас был отдел биографий и беллетристики. Краем сознания отметила странные ощущения, возникшие в моих босых ступнях, пробежавших по железной поверхности. Интересно, поднимался ли здесь кто-либо когда-либо босиком? Подозреваю, что нет. Возможно, рифленая поверхность ступеней, также почувствовала себя странно, когда по неё прошлёпали мои босые ноги. Остальной пол верхнего уровня был застелен коврами. Забежав в один из проходов между стеллажами, я замерла и прислушалась. Мужчина медленно поднимался следом за мной. Я вздрогнула, лодыжка дёрнулась, совсем немного, но достаточно, чтобы тихий звон колокольчиков выдал меня. Они узнали, где я нахожусь! Бежать! Снова. Вскрикнув от досады, я бросилась дальше, абсурдно, испуганно, дико, несчастно, заливаясь слезами, извещая преследователей о каждом своём шаге заливистым перезвоном колокольчиков. На сей раз, я затаилась в дальнем конце самого дальнего от главного прохода узкого бокового коридора между стеллажами. Я надеялась, что оказалась как можно дальше от того места, где, как мне казалось, находился мужчина. Там я присела, и начала лихорадочно возился с узлом на шнурке с колокольчиками. Ничего у меня не получилось. Слишком темно было в проходе. Да даже будь здесь светло, всё равно понадобилось бы изрядно времени, чтобы избавиться от шнурка. Я слишком хорошо его завязала, подумала я с горечью. Я сама затянула этот узел. Тогда мне показалось, что я поступаю верно. Ведь я собиралась играть роль рабыни, которая знает, что её колокольчики должны плотно сидеть на ней. Во-первых, по психологическим причинам, она знает, кем она является, и ощущает весь эротический и оскорбительный смысл этих колокольчиков, и то, что она помечена ими подобно домашнему животному. А во-вторых, да и в-третьих тоже, конечно, по чисто механическим причинам, чтобы они отзывались на каждое её малейшее движение, даже при самых медленных и лёгких па её танца, и в то же время не развязаться и не слететь даже при самых резких и быстрых движениях, когда темп внезапно возрастает.

Я всхлипнула. Я не смогла освободиться от колокольчиков. Даже сейчас, отзываясь на мои тщетные попытки, они издавали свои тихие предательские звуки. Тогда я попыталась замереть. Я обеими руками прижала их к ноге, пытаясь держать их и мою лодыжку абсолютно неподвижно. Но я тяжело дышала. Я ничего не могла поделать с собой. Слезы катились по моим щекам. Сейчас именно мое дыхание, и ничто иное, выдавало меня. На любое даже самое осторожное движение моего тела, даже дыхание, колокольчики отзывались тихим звоном. Я напряжённо всматривалась вдоль прохода. Вскоре, к моему отчаянию, в начале прохода, выросла, казавшаяся в темноте необыкновенно высокой и страшной, фигура моего преследователя, смотревшего на меня сверху вниз. Это опять был тот самый из них, который так спокойно, стойко, но неотступно следовал за мной сначала на нижний уровень, потом по другой лестнице снова наверх, в широкий коридор между стеллажами и туалетами, потом через открытое пространство главного зала в район главного входа и наконец, сюда вверх по лестнице. Подскочив на ноги, больше не заботясь о колокольчиках, метнулась прочь от него, воспользовавшись узким зазором между ограждающими перилами верхнего уровня и полками. В западной части верхнего уровня была вторая лестница, ведущая вниз, на главный уровень. Там никого не было, и я сбежала вниз, прошлёпав по ступенькам. От лестницы я бросилась, петляя между столами и стеллажами в западной части главного зала, где мы держали большинство наших справочных материалов. До меня донеслись мужские шаги. Преследователь, шёл вниз по железной лестнице вслед за мной. Я поспешила заскочить в один из проходов между стеллажами заполненными справочной литературой. Там, в коридоре я присела на корточки и замерла, обратившись в слух. Бесполезно. Он вошёл в проход. С криком отчаяния я вскочила и, звеня колокольчиками, добежав до конца прохода, повернула в промежуток между полками и стеной, выскочила в проход, и … попалась! Скорее всего, он уже ждал меня на этом самом месте. Его руки сомкнулись на моих плечах. Он держал меня, как ребёнка, совершенно беспомощную. Не схвати он меня, и я, неспособная остановиться, буквально врезалась бы в него. Наверное, со стороны могла показаться, что я сама бросилась в его руки. Он слегка отодвинул меня от себя, и теперь держал перед собой. Я чувствовала себя совершенно беспомощно, с плечами, зажатыми в его подобных железу, руках. Да, это был он, тот самый незнакомец, с которым я столкнулась около трёх месяцев назад в этой библиотеке, более того, именно в этом проходе, и даже на том же самом месте этого прохода, что и в прошлый, так озадачивший и напугавший меня раз. И тот же «Словарь Классических древностей» Харпера, вон он стоит на прежнем месте. Я узнала его ещё несколько минут назад, почти сразу, перед тем, как в ужасе начать своё безнадёжное бегство. Я узнал его даже прежде, чем он заговорил. Моё женское сердце, совершенно точно узнало его, даже, несмотря на полумрак, царивший в библиотеке. Я испугалась его до дрожи в коленях в первый раз. И вот теперь я была в его руках. Он немного приподнял меня перед собой, настолько легко, словно я была ребёнком. И я беспомощно повисла в его руках, лишь кончиками пальцев ног едва-едва касаясь ковра. Мужчина сверлил меня взглядом, вглядываясь в глубину моих глаз. Его руки до боли вцепились в мои плечи. Я задрожала, и отвернула голову, не в силах выдержать его пристального взгляда. Я была напугана почти до полуобморочного состояния. Он немного опустил меня, так, чтобы я могла стоять. Но я не смогла удержаться, ноги не слушались меня, и подгибались, отказываясь держать мой вес. Я оставалась в вертикальном положении, только потому, что он удерживал меня на весу. Сзади появился второй мужчина, мой преследователь. Тогда первый отпустил мои руки, и я, слабая и испуганная, неспособная ни думать, ни держаться на ногах, просто ркхнкла перед ним на колени.

— Смотри вверх, — приказал мужчина, и я не решилась перечить ему. — Уверен, Ты узнаёшь это место.

— Да, — кивнула я, непроизвольно бросив взгляд направо, где в темноте, стоило мне протянуть руку, и я смогла бы дотронуться до книги, стоявшей на нижней полке, на её законном месте.

Вероятно, с того случая, произошедшего несколько месяцев назад никто больше не заинтересовался «Словарём Классических древностей» Харпера, и он так и простоял на полке этого стеллажа. Я снова подняла глаза на него. Итак, я опять оказалась на том же самом месте и в той же самой позе, где за месяцы до этого, словно совсем в другой реальности уже стояла перед этим мужчиной. Конечно, в тот раз я была услужливой библиотекаршей, послушно исполнявшей требования властного клиента. А ещё тогда был ясный день, и я была полностью и скромно одета. На мне были простые, неброские и достойные предметы одежды, блузка с длинными рукавами, тёмный свитер, простая юбка, тёмные чулки и туфли на низком каблуке. В действительности, это в точности соответствовало дресс-коду библиотеки, недвусмысленно описанному на плакате, висевшем на стене над нашими шкафчиками в раздевалке для сотрудников. Во только теперь всё очень отличалось. В этот раз наша встреча состоялась не в ясный день, а поздним тёмным вечером. Да и всё остальное сильно отличалось. Я была перед ним одна, абсолютно, пугающе одна. Теперь я снова стояла на коленях, но не в блузке, свитере и юбке. В этот раз я стояла на коленях полуобнаженной, в бусах, монистах и шёлке.

— Ты помнишь «Словарь Классических древностей» Харпера? — осведомился мужчина.

— Да, — дрожащим голосов ответила я.

— А Ты помнишь тот лист бумаги, что лежал между страниц этой книги?

— Да, — кивнула я.

— Что там было написано? — спросил он.

— Там было написано: «я — рабыня», — заикаясь ответила я.

— Скажи эти слова, — велел мужчина.

— Я — рабыня, — повторила я.

Тогда он наклонился надо мной и, взяв меня за левую руку, рывком вздёрнул на ноги, и потащил, сначала вдоль по проходу, держа меня у своего бока, потом через открытое пространство главного зала библиотеки, в северную его часть, к столу информации. Лишь там моя рука была освобождена из крепкого и болезненного захвата.

— На колени, — скомандовал он, и я безропотно опустилась коленями на ковёр.

Автоматически, я разгладила юбку на бёдрах, так, чтобы это она привлекательно облегала их. Мужчина улыбнулся, от его взгляда не укрылся мой рефлекторный жест. В смущении я опустила голову.

Третий мужчина, не участвовавший в погоне, стоял здесь же, около одного из столов. Причём на столе перед ним стояла открытая коробка, которой раньше здесь не было.

— Вы видели, как я танцевала? — не поднимая головы, отважилась я задать мучивший меня вопрос.

— Смотри на меня, — приказал он, а когда я подняла голову, он утвердительно кивнул и сказал: — Да, видели.

Я печально склонила голову. Предполагалось, что никто не увидит, как и что я танцую, тем более то, как я танцевала этой ночью!

— Но Ты остановилась, не закончив своего танца, более того, сделала это без разрешения, — напомнил мужчина. — Значит, Ты должна начать свой танец снова и дотанцевать его до конца.

Я снова, на этот раз пораженно уставилась на него.

— И это будет первым разом, когда Ты будешь осознанно танцевать перед мужчинами, — добавил мужчина.

— Откуда Вы знаете, что прежде я никогда не танцевала перед мужчинами? — озадаченно спросила я.

— Ты думаешь, что мы не наблюдали за тобой, — усмехнулся он, — и что мы о тебе ничего не знаем?

— Я не смогу танцевать перед мужчинами, — пробормотала я, на что мужчина только улыбнулся. — Я не буду!

— На ноги, — резко скомандовал он.

Я вскочила не задумываясь. Третий мужчина, стоявший у стола, нажал кнопку на магнитофоне, включив обратную перемотку.

— Ты начнешь сначала, — спокойно проговорил он, — и Ты исполнишь для нас весь танец, от начала и до конца.

— Пожалуйста, нет, — простонала я.

Меня ужасала сама мысль, предстать перед такими мужчинами как эти в прекрасных соблазнительных движениях танца. Я даже в кошмарном сне не могла допустить того, чтобы позволить таким мужчинам смотреть, как я танцую. Это было совершенно невероятно. Я не смела показывать себя в таком виде даже обыкновенным людям, банальным, безопасным, безобидным, тривиальным, покорённым мужчинам, того вида, с которым я была знакома. Кто мог сказать мне, что такие как они могли бы подумать, какие желания могли бы они испытать, на какие действия и поступки они могли быть побуждены?

Но мужчина нажал на кнопку на магнитофоне, и я начала танцевать.

Кассета играла одиннадцать минут и семнадцать секунд. Это был превосходная музыка, с мелодичными переходами, частой сменой тональности. Честно говоря, это была одна из моих любимых записей. Но никогда прежде не танцевала я под неё в таком ужасе. Никогда прежде не танцевала я под неё перед мужчинами. Когда водоворот звуков закончился, я с вращением упала перед ними на колени, низко опустив голову и уперев руки в бёдра, что было обычным положением окончания для такого танца. Однако никогда прежде, я в этом уверена, не была я так внезапно и глубоко потрясена открывшимся мне значением именно такой позы по окончании танца, когда после всей его красоты и притягательности, танцовщица предлагает себя в положении полного подчинения.

— Ты была напугана, — заметил мужчина.

— Да, — не стала отрицать я.

И тут он вытащил из кармана крошечный мягкий лоскут ткани, и швырнул его в меня. Я, не задумываясь, махнула рукой, поймав летевшую в меня тряпку.

— Узнаёшь это? — поинтересовался он.

— Да, — испуганно ответила я. Это было то самое крошечное платьице, что я сшила для себя, и которое осмелилась надеть лишь однажды при свете свечи втайне от всего мира, закрывшись в четырёх стенах моей спальни.

— Сними свою одежду и надень это, — приказал мне мужчина и, усмехнувшись, добавил: — Только колокольчики на лодыжках оставь. Они помогают нам отслеживать твои перемещения.

Я смотрел на него в протесте.

— Само собой, Ты можешь уединиться в дамской комнате, — милостиво разрешил он, видя моё замешательство.

До комнаты меня проводили двое мужчин. Они даже поправили и прикрыли криво висевшую дверь, и остались ожидать меня снаружи, как если бы испытывая некоторое уважение ко мне и моей скромности. Я включила свет в комнате и сняла с шеи бусы и браслеты с рук и правой лодыжки. Потом расстегнула бюстгальтер и, сняв с себя, положила на столик. Бросив взгляд в зеркало на свои груди, пришла к выводу, что их форма и соблазнительность ни в малейшей степени не будет скрыта под тем тонким алым лоскутком шёлка, в коем мне приказали предстать перед мужчинами. Следом за бюстгальтером, на столик легли мои трусики и юбка. Я осталась совершенно голой, не считать же одеждой тонкий ремешок с колокольчиками на моей левой лодыжке. Это было довольно странное ощущение, стоять в дамской комнате библиотеки в столь легкомысленном виде. Наконец, собрав в кулак всю свою решительность, я нырнула в маленькое шёлковое платьице. Очевидно, они обыскали мою квартиру, и нашли это среди моих вещей. Похоже, эти люди знают обо мне, если не всё, то многое. И, кажется, они уверены, в своём праве совать нос в мою жизнь. Интересно, остались ли у меня от них хоть какие-то секреты, раз уж они знают даже об этом шёлковом лоскутке, в данный момент находящемся на моём теле, а ведь это было одной из моих наиболее интимных и тщательно хранимых тайн.

Вздохнув, я погасила свет в дамской комнате и, позванивая колокольчиками на моей лодыжке, под конвоем из двух мужчин, вернулась в центр зала.

— Встань там, — приказал мужчина, а когда я встала в указанном месте, продолжил: — Теперь, медленно повернись перед нами. Хорошо.

Я озадаченно смотрела на него.

— На колени, — последовала следующая команда.

Я послушно опустилась на колени.

— Танцуя перед нами, Ты была напугана, — напомнил он.

— Да, — кивнула я.

— Тем не менее, для меня совершенно ясно, что Ты не без таланта. А если говорить откровенно, то, по-моему, Ты очень талантлива, — сообщил мужчина. — Но также мне ясно, что Ты сдерживалась, как это свойственно типичной женщине Земли. Ты обманывала мужчин, что не дала бы им всё, что должна бы дать. Отныне такой обман будет для тебя непозволительной роскошью.

— Женщине Земли? — эхом повторила я резанувшую слух фразу.

— Женщины хорошо выглядят в таких одеждах как сейчас на тебе, — заметил он. — Это полностью подходит им.

Я молчала. В библиотеке было темно. Нет, конечно, не абсолютный мрак. Зал был поделён на тёмные и слегка освещённые места. Свет от Луны и от уличного фонаря, находившегося приблизительно футах в ста от стены, около западного края автостоянки, проникал через высокие, узкие окна слева от меня. Сейчас стояла весна. В тот момент я ещё не понимала значения этого времени года. В здании было довольно тепло.

— Скажи, Ты действительно считаешь себя «современной женщиной»? — поинтересовался мужчина.

— Да, — сказала я, ибо не знала, как ещё ответить на этот вопрос, уже заданный им мне прежде, три месяца назад.

В конце концов, в некотором смысле, это было не так уж неверно.

— Это достаточно легко забрать у женщины, — усмехнулся он.

Я озадаченно посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Ты — женщина-интеллектуал? — продолжил свой допрос мужчина.

— Нет, — точно так же, как и в прошлый ответила я.

— И всё же в твоей личной библиотеке, у тебя в жилище, мы нашли такие книги как «История античности» Ростовцева и «История Рима» Моммзена, — заметил он. — Ты читала их?

— Да, — кивнула я.

— Между тем, обе книги давно не издавались, и в продаже их нет.

— Я нашла их в букинистическом магазине, — объяснила я.

Про себя я отметила, что он сказал: «жилище», а не, скажем, «квартира» или «апартаменты». Эта оговорка показалась мне странной. Кроме того, в этот раз он говорил дольше и более длинными фразами, чем прежде, так что стал заметен его акцент. Однако пока у меня никак не получалось определить какой именно. Но я была абсолютно уверена, что английским для него родным языком не был. Откуда же он родом? Однако одно я знала точно, мне никогда прежде не приходилось сталкиваться с таким мужчиной как он. Я даже представить себе не могла, что такие как он существуют.

— Женщины, подобные тебе, используют такие книги как косметику или украшения, — презрительно бросил он. — Они для вас не больше чем интеллектуальный фетиш. Вы относитесь к ним, как к своей помаде или пудре. Они значат для вас не больше, чем безделушки в ваших шкатулках для драгоценностей. Я презираю таких женщин, как Ты.

Я испуганно смотрела на него снизу вверх. Мне была непонятна его враждебность. Мне даже показалось, что в нём бушевала какая-то дикая ненависть ко мне, или некой женщине, которую он видел во мне. Меня пугало его нежелание понять меня. Похоже, он не верил и не признавал, что у меня мог быть подлинный интерес к этим книгам, к их истинной ценности и красоте. Безусловно, в их приобретении мною, присутствовал некий элемент тщеславия, но, всё же, я была уверена, что также было в этом и нечто подлинное. Должно было быть!

— И у тебя осталось в голове хоть что-нибудь из прочитанного? — осведомился мужчина.

— Думаю да, — ответила я.

— Значит, у тебя имеется понимание тех цивилизаций, о которых там говорится? — поинтересовался он.

— Некоторое, — признала я.

— Возможно, что вскоре тебе это пригодится, — ухмыльнулся мужчина.

— Я не понимаю, — сказала я.

— Впрочем, в любом случае, такие книги, для тебя теперь в прошлом, — сказал он.

— Я не понимаю вас, — повторила я.

— Там, где Ты вскоре окажешься, они тебе просто не понадобятся, — продолжил он говорить загадками.

— Я не понимаю вас, — уже почти простонала я.

— Такими понятия более не будут частью твоей жизни, — пояснил он. — Да и твоя жизнь будет сильно отличаться от того к чему Ты привыкла.

— Я не понимаю, — испуганно прошептала я. — Объясните мне, что Вы имеете в виду?

— Несомненно, Ты относишься к тому виду женщин, у которых имеются некоторые претензии на интеллектуальность, — сказал мужчина, и, не дожидаясь моего подтверждения своих слов, спросил: — Ты считаешь себя умной женщиной?

— Да, — не задумываясь, ответила я.

— А вот и нет, — засмеялся он.

Я растерялась и промолчала, не зная, что сказать.

— Но надо признать, что в тебе, несомненно, присутствует капля некой формы разума, — заметил он. — Своеобразной, мелочной, мерзкой формы.

Я сердито уставилась на него.

— И поверь мне, тебе придётся напрячься и использовать каждую частичку той капли, если, конечно, Ты хочешь остаться в живых.

От этих его слов злость в моём взгляде превратилась сначала в замешательство, я потом и в испуг.

— Ненавистная шлюха, — вдруг выплюнул мужчина.

Я дёрнулась всем телом от его эпитета, как от удара. Моя кожа ощутила легкое воздушное прикосновение шёлковой ткани, а колокольчики на моей лодыжке жалобно звякнули.

— Да, — кивнул он, сверля меня злобным взглядом, — ты одна из тех «современных женщин», кичащихся своими претензиями на интеллектуальность. Я вижу тебя насквозь. Ты одна из них, тех, кто грезят унижением и уничтожением мужчин.

— Я не понимаю того, о чём Вы говорите, — призналась я.

— Не волнуйся, существуют способы поставить таких женщин, как Ты на их законное место, — усмехнулся мужчина, — способы сделать их не только абсолютно безопасными, но даже лучше, превратить их в изящных, полезных и восхитительных существ.

— Я не понимаю того о чём Вы говорите, в чём меня обвиняете и чем угрожаете! — попыталась протестовать я.

— Не смей мне врать, шлюха, — рявкнул он.

Не в силах выдержать и ответить на его оскорбления, я опустила голову и уставилась в пол. Движение сопровождал перезвон колокольчиков на моей лодыжке. Какой несчастной я себя чувствовала в этот момент.

— Интересная я на тебе одежда, — вдруг сменив тему, сказал он уже более спокойным голосом. — Она отлично демонстрирует твои прелести.

Я испуганно подняла на него глаза.

— Конечно, она несколько длиннее, чем необходимо, не столь аккуратна, как могла бы быть. Подол следовало скроить покороче, дабы не скрывал твои бёдра, а декольте — поглубже. Ну, и как я уже определил раньше, ткань следовало выбрать более прозрачную.

Уже не ожидая от этого странного незнакомца ничего хорошо, я со страхом ожидала продолжения. И оно последовало.

— Снимай это, — приказал он.

Словно впав в какое-то оцепенение, я стянула платье через голову, и положила на ковёр подле своего бедра.

— Возможно, пройдёт немало времени прежде, чем тебе снова разрешат хоть какую-то одежду, — усмехнулся мужчина. — Если вообще разрешат.

Я дрожала от страха и унижения, впервые в жизни оказавшись перед мужчинами совершенно голой.

Третий мужчина подошел к столу, на котором стояла открытая коробка и, порывшись в ней, извлёк некий продолговатый предмет. У меня перехватило дыхание от ужаса. Предмет перекочевал в руку мужчины стоявшего передо мной и бывшего, по всей видимости, главным в их команде. Это была плеть. Крепкая одноременная плеть, жало которой было намотано на рукоять.

— Как, по-твоему, тебя звали до сих пор? — осведомился он, как будто не знал моего имени.

— Дорин, — ответила я. — Дорин Уильямсон!

Какой странный он избрал способ, чтобы спросить моё имя. Тем более что у меня не осталось от них никаких секретов, кажется, они знали обо мне больше, чем я сама. Уж тем более, они должны были знать моё имя. И что он имел в виду, говоря: «Как, по-твоему, тебя звали до сих пор»?

— Хм, ладно, пусть будет Дорин, — буркнул он. — Ты, Дорин, ещё не забыла «Словарь Классических древностей» Харпера?

— Я помню, — кивнула я.

То, как мужчина произнёс моё имя, почему-то встревожило меня. Складывалось впечатление, что он назвал меня так, как если бы это было не моим именем вовсе. Как будто, он просто решил называть меня так, по крайней мере, в течение какого-то времени, исходя из соображений своего удобства.

— Подай-ка его, — велел он мне.

Я опасливо покосилась на плеть в его руке, и, позвякивая колокольчиками, поспешила к хорошо мне знакомой полке. Не прошло и минуты, а я уже снова стояла перед ним на коленях, прижимая к груди увесистый том.

— Поцелуй книгу, — приказал мне мужчина.

Я послушно выполнила его требование.

— Теперь положи рядом с собой, — последовал следующий приказ.

Положив книгу рядом со своим бедром и подняв голову, я с удивлением и страхом обнаружила, что он держит плеть прямо перед моим лицом.

— А теперь целуй плеть, — скомандовал мужчина, и я приложилась губами к тому месту, где ремень плети крепился к рукояти. — Теперь, и мои ноги.

Имея плеть перед глазами, я не решилась протестовать и, уперевшись руками в ковёр, склонилась перед ним и, поцеловав его ноги, выпрямилась, снова замерев в коленопреклонённом положении.

— Руки положи на бёдра, ладонями вниз, — скомандовал мужчина, а когда я приняла указанную позу, добавил: — Да, несомненно, некоторые зачатки разума у тебя имеются. А теперь широко расставь колени.

— Пожалуйста, нет, — простонала я.

— Хм, похоже, я в тебе ошибся, — покачал он головой, покачивая плетью.

Я поспешила развести колени в стороны.

— Пожалуй, у тебя есть шанс выжить, — заметил он, и кивнул своему товарищу, стоявшему по левую руку от него.

Тот подошёл к столу и, к моему ужасу, вытащил из стоявшей там коробки смотанную цепь. Я с трудом различала это в полумраке, но по виду и по характерному металлическому лязганью, догадалась, что именно оказалось в его руке. Затем, мужчина, подойдя ко мне, встал у меня за спиной. Почти умирая от страха, я почувствовала, как на моей шее сомкнулось холодное металлическое кольцо. Это был очень крепкий металлический ошейник. Очевидно, с тыльной стороны на нём имелось кольцо, скоба, или иное приспособление для его соединения с длинной цепью, которую мужчина, так и оставшийся позади меня держал в руке. Дрожа от страха, я потрогала стальную полосу, столь внезапно появившуюся под моим подбородком. Ошейник довольно плотно сидел на моей шее, так, что мне с трудом удалось просунуть палец между металлом и моим горлом. Зазор был не больше половины дюйма. Я чувствовала вес пристёгнутой сзади цепи, передававшийся на мою гортань. Меня взяли на поводок! Эти люди посадили меня на цепь! Меня охватила паника. Пожалуй, никто кто подобно мне не был узником подобного устройства, не сможет понять охвативших меня эмоций.

— Шлюха, — донёсся до меня насмешливый голос мужчины.

— Да, — автоматически прошептала я.

— Ты ещё девственница? — спросил он.

— Я понимаю, меня сейчас изнасилуют, — пробормотала я.

— Возможно, — не стал успокаивать меня главарь этих мужчин. — Но Ты не ответила.

— Вы задали мне очень личный вопрос, — попыталась я уйти от ответа.

В этот момент сзади металлически звякнула цепь, и я почувствовала, короткий жестокий рывок вверх. Сзади край ошейника врезался мне в затылок, а передняя кромка, скользнув по горлу под самую челюсть, больно вжалась в горло, выдавив из меня испуганный, приглушённый вскрик. Мне пришлось вытянуть голову максимально вперёд, чтобы ослабить болезненные ощущения в затылке и челюсти, даже, несмотря на то, что при этом усилилось давление на мою гортань. Также я вынуждена была покорно опустить голову. Мне с трудом удавалось проталкивать воздух в лёгкие сквозь пережатое горло. Говорить я была неспособна, могла только издавать хрипы и стоны. Сказать, что я была испугана — не сказать ничего, меня охватила паника. Я больше не стояла на коленях, сидя на пятках. Меня просто вздёрнули в воздух. Внезапно, ошейник резко провернулся на моей шее цепью вниз. Давление на гортань пропало, теперь сталь давила на заднюю часть шеи, вынуждая наклониться ещё ниже, согнув спину. Мужчина, до этого стоявший сзади, быстро, не давая мне опомниться и выпрямиться, пробросил длинную цепь между моих ног назад, скрестил мне щиколотки и намотал на них цепь. Теперь я удерживалась на колени с согнутой в дугу спиной и низко склонённой головой. Мне пришлось сильно напрячься, чтобы исподлобья посмотреть, что делают мои похитители. К своему ужасу я видела, что мужчина, главный среди них, размотал ремень плети.

— Я — девственница, — прошептала я. — Я — девственница!

По знаку главаря, цепь была снята с моих ног, и ошейник вернулся в прежнее положение, цепью назад. Вдруг, меня резко дёрнули назад и вниз. Ошейник вновь вдавился мне в горло, наполовину задушив меня, и я была опрокинута на спину, на грубый истоптанный туфлями тысяч посетителей библиотеки ковёр. У меня не было ни малейшего сомнения, что грубость, с которой со мной обращались, была совершенно намеренной.

— Разведи ноги в стороны, — велел мне мужчина.

На этот раз у меня не возникло даже намёка на мысль противоречить ему. Я покорно выполнила его приказ. Несмотря на мое состояние близкое к панике, повинуясь ему, выполняя его команду, я вдруг почувствовала себя невероятно оживлённой и возбуждённой. Мужчина присел около меня и положил плеть на ковёр около моего бедра.

— Ты — девственница? — повторил он свой вопрос.

— Да! — без задержки ответила я.

— Ты не врёшь мне? — уточнил мужчина.

— Нет! — мгновенно отозвалась я.

— Если Ты солгала мне, тебя ждёт знакомство с плетью, — предупредил он.

Не отрывая глаз, лёжа на спине, я смотрела на этого сильного мужчину, и не могла даже начать понимать его. Какими абсурдными казались мне его слова! Неужели этот мужлан не знал, что женщины имели право делать что угодно совершенно безнаказанно, и что независимо от того, что мы делали, даже если результатом этого мог быть вред, нанесённый мужчине, его мужественности, или даже крушение его жизни? Нам за это никогда ничего не было! А вот теперь этот мужчина совершенно недвусмысленно заявил о готовности наказать меня за такую малость, как невинная ложь, а может быть, даже за что-то ещё более незначительное, за вызванное мной его неудовольствие! Что же это был за человек? В каком месте Земли мог появиться на свет такой мужчина! Как ему удалось избежать слабости постигшей остальных наших мужчин? Как получилось, что его не сломала система образования? Как отличался он от известных мне мужчин Земли! Не был ли он одним из тех редких землян, спрашивала я себя, кто рассмотрел иссушающие тело и оскорбляющие дух обманы нашего общества и отбросил от себя, подобно тому, как тело отторгает яды, неестественные и патологические программы воспитания и обучения, которым его попытались подвергнуть?

— Ты поняла меня? — уточнил он.

— Да, — ответила я.

— Интересно, действительно ли это так? — усомнился мужчина, посмотрев на меня так, что у меня задрожали губы. — Возможно, сейчас Ты думаешь, что имеешь право лгать мужчине, но, уверяю тебя, моя дорогая, скоро настанет время, когда тебя будет приводить в ужас даже мысль о лжи мужчине. А теперь лежи спокойно!

Я напряглась всем телом.

— Это займет всего лишь минуту. И я буду предельно осторожен, — попытался успокоить меня он.

Я дёрнулась, автоматически попытавшись отползти, но он действительно сделал всё мягко, почти нежно.

— Ну что, правда — девственница? — спросил один из мужчин, стоявших поблизости, тот, который стоял около стола, на котором возвышалась открытая коробка.

— Да, — кивнул мужчина, проверявший меня, и я густо покраснела.

Тогда его товарищ, что был около стола, снова начал рыться в коробке, перекладывая лежавшие там предметы. Вскоре, по-видимому, найдя то, что ему было нужно, вытащил и, с металлическим стуком, положил на стол. В полумраке библиотеки трудно было определить, что именно это был за предмет. Впрочем, лёжа на спине, на полу, я, скорее всего не рассмотрела бы его, будь в тот момент в зале светло, как в тот день, три месяца назад, когда я впервые оказалась лицом к лицу с моим теперешним похитителем. Судя по звуку, предмет был небольшим.

— Теперь Вы будет насиловать меня? — срывающимся шёпотом спросила я.

— Нет, — ответил их главарь.

— Нет? — ошеломлённо переспросила я.

— Нет, — повторил он.

— Почему нет? — удивилась я.

— Потому, что Ты — девственница, — хмыкнул мужчина.

— Я не понимаю, — растерянно сказала я.

Мужчина улыбнулся, видя мою растерянность.

— Но если Вы не собираетесь меня насиловать, то для чего всё это? — спросила я.

— Вставай на колени, — бросил он, поднимаясь на ноги.

В сопровождении звона колокольчиков и лязганья цепи я снова встала на колени.

Мне показалось, что он немного рассердился. Оба его помощника, тот, что стоял около открытой коробки, и тот, который держал меня на цепи, намотав её на кулак так, что между моей шеей и его рукой оставалось всего несколько дюймов, тоже смотрелись недовольными. Всё выглядело так, что они не особенно обрадовались известию, что перед ними была девственница. Я сделала вывод, что не будь это так, и они бы уже использовали меня, получая от этого процесса немалое удовольствие.

— Если вы меня не собираетесь насиловать, тогда я не понимаю того, что здесь происходит, — призналась я. — Зачем всё это?

— Не волнуйся, — усмехнулся мужчина, — в конце концов, в твоей новой жизни, тебя будут часто и с большим удовольствием насиловать. Практически, вся твоя жизнь будет одним сплошным насилием.

— В моей новой жизни? — растерянно переспросила я. — Я не понимаю того, что здесь происходит.

— Глупа, как пробка, — презрительно бросил мужчина, стоявший позади и державший меня как собаку на коротком поводке.

— Э нет, — протянул их главарь, стоявший передо мной. — У неё есть крошечная искорка интеллекта, пусть своеобразная, мерзкая, мелочная, но возможно, именно она, по крайней мере, я на это надеюсь, сможет помочь ей выжить. Просто в данный момент эти понятия, лежат вне её кругозора.

— Я не понимаю, — растерянно повторила я.

— А разве Ты ещё не догадалась, моя сладенькая красотка? — поинтересовался он.

— Нет, — отрицательно покачала я головой.

— Помнишь, как в прошлый раз, когда мы с тобой встретились впервые, я рассказывал тебе о прекрасном древнем мире? — напомнил мне мужчина.

— Да, — кивнула я.

— О мире, в котором таких женщин, как Ты, покупали и продавали в качестве рабынь?

— Да, — ответила я, с тревогой смотря на своего похитителя.

— Возможно, Ты также не забыла, как сказала мне, что того мира больше не существует, — продолжил он.

— Да, — признала я.

— Надеюсь, что тебе не надо напоминать, как я тогда сказал, что существует другой мир, мало чем отличающийся от того, — сказал мужчина.

— Да, — снова согласилась я.

— А Ты ещё тогда заявила, что это абсурдно, насколько я помню, — усмехнулся он.

— Да, — кивнула я. — Но ведь это, действительно абсурдно!

Внезапно я почувствовала, что рука мужчины державшего цепь слегка напряглась, отчего ошейник на моей шее сразу потяжелел.

— А теперь, я надеюсь, Ты припомнишь, что я тогда ответил тебе на это, — предложил мне их главарь.

— Да, — кивнула я, задрожав от испуга.

— Что именно? — уточнил он.

— Вы сказали, что видели его, — пробормотала я.

— И это подлинная правда, — заявил мужчина.

— Вы безумны! — сказала я.

— Посмотрим, что Ты скажешь, когда тоже увидишь его, моя дорогая шлюшка, — ухмыльнулся он.

— Это абсурд! — выкрикнула я. — Этого не может быть! Вы безумец!

Мужчина быстро наклонился и подхватил плеть.

— Тебя стоит научить уважению к мужчинам, — заметил он, — абсолютному уважению к мужчинам.

Я отпрянула и напряглась, ожидая худшего, но он спокойно намотал ремень плети на рукоять и, закрепив его зажимом на торце, повесил себе на пояс. Я чуть не упала в обморок, смотря, как он это делал.

— Нет такого места! — сказала я.

— И, тем не менее, я родился именно там, — сказал мужчина, — как и мои товарищи.

— На Земле нет такого места! — выкрикнула я.

— А вот тут Ты абсолютно права, — кивнул он.

— Что Вы такое говорите? — задохнулась я. — Кто Вы?

— Я — Тэйбар, — сказал главарь. — А это мои коллеги — Херкон, справа от тебя, и Таурог, он сзади, держит цепь.

— Я впервые слышу такие имена, — призналась я.

Действительно, их имена совершенно не походили на земные мужские имена!

— Я и предполагал, что они тебе незнакомы, — кивнул главарь похитителей, назвавшийся Тэйбаром. — Они не используются здесь, или, по крайней мере, если используются, то чрезвычайно редко.

— Здесь? — растерянно переспросила я.

— Да, здесь, — сказал он, — на Земле.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Я говорил тебе о мире, который не является Землёй, — пояснил Тэйбар.

— Другой мир? — поражённо спросила я.

— Да, — подтвердил он.

— Другая планета?

— Совершенно верно.

— Но Вы — человек. Я же вижу, это очевидно, — сказала я. — Конечно, весьма своеобразный, сильно отличающийся от тех мужчин, к которым я привыкла, но человек.

— Ты испугалась, что я — инопланетянин? — поинтересовался он.

— Да, — прошептала я.

— С одной стороны, это, конечно, верно, и с твоей точки зрения, я являюсь инопланетянином, — пояснил он, — в том смысле, что я появился на свет на другой планете. Однако, с другой стороны, меня нельзя считать инопланетянином, поскольку генетически я отношусь к тому же виду, что и Ты.

Я непонимающе смотрела на него.

— Мои предки родом с Земли, — пожал он плечами, — точно так же, как и твои прибыли сюда из Европы. Не бойся. Я — каждой клеткой такой же человек, как и Ты.

— Понимаю, — пробормотала я, немного расслабляясь.

— И именно поэтому я столь опасен для тебя, — не дал мне полностью успокоиться Тэйбар. — Именно потому, что я — представитель твоего собственного вида, я понимаю тебя, я знаю, как Ты думаешь, для меня не секрет твои мерзкие и противные чувства и эмоции, твоё лукавство, твоя мелочность, твой эгоизм, твои глупые смешные уловки. Я знаю о тебе всё, кто Ты, и что Ты.

— И этот мир, о котором Вы говорите, — вздрогнув, прошептала я, — если предположить, что он действительно существует, в чём-то похож, на другой мир, ушедший мир, о котором мы с вами говорили в прошлый раз?

— Да, — кивнул мужчина.

— В особенности в одном признаке? — уточнила я.

— Он похож на те цивилизации во многом, — ответил Тэйбар, похоже, несколько удивившись моему вопросу. — Тебя интересует какой-либо особый признак?

— Этот мир…, начала я, но запнулась и замолчала.

— Что? — поторопил он меня.

— Действительно ли это — мир, в котором женщины, такие как я, могут быть куплены и проданы в качестве рабынь? — наконец, собравшись с духом, проговорила я мучивший меня вопрос.

— Да, — ответил мужчина.

— Что Вы собираетесь сделать со мной? — спросила я.

— А разве Ты ещё не догадалась? — ухмыльнувшись, поинтересовался он.

Я попыталась вскочить на ноги. Последовал мгновенный, безжалостный, рывок цепи. Мужчина, стоявший у меня за спиной, с поразившей меня ловкостью, крутанул привязь, и я, перевернувшись в воздухе, задыхаясь и хрипя, полетела на пол, на этот раз на живот. Меня поразила та лёгкость, жестокость и профессионализм, с которым это было со мной проделано. Как превосходно, как легко, как гладко, совершенно не задумываясь, это было сделано! Перед Таурогом я была совершенно беспомощна. Я почувствовала его ботинок на своей спине, безжалостно прижавший меня к ковру. Шея под ошейником немного саднила. Несколько звеньев цепи легли на пол около моего горла. Насколько смогла я подняла голову, попытавшись осмотреться.

Тэйбар, всё также стоявший передо мной, кивнул, и Таурог убрал ногу с моей спины. Однако я всё ещё прекрасно чувствовала то место, где остался отпечаток его ботинка. Я была в ужасе. Я чувствовала грубый, притоптанный ворс ковра под собой. Я не могла не заметить разницы между тем, как это ощущалось кожей спины, когда меня уложили на ковёр в первый раз, и как это было сейчас, лёжа на животе. Для спины ковёр казался просто твёрдым и шершавым, с их точки зрения, вполне подходящей поверхностью, на котором можно было проверить девственность девушки. Но, когда меня уложили на живот, для нежной кожи моих грудей, живота и бёдер, тот же самый ковёр стал ощущаться совершенно по-другому. Теперь все мои чувства стали многократно острее, казалось, что я ощущала каждый дефект его поверхности, каждую крошечную грубую ворсинку, возможно, приподнятую подошвой посетителя. Я ходила по этому ковру тысячи раз, но никогда прежде мне не приходилось лежать, прижимаясь к нему голым животом.

— На колени, — скомандовал мой похититель.

Я поднялась на колени, а моё тело всё ещё помнило те чувства, что вызвал в нём столь близкий контакт с ковром. Таурог не проявил ко мне ни капли снисхождения. То место на спине, куда он вдавил свой каблук, до сих пор саднило. Можно было сделать вывод, что я не относилась к тем категориям вещей, к которым стоило проявлять мягкость.

Я смотрела на своего похитителя.

— Возможно, тебе будет интересно узнать, что Ты уже в течение довольно долгого времени была в нашем списке, — сообщил мне Тэйбар.

— В списке? — не поняла я.

— Да, — кивнул он, — точнее, в списках. Сначала, тебя внесли в наш список сбора информации, через год перевели в список рассмотрения, а ещё через полгода уже в активный список, где твоё имя находилось последние три месяца.

— Я не рабыня! — отчаянно выкрикнула я.

Тэйбар медленно приблизился ко мне, и я испуганно отпрянула. Он наклонился надо мной и, схватив меня за плечи, легко поднял меня с колен. Я беспомощно повисла перед ним, едва касаясь пола кончиками пальцев ног.

— Напротив, — усмехнулся мужчина, — моя ненавистная маленькая чаровница, Ты именно она и есть. Уверяю тебя в этом. И у меня нет в этом вопросе ни малейшего сомнения. Мы знаем свою работу. Для опытного глаза, проницательного глаза, того, кто обучен искать и узнавать такие детали, совершенно очевидно, что Ты — рабыня. Это подходящее состояние для такой женщины как Ты, и это совершенно ясно для любого из нас. Ты можешь отрицать это, увиливать, но это так.

— Нет, нет, — заплакала я, отворачивая от него голову.

— Ты думаешь, что я могу не признать рабыню? — поинтересовался он. — Это — мой бизнес.

Я застонала. Он встряхнул меня так, что мою голову отбросило назад, и я вскрикнула от боли.

— Смотри на меня, — приказал мужчина, и испуганно повернула лицо к нему. — Я, как и многие другие, могу опознать рабыню, и, можешь не сомневаться, я разглядел в тебе одну из них.

— Нет, — всхлипнула я и, не в силах смотреть на него, опустила глаза.

— Смотри на меня, — повторил он, и мне пришлось снова встретиться с ним взглядом. — Это в твоих глазах.

— Нет, — простонала я, глотая слёзы.

— В тот раз, несколько месяцев назад, заглянув в глаза сидевшей за тем глупым столом девки, я увидел лишь голую рабыню, скрытую под дурацкими тряпками из хлопка и шерсти.

— Нет, — заплакала я.

— И вот сейчас, я снова вижу перед собой глаза рабыни, и только убеждаюсь, что не ошибался тогда, и тебе ни за что не переубедить меня, что я не прав.

— Нет, нет! Не-е-ет! — уже в голос рыдала я, отворачивая лицо от него.

Было невыносимо встречаться взглядом с этими жестокими глазами, так пугавшими меня, казалось, смотревшими сквозь меня, как огонь прожигавшими меня насквозь и словно двумя незваными пугающими факелами развеивавшими мрак моих секретов, освещавших мои самые глубоко спрятанные и бережно хранимые тайны, вытаскивая на свет то, что я скрывала от всех в самых дальних закутках моего сердца и глубинах моего живота.

— Мне приказать тебе станцевать перед мужчинами ещё раз? — поинтересовался Тэйбар.

— Нет, — затрясла я головой. — Не надо!

— Не бойся этого так, — усмехнулся мой похититель, — тебе придётся танцевать перед ними снова и снова, и танцевать так, как Ты никогда представить себе не могла, что женщина сможет танцевать перед мужчинами!

— Нет! — зарыдала я. — Нет, не-е-ет!

Он отпустил мои руки, и я, не в силах удержаться на подкашивающихся ногах, как тряпичная кукла, снова свалилась перед ним на колени. Наверное, со стороны могло показаться, что единственное, что я могла делать перед таким мужчиной, это стоять на коленях. Вдруг, он с сердитым видом, затолкнул мне в рот, скомканный лоскут шёлка, то самое моё платье, ещё недавно снятое мной по его требованию. Я была принуждена к молчанию.

— На четвереньки, — скомандовал мой похититель.

И я оказалась перед ним в ещё более унизительной позе, стоя на полу на руках и коленях. Цепь приблизительно на фут свисала с ошейника на моей склонённой шеи, уходила вправо, а затем поднималась к кулаку державшего меня на поводке мужчины, кажется, его звали Таурог. Я могла почувствовать её тяжесть, повернувшую ошейник креплением вниз и немного вправо.

Мужчины перебросились несколькими фразами, но я не поняла, ни слова из их разговора. Я даже не смогла понять, на каком именно языке они говорили. Он показался мне очень выразительным и чрезвычайно экспрессивным.

Наконец, их главарь повернулся ко мне. Мои глаза расширились от испуга, он снял плеть со своего пояса. Поняв, что сейчас может произойти, и не в силах смотреть на это, я опустила голову, и изо всех сила вцепилась зубами в шёлковый кляп, затыкавший мой рот. Мне уже даже не надо было говорить, что я не имела права вытащить этот мягкий комок без их разрешения. Мужчина стоял прямо передо мной. Я вздрогнула, когда кожаное жало плети, освобождённое от зажима, размоталось с рукояти и свободно повисло, покачиваясь перед моими глазами. Меня била неконтролируемая дрожь. Я хныкала, кусая шёлк в моём рту. Я плакала, представляя, что я могла бы почувствовать, не желая этого чувствовать.

— Ты понимаешь, что такое плеть, не так ли шлюха? — спросил Тэйбар.

Я могла только печально и умоляюще хныкать.

— Это — одна из немногих вещей, которые понимают такие маленькие животные как Ты, — заметил он, в ответ на мои стоны и всхлипы, а потом продолжил, обращаясь к своему помощнику, Таурогу, державшему меня на цепи. — Ты только посмотри на неё, она ещё никогда в жизни не чувствовала плеть на своей коже, но она уже предчувствует, на что это может быть похоже, и что плеть может сделать с ней.

— Это точно, — согласился со своим лидером Таурог.

— Впрочем, — усмехнулся Тэйбар, — я всегда считал, что все женщины инстинктивно понимают, что такое плеть, а если они глупы, и не понимают, то их можно привести к надлежащему пониманию достаточно быстро.

— С тобой трудно спорить, — признал его правоту Таурог.

И тут, я почувствовала, как ремень плети легонько пощекотал мою спину. Я вздрогнула всем телом. Испуганный крик рвался из моей груди, но всё на что я была способна в тот момент, это только печально стонать и мычать. Мне вдруг показалось, что мы с плетью, как ни странно это звучит, не были незнакомцами. У меня возникло непередаваемое словами чувство, что я уже познала её прежде. Неужели, спрашивала я себя, мне уже приходилось чувствовать это касание в моих прошлых жизнях. Казалось, ужасающие меня воспоминания, помимо моей воли, всплывали из глубин моего «я». Интересно, не были ли эти воспоминания связаны с освещенной жарким солнцем полкой в Мемфисе, с внутренним двориком в Афинах, с позорным столбом в древнем Риме, или кольцом, к которому грубой верёвкой были притянуты мои запястья на женской половине жилища где-то в Бухаре, Басре, Самарканде или Багдаде? Мне казалось, что я уже чувствовала это прежде, и даже во многих местах и одновременно никогда и нигде, просто пройдя через последовательность перерождений, я на какое-то время забыла об этом, а сейчас лёгкое касание плети оживило, казалось бы, навсегда ушедшее прошлое? Нет, сказала я себе, пожалуй, это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Но, с другой стороны, у меня было мало сомнений, что в прошлом Земли, в таких местах, как впрочем, и в тысячах других им подобным по назначению, многим женщинам пришлось пересмотреть своё поведение под действием именно таких и им подобных инструментов, вроде ремня, розги или палки. В общем, было что-то во мне, что, как выяснилось, было знакомо с плетью, и до дрожи в коленях боялось её. Если не отрываться от реальности, то можно было предположить, что возможно, это был всего лишь результат моего разыгравшегося воображения, сообщившего мне, причем, весьма натурально, о том, что мне пришлось бы почувствовать, нанеси он мне удар своей плетью. Однако, меня не оставляли подозрения, что в действительности, в мои ощущения было вовлечено и что-то большее, чем просто моё воображение. Я подозревала, что было всё же некое родство между мной самой и плетью. Что, возможно, мы были в некотором смысле, созданы друг для друга, и даже ни разу не почувствовав её на своей коже, я подсознательно признавала наличие у неё чего-то интимного и важного, некой власти надо мной, власти дававшей ей право на определённые действия в отношении меня, или той, кем я в тайне от всех была в своём сердце.

Я почувствовала, как плеть ещё дважды пробежалась по моей спине. Казалось, Тэйбар сделал это как-то глубокомысленно, задумчиво. Я стонала и вздрагивала каждый раз, кусая намокший шёлковый кляп. Слезы из глаз стекали на кончик носа, срывались и падали на ковёр. Я тихонько мычала, умоляя мужчину о милосердии, но, похоже, для моего похитителя мои мольбы значили меньше, чем ничего. Ещё недавно, меня переполняла уверенность, что я — современная женщина двадцатого века. Но, похоже, для этого мужчины, судя по его действиям, я была тем же, чем была соблазнительная смазливая служанка-варварка в Эпидарусе, или, персидская танцовщица в замке крестоносцев, или в шатрах монголов. Он совершенно серьёзно рассматривал возможность моего избиения. В конце концов, все мы были женщинами. Также у меня не было ни малейших сомнений, что, стоит ему захотеть наказать меня, и я буду избита немедленно и жестоко. И вообще он был способен, и я чувствовала это, сделать со мной всё, чего бы ему ни захотелось.

— Э нет, моя маленькая шлюшка, — усмехнулся он и, смотав плеть, повесил её на пояс, — лучше мы сделаем это попозже.

Я задрожала и заплакала, на этот раз от облегчения. Меня не будут избивать! Я спасена! Но внезапно я вздрогнула уже по другому поводу. Интересно, что он имел в виду, говоря: «лучше мы сделаем это попозже». Я снова подняла на него глаза.

— Ты соблазнительная, бесполезная, хитрая, прилипчивая и ненавистная мне тварь, — зло прорычал мужчина.

Я никак не могла понять его враждебности, его откровенной ненависти ко мне.

— Убери эту дрянь с моих глаз, — велел он Таурогу, — а то, чего доброго, у меня может возникнуть желание прибить её.

— Пошла, маленькая шлюшка, — скомандовал мне Таурог.

Мужчина обошёл меня и занял место передо мной, затем я почувствовала, что цепь натянулась, кромка ошейника начала врезаться в мою шею слева. Потом последовал резкий рывок цепи, в ответ на который ошейник провернулся, и начал вжиматься в горло и челюсть. Мне ничего не оставалось кроме как последовать за Таурогом, как была на четвереньках. Мужчина завёл меня за ряд ксероксов, где моя персона больше не оскорбляла своим видом взор Тэйбара. Затем мужчина лёгкими пинками изнутри наружу, сначала по моим рукам и ладоням, а затем по коленям и бёдрам, дал мне понять своё желание относительно того, какое положение мне следует принять. В результате я снова оказалась на животе, с широко раскинутыми руками и ногами. Возможно, что Таурог не слишком хорошо говорил по-английски, или считал, что я не заслуживаю того, чтобы со мной разговаривать, однако, своё намерение он передал мне достаточно ясно. По крайней мере, я поняла его, и то что женщине, для того чтобы понять мужчину и повиноваться ему, совершенно нет необходимости слышать его приказы, впрочем как не нужны они и мужчине, чтобы командовать нами.

До меня донесся разговор Тэйбара с Херконом, после чего послышались шаги второго. Он куда-то ушёл, как я узнала позже, в дамскую комнату, чтобы забрать мои вещи. Сам Тэйбар, который, как я уже давно поняла, бывший старшим среди моих похитителей, остался около стола. Судя по доносившимся оттуда звукам, я сделала вывод, что он занялся перекладыванием или сортировкой вещей лежавших в коробке.

В скором времени к столу вернулся и Херкон, и мгновением спустя Тэйбар что-то крикнул, очевидно, обращаясь к Таурогу, который тут же дважды несильно дёрнул цепь. Практически это было немногим больше, чем звук звякнувших звеньев цепи, минимальное давление, дважды передавшееся на ошейник. Не трудно было догадаться, что это был сигнал мне.

Не рискнув испытывать терпение мужчины, я немедленно поднялась на все четыре конечности. Этим я заслужила одобрительное ворчание Таурога, который сразу же повёл меня назад к столу, на котором всё так же возвышалась открытая коробка, и, конечно, стоял и ждал меня Тэйбар, главарь похитителей, которого я уже боялась до жути.

У стола появилось и кое-что новое — куча моих вещей на ковре, мой танцевальный костюм, сумочка, моя одежда, та в которой я пришла в библиотеку. Насколько я поняла, это был результат недолгого отсутствия Херкона, который теперь он стоял здесь же около стола. Таурог что-то сказал, обращаясь к Тэйбару.

— Таурог говорит, что он доволен тобой, — сообщил мне Тэйбар, глядя на меня сверху вниз. — Он думает, что, возможно, у тебя есть инстинктивное понимание сигналов цепи.

Я ничего не смогла ему ответить, мой рот по-прежнему был заткнут шёлковым кляпом, уже изрядно пропитавшимся моей слюной. Я могла только смотреть на него умоляющими глазами.

— Это вполне возможно, — сказал Тэйбар. — В конце концов, Ты же — женщина.

Я бросила на него сердитый взгляд.

В этот момент он вытащил из кармана маленький предмет. Думаю, именно его я видела в руке мужчина около парадной двери библиотеки, когда подбежала туда в надежде выскочить из библиотеки, вдруг ставшей для меня ловушкой. Он навёл этот предмет на кучу моей одежды, и прочих вещей.

Внезапно, заставив меня отпрянуть, наполовину ослепив, из странного предмета вырвался яркий луч. Если бы не кляп, я бы завизжала от ужаса. Когда моё зрение вернулось ко мне снова, я увидела, что в том месте на ковре где только что возвышалась куча моих вещей, и где закончился луч света, осталась лишь горстка серого пепла.

— Здесь есть кое-что ещё, — сказал Херкон, поднимая мой магнитофон и кивая на коробку с кассетами.

— Оставь на месте, — бросил ему Тэйбар. — Пусть тот, кто обнаружит всё это, почешет затылок, пытаясь понять, что бы это значило.

Херкон поставил магнитофон на прежнее место.

Меня колотила крупная дрожь. Я видела то, что произошло с моей одеждой, и остальными вещами, только что лежавшими на полу. Я не могла объяснить случившегося, мне ничего не было известно о таких технологиях, которые имелись в распоряжении этих мужчин. Этот прибор, а скорее оружие было невероятно мощным и сложным. И оно совершенно не сочеталось с тем, что Тэйбар рассказывал мне о своём мире. Откуда в таком мире могли появиться подобные устройства?

Но тут все мои соображения и размышления вылетели у меня из головы. Маленький чёрный предмет смотрел на меня.

Я дико замотала головой, захныкала, замычала, до боли сжала в зубах мокрую шёлковую тряпку. Я почти ничего не видела из-за заливавших мои глаза слёз. У меня не было ни малейшего сомнения, что если сейчас из этого прибора вылетит сверкающий луч или огненное лезвие, и я немедленно превращусь в ещё одну кучку пепла на затоптанном ковре библиотеки.

— Ты понимаешь, что мы можем сделать с тобой, стоит только нам пожелать, не так ли? — спросил Тэйбар.

Я энергично утвердительно закивала, не переставая заливаться слезами. Мужчина удовлетворённо кивнул и вернул прибор обратно в карман. Кажется, в этот момент я потеряла сознание, поскольку следующее моё чувство было то, что я снова лежу на ковре, неспособная даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно подняться на ноги, или хотя бы на колени. Мой собственный вес превратился для меня в неподъёмную тяжесть.

— Переложите её на стол, — как сквозь вату донёсся до меня голос Тэйбара.

Таурог подошёл ко мне, наклонился и, легко подхватив меня на руки, уложил спиной на стол, подле открытой коробки. Мужчины сдвинули стулья в сторону, так, чтобы они не мешали им стоять вокруг стола.

Я испуганно смотрела на Тэйбара, который, не говоря ни слова, вытянул шёлковый кляп из моего рта.

— Пожалуйста, — жалобно прохрипела я.

— Тебе дали разрешение говорить? — осведомился он.

— Нет, — испуганно прошептала я.

— А что если, я знаю всё, что Ты могла бы мне сказать, и не хочу этого слышать? — поинтересовался он, и, развернув, а затем, разгладив моё шёлковое платьице, превращённое им в кляп, сложил его в плотный квадратный, мокрый от моей слюны, свёрток со стороной дюймов шесть-семь и положил около моего левого бедра.

— Мне можно говорить? — спросила я.

Мне вдруг стало совершенно ясно, что этим людям не нужен никакой кляп, чтобы заставить меня замолчать. Такие мужчины, как эти, могли сделать это со мной просто и эффективно, просто по своему желанию или даже капризу. Им достаточно простого слова, жеста, или даже взгляда, чтобы я побоялась лишний раз открыть рот.

— Сними с неё колокольчики, — сказал Тэйбар, обращаясь к Херкону. — И надень на неё браслет. Ножной браслет девственницы, само собой.

— Пожалуйста, — простонала я.

— Хорошо, можешь говорить, — разрешил он.

— Что всё это значит? — спросила я. — Что, на самом деле, Вы собираетесь со мной сделать?

Я почувствовала, как сильные пальцы Херкон, принялись ослаблять узел на шнурке, повязанном на моей левой щиколотке. Его действия сопровождались негромким звоном колокольчиков.

— Кто Вы? — снова попыталась я выяснить хоть что-нибудь о своих похитителях.

— Тэйбар, — усмехнулся мужчина.

Я, в расстроенных чувствах, резко отвернула голову в сторону. Моё движение в очередной раз напомнило мне о том, что моя шея заключена в тяжёлый кованый ошейник. Металлически лязгнули звенья цепи присоединённой к ошейнику, и свисавшей с краю стола.

— Я имела в виду, не имя, — уточнила я.

— Человек, — ответил он, — Такой же, как и Ты, если не считать твоей мелочности и мерзости.

— За что Вы так ненавидите меня? — поинтересовалась я.

— За то, что Ты, и такие как Ты, хотите и готовы сделать с мужчинами, — пожал он плечами.

— Что? — не поняла я.

— Уничтожить их, — объяснил Тэйбар.

— Но я не собираюсь уничтожать никаких мужчин, — возмутилась я, — да и каким образом я могу их уничтожить.

— Я знаю, — усмехнулся мой похититель, — теперь, никаким.

— Я не понимаю! — выкрикнула я в отчаянии.

Тут я почувствовала, что Херкон наконец-то справившись с узлом, снял колокольчики с моей ноги. Мужчина передал шнурок Тэйбару, и тот уложил его на мягкий, влажный шёлковый свёрток, лежавший подле моего бедра.

— Почему Вы делаете это со мной? — спросила я. — Кто Вы на самом деле!

— Я — бизнесмен, — сообщил Тэйбар.

— И какого же рода ваш бизнес? — с горечью осведомилась я.

— Я занимаюсь экспортом, — пожал он плечами.

В этот момент на моей щиколотке на том самом месте, откуда, только что, сняли колокольчики, сомкнулся крепкий металлический браслет. Судя по всему, браслет был заперт на замок. Я даже не сомневалась, что так и было. Я уже поняла, что у них есть разные виды таких браслетов. Тот, что был надет на меня, назывался «ножной браслет девственницы».

— А что Вы экспортируете? — уточнила я.

— Женщин, — как о чём-то само собой разумеющемся сказал Тэйбар.

Я дёрнулась как от удара, попыталась вскочить со стола, но была схвачена за волосы, задержана и уложена обратно на спину. Цепи с ошейника проскрежетала по углу стола.

— Лежи спокойно, — прикрикнул «бизнесмен».

Херкон достал из коробки какой-то продолговатый свёрток и, встряхнув, развернул его. Это оказался большой кожаный мешок. На вид тяжёлый, тёмно-коричневый, длинный, узкий, снабжённый несколькими ремнями на разных уровнях. Со стороны горловины у него имелся замок.

— Подготовь маску и раствор, — скомандовал Херкону Тэйбар.

Я напряжённо следила за Херконом. Тот сложил мешок втрое и уложил его на стол.

— Ты будешь помещена в него, головой вперёд, с заткнутым ртом, и связанными руками и ногами, — просветил меня Тэйбар, — однако, даже если мы тебя не свяжем, легче тебе не станет. Благодаря плотности и узости мешка, всё что Ты сможешь делать в нём, это только немного шевелиться и извиваться.

Я снова попыталась подняться, но тут на моё лицо легла коническая, жёсткая, прорезиненная маска, закрыв мне нос и рот, заодно бросив меня обратно и прижав к столу спиной. Таурог держал мои запястья у меня над головой, плотно прижимая их к поверхности стола. Ноги контролировал Херкон, сжимая мои щиколотки. Я боролась, дёргалась, выламывалась изо всех сил. Мои глаза, должно быть, были совершенно безумными. Тэйбар плеснул из маленького флакончика немного какой-то жидкости в отверстие в вершине маски, которую продолжал плотно прижимать к моему лицу, закрывая мне нос и рот.

— Спокойно, спокойно, маленькая шлюшка, — успокаивал меня Тэйбар. — Бороться бесполезно. Твоя борьба ничем тебе не поможет.

Я попыталась вывернуться из-под маски, но не смогла. Меня надёжно удерживали на месте. Я была совершенно беспомощна. Моя сила, слабая женская сила, была ничем по сравнению с их мужской мощью. Я и раньше задавала себе вопрос, не было ли это действительно значимо в мире природы.

— Дыши глубоко, — посоветовал мне Тэйбар.

Я снова попыталась крутить головой, но маска была прижата настолько плотно, что у меня не было ни единого шанса. Тогда я попыталась задержать дыхание. Мне на лицо упала капля жидкости, потом ещё, затем пролилась целая струйка. Она сначала стекала мне на нос и затем тонким ручейком скатывалась вниз по правой щеке, собираясь в лужицу в углу маски.

— Дыши, — успокаивающим тоном повторил Тэйбар.

Я из последних сил сдерживала себя, пытаясь удержаться от вдоха.

Херкон что-то сказал на незнакомом мне языке.

— Ну же, — бросил мне Тэйбар, — Ты расстраиваешь Херкона.

Я бросила на него полный отчаяния и мольбы взгляд.

— Дыши, — снова посоветовал он мне. — Ты же не хочешь разочаровать Херкона. Между прочим, Таурог, очень гордился тобой. Неужели Ты захотела разочаровать и его? Это неправильно, особенно после того, как Ты так удачно показала себя в том, что касается цепи. Поверь мне, уже очень скоро настанет время, когда Ты будете чрезвычайно обеспокоена тем, чтобы мужчины ни в малейшей степени не были разочарованы тобой.

Внезапно я закашлялась. Я уже наполовину задохнулась. И я не выдержала, сдалась и жадно, нетерпеливо, отчаянно втянула в себя тот воздух, что был внутри горячих тесных стенок маски.

— Ну, вот и хорошо, — похвалил меня Тэйбар. — Теперь, дыши медленно, правильно и глубоко.

Я с мольбой смотрела на него поверх резинового края маски.

— Конечно же, Ты понимаешь, что твоё сопротивление бесполезно, — заметил мужчина.

Я зарыдала. Мои глаза заполнились слезами, и я сделала ещё один глубокий вдох.

— Хорошо, — кивнул Тэйбар. — Молодец, хорошая девочка.

Мне показалось, что под маской начала разливаться своего рода тяжесть. И это не был ощущение вызванное давлением маски на лицо. Оно возникло с моим первым глотком воздуха, моё сознание начало туманиться практически мгновенно, но это не было похоже на удар. Всё было совсем по-другому. Процесс шёл медленно, мягко, но неумолимо. Не в силах противиться накатывающей апатии, но осознавая весь ужас происходящего, я начала дышать глубоко, медленно, постоянно. Тяжесть, наваливающаяся на меня с каждым вдохом, была безжалостной и непреклонной.

— Хорошо, — кивнул Тэйбар.

Херкон, наконец, убрал руки с моих лодыжек. Я вяло, нетвердо пошевелила ногами. Моя правая нога зацепилась за ножной браслет, надетый на левой щиколотке. Слабым движением я попыталась сдвинуть металлическое кольцо, но, конечно, это было совершенно бесполезно. Этим я только немного поцарапала боковую поверхность моей правой стопы, и внутреннюю косточку левой щиколотки. Браслет так и остался на мне. Избавиться от него было не в моей власти. Похоже, он так и останется на своём месте, пока кто-то, но только не я, не решит снять его с моей ноги. Я была обраслечена, независимо от того для чего это было сделано.

— Дыши глубоко, — донёсся до меня далёкий голос Тэйбара. — Хорошая девочка. Молодец.

Теперь и Таурог отпустил мои запястья. Он же уложил мои руки вдоль моего тела. Я не смогла поднять их, как ни пыталась.

— Глубже, глубже, — шептал успокаивающий голос Тэйбара.

Краем ускользающего сознания я почувствовала, что в замок ошейника вставили ключ. Раздался негромкий щелчок, и меня наконец-то избавили от стального кольца, весь вечер обнимавшего мою шею. Я смутно, как в тумане различила Таурога, сматывающего цепь. Наверное, он потом убрал её во всё ту же коробку.

— А вот теперь можешь сопротивляться, если хочешь, — засмеялся Тэйбар, и презрительно добавил: — шлюха.

Но я уже едва могла шевелиться. Поднять руки оказалось для меня непосильной задачей, не говоря уже о том, чтобы донести руки до маски, и попытаться сдвинуть её. На периферии зрения стало совсем темно. Воздух под маской обжигал. Я почувствовала, как ещё одна капля жидкости упала на моё лицо.

— Вот теперь Ты полностью в нашей власти, «современная женщина», — заявил Тэйбар.

Но я даже не была уверена, что это сказал он, да и сказал ли вообще. Я едва слышала и понимала происходящее вокруг меня. Конечно, в некотором смысле этого слова, я была «современной женщиной». В памяти всплыли слова Тэйбара сказанные им ранее, что это может быть легко забрано у меня. Теперь у меня уже не осталось ни малейшего сомнения относительно этого. Это была моя последняя связанная мысль. Вокруг стало совсем темно. Моё сознание погасло.

4. Плеть

Внезапная обжигающая боль. Вместе с болью вспыхивает сознание. Отчаянный полный боли крик рвёт тишину. Мой крик. Моя боль. Не сознавая происходящего, не веря в его реальность, но слыша подобный грому удар, ощущая молнию пронзивший моё тело, я дёрнулась всем телом и попыталась вскочить. Бежать подальше от этого ужаса! Цепь остановила мой отчаянный порыв. Цепь на моей шее! Я беспомощно завалилась на бок, рефлекторно вцепившись в стальную виновницу моего падении. Снова гром, снова боль молнией пронзила моё тело. Нет, пожалуйста, нет. Острый, резкий огонь, боль, крик. Мой крик. Я голая. На шее цепь.

— На колени, — мужской окрик, скорее рык, приказ, которому нельзя не подчиниться. — Головой в пол.

Я рыдаю и повинуюсь.

— Так, — снова голос сверху, знакомый голос, но уже с другой интонацией, — современная женщина отведала плеть.

Я стояла на коленях, уткнувшись головой в пол, и вздрагивала от рыданий.

— Ну, что шлюха, где теперь твоя власть, по ошибке отданная вам глупыми мужчинами? — насмешливо спросил мой мучитель.

Я застонала, маленькая сжавшаяся перед ним в позе почтения к его мужественности и силе фигурка. Больно.

— Посмотри на меня, — скомандовал он. — На колени. Вставай на колени, спину прямо. Руки на бёдра. Голову выше. Разведи колени в стороны. Шире, шлюха!

Я покорно исполняла сыпавшиеся на меня команды. Теперь я стояла перед ним на коленях, очень прямо, подняв голову, опираясь руками на бёдра, широко расставив колени. Цепь с ошейника, свисала вниз, проходя между грудей пробегая подо мной и заканчиваясь на кольце, вмурованном в пол. Я чувствовала её холодное прикосновение к моей коже. Испуг, страх — это не те слова, которыми можно было описать моё состояние. В голове вспыхивает спасительная мысль — я сошла с ума. Моё тело — одна сплошная боль. Тут же приходит понимание, какой-то неправильности окружающей меня среды. Нет, не мужчина с плетью, и не ошейник с цепью, это было понятно и материально. Что-то ещё. Что-то неуловимое. Как будто воздух отличался от того, к которому я привыкла. Такое впечатление, что он в тысячу раз чище и свежее. Прежде я даже представить себе не могла, что такой воздух где-то существует, и его можно вдохнуть. Может, из-за этого, я чувствую себя такой переполненной энергией и жизнью. Эта плеть в руке мужчины, казалась такой обжигающей и ужасной, а ведь ему достаточно малейшего повода, и боль в моём теле вспыхнет снова. Было и ещё нечто тонкое, отличающиеся от того, к чему я привыкла, нечто непонятное, невидимое глазу, к чему я, возможно, успела привыкнуть, но теперь это пугало меня до колик, тем, что это могло означать для меня. Если попытаться описать моё ощущение буквально, то можно было сказать, что мир вокруг меня чувствовался иначе. Как бы нелепо это не звучало, но мне показалось, что сила тяжести стала меньше чем обычно. Я поскорее выбросила из головы эту чушь, лучше считать это иллюзией вызванной применённым ко мне препаратом.

То, что сейчас действительно было реально, это мучительная боль, острая обжигающая боль, причинённая мне мужчиной. А ещё я знала, что стояла на коленях перед этим мужчиной. И это также, было реальностью. Я, образованная цивилизованная женщина, современная женщина, по крайней мере, на мой взгляд, стояла на коленях перед мужчиной! Также, немалым потрясением, странным образом взволновавшим меня, оказалось то, что я чувствовала как будто, это подходило мне, как будто для меня это было правильно, как если бы я вдруг оказалась на своём законном месте. Несмотря на то, что я стояла в такой унизительной позе, я чувствовала невероятную бодрость в своём теле и справедливость происходящего. Он разбудил меня ударом плети. Что это могло означать? Какой же должна быть моя природа здесь, или мой статус, моё положение в этом месте, что меня можно было будить столь зверским методом? Несмотря на то, что я была образованной, рафинированной, цивилизованной женщиной, современной женщиной, по крайней мер, в некотором смысле, я была разбужена плетью! Я почувствовала плеть на своей коже!

— Где я? — отважилась спросить я.

— В моём мире, — как о чём-то само собой разумеющемся сказал он.

— Пожалуйста, не надо мне лгать, — попросила я.

— Интересно, — протянул он, разматывая ремень плети. — Кажется, Ты обвиняешь мужчину во лжи?

— Нет, — поспешно отозвалась я. — Нет!

До меня вдруг дошло, что в этом месте различия между полами важнее, чем где бы то ни было. Здесь мужчины и женщины не одно тоже.

— Ага, понятно, — ухмыльнулся он. — Конечно. Невежество и наивность. Да, полагаю, что тебе будет трудно поверить, особенно учитывая твою банальность, хитрость, ограниченность и умственные способности, моё смазливое, грязное, маленькое животное.

К моему облегчению он снова смотал плеть.

— Ваш мир? — переспросила я.

— Отныне твоя жизнь будет другой, совершенно другой, я бы даже сказал, драматично другой, причём во всём её многообразии.

— Ваш мир? — снова повторила я.

— Да, — кивнул мужчина.

— Другая планета? — с замиранием сердца уточнила я.

— Да, — подтвердил мой похититель.

— Вы всерьёз полагаете, что я могу поверить в это? — спросила я.

Он лишь безразлично пожал плечами.

— На самом деле?! — воскликнула я.

— Разве Ты ещё не обратила внимания на различия в атмосфере? — поинтересовался он. — Неужели это настолько трудно заметить? Кроме того, что ещё более важно, Ты могла бы, по крайней мере, теперь, задуматься над различием в гравитации?

Я вздрогнула.

— Ага, вижу, что Ты заметила всё это, — усмехнулся мужчина.

— Значит, я действительно нахожусь на другой планете? — спросила я.

— Конечно, — подтвердил он.

На меня накатила слабость. На мгновение всё вокруг начало погружаться во тьму. Я закачалась. Несмотря на всю поразительную чудовищность сказанного им, в глубине моего сердца я уже признала, каким бы это не казалось невероятным, что это было правдой.

— Тебе придётся здесь многому научиться, моё хорошенькое маленькое животное, — сказал он. — И нет у тебя ни единого шанса на побег из этого мира. Ты попала сюда навсегда. Это — теперь твой мир, так же как и мой. Тебе предстоит не просто жить здесь, но жить по его законам, так и только так, причём, моя современная женщина, моя мерзкая маленькая чаровница, всю оставшуюся жизнь.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась я.

— Руки на затылок, запрокинь голову, — скомандовал он, и мне ничего не оставалось кроме как подчиняться ему. — Сильнее!

— Пожалуйста, — простонала я, стоя перед ним на коленях, с откинутой назад головой. — Пожалуйста!

Мужчина неторопливо обошёл вокруг меня.

— Именно здесь такие шлюхи, как Ты, находят с воё настоящее место, — презрительно бросил он.

Я вздрогнула, почувствовав, как плеть прижалась к моему животу.

— О да, — усмехнулся мой похититель, снова вставая передо мной, — уверен, что Ты будешь превосходна в этом.

— Превосходна, в чём? — удивлённо переспросила я.

— Можешь вернуться в прежнее положение, — позволил он мне, и я снова выпрямилась, положив руки на бёдра.

Я стояла на коленях перед Тэйбаром, тем самым мужчиной, что похитил меня на Земле, сделав своей беспомощной пленницей в той самой библиотеке, где я работала. Правда, сейчас он был одет в тунику. Не знаю, как это объяснить, но это показалось мне, полностью подходящей одеждой для той простой комнаты, в которой я оказалась. Полагаю, что такой предмет одежды, столь простой и в то же время столь привлекательный, не стесняющий движений своего носителя, должен полностью соответствовать этому миру, так отличающемуся от привычной мне Земли. Я сразу заподозрила, что это весьма типичная одежда для этого мира. Туника не скрывала сильные и мускулистые руки и ноги стоявшего передо мной мужчины. Признаться, глядя на него, одетого таким образом, я чувствовала изрядную долю смущения. Я отдавала себе отчёт, что его вид очень взволновал меня физически. Уже при первой нашей встрече на Земле, я почувствовала себя глубоко беспомощной и слабой перед ним. Но теперь, когда он предстал передо мной, в своём истинном обличии, в своём мире, настолько величественный и сильный, настолько бескомпромиссный и жестокий, полный жизненной энергии, такой мужественный, по-настоящему мужественный, самый мужественный из всех мужчин, кого я когда-либо встречала или могла себе представить, те мои чувства оказались увеличены тысячекратно. У меня возникло иррациональное чувство, что я стою на коленях перед львом, зубы которого могут разорвать меня, а удар лапы может сломать мою шею, как соломинку. И мне никуда от него не деться, я прикована цепью в пределах его досягаемости!

Он пристально, оценивающим взглядом, рассматривал меня.

Я не осмеливался встречаться с ним взглядом. Я не забыла про плеть в его руке. Похоже, мужчины этого мира, были не склонны проявлять терпение к женщинам, или, по крайней мере, к таким женщинам как я.

— Что сделают со мной в этом мире? — задала я мучивший меня вопрос.

— На тебе нет одежды, — сказал он, как если бы он заметил это только что.

— Нет, — подтвердила я.

— Ты прикована цепью за шею, — продолжил Тэйбар.

— Да, — вздохнула я.

— Кажется, ответ на твой вопрос очевиден, — улыбнулся мужчина.

Я задрожала. Я задала себе вопрос, на что же может быть похоже существование женщины в таком мире как этот, в особенности той категории женщин этого мира, к которой отныне принадлежала я, если здесь, в отличие от Земли, мужчины не сдали своих позиций.

— Ты испугалась, не так ли, шлюха? — насмешливо поинтересовался он.

— Да, — честно призналась я.

— Это хорошо, — кивнул он. — Так и должно быть. И, поверь мне, Ты имеешь полное право бояться, и в действительности, даже гораздо больше бояться, чем Ты можешь себе представить в данный момент.

Теперь я уже не просто дрожала, меня колотило от ужаса.

— Забавно, было бы понаблюдать, как будет меняться характер твоей жизни, — усмехнулся мужчина.

— Как много женщин уже были привезены сюда? — спросила я.

— В той партии, в которую попала и Ты — сотня, — не стал скрывать мой похититель. — Ты была сотой.

— Это очень много, — поражённо прошептала я.

— Ну, я же не один собрал вас всех, — пожал он плечами. — Есть и другие, занятые этим бизнесом. Захваты производились в разных местах. Кого-то там, кого-то здесь, так нам удаётся не привлекать к своей деятельности особого внимания.

— Вы похищаете женщин в разных странах? — поинтересовалась я. — Америка, Англия, Франция, Германия, Дания, Китай, Япония?

— Да, — кивнул мужчина. — Но последняя партия была собрана в основном из одного региона.

— Это было трудно «собрать» этих девушек? — спросила я.

— Нисколько, — ухмыльнулся Тэйбар, — они попались в ловушку даже легче, чем мелкие животные, которых у вас называют кроликами. Вспомни свой собственный случай.

— Ваши люди занимаются подобным регулярно? — не отставала я.

— У нас есть определённый график, — не вдаваясь в подробности, ответил мужчина.

— А есть ли другие группы, занятые этим видом бизнеса? — спросила я.

— Думаю, есть, — пожал он плечами, — но у меня нет о них точной информации, мы не контактируем друг с другом.

— Значит, я была сотой? — вспомнила я.

— Да, — кивнул Тэйбар.

— Получается, Вы меня приберегли напоследок? — поинтересовалась я.

— Совершенно верно, — подтвердил он.

— Это было ваше решение? — уточнила я.

— Да, — ответил он.

— Но почему? — осведомилась я.

— Я уже попросил поручить мне другую работу, — задумчиво сказал Тэйбар, рассматривая меня. — Таким образом, скорее всего, Ты можешь стать последней женщиной, которую я доставил с вашей планеты. Конечно, я время от времени буду заниматься захватом других женщин, здесь в моём мире, женщин рождённых на этой планете, и возможно даже иногда мне будут попадаться землянки, доставленные сюда ранее.

— Но всё же, именно меня Вы выбрали в качестве своей последней пленницы, — заметила я.

— Да, — кивнул он.

— Почему? — спросила я, но мужчина мне не ответил, лишь улыбнулся, небрежно перебирая намотанный на рукоять ремень своей плети. — Уверена, Вы могли выбрать для этого любую другую женщину.

— Верно, — согласился со мной мужчина.

— Но, тем не менее, Вы этого не сделали, — заметила я.

— Нет, — сказал он.

— Почему же? — спросила я и, не дождавшись ответа, продолжила: — Неужели, с Вашей точки зрения, во мне есть что-то особенное, что, так или иначе, выделяет меня среди других?

— Я действительно хотел, чтобы моя последняя пленница была особенно запоминающейся, — наконец сказал он.

— Я не понимаю, — растерянно призналась я.

— Тебе не стоит недооценивать себя и свою желанность, как человеческой самки, — заметил Тэйбар.

— Но я низкорослая и толстая, — удивилась я. — Я вовсе не такая высокая, худая и грациозная, как иные модели.

— Не неси чушь, — бросил мне мужчина.

— Неужели я действительно привлекательна? — поинтересовалась я.

— Можешь не сомневаться, — заверил он меня. — Ты — невероятно привлекательная шлюха. Ты думаешь, что мне бы платили деньги, если бы женщины, которых я доставлял, не были бы первоклассными?

Я поняла, что предпочтения здешних мужчин сильно отличаются от стереотипов красоты моего мира и больше склоняются в сторону естественных женщин, милых, привлекательных и изумительных. Признаться, с одной стороны, мне было приятно узнать это. Но с другой…, я была напугана этим. Я вдруг осознала, что могу стать объектом страсти и вожделения, охотничьим трофеем, возможно, отличающимся от дикого животного лишь своим привлекательным, изящным внешним видом.

— Но даже если это так, возможно, Вы заметили во мне нечто, или решили что заметили, особенное, выделяющее среди других? — предположила я.

— Лично я, заметил, что Ты весьма желанна, — пояснил Тэйбар. — Я бы даже сказал, что Ты — мучительно соблазнительна.

Я отпрянула, загремев цепью. Как он смеет говорить, столь открыто, на сексуальные темы? А ещё, меня напугал его интерес ко мне, как к женщине.

— Однако, — продолжил мужчина, — Ты являешься для меня особенной по другой причине.

— По какой именно? — спросила я.

— В твоём захвате для меня был определённый символизм, — объяснил он. — Я решил, что Ты самый подходящий объект для моего последнего захвата женщины вашего мира.

— Мне кажется, что Вы меня ненавидите, — пробормотала я.

— Да, — кивнул мой похититель, — так оно и есть.

— Но за что, что я вам сделала? — озадаченно спросила я.

— Ты — «современная женщина» и, будучи таковой, Ты являешься извращением человечества, пагубным фатальным извращением, злонамеренно вредным к важности человеческой сексуальности, причём вредным для обоих полов, как для мужчин, так и для женщин, что вредит не только качеству жизни людей, но, в конечном итоге, ставит под вопрос само существование их как части природы.

Я пораженно смотрела на него.

— Ты — «современная женщина», — сказал он, — Ты и тебе подобные губите мужчин.

— Нет! — запротестовала я.

— Конечно же нет, могу заверить тебя, что погубить здешних мужчин у тебя, «современная женщина», не выйдет. Здесь, Ты будешь служить им, полностью, дрожа от страха, старательно, прилагая к этому все свои способности.

— Никакая я не «современная женщина», — возмутилась я. — И никогда ей не была. В моём сердце я, скорее, первобытная женщина. Я та, кому следовало родиться во времена древней женщины жившей в пещере, любящей и нуждающейся в любви женщины! Я оказалась чужой, грустной, потерянной, несчастной в моём мире!

— Лгунья! — рявкнул он, в ярости замахиваясь на меня плетью.

Я испуганно отпрянула, пораженная его громким голосом и угрозой веявшей от его фигуры.

— Оказывается, Ты весьма умна, Ты, лживая шлюха! — прошипел мужчина. — Ты очень быстро схватываешь, тебе не занимать хитрости, а следовательно, Ты очень опасна!

— Пожалуйста, — взмолилась я.

— Не надейся, что тебе удастся обвести меня вокруг пальца, я вижу все твои мелкие хитрости!

— Почему Вы думаете, что я одна из «современных женщин», которых Вы презираете, — спросила я, — потому что я могу говорить ясно, потому что я могу думать, потому что я читаю книги? Неужели Вы думаете, что настоящие женщины, любящие и нуждающиеся быть любимыми женщины, не могут делать всё это? Неужели Вы думаете, что Вы можете любить, а они не могут?

— Они унижают такие вещи, — бросил он, — Для них это не более чем безделушки и украшения.

Я заплакала.

— Возможно, благодаря этим мелочным украшениям, этим средствам потешить своё тщеславие, Ты станешь забавнее и интереснее в своём ошейнике.

— В ошейнике? — растерянно переспросила я.

— Разве Ты не видела того, что было сделано с мужчинами на вашей планете? — спросил Тэйбар и, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Если Ты не одна из тех, кто довёл ситуацию до подобного финала, то что Ты сделала, для того чтобы вернуть всё на круги своя? Молчишь? Таким образом, Ты, по крайней мере, соучастник или сообщник в этих преступлениях.

— Нет! — попыталась протестовать я.

— С твоего молчаливого согласия творились эти преступления, следовательно, Ты виновна в них, — заявил он.

— Нет! — воскликнула я.

— Что Ты думаешь о мужчинах своего мира? — спросил Тэйбар.

— Я презираю их! Они — слабаки! — неожиданно для самой себя выкрикнула я. — Они сами заслужили то, что мы забрали у них их же мир. Они сами заслужили то, что были отстранены словами и предписаниями, смещены вымышленной законностью, низведены уставами и лозунгами на периферию власти. Они сами стали скованными и ущербными, как какие-нибудь калеки или кастраты. Они сами превратили себя в ничто, лишили себя гордости и власти. Они сами, имея потенциальные возможности своей неиспользуемой мужественности, готовы следовать нашим приказам и повиноваться нам!

_ Я понимаю, это так, что твоя позиция, мотивирована твоей ненавистью, ревностью и завистью к мужчинам? — предположил Тэйбар.

— Я так не думаю, — ответила я. — Я не хочу быть мужчиной. Наоборот, я хочу быть женщиной. Полагаю, что мой гнев и моё расстройство мотивированы вовсе не их мужественностью или тем, что я не мужчина, что, кажется, имеет место у многих женщин, если поверить врачам в этом вопросе. Скорее моё презрение вызвано нехваткой мужественности в них самих. А если в мужчинах нет мужественности, то как я сама могу быть полностью женщиной.

— Ты, по-своему, умная шлюха, — усмехнулся мужчина. — Впрочем, я в этом никогда не сомневался. Как ловко тебе удалось перевернуть всё с ног на голову! Вот только меня тебе не обмануть этими мелкими уловками. Вы все завидуете мужчинам, тому, что вам не быть одним из нас, и потому пытаетесь уничтожить нас.

— Нет! — запротестовала я.

— Да, — отмахнулся он, — Ты — «современная женщина», и, как и другие, тебе подобные, с радостью уничтожила бы мужчин, если бы смогла. Я считаю тебя, и других таких, как Ты, виновными. Виновными в ужасных преступлениях против будущего человеческого рода на вашей планете. Ничего, очень скоро Ты обнаружишь, что мужчины, я имею в виду мужчин моего мира, не склонны закрывать на такое глаза. Здесь тебе предстоит изучить, и я советую тебе сделать это побыстрее, что они не считают целесообразным толерантно относиться к подобным намерениям, а тем более попыткам, иначе, боюсь, твоя жизнь в этом мире может оказаться через чур короткой.

Я задрожала.

— Здесь, — продолжил Тэйбар, — моя молодая, прекрасная, очаровательная и надменная шлюшка, тебе придётся научиться тому, чем должна быть женщина в действительности. Я доставил тебя сюда, чтобы Ты вкусила жизнь красотки, полную унижений и прислуживания. Это будет самой лучшей расплатой за твоё преступление. Именно это и было моим намерением, и именно это доставит мне наибольшее удовольствие. Здесь, тебе больше не светит быть «современной женщиной», это для тебя в прошлом. Теперь Ты будешь женщиной другого сорта.

Я испуганно смотрела на стоящего передо мной мужчину.

— Ничего, мы с тобой вместе отомстим мужчинам Земли, — сказал он.

Я опустила голову. Конечно, в некотором смысле, я была «современной женщиной», и, с его точки зрения, меня можно было признать виновной в описываемых им преступлениях. И можно не сомневаться, я буду наказана. Несомненно, мужчины имеют право мстить мне.

Я снова подняла глаза на своего похитителя. Как выяснилось, он доставил меня сюда, в свой мир, из соображений справедливости и правосудия, по крайней мере, это была одна из побудивших его причин.

— Доброе утро, мисс Уильямсон, — вдруг сказал мужчина.

— Доброе утро, — прошептала я.

Опять он произнёс моё имя как-то странно, так, что я даже не была уверена, что это было действительно моё имя. Оно звучало несколько иначе, чем я привыкла слышать. Внезапно я испугалась, а что если они могут назвать меня как угодно, почти как собаку.

Но, как невероятно привлекателен он был для меня! Какой слабой он заставил меня почувствовать!

Я всегда полагала, что была довольно умной женщины, однако перед этим мужчиной, перед таким мужчиной, я просто не могла не почувствовать, что вся моя интеллектуальность не стоила ничего. Как это уже было со мной прежде, в библиотеке, я ощутила, что он, с его властностью, умом и мужеством, превосходил меня во всём, и в действительности я могла, в лучшем случае, занимать место животного у его ног.

— Замри, — приказал мне Тэйбар, присев передо мной, и поигрывая плетью, которую держал в руке.

— Что Вы собираетесь сделать? — обеспокоенно спросила я.

— Держи позу, — предупредил он.

Я поправила свое положение, постаравшись максимально улучшить его. Я стояла на коленях, опираясь ягодицами на пятки, выпрямив спину, положив руки на бёдра и широко расставив колени.

— Что Вы собираетесь сделать? — снова поинтересовалась я.

У меня был повод для беспокойства, горячие отметины от его плети на моём теле всё ещё напоминали о себе саднящей болью.

— Запрокинь голову, — скомандовал мужчина. — Больше.

Теперь я смотрела вертикально вверх, в потолок.

— Это — проверка, — пояснил он.

— Ай! — внезапно вскрикнула я.

Я отшатнулась, дёрнулась и, звякнув цепью, завалилась на бок. Я отползла от него насколько позволила мне натянувшаяся цепь. Мне бы хотелось оказаться от него как можно дальше, но не могла, цепь не пустила. Я, плотно сжала колени, обхватив их руками, и в ужасе уставилась на него.

— Хорошо, — ухмыльнулся мой похититель. — Всё как я и предполагал.

Я не могла поверить в то, что он это сделал.

— Ты чувствительна и полна жизни, — сообщил он мне, снова наматывая ремень плети на рукоять. — Так я и думал. Твоё тело, его изгибы, предполагают изобилие женских гормонов. Это бросит тебя во власть мужчин.

Его прикосновение было полностью неожиданным для меня.

— Животное! — бросила я. — Животное!

Его прикосновение было мягким, но в тоже время, очень целеустремленным. Очевидно, моя реакция сказала ему то, что он хотел знать.

— Животное! — заплакала я.

Я не могла даже предположить то, что он собирался сделать. У меня не было возможности подготовить себя к его прикосновению, возможно, поэтому мне не удалось продемонстрировать свою инертность. Внезапно я испугалась. Что если такие мужчины, просто не разрешают женщине инертность, что если на неё, в буквальном смысле, возложена обязанность быть чувствительной, безоговорочно, возможно даже под угрозой наказания, жестокого наказания, или даже хуже, быть чувственной во всей её горячей, сладкой и уязвимой открытости? Как это произошло сейчас, захваченная врасплох, я была вынуждена показать себя, показать этому животному, этому льву в человеческом обличии, свою отзывчивость. Моё лицо полыхало от стыда, наверное, я была красной как рак.

— Вернись сюда и встань на колени, в ту же позицию, что и прежде, — приказал мужчина, поднимаясь на ноги, и ткнув плетью в то место, рядом с вмурованным в пол кольцом, где я стояла прежде.

Он встряхнул плетью, разматывая ремень, как бы намекая, что мешкать мне не стоит. Я поспешно подползла к указанному месту и встала на колени.

Мужчина окинул меня придирчивым взглядом.

— Заставьте меня заплатить, — прошептала я.

— Что? — переспросил Тэйбар.

— Я готова, — также шёпотом сказала я, и, видя, что он с улыбкой ждёт продолжения, добавила: — Я стою перед Вами на коленях голой. Я на цепи. Вы возбудили меня. Вы заставили меня показать свою отзывчивость. Вы отняли у меня мою гордость. Вы презираете меня. Вы ненавидите меня. Я признаю, что должна быть принуждена заплатить за мои преступления. Я поняла, что здешние мужчины заставят меня заплатить за них и за то, что я была «современной женщиной». Я готова заплатить. Ну, так заставьте меня заплатить.

— На спину, — скомандовал мой похититель. — Ноги в стороны.

Я повиновалась ему, со слезами в глазах.

— «Современная женщина» лежит на спине перед мужчиной, — улыбнулся Тэйбар.

— Я в том положении, в котором мне надлежит быть! — сказал я.

— Или на животе, — усмехнулся мужчина, — или на коленях склонившись до земли или в любой из тысячи позиций подчинения и служения.

Я вздрогнула. Ко мне пришло понимание того, что могут потребовать от меня, и даже, скорее всего, потребуют в этом мире.

Я зажмурилась, вдруг испугавшись, что потеряю сознание от его малейшего прикосновения. Никогда мне не приходилось встречать кого-либо, кто хоть отдаленно мог сравниться с этим зверем. Я даже представить себе не могла, что такие мужчины существуют. Перед ним я, и я отдавала себе в этом отчёт, даже несмотря на всю мою рафинированность, образование и интеллект, никогда не смогла бы стать чем-то большим, чем собака, задыхающаяся самка у его ног. Кстати, он что-то говорил об «ошейнике». Интересно, что он имел в виду?

— Ты умоляешь меня об этом? — спросил Тэйбар, дождавшись когда я открыла глаза.

— А Вы хотите, чтобы я умоляла? — воскликнула я.

— Да, — кивнул он.

— Замечательно, — всхлипнула я. — Я умоляю!

— «Современная женщина» умоляет, — улыбнулся Тэйбар.

— Да, я умоляю, — подтвердила я. — И я более не «современная женщина».

— Э, нет, — усмехнулся мужчина, — На данный момент Ты — всё ещё «современная женщина». Но, скоро тебе предстоит перестать быть ей. Совсем скоро, у тебя это отнимут навсегда.

— Я прошу! Я умоляю! — выкрикнула я.

— Кажется, Ты кое-что забыла, — вдруг сказал мой похититель.

— Что? — удивилась я.

— Ты — девственница, — пожал он плечами.

Я поражённо, сквозь слезы, заполнившие мои глаза, посмотрела на него.

— На колени. В ту же позу, что и прежде, шлюха, — скомандовал Тэйбар.

— Животное! — выпалила я, не думая о последствиях. — Животное!

Но на колени перед ним я встала, не решаясь ослушаться его приказа. Я дрожала. Слезы обиды оставляли мокрые дорожки на моих щеках. Взять меня не входило в его намерения. И моя девственность, к моему удивлению, оказалась тем фактором, который препятствовал этому. Я задавала себе вопрос, почему это имеет такое значение? Насколько я поняла, не будь я девственницей, то уже там, в библиотеке, такой мужчина как он, попользовался бы мной не задумываясь, причём долго и со вкусом. Более того, я подозревала, что была бы вынуждена доставить удовольствие не только его, но и Таурогу с Херконом.

— Животное! — заплакала я от обиды.

— Я ухожу, — сообщил Тэйбар.

Я испуганно уставилась на него.

— Я всего лишь хотел увидеть тебя прежде, чем уеду по своим делам. Мне было интересно понаблюдать, как Ты смотришься, мерзкая, но весьма очаровательная шлюшка, сидя на цепи в комнате ожидания.

— В комнате ожидания? — переспросила я.

— Да, — кивнул он. — За тобой скоро придут. Тебе предстоит напряженное утро. Других уже обрабатывают.

— Обрабатывают? — удивилась я.

— Да, — сказал Тэйбар, отворачиваясь от меня.

— Подождите! — крикнула я ему вслед.

Он обернулся, и окинул меня взглядом.

Мысли метались у меня в голове, путались. Я была в отчаянии. Мне хотелось удержать его.

— Скажите, здесь всех женщины будили, так же как и меня, плетью? — спросила я первое, что пришло в голову.

Моё тело всё ещё страдало от его ударов.

— Нет, — ответил мужчина, — конечно, нет. Просто, я решил, что разбудить тебя именно таким образом, это могло бы быть очень информативно и полезно для тебя лично. Думаю, Ты смогла получать кое-какое понятие относительно того, что представляет собой твой новый мир, и что тебя здесь ждёт.

Я смотрела на него, ошеломленная его признанием.

— Можешь не бояться, — попытался успокоить меня он. — Такие побудки случаются нечасто, если вообще когда-либо. Как Ты могла заметить, это мешает женщине выспаться.

— Пусть красотка выспится? — с иронией спросила я.

— В некотором смысле, это недалеко от истины, — заметил Тэйбар. — Хороший отдых важен для женщины, для её очарования, для её готовности и служения. Всё, то же самое, как и с другими домашними животными.

Я бросила на него сердитый взгляд.

— Можешь мне не верить, но избивать тебя будут в основном, когда Ты будешь полностью в здравом уме.

— Избивать? — ужаснулась я.

— Опасность этого, будет твоим обычным состоянием, — пожал он плечами.

— Понимаю, своего рода профессиональный риск, — проворчала я.

— Твоё состояние, это не профессия, — усмехнулся Тэйбар. — Профессия, это то, чем Ты занимаешься, я не то, чем Ты являешься. Профессию Ты могла бы сменить. А вот твоё состояние, в том смысле, который имею в виду его я, это именно то, чем Ты являешься, а не род твоих занятий. К тому же, изменить свое состояние Ты точно будешь полностью неспособна. Ты будешь абсолютно бессильна каким-либо образом изменить или как-то повлиять на это. С того момента, как оно будет наложено на тебя, оно будет тобой, вот так просто и категорично. Ну а что касается избиений, о которых я упомянул, то они подобно профессиональным рискам, по-своему конечно, являются неизбежным спутником того, что будет твоим состоянием. Само собой, частота и характер этих избиений будут сильно зависеть от тебя самой. Если тобой будут не довольны, то, можешь не сомневаться, Ты будешь избита и сильно. Если Ты сможешь оказаться приятной и полезной, то…, тут два варианта, как повезёт, тебя могут избить, или могут пощадить.

Я растерянно смотрела на Тэйбара, пытаясь понять, что он мне говорит. Конечно, я уже поняла, меня могли избить. Мне уже «посчастливилось» почувствовать, что такое плеть, и ни малейшего желания повторять эти ощущения снова у меня не возникало.

— Что-то не так? — поинтересовался мой похититель.

— Я не понимаю, что Вы говорите, — призналась я.

— О-о-о? — насмешливо протянул Тэйбар.

Я вцепилась руками в цепь, что соединяла мою шею с кольцом в полу.

— Я не понимаю, зачем я здесь, — пробормотала я. — Что Вы собираетесь сделать со мной?

— Ты имеешь в виду, что с тобой сделают в ближайшее время? — уточнил он.

— Да, — кивнула я.

— Тебя заклеймят, — как о чём-то само собой разумеющемся, сообщил мне мужчина, — и наденут ошейник.

Я недоверчиво уставилась на него.

— Впрочем, то же самое, ожидает и остальных девушек, — сказал Тэйбар. — У Вас у всех будут клейма и ошейники.

У меня перехватило горло от страха. Я была не в состоянии вымолвить ни слова.

— Так предписывают торговые правила, — пожал он плечами.

— Это, — испуганно пролепетала я, — действительно тот самый мир, о котором Вы говорили, и в котором женщин, таких как я, покупают и продают в качестве рабынь?

— Позиция, — скомандовал мой похититель.

Я немедленно выпустила цепь и замерла на коленях, в той же позе что и прежде, описанной Тэйбаром, спина прямо, ягодицы на пятках, руки на бёдрах, колени широко в стороны.

— Да, это именно такой мир, — подтвердил мужчина, оказавшийся работорговцем.

— Значит, вот какую судьбу Вы избрали для меня, — прошептала я. — Значит, я буду рабыней.

— Да, — кивнул Тэйбар.

Я молчала ошарашенная свалившейся на меня судьбой.

— А знаешь, меня ведь будет забавлять, время от времени, думать, как там тебе живётся в суровой и абсолютной неволе, и как Ты, оказавшись на своём законном месте, отчаянно стремясь сохранить свою жизнь, ублажаешь своих владельцев, моя привлекательная и ненавистная мне шлюха.

— Именно поэтому Вы не взяли меня. Вы хотели сохранить мою девственность? — спросила я.

— Совершенно верно, — кивнул работорговец.

— Моя девственность может повлиять на мою цену? — спросил я.

— В логике тебе не откажешь, — усмехнулся Тэйбар.

— У меня будет цена, как если бы я была животным, — пробормотала я.

— Скоро, Ты и будешь животным, — пожал мужчина плечами, — полностью по закону.

— Вы захватили меня, — с недовольной гримасой сказала я. — Моя девственность принадлежит вам. Она — ваша.

— Мне она не нужна, — усмехнулся работорговец.

Я пораженно уставилась на него.

— Я предпочитаю отдать твою девственность тому, кто тебя купит, — бросил он.

Я закусила губу, чтобы сдержать рвущийся наружу гневный крик.

— Сам того не желая, я нахожу тебя чрезвычайно привлекательной, — признался Тэйбар, — и даже невыносимо привлекательной. А теперь, я просто выброшу тебя из головы, и довольно скоро забуду о тебе. Ты станешь всего лишь ещё одним номером, одной из пометок в моих записях. Но именно тебя, я считаю привлекательной, и не некую бесполезную часть тебя. Чего стоит девственность ненавистной мне «современной женщины», презренной шлюхи, такой как Ты? Да ничего! Это совершенно бесполезная для меня вещь. О да, могло бы быть забавно, в качестве акта надменного высокомерия, забрать её у тебя, взломать её, быть первым, кто вынудит тебя развести ноги, чтобы вскрыть тебя для использования мужчин. Однако для меня ещё забавнее выказать тебе моё презрение к ничего не стоящему кусочку хрупкой временной ткани, которому Ты, похоже, придаёшь такое неестественно великое значение, и оставить его судьбу лотерее рынка, и тому, кто предложит за тебя наиболее высокую цену. Пусть твоя девственность достанется тому, кто купит тебя первым, кем бы он ни был.

Я до боли сжала кулаки на бёдрах. Я плакала. Я рыдала.

— Таким образом, я выказываю свое презрение к тебе, — бросил работорговец.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Прелестница, — сказал он. — Но не я, а другие будут пользоваться твоими прелестями.

— Не оставляйте меня здесь, — взмолилась я, но Тэйбар отвернулся и вышел вон.

Я легла на пол, вытянув ноги. Через некоторое время до меня донеслись голоса из двери. Я не понимала их языка. Они пришли за мной.

5. Обучение

— Жри давай, сука! — рявкнул мужчина, втиснув моё лицо в корыто, погрузив его почти наполовину во влажную безвкусную массу.

Рука мужчины была сомкнута на моих волосах. На мгновение я испугалась, что сейчас задохнусь, и, открыв рот отчаянно, зубами, губами, языком, принялась вгрызаться, всасывать, вылизывать, выскабливать, крутить головой, из всех сил пытаясь набраться в рот столько каши, сколько было можно. Рука, вцепившаяся в мои волосы, дёрнула мою голову вверх. Я постаралась побыстрее проглотить то, что удалось набрать в рот, что было не так легко сделать.

Я, зажмурившись, стояла на коленях перед деревянным корытом вместе с другими девушками. Рядом со мной на корточках присел мужчина. Всё моё лицо и волосы были измазаны в каше. Как только мне удалось сглотнуть, мой мучитель снова ткнул меня головой в деревянное корыто, глубоко, почти по самые уши, погружая в кашу. И снова мне пришлось изо всех сил пытаться набрать в рот столько, сколько получится, и при этом не захлебнуться. Наконец, рука мужчины оставила мои волосы в покое, и я смогла вынырнуть из мокрой массы. Я проморгалась и открыла глаза. Каша облепила моё лицо, её мокрые комочки, словно нетающий снег, свисали с моих ресниц. А мужчина уже шёл дальше. Я изо всех сил пыталась заставить себя проглотить то, что у меня было во рту. Я немного, стараясь сделать это незаметно, пошевелила руками, скованными за спиной лёгкими удобными наручниками. Я бросила короткий взгляд вправо, на других девушек, закованных таким же образом. Нам пока не разрешали пользоваться руками при кормлении. Я быстро взглянула влево от себя, и, удостоверившись, что мужчина смотрел в другую сторону, поскорее наклонилась вперёд, и попыталась, насколько это было возможно, стереть о край деревянного корыта с лица, особенно с век и ресниц, налипшую кашу. Этот мужчина относился ко мне не так, как к остальным женщинам. Почему-то, в этом вопросе мне уделялось особое внимание. Возможно, это имело отношение к чему-то, произошедшему ранее. Я посмотрела на девушку, блондинку, стоявшую на коленях по правую руку от меня. Она снова опустила голову к корыту, отчего запястья, скованные за спиной такими же, как и у меня, весьма привлекательными женскими наручниками, всего лишь двумя замкнутыми кольцами соединёнными короткой поблёскивающей цепью.

Мы все были раздеты. Не трудно было догадаться, кто из нас всё ещё были девственницами, ибо все, кто было таковыми, как я, например, носили «железный пояс». Простое, но эффективное устройство. Горизонтальная часть, своего рода овальный железный пояс, сомкнутый вокруг моей талии, и вертикальная U-образная, собранная из двух половин, передней и задней. Передняя половина вертикальной части выпуклая, по форме лобка, сверху широкая, закреплённая на горизонтальном поясе посредством заклёпок, и сужающаяся книзу, где к ней на петле аналогичной дверной, крепилась вторая половина, которая будучи пропущенной между ног, прикрывала ягодицы. Сзади на горизонтальном поясе имелись проушины, которые входили в прорезь, имевшуюся вверху задней половины U-образной вертикальной части и замыкались на навесной замок. Было очень мало шансов, что у меня заберут мою девственность, пока я ношу это устройство.

На девушке справа от меня такого пояса не имелось, следовательно, она уже была, как здесь принято называть, «открыта для использования мужчин». Таким образом, надсмотрщикам не возбранялось использовать её по своему усмотрению, каковой привилегией они, разумеется, с большим удовольствием пользовались. Однажды, будучи едва вытащенной из её конуры, расположенной по соседству, и, как не трудно догадаться, справа от моей, мужчины оказались столь нетерпеливы, что взяли девушку прямо там, даже не сочтя целесообразным немного подождать и, надев на неё поводок, увести в свои комнаты.

Я делала вид, что не смотрю в ту сторону. Однако позже, после того, как они закончили с ней, и вернули девушку обратно в конуру, я, оставшись в одиночестве, со слезами на глазах, вынуждена была признаться настолько меня возбудило произошедшее. Я не знала, была ли эта девушка, как и я, похищена с Земли, а если да, то откуда именно, или она родилась на этой планете. Нам почти никогда не разрешали разговаривать во время кормления. А когда нас разводили по нашим клеткам, вступал в силу «закон о кляпе», и даже в тот момент, когда охранники использовали её у меня на глазах, она не посмела нарушить этого правила, а лишь стонала и вскрикивала, как это и положено, когда мужчины берут женщину, которой запрещено говорить. Конечно, мне были понятны многие из команд, что отдавали ей мужчины, ведь изучение языка этого мира началось сразу же. Я присмотрелась к ней. Вполне возможно, что она была уроженкой этой планеты. Как я уже поняла, здешние мужчины, были готовы поместить своих собственных женщин на их законное место, столь же быстро и без малейших сомнений, как и женщин привезённых с Земли. В этих вопросах происхождение женщины, для них не имело никакого значения. Единственное, что было важно для этих мужчин в данном вопросе, было то, что было в нас общего — наш пол, просто то, что мы были женщинами. Безусловно, здешние девушки считали себя неизмеримо выше нас, землянок. Возможно, то же самое касалось и мужчин, хотя, насколько я могла судить, это не делало их цепи легче, а удары, падавшие на их спины менее суровыми. Некоторые местные мужчины, а точнее, многие из встреченных мною здесь мужчин, как мне показалось, находили женщин доставленных с Земли даже более интересными, вот только результатом этого была не излишняя мягкость, как я могла ожидать, а большая жестокость. Скорее всего, Тэйбар, захвативший меня, относился именно к таким мужчинам. Были такие, кто для насилия предпочитал посещать исключительно женщин их собственного мира. Однако, для большинства остальных, насколько я могла судить, происхождение не играло особой роли, они рассматривали женщин с точки зрения привлекательности каждой отдельной особи. Но всё же, на мой взгляд, будет правильно сказать, что, за исключением мнения большинства мужчин относительно подходящего содержания нас всех, статус землянок отличался от такового у женщин этого мира. Например, нам гораздо чаще, чем им надевали серьги, которые здесь расценивались, что с моей точки зрения достаточно интересно, как почти полное унижение и деградация женщины. Другим признаком нашего более низкого статуса здесь было то, что, иногда, в качестве наказания местной девушке, обычно в качестве временной меры, могли дать одно из наших земных имён, указывая этим на то, что с этого момента её должны были рассматривать, как одну из самых низких рабынь.

Как и все остальные женщины, которых я видела здесь, я была заклеймена. Высоко на моём левом бедре, чуть ниже ягодицы, теперь красовалась маленькая изящная отметина. Моё клеймо представляло собой практически прямую вертикальную черту, с двумя, расположенными ближе к нижнему краю, как будто бы подчинёнными вертикальному стержню, расширяющимися изогнутыми ответвлениями, чем-то похожими на ветви. Можно сказать, что это была почти английская буква «K» в рукописном варианте. Теперь это было со мной навсегда.

На большинстве других девушек красовались, с различными вариациями, подобные клейма, пусть и с небольшими отличиями одно от другого, но исполненные в едином стиле. Попадались и рабыни с другими видами клейм, но клеймо в виде буквы «K» было наиболее распространенным. Большинство клейм, любого вида, как и моё собственное, было выжжено сбоку на левом бедре сразу под ягодицей. Мою шею обнимал ошейник, сделанный из узкой плоской полосы стали. Сталь почти в плотную прилегала к моему горлу. Само собой, этот символ рабства был заперт на замок, и нечего было и думать о том, чтобы снять его самостоятельно. При этом, следует признать, что ошейник мне совершенно не мешал, можно даже сказать, что он весьма удобно устроился на моей шее. Вскоре после того, как это стальное кольцо появилось на мне, я настолько привыкла к нему, что практически перестала его замечать, хотя и прекрасно осознавала его присутствие и значение.

Я, украдкой, бросила взгляд влево. Надсмотрщик, тот самый, что втолкнул моё лицо в кашу, смотрел в мою сторону. Я торопливо наклонилась над корытом, окунаясь лицом во влажную жижу. Время кормления подходило к концу. Эта безвкусная и пресная каша совершенно не вызывала у меня чувства аппетита. Однако, я запихнула в себя положенную мне порцию, поскольку мне было приказано это сделать. Кроме того, я была голодна, а эта еда, при всех её недостатках, бесспорно, была очень питательна. Насколько я поняла, эта каша, а также другие элементы нашей диеты, фрукты, овощи, и какие-то цилиндрические пилюли, что нам выдавали, были предназначены, чтобы улучшить наши формы, и сделать нас максимально здоровыми. Я предположила, что такая каша считалась здесь самой подходящей едой для нас. Это была, своего рода, форма корма для животных.

Я снова мазнула взглядом влево от себя, и, вздрогнув от испуга, стремительно уткнувшись лицом обратно в корыто, принялась вылизывать дно, подбирая остатки каши. Мужчина шёл в моём направлении. Я, седьмым чувством ощутив, что сейчас он остановился позади меня, делала своё дело быстро и старательно. Тут послышался звук гонга, который был сигналом к окончанию кормёжки. Едва заслышав этот звук, я, не мешкая, оторвалась от корыта и встала на колени, откинувшись назад на пятки, выпрямив спину, глядя прямо перед собой. Точно также сделали и все остальные женщины. По сигналу гонга, любая рабыня немедленно прекращает есть, и занимает такое положение. Повиновение должно быть мгновенным. Я, с облегчением, услышала удаляющиеся шаги мужчины. Да, он действительно, стоял позади меня. Дышать мне сразу стало легче.

В настоящее время у них с моим кормлением не возникало никаких проблем. Они больше не испытывали никаких затруднений со мной в этом отношении. Только не со мной и не теперь. Хотя неделю назад такая проблема имела место, и вовсе не потому, что я хотела объявить голодовку, как это истерично сделали некоторые из девушек, похищенных на Земле вместе со мной, или свести счёты с жизнью таким экстравагантным способом. Дело было даже не в том, что я пыталась бунтовать. В действительности, отказавшись от еды, я устроила своего рода эксперимент. Мне было интересно, что они будут делать. Думаю, что ещё я подсознательно пыталась узнать те границы, в пределах которых мне предстояло жить. Мне надо было понять, что я была в состоянии сделать без вреда для себя, а чего делать было нельзя ни в коем случае. Я хотел узнать характер и рамки, моего бытия или небытия, и наказания, которым я могла быть подвергнута. Мне нужно было знать хоть что-то о границах моего мира. Вот я и попыталась определить, где находятся стены моей темницы. И я это узнала. Нас было семеро, тех из нас, кто осмелились на такое. Нашим лидером была невысокая пухлая блондинка, прежде бывшая политическим обозревателем небольшой провинциальной газеты на северо-восточном побережье Соединенных Штатов. Она была политологом, лучшей в своём колледже. Нас взяли немедленно, всех семерых. Троих из нас, заводилу и двух её наиболее ярых сторонниц, немедленно, собрав всех остальных женщин, засадили в клетки, в зале кормления. Остальных закрепили спиной к низким «насестам», там же в зале кормления. Вдоль одной из стен, стояли платформы, на которых были установлены T-образные «насесты», с кольцом позади того места где горизонтальная перекладина «T» соединялась с вертикальным столбом. В таких заведениях, часто имеются подобные кольца и столбы, обычно используемые для показа и наказания. Наши щиколотки кандалами с кожаными браслетами закрепили позади столба. Руки были перекинуты через горизонтальную перекладину и закреплены перед туловищем с помощью кожаных браслетов соединённых между собой и стянутых ремнём. Головы нас вынудили запрокинуть назад, привязав нашими же волосами к кольцам позади столба. Признаться, находиться в таком положении было мучительно. Закрепив всех нас таким образом, мужчины принесли тонкие шланги с поршнями на одном конце. Их, к нашей тревоге, расстройству и ужасу, вставили в горло, протолкнув затем прямо в желудок. Эти шланги были проведены сквозь тяжёлые кожаные шары, вставленные в наши рты. Благодаря таким устройствам, нечего было и думать о том, чтобы закрыть рот или перекусить шланг. Еду просто вдавили прямиком в наши животы, после чего шланги убрали. Мы не могли избавиться от попавшей в желудок пищи, вызвав рвоту. Наши руки были связаны. Мы могли только искоса смотреть друг на друга. У некоторых девушек в глазах стояли слезы расстройства от собственной беспомощности. Нам ясно дали понять, что если бы мужчины того не захотят или не разрешат, то уморить себя голодом у нас не получится. Однако, не знаю, как у других, но в моих глазах, как мне кажется, беспомощного гнева и раздражения было гораздо меньше, чем удивления и уважения. Я была рада узнать, как бы ужасно это для кого-то ни звучало, насколько сильны и бескомпромиссны оказались эти мужчины, и сколь беспомощна я была перед ними. Ни одной из нас не потребовалась вторая демонстрация их власти. Нам хватило одного раза, чтобы быстро и покорно идти к корыту. Трёх других, тех, которые сидели в клетках, наоборот перестали кормить, и вскоре две из них сами стали умолять о пище. Похоже, что, в действительности, у них не было никакого желания умирать от голода. Понятно, что мужчины не могли просто позволить им питаться, стоило им об этом попросить. Этих двоих не кормили ещё пару дней, и лишь дождавшись, когда их мольбы станут совсем жалобными, их выпустили и разрешили поесть, само собой, не раньше, чем пробил гонг о начале времени кормления. После этого блондинка, та, что была заводилой, запросила пощады. Её продержали голодом ещё три дня, а потом, жестоко избив, поместили в уже совсем крошечную клетку, где она толком не могла двигаться, а только едва шевелиться. Там блондинку принялись буквально закармливать, каждые два часа давая ей калорийную жирную пищу, впрочем, вкуса которой, девушка даже не попробовала, поскольку мужчины использовали всё те же шланг с поршнем и кожаный шар для принудительного питания. Вскоре, когда её полнота уже вызывала у нас жалость, её вытащили из клетки и больше мы её не видели. Кое-кому из мужчин, как нам объяснили, нравятся именно такие женщины. Оказывается, блондинка была подготовлена для продажи в Тахари. Кажется, это позабавило местных девушек, которые также были среди нас. Однако, землянки, как и я сама, не смогли понять, в чём смысл их веселья.

Гонг прозвучал снова, и мы, поднявшись на ноги, повернулись к двери, и по сигналу надсмотрщика пошли на выход.

Когда к двери подошла я, передо мной внезапно опустилась плеть. В этот момент колонна женщин остановилась. Не мешкая ни секунды, я сделала шаг в сторону, опустившись на колени, выпрямила спину и широко расставила ноги, после чего колонна, теперь уже без меня, продолжила движение.

Тщательно выправив своё положение, я стояла на коленях перед мужчиной, который тут же поднёс плеть к моему лицу. Почтительно склонив голову, я поцеловала её, а затем снова выпрямилась.

— Ты неплохо учишься, Дорин, — похвалил он.

Здесь меня называли — «Дорин», только так, просто Дорин, и ничего больше. Я смотрела на мужчину, ожидая продолжения.

— Довольно хорошо, — добавил он.

Я уже могла понимать его. Безусловно, моё владение этим языком пока оставляло желать лучшего. Мой словарный запас был очень невелик, я всё ещё не знала многих слов, даже слов из общеупотребительной лексики, иногда у меня не получалось правильно построить фразы. Однако, учитывая все обстоятельства, нельзя было не заметить моего значительного прогресса в освоении местной речи. Среди своих земных сестер по несчастью, я была лучшей в этом отношении. Впрочем, следует признать, что в этом все мы были на уровне. Это не было простым следствием частоты и интенсивности наших занятий, нашим погружением в среду, где говорили только на этом языке, или тем, что язык этот, прежде всего разговорный, оказался достаточно простым. Не малую роль играла мотивация. Мы стремились изучать его. Мы отчаянно стремились. Мы уже поняли, что не только качество и характер нашей жизни на этой планете, но возможно само наше выживание, могли зависеть от нашего успеха в понимании и умении говорить на этом языке. Кроме того нас часто ставили заниматься с личными учительницами. Эти девушки, хотя, как и мы были в ошейниках, и само собой имели клеймо на бедре, носили короткие туники, что ставило их неизмеримо выше нас в местной иерархии. Как же мы все завидовали им!

А ещё их отличали от нас длинные упругие кожаные хлысты, которыми они, не задумываясь, стегали нас, если не были в достаточной мере удовлетворены нашими ответами или прогрессом в изучении языка. Мне, как и всем досталось немало ударов хлыстом, но, всё же, гораздо реже, чем остальным. Обычно моей личной учительницей была Тина. Родом она была из Питсбурга, и это имя получила уже в этом мире. Я так и не узнала, какое имя ей дали родители. Полагаю, она была хорошей учительницей, по крайней мере, мне она очень помогла. Львиную долю моих успехов можно смело отнести на её счёт. Насколько я знаю, Тина считалась одной из лучших учительниц этого заведения. И мне здорово повезло, что именно меня назначили ей подопечной. И учительницей она была требовательной. Не раз я мне доставалось её хлыстом. Трудно её упрекать в этом, ведь у неё, как у учительницы, были свои обязанности и зона ответственности. За неуспеваемость подопечных, учителя несли персональную ответственность. Я лично наблюдала, как одну из таких учительниц, обвинённую в том, что уровень знаний её ученицы оказался не так высок, как хотелось бы мужчинам, раздели и нещадно выпороли. После этого, ей больше недели было позволено прикрывать наготу лишь половиной туники, и учительница начала использовать хлыст двумя руками, а у её подопечной сразу наметился значительный прогресс. Кстати, именно когда ту учительницу раздели, я узнала, что она, как все мы, была заклеймена. Её клеймо, было таким же, как и у большинства, похожим на букву «K». Хотя оно несколько отличалось от моего по стилю, но вид имело тот, же самый. Мне неизвестно, какого рода клеймо было у Тины, поскольку я никогда не видела его, но уверена, что оно, скрытое подолом её короткой туники, скорее всего, находилось высоко на левом бедре, как и моё. Подозреваю, что там пряталось стандартное клеймо типа «К», наиболее распространенное в этом мире клеймо, по крайней мере, насколько мне было известно. А вот не заметить ошейник на её горле, конечно, было невозможно. Этот символ её статуса был виден любому.

Занятия, которые имел в виду мужчина, конечно, не все были из области изучения языка. Кроме них меня обучали надлежащему исполнению рабских обязанностей по ведению домашнего хозяйства, таких как приготовление пищи, шитьё, стирка, уборка и тому подобному. Другие уроки касались местных обычаев, манер и этикета. Например, нас обучали, как прислуживать за столом, делая это почтительно, умело, незаметно и тихо, как двигаться, ходить, правильно вставать на колени и изящно подниматься с них. Они даже уделяли немало внимания таким, на первый взгляд, незначительным, но весьма интересным вещам, как подъём упавшего на пол предмета. Оказывается, здесь было принято не наклоняться над ним, а приседать. Нас тренировали, как сделать этот процесс изящным и красивым.

Конечно, самое главное, что нам преподавали, это наше место в этом мире и должное отношение к мужчинам. В отличие от всего остального обучения, это больше было похоже на дрессировку домашних животных.

Существенная часть учебного времени была отведена предметам, интимного, эротического, сексуального и чувственного характера. В пределах этого обучения нас учили пользоваться косметикой, украшениями и духами, а также различным методам, как психологического, так и физического, а обычно комбинации обоих, доставления удовольствия мужчинам. На заключительном этапе нашего обучения, некоторым из девушек даже преподаны основы того, что, возможно в виду отсутствия лучшего определения, и используя земное выражение, можно было бы классифицировать, как «эротический танец». Меня ничуть не удивляло, что мужчины этого мира, у которых, как оказалось, были и склонность, и желание, и понимание женщин, захотят насладиться таким танцем. Я пришла к выводу, что данная форма танца была довольно востребована здесь, и что это умение могло быть желательным для любой женщины, или, по крайней мере, для любой женщины нашего сорта. Что интересно, мне дали всего два дня на эти занятия, после чего преподаватель остановил меня, и отправил из зала, чтобы уделить внимание другим занятиям. Мне объяснили, что мои навыки в вопросе танцев, насколько они установили, и что подтверждалось сообщениями в моих сопроводительных «бумагах», или «записях», были значительно выше тех основ, которые я могла бы получить в их классе. Практически меня выставили из класса, чтобы я могла заняться другими предметами. С их точки зрения, мой уровень, если можно так выразиться, соответствовал требованиям.

Я благодарно склонила голову. Я была счастлива, что он остался доволен мной. Такие девушки, как я, просто жаждут доставить удовольствие таким мужчинам. Это всех нас делает счастливыми. Это удовлетворяет что-то тёплое, глубокое и изумительное, живущее где-то в самом низу наших животов. А кроме того, для нас не секрет, что стоит им не получить ожидаемого удовольствия, и они просто проследят, чтобы этого больше не повторилось. Мужчины склонны исправлять наше поведение быстро и зачастую очень болезненно.

— Мне даже трудно поверить, что Ты всё ещё девственница, — усмехнулся он.

Я стояла, не поднимая головы, и слегка ёрзала, пытаясь приспособиться к надетому на меня железному поясу. Он не очень подходил мне по размеру. Похоже, они не заморачивались производством пояса для каждой отдельной девушки, а просто брали первый попавшийся, который был под рукой, примерно подходивший по размеру, и надевали его на неё. Вертикальная «U-образная» часть этого пояса была несколько великовата для меня, и немного натирала внутреннюю поверхность моих бёдер. Несколько недель назад я, наконец, набралась смелости, и робко попыталась привлечь внимание кузнеца к моему неудобству, но, после того, как он проверил, и к своему удовлетворению пришёл к выводу, что вопрос не столь серьезен, чтобы стоило заниматься моей жалобой, он просто отвесил мне увесистую пощёчину, и послал меня, глотающую кровь, заполнившую мой рот, куда подальше, то есть, на занятия. С тех пор я больше не жаловалась. Несомненно, информацию о моей девственности, Тэйбар не забыл упомянуть в моих сопроводительных бумагах. С другой стороны, едва начав занятия, я проявила к ним столь очевидную готовность, что они, чтобы удостовериться, сняли пояс и проверили. Само собой, ошибки в бумагах не было, и пояс вернули на место. Практически, с тех пор, я носила этот пояс, не снимая, и даже спала в нём в своей конуре. Насколько я поняла, они не слишком-то верили в дисциплинированность своих надсмотрщиков. Похоже, они понимали, что для этих мужчинам, и для других им подобным, я была слишком соблазнительным, возможно, даже невыносимо соблазнительным призом. Несомненно, причина этого была в сексуальных предпочтениях местных мужчин, имевших тенденцию к нормальным естественным женщинам, в отличие от современных коммерциолизированных стандартов женской красоты моей планеты. Однако, мне кажется, что и помимо таких общих соображений, я была привлекательна, действительно привлекательна, по-настоящему привлекательна, очень желанна, и крайне соблазнительна для них. Конечно, следует заметить, что это были необычайно решительные и сильные мужчины. Наверное, найдётся очень немного женщин, любого типа, которые могли бы чувствовать себя действительно в безопасности, находясь в пределах их досягаемости.

— И Ты стала красивее, — сделал он мне комплимент, — гораздо красивее, чем была.

Я по-прежнему стояла, не поднимая головы.

В плоской выпуклой железной детали под моим животом, примерно в четверти дюйма от моего тела, имелась кривая прорезь приблизительно в три дюйма длиной и три восьмых шириной. Оба края этой щели были зазубрены, и были похожи на зубья пилы. Соответственно, пояс с отверстием такой формы, запертый на замок и прилегавший практически вплотную к моему телу, был достаточно надёжной преградой для любого мужчины, если, конечно, у него не было ключа или иного инструмента, чтобы удалить преграду.

Я напряглась, почувствовав руку мужчины на моих волосах. Но на этот раз обошлось без жестокости. Мужчина, можно сказать добродушно, потрепал мою голову. Я подняла глаза и посмотрела на него с благодарностью. Все мы благодарны даже за столь незначительные знаки внимания, почти так же как собаки на Земле. Этот мужчина был доволен мной. Он не испытывал ко мне ненависти, даже несмотря на то, что я была землянкой. Для него я была всего лишь одной из его подопечных, студенткой или ученицей. В отличие от Тэйбара, моего похитителя, этот человек не выказывал ко мне какой-либо неприязни или враждебности. В действительности, очень немногие из тех мужчин, которые встретились мне здесь, казались столь же враждебными ко мне, каким был Тэйбар. Возможно, конечно, тому было очень простое объяснение. Тэйбар бывал на Земле, и не понаслышке знал о том, что случилось с мужчинами того мира. А вот здешние мужчины, я полагаю, могли быть не осведомлены об этом. Да они, скорее всего, даже не поверили бы, что такое могло произойти. Подобное просто лежало вне их кругозора, чтобы они смогли представить себе такой ход событий, если бы не увидели этого своими глазами. Соответственно, у них не было повода смотреть на меня так, как это делал Тэйбар, с точки зрения виновности, преступления и подлости, ни ненавидеть до такой степени, чтобы сделать меня своего рода беспомощной полномочной представительницей земных женщин, которая должна понести наказание за их неправедные действия, от которых пострадали мужчины моего мира.

Мужчина провёл рукой вниз, мягко касаясь моего лица. Как только его рука опустилась до уровня моих губ, я поцеловала и лизнула её, не отрывая от мужчины глаз. Я стояла перед ним практически голой, если не считать ошейника и железного пояса. Мужчина улыбнулся мне. Он любил меня, как мужчины могут любить красивое ухоженное животное. Мне было известно, что его звали — Ульрик. Конечно, я никогда не использовала его имя, обращаясь к нему непосредственно, но я могла произнести его перед другими, ссылаясь на него.

— У меня есть новости для тебя, Дорин, — сообщил Ульрик.

Я заинтересованно посмотрела на него.

— Мы давно наблюдаем за тобой, как это у нас принято делать, учитывая род наших занятий, — сказал он. — Так что мы не могли не заметить, что Ты и ещё две другие девушки, делаете весьма значительные успехи.

Я озадаченно посмотрела на Ульрика, не понимая, к чему он клонит.

— Ты уже очень многому научилась здесь, — продолжил меж тем он. — Но в действительности, Ты только начала своё образование. Очень скоро, оказавшись вне этих стен, для тебя станет очевидно, как мало Ты ещё знаешь. А по сему, хочу, чтобы Ты прислушалась к моей рекомендации, и продолжала работать над собой, быть прилежной и исполнительной. Стремись постоянно улучшать свои навыки, а следовательно и цену.

Я толком не могла понять того, что он мне говорил. И дело здесь было не столько в понимании слов, сколько в понимании их значения.

— У нас появился выгодный заказ, от оптовика, на трёх Земных женщин, — просветил меня Ульрик.

Я вздрогнула.

— И помни, в конечном итоге, оказавшись на прилавке розничной торговли, неважно на каком рынке, никогда не зажимайся, — порекомендовал мне он. — Будьте естественной и услужливой. Дыши ровно и глубоко. Будь красивой. Бойся не столько того, что Ты прекрасна, сколько того, что можешь показаться неуклюжей или неловкой. Сейчас — хорошее время года. Приближается сезон пиковых продаж.

Я была напугана. В этот момент, мне пришло в голову, что, возможно, моё похищение Тэйбаром, именно весной, вовсе не было случайностью. Он «сорвал» меня подобно созревшему плоду, как он, возможно, мог бы выразиться, используя столь простой и непритязательный глагол, предлагающий небрежность его усилий, строго в определенное время года, в такой точно рассчитанный момент, чтобы у них было достаточно времени, на транспортировку, обучение, по крайней мере, до некоторой степени, и последующей поставки меня на рынок, в самый оптимальный момент.

— Мы собираемся продать тебя, — объявил Ульрик, и, поймав мой испуганный взгляд, уточнил: — Ты меня понимаешь?

— Да, Господин, — ответила я, опуская голову.

6. Транспортировка

Кляп, представлявший собой кожаный шарик, узкий ремешок, и мешок, снабжённый со стороны горловины ремнём с пряжкой и двумя стальными кольцами, одно на пряжке, другое на теле ремня — вот собственно и всё, что представлял собой рабский капюшон. Зачастую под таким капюшоном понимается просто холщёвый или кожаный мешок с завязками. Кожаный шарик большим пальцем втиснули мне в рот, наложили на него ремешок и застегнули на затылке. Сам капюшон накинули мне на голову, а ремень дважды обернув вокруг шеи, затянули сзади, рядом с пряжкой ремешка кляпа. Дужку маленького висячего замка, пропустили через два кольца, обеспечив тем самым надёжное крепление капюшона на моей голове. Практически, я была заперта в этом капюшоне.

Очевидно, меня и двух других девушек с Земли, Клариссу и Глорию, агент оптового торговца нашёл соответствующими их требованиям. Они уже стояли на коленях в таких же капюшонах, что только что надели на меня, голые и скованные цепью за шеи. Потом я почувствовала, что и мою шею приковали к той же цепи. Помимо нас, на этой цепи было ещё семь девушек, также как и мы стоявших в позе подчинения с капюшонами на головах, но насколько я знала, эти в отличие от нас троих, землянками не были. Мои руки, так же как и у остальных, были закованы в наручники за спиной. На шеях всех нас были новые, вероятно, транспортировочные, ошейники с закреплёнными на них бирками. Таким образом, здесь было две партии девушек, одна — семь местных, и вторая — три землянки. Насколько я поняла, за нас фактически не заплатили, за исключением небольшого задатка, а просто послали партию товара оптовому торговцу, который, точно так же получив задаток, выполняя свои собственные контракты, должен был передать нас различным розничным торговцам. По-видимому, в дальнейшем нас собирались продать в разных местах, а уже после продажи, и получения прибыли розничными торговцами, оговоренная сумма должна была быть передана оптовику, обеспечив прибылью и его, и в конечном итоге вернуться к людям Ульрика.

Ничего не видя перед собой из-за капюшона, я встала на колени.

Я была рабыней на планете называемой — Гор.

Ещё на Земле Тэйбар сообщил мне, хотя и не сказав его названия, что это был мир, в котором таких женщин, как я покупают и продают. Конечно, тогда я не поверила ему. Но теперь я знала, что он говорил чистую правду. Теперь я знала, что такой мир существует, и что его цепи — реальность. Моя суровая реальность, ибо я теперь носила эти цепи.

Прозвучала команда, и мы поднялись на ноги. Следующая команда, и наша колонна, с левой ноги, двинулась вперёд.

Я с горечью подумала, как сейчас обрадовался бы Тэйбар, увидь он меня, «ненавистную шлюху», «современную женщину», столь презираемую им, в рабском капюшоне, с цепью на шее в караване невольниц. С его точки зрения теперь я была на своём месте, получив то, что заслужила. Как же он меня ненавидел! Но мне всё ещё не в полной мере была понятна такая его враждебность. Я шла вперёд точно отмеренными изящными шагами. Идя в караване, мы должны выглядеть превосходно. А если мы не сможем этого добиться, нас можно наказать. Несомненно, мой похититель смаковал бы мысль о своей мести мне, унижении длиною в целую жизнь, к которому он приговорил меня. Полагаю, мне следовало бы плясать от радости, узнав, что наши дороги с таким жестоким человеком, столь остро ненавидевшим меня, разошлись в разные стороны, и что я, скорее всего, никогда больше не попадусь ему на глаза. Однако, положа руку на сердце, иногда задумываясь об этом человеке, избравшем для меня такую судьбу, мне было интересно представлять себя вновь стоящей на коленях у его ног, и демонстрирующей ему всё, чему меня здесь научили, или даже отчаянно старающейся доставить ему удовольствие, чтобы он мог убедиться в правильности того, что было со мной сделано.

Полагаю, что должна была бы ненавидеть его. Однако, всякий раз, стоило мне вспомнить о нём, на мои глаза наворачивались слёзы. Как избитая, отброшенная злым пинком собака, я приползла бы назад к его ногам, предоставь он мне такой шанс. Но он не оставил меня себе, хотя, как поведал мне Ульрик, у которого я всё же решилась спросить по этому поводу, имел на это право и возможность. Ему стоило всего лишь заплатить за меня определённую сумму, причём, учитывая то, что он был одним из служащих их дома и имел право на хорошую скидку, я была ему, вполне по средствам. Но он не захотел меня. Он отверг меня и пренебрежительно отправил, презираемую им «современную женщину», в цепи других мужчин, несомненно сочтя это забавным. Мне казалась привлекательной мысль о том, чтобы увидеть его вновь, и возможно попытаться смиренно убедить его, что я извлекла урок из его приговора, что я поняла, за что он сделал это со мной. Возможно, мне бы удалось убедить его, сколь мало теперь осталось во мне от «современной женщины». И, в конце концов, я уверена, что не далёк тот день, когда во мне не останется от неё даже воспоминания. Тогда он сказал мне, что это легко забрать у меня. Теперь уже у меня не было ни малейшего сомнения не только в том, что это возможно, но и в том, что так и будет. В действительности, я уже сама страстно желала избавиться от её ограниченности, её заражённости, её уродства, так быстро, как только это было возможно. Наверное, я была безнравственной, ничего не стоящей женщиной и, даже намного хуже этого, всего лишь презренной прирождённой рабыней, но что-то глубоко во мне, возможно, на уровне подсознания, глубокое и древнее, любило мужчин. Я не хотела превращать их в ничтожества, в ничто, нет, скорее я хотела нравиться им, повиноваться и служить им, отдавать им всё, делать их сильными и гордыми, великими и великолепными. Я хотела делать их счастливыми. Впрочем, здесь, среди мужественных мужчин Гора, у меня было мало выбора в таких вопросах. Такие мужчины, независимо от того, могу ли я, хочу ли я даровать им себя добровольно, просто прикажут мне это сделать. Да даже ненавидь я мужчин всеми фибрами своей души, здесь они не оставили бы мне никакого иного выбора, кроме как предоставить им желаемое, и сделать это с совершенством. Здесь среди господ и рабынь законом установлены практика и отношения, и от меня требовалось соблюдать это, под угрозой ужасных наказаний, вплоть до смерти. Но моё сердце подсказывало мне, что я буду стремиться добровольно даровать себя мужчинам, или, по крайней мере, тем мужчинам, таким свободным и гордым, что были прирождёнными владельцами женщин.

По дуновению свежего воздуха на своей коже, я поняла, что нас вывели наружу, вероятно, в окруженный стеной внутренний двор. Под моими босыми ногами чувствовались шероховатые камни.

Внезапно, я осознала, и это было настоящим шоком для меня, что мне нравится то, что со мной делали. Я услышал скрип колес телеги, и шаркающие шаги какого-то животного.

— Шагайте сюда, — позвал нас невидимый мужчина.

Мы на несколько шагов продвинулись вперёд и замерли. Рывки цепи на моей шее давали мне знать, в каком направлении следует двигаться. Воздух под капюшоном нагрелся. Натяжение цепи на шее первой девушки, также как и все мы скрытой под капюшоном и ничего не видевшей, служило проводником для неё, подсказывая ей, куда следует идти, вторая девушка в караване просто следовала за цепью соединявшей её с первой, и так далее. Я была последней в караване. Мне был не известно, имело ли это какое-либо значение в этот раз. Иногда самую соблазнительную девушку ставят вначале каравана, иногда в конце. Бывает, что красивых женщин чередуют с менее красивыми. А иногда рабынь в караване просто выстраивают по росту.

Внезапно я дёрнулась, чуть не упав и издав поражённое приглушённое кляпом мычание. Я замотала головой, отчего пряжка ремешка державшего кляп врезалась мне в затылок. Девушка, стоявшая передо мной, почти потеряла равновесие, после неожиданного рывка, и возможно упала бы, если бы не была соединена цепью со своей соседкой спереди. Мне достался удар плети. Мои икры обожгло, как огнём, резко и безжалостно.

— А ну встала прямо, — послышался недовольный мужской голос, и я немедленно выправила спину.

Боюсь, что иногда мы склонны немного лениться или расслабляться, если думаем, что мужчины нас не видят. Некоторые рабовладельцы вообще считают, что мы все от природы ленивы, и нас необходимо постоянно держать под угрозой плети. Сама не знаю, кто прав. С другой стороны, возможно, всё гораздо проще, просто мы люди, даже слишком люди. Само собой, как можно узнать, будучи в капюшоне, смотрит на тебя мужчина или нет. Так что, лучше предполагать, что мужчины за нами наблюдают всегда. Я позволила себе небрежность. Я расслабилась. Это было глупо с моей стороны.

Боль от удара плетью ещё не прошла, а на моё предплечье уже легла мужская рука.

— Сюда, — направил он меня.

Кстати, это — одно из неудобств нахождения в хвосте каравана. Очень легко ударить того, кто идёт последним. Будучи запертой в капюшоне, я по глупости позволила себе забыть, что зачастую в конце строя присутствует кто-нибудь из охраны.

— Стой здесь, — приказал мне мужчина.

Я должна постоянно выглядеть красиво, особенно здесь, на открытом месте, где вокруг полно мужчин. Но как же после удара горели мои икры! Оставалось надеяться, что мне повезёт, и они воздержатся ещё от одного удара. Я старалась стоять, как положено, и даже лучше.

Вдруг я почувствовала, что меня поднимают. Мужские руки легко подхватили и приподняли меня над землёй. Капюшон и цепь с меня так и не сняли. Один из мужчин взял меня под колени, другой за подмышки, и они передали меня другому мужчине, который тут же опустил и поставил на колени, на какую-то металлическую поверхность. Рядом фыркнуло животное. Понятия не имела, что это мог быть за зверь, Но на лошадь или вола было не похоже. Возможно, это было некое местное гужевое животное свойственное только этому миру.

Признаться, происходящее меня пугало. Поверхность, на которую меня поставили, как мне показалось, немного покачивалась подо мной. По правую руку от меня находилась девушка, скованная со мной цепью за шею, скорее всего та самая, что шла передо мной в караване. Слева, никого не было. Я была последней на цепи.

Послышался тяжёлый глухой удар, скорее всего, тот мужчина, которому меня вручили, спрыгнул с платформы, на которой разместился наш караван. А мгновением спустя раздался скрип и удар тяжёлой металлической двери или ворот, от которого чувствительно вздрогнул и завибрировал металлический настил, на котором я стояла на коленях. Потом лязг цепи, скрежет тяжелого засова входящего в проушины, клацанье дужки тяжёлого висячего замка вставшей на место и щелчок повернутого в скважине ключа. За время моего нахождения в доме, мне довелось видеть многих таких замков. На них запирали нас на ночь в наших клетках, они использовались на дверях кладовых с одеялами, кастрюлями и прочими предметами обихода. Кстати, мою конуру запирали даже на два таких замка.

Тело всё ещё чувствовало свежий воздух, исходя из чего, я сделала вывод, что мы были не в закрытом помещении, а, скорее всего в клетке. Немного запрокинув голову, я коснулась затылком прутьев решётки. Судя по ощущениям, прутья были железные, около дюйма — полутора диаметром, наверное, очень прочные и тяжёлые. Расстояние между прутьями примерно три дюйма. Действительно, клетка. Причём, насколько я поняла, установленная на высокой платформе, а учитывая движения, скорее всего у кузове фургона.

Я попытался языком немного передвинуть кожаный шар, затыкавший мой рот. Мне удалось приспособить таким образом, чтобы он сидел там немного удобнее. Послышался шорох, который я идентифицировала с перемещением ткани по поверхности, потом звук застёгивающихся пряжек. Похоже, клетку накрыли брезентом.

Ещё через некоторое время снаружи донёсся крик, очень похожий на понукание кучером ездового животного и хлопок поводьев. А потом воздух разорвал громкий, подобный выстрелу, щелчок кнута. Надо признать, что этот звук очень напугал меня. Я уже знала, как звучит плеть, упавшая на тело, и на себе испытала, какой болью взрывается этот звук. Звук кнута был громче, страшнее, и у меня не возникло сомнений, что страшнее будет и боль.

Меня немного качнуло влево. Повозка стронулась с места.

Похоже, наши новые хозяева решили полностью обезопасить свою собственность, то есть нас. Во рту кляп, на голове мешок, никакой одежды, так что клейма ничем не прикрыты, руки в кандалах за спиной, все скованы друг с дружкой цепями за шеи. Кроме того, запертая клетка, укрытая брезентом. Нечего даже мечтать о побеге. Подозреваю, мы не привлекаем особого внимания. Всего лишь голые рабыни, которых везут по улицам.

Меня давно мучил вопрос, были ли на этой планете вообще какие-либо свободные женщины? По крайней мере, я за всё время нахождения здесь, ни одной не видела. Безусловно, рабыня в этом мире зачастую содержится под надёжной охраной. И я не имею в виду, что её постоянно охраняют, как заключённую в тюрьме. Одним из самых существенных элементом такой охраны, конечно, является ошейник, не допуская двоякого толкования, отмечающий женщину как рабыню, а заодно обычно идентифицируя её владельца. Мне кажется, что этим мужчинам, столь гордым, сильным, бескомпромиссным и властным должно доставлять удовольствие, держать нас в своих узах, цепях и прочих символах своего господства и нашего подчинения. Безусловно, нашим самым прочным скрепом, тем, что держал нас, как ничто другое был тот, которого нам никогда не сломать, нечего даже надеяться на это, это был наш правовой статус, закреплявший то, что мы были рабынями. Однако, вне этих правовых понятий и коллизий, как мне кажется, могло быть кое-что ещё, возможно немного таинственное, в том с какой чрезмерной осторожностью нас рассматривали, обрабатывали и транспортировали. Я пришла к выводу, что подобные меры безопасности не были чем-то из ряда вон выходящим, особенно в определенных местах. Хотя, думаю, в других местах и для других женщин это, очевидно, могло быть расценено, как бестактность или вульгарность. Но только не для рабынь. Таких женщин, как я, в порядке вещей было провести в караване голыми, по улицам города, например, для того, чтобы дать им понять, приучить из к мысли, что они — на самом деле рабыни. В зависимости от обстоятельств, это считалось вполне удобным и подходящим. Тем более, никто и нигде не возражал, если рабынь вели по улицам в туниках или камисках, узких, похожих на пончо предметах одежды. Бесспорно, чаще всего их транспортировали, в закрытых фургонах, голых, с ногами прикованными цепью к центральному стержню. Конечно, мне уже объяснили, что зачастую транспортируемых рабынь держат голыми ещё и, исходя из соображений практичности, чтобы в пути сберечь их туники от пота и пыли. Но, думаю, обычно, им всё же не затыкали рты, не закрывали глаза и не набивали так тесно как нас. Я не могла понять этого. Нет, конечно же, я не подвергала сомнению желание наших владельцев, ибо их желания просто не могут быть подвергнуты сомнению, но мне было любопытно узнать, почему это было сделано в этот раз. Это было загадочно, а потому интересно. Ещё больше мне хотелось узнать, где я была всё это время. Я так и не узнала, где именно был расположен дом, в котором меня обучали. Мне даже не было известно название этого дома и имя его владельца. Теперь меня забрали оттуда и везли в неком точно так же неизвестном направлении. Также, ни одна из девушек, насколько мне было известно, не знала больше, чем я. Впрочем, независимо от того, что могло быть объяснением этих странностей, если эти странности вообще имели место, не подвергалось сомнению главное, теперь я — рабыня. И Тэйбар, мой похититель, увидел это ещё на Земле.

Что интересно, я действительно не возражала против всех этих мер предосторожности, ни против разных странностей связанных с этим разом, если они были, ни к тем, что могли бы быть более обычными или стандартными мерами, несмотря на всю ту суровость и строгость, жестокость и ужасность, которым я при этом подвергалась. Хотя сама себе я старалась в этом не признаваться, но, если отбросить ложь и отговорки, меня возбуждала мысль, что я стояла на коленях в ошейнике и с клеймом на ноге. Я была возбуждена тем, что по желанию мужчин, я была раздета, что они мне заткнули рот кляпом, упрятали под капюшон, заковали в кандалы, и приковали за шею к рабскому каравану. Я чувствовала удовлетворение от того, что они взяли мою судьбу в свои руки, и, пожелав сделать меня своей рабыней, сделали это. Я не смогла бы найти слов, чтобы передать степени охватившего меня возбуждения от того, что теперь была абсолютно и категорично поставлена на своё законное место, предназначенное мне природой, под бескомпромиссное владычество мужчин. Это было именно тем, чему я страстно желала посвятить всю свою жизнь. Думаю, именно по этой причине, я так презирала мужчин Земли. Они позволили лишить себя этого неотъемлемого права их мужественности. Они не захотели проследить, чтобы я был поставлена и удержана на моём законном месте в природе. На том месте, занять которое мне подсказывало моё собственное сердце. Я чувствовала, что моя красота должна была принадлежать им, если только они были достаточно сильны, чтобы взять её, и бросить её к своим ногам, туда, где ей надлежало быть. Я сама хотела встать перед ними на колени, и с любовью и поклонением, отдать им своё полное повиновение. Что я могла поделать, если они не оказались достаточно сильны для этого? Что я могла поделать с собой в такой ситуации? Образовавшаяся в результате неисполненных желаний мучительная пустота и одиночество, почти поглотившие меня вдруг заполнились презрением к ним, ненавистью и страданием. И тогда я, к моему искреннему изумлению, обнаружила себя перенесённой на эту планету. Здесь мужчины не страдали такой слабостью. Здесь я оказалась со всей моей беспомощной женственностью, был ли я довольна этим или нет, желал ли я того или нет, у ног настоящих владельцев. Нет, я не возражала против ошейников и клейм. Они лишь подчёркивали мою женственность. Я не возражал против желания мужчин и их цепей. Это не давало мне забыть, что я была их собственностью. Я не возражал против того, чтобы меня держали в неведении, поскольку это было их желанием, и давало мне новые доказательства того, что я была всего лишь их рабыней, их домашним животным, поскольку я сама хотела быть этим, и перед такими мужчинами, столь великолепными и могущественным, просто не могла быть ничем иным. Мы же, на Земле, не делимся нашими желаниями с собаками или автомобилям, не так ли? Кроме того, хотя я и не хотела бы почувствовать на себе их плети, и ужасно боялась этого, на осознание того, что я была объектом наказаний, и что эти мужчины, такие мужчины, были готовы не задумываясь использовать свою плеть на мне, и, более того, действительно делали это, стоило мне вызвать у них малейшее неудовольствие, было глубоко волнующим меня моментом, не оставлявшим для меня сомнений в их полной власти надо мной.

Я стояла на коленях, опираясь ягодицами на пятки, и немного покачивалась в такт движению фургона. Цепь, соединявшая ошейник на моём горле с ошейником девушки справа от меня слегка позвякивала. Я не была убеждена на все сто процентов, всё же капюшон здорово скрадывал ощущения, но мне показалось, что в воздухе присутствовал запах моря. Этакая едва уловимая смесь морской соли и гниющих водорослей. Судя по моим ощущениям, к тому моменту, как я это зпметила, мы уже провели в фургоне около часа.

Звук изменился. Похоже, что колёса повозки были окованы железом, и теперь судя по скрежету и вибрации платформы, мы двигались по дороге вымощенной булыжником.

Кожа на моих икрах, в том месте, где по ней прошёлся язык плети, теперь саднила гораздо меньше. Пожалуй, было большой глупостью с моей стороны, проявлять неряшливость, стоя в рабском караване. Неужели трудно было предположить, что вокруг может быть полно мужчин? И что плети они носят отнюдь не в качестве украшения! Однако то, что меня стегнули плетью, показало мне, что я была, в некотором смысле конечно, важна для них, и что мужчины беспокоились обо мне. В конце концов, я была женщиной. Я была, пусть и своеобразной, но ценностью. Они действительно интересовались женщинами, они любили нас, и были заинтересованы в том, чтобы мы были настолько очаровательны и красивы, насколько только мы могли таковыми быть, и, откровенно говоря, считали ответственными за это нас самих. Сколько раз, я спрашивала себя, думал ли мужчина на Земле, рассерженный своей женщиной или девушкой о том, чтобы схватить её и приказать, выплюнуть жевательную резинку изо рта, или привести в порядок причёску, или сменить убогий, поношенный, надоевший ему бюстгальтер, или потребовать выпрямить спину и следить за своей осанкой, или, в конце концов, заставить её встать перед собой на колени, но, конечно, так и не решался сделать этого? Однако, здешние мужчины, насколько я уже успела узнать на своём горьком опыте, по крайней мере, в отношении таких женщин как я, и мне подобных, имели очень немного запретов, и не чувствовали ни малейшего раскаяния от того, что предпринимали немедленные и часто прямолинейные действия в таких вопросах. Они были склонны смотреть на нас через призму права собственности на нас, и даже, в некоторых случаях, с определенным рвением и интересом, свойственным собственникам, были полны решимости проследить, чтобы мы были настолько великолепны, насколько только могли, и даже немного больше. В конце концов, мы были всего лишь женщинами, самками их биологического вида.

Теперь, я была ещё более, чем несколько минут назад, уверенна, что почувствовала запах, характерный для берега моря. Наш путь продолжался. Однажды, до меня донёсся весьма своеобразный резкий голос животного, тянущего фургон. Трубный рёв, перешедший в фырканье и закончившийся шипением, сопровождавший неожиданный рывок и последующее раскачивание нашего транспортного средства, прозвучал совсем рядом. Это снова напугало меня. Меня мучил вопрос, что же это было за животное? Будучи в капюшоне, мне так и не удалось увидеть его. Признаться, мои познания о мире, в котором я оказалась, были чрезвычайно скудны. В основном нас учили быть женщинами и быть покорными, то есть быть рабынями. По-видимому, наши учителя сочли нужным предоставить нам возможность самим восполнять пробелы в наших знаниях.

Я внимательно вслушивалась в звуки, доносившиеся снаружи фургона. Теперь их стало больше. Мне показалось, что фургон начал спускаться с горы.

Я немного пошевелила руками, скованными за спиной, потянула их в стороны. Наручники были нисколько не тяжёлыми, но у меня не было ни малейшего сомнения, что их прочность была в тысячу раз больше моих сил, чего было более чем достаточно, чтобы надёжно удерживать меня. Я задумалась о них. Совершенно очевидно, что их сконструировали специально для женщин. Это было весьма любопытно. И это много мне сказало о культуре этого мира. Очевидно, это была цивилизация, в которой подобные приспособления были востребованы. Это была цивилизация, в которой у подобных атрибутов были своя роль и полезность.

Время от времени, по мере продвижения фургона до меня доносились громкие мужские голоса, а порой и крики. Я обратила внимание на то, что в основном мы двигались под уклон, как будто спускаясь с горы.

Однажды, я услышала поразивший меня женский голос. Женщина говорила громко, напористо, сердито, временами срываясь на пронзительный крик. Похоже она кого-то ругала. Я задрожал, представив, что посмела бы говорить в такой же манере. Позволь я себе такое, и меня избили бы до полусмерти! Я не смогла уловить того, что она говорила, но не думаю, что это имело какое-либо отношение к проезжавшему мимо фургону, или к грузу находившемуся внутри. Я усомнилась, что она могла бы быть одной из тех женщин, что подобно мне носили ошейник и падали на колени всякий раз, завидев мужчину. С того момента у меня появились подозрения, быстро перешедшие в уверенность, что далеко не все женщины на этой планете были такими как я. Эта мысль, заставила меня сначала затрепетать от волнения, а потом от переполнившей меня тревоги. Вполне оправданной тревоги, как я узнала позднее. Я уже тогда предположила, что не может не вспыхнуть своего рода войны между такими женщинами как она, и такими как я. Войны, в которой я и мне подобные будут полностью безоружной, и скорее всего презираемой и ненавидимой ими, совершенно беспомощной мишенью, находящейся, к тому же в их полной власти.

Даже через рабский капюшон я почувствовала запах свежей выпечки.

Снова женский голос. На этот раз я разобрала, как женщина продававшая рыбу зазывала покупателей. Ей вторила другая торговка, предлагавшая сулы. Сул — это местный корнеплод, большой, с толстой кожей, подобно земному картофелю состоявший в основном из крахмала, но в отличие от него с жёлтой сердцевиной. Он повсеместно распространён в этом мире. Существует, наверное, не меньше тысячи способов его приготовления. Им кормят даже рабынь. В том доме, который мы только что покинули, мне выпадала удача попробовать его тонкие, обжаренные в масле, слегка подсоленные ломтики. Мужчины кормили меня ими с рук. Мы любили такие моменты, только за то, что они случались. Всего лишь надо было со скованными сзади руками встать на колени перед трапезничающим мужчиной, и очень красиво попросить его об этом. Иногда они просто швыряли кусочки сулов перед нами на пол, и тогда мы падали на живот, и, распихивая конкуренток, извиваясь всем телом, отчаянно пытались добраться первыми до лакомого кусочка, веселя и развлекая тем самым сидевших за столом мужчин.

Вскоре настойчивые крики этих двух женщин, наперебой расхваливавших каждая свой товар, затихли позади. Похоже мы сильно отличались от этих женщин. И мне становилось жутко от мысли, насколько велики могли быть эти отличия.

Я вздрогнула. Внезапно мощный удар в борт потряс повозку. Следом за ударом послышался громкий весёлый мужской хохот. Похоже кто-то из прохожих, пребывая в хорошем расположении духа, шутки ради, изо всей силы шлёпнул ладонью по борту фургона на котором возвышалась наша клетка. Он ещё хрипло вопил что-то вульгарное про «тастас». Имелись в виду местные, если можно так выразиться «конфеты на палочке», хотя это и не совсем верно. Тастас это не леденцы или карамель, вроде земных лакричных или мятных конфет. Это мягкие, круглые, сочные конфетки, обычно покрываемые засахаренным сиропом или помадкой, по сути ближе к покрытому карамелью яблоку, наткнутому на палочку, только намного меньше по размеру. После того как конфета приготовится, глубоко в неё вставляют палочку, и тастас готова к употреблению. Благодаря такой конструкции, эти конфеты очень удобно держать в руке и есть, кусая, облизывая или обсасывая, быстро или медленно, так, как это кому нравится. Такие конфеты обычно продают в таких местах как парки, набережные, прогулочные аллеи, на карнавалах, концертах и ярмарках, или в любых других местах и событиях связанных с большим скоплением народа, таких как выступления лицедеев, музыкальные драмы, соревнования, игры и турниры каиссы. Особенно их любят дети. Про это мне рассказал Ульрик, когда я осмелилась задать ему вопрос, почему он, посылая нас на занятия, всегда напутствовал фразой: «Пошли, тастас!» Такое выражение иногда использовалось мужчинами в отношении таких женщин, как мы. Кстати, подобных эпитетов для нас было множество, например: закуски, десерты или леденцы.

По-видимому, звук удара мужской руки по борту фургона, столь неожиданный и показавшийся таким громким в замкнутом пространстве, а также его громкий крик, испугал не только меня, но судя по звуку зазвеневших цепей и многих других девушек. Они, как и я испуганно дёрнулись. Никто из нас не сомневался, что снаружи стоял сильный властный мужчина, намного более сильный, чем мы все вместе взятые, и что рядом с ним мы могли быть только рабынями.

Но потом, последовал удар, поразивший и испугавший меня даже больше чем прежний, хотя и был он много слабее. По борту фургона ударили палкой. Но ещё больше меня напугал последовавший за ударом крик, пронзительный женский крик. Для меня это был по-настоящему страшный звук. Я не могла разобрать всё, что она говорила, но значение её слов, судя по всему, было для нас нелестным. Между прочим, она называла нас «самками-слинов» и «самками-уртов». Я ещё не знала, кто такой слин, и как он мог выглядеть, но уртов я уже видела. В самом начале обучения, вскоре после того, как всем выжгли клейма, и надели ошейники, нас держали на самом нижнем уровне здания, в сыром, тёмном, холодном, покрытом плесенью подземелье. Повал представлял собой целый лабиринт холодных каменных стен, решёток, теней, узких коридоров с лужами на полу, тесных камер и больших клеток в одну из которых бросили нас, скованных между собой цепью. В этой клетке мы вповалку спали на сырой прелой соломе, лишь немного прикрывавшей каменный пол. Нас кормили, лишь на это время, освещая клетку тусклой масляной лампой или факелом, вываливая пищу из вёдер прямо в кучу наших тел. Эти объедки, скорее всего, оставшиеся от еды надсмотрщиков, мы, под страхом плети, не имели права поднять с пола руками. Скоро мы узнали, что мы были далеко не единственными обитателями этого места. Зачастую урты, эти крошечные, юркие, покрытые лоснящимся мехом, ведущие скрытный образ жизни, грызуны, достаточно смелые, когда сбиваются в стаю, и по-видимому считавшие, что имели привилегированное положение в этом месте, добирались до еды прежде, чем это успевали мы, вплоть до того, что выхватывали объедки прямо из под наших губ, а схватив, убегали прочь, проскользнув в щели между прутьями. А ночью они появлялись снова. Спать было тяжело. В любой момент нас могли разбудить пробежавшие по телу маленькие лапки, или испуганный истеричный визг какой-то из девушек, почувствовавших в темноте прикосновение крошечного животного, или услышавших совсем рядом со своим ухом цоканье крохотных коготков. У многих девушек имелись следы укусов. Мы отчаянно стремились преуспеть на занятиях. Для нас это была единственная возможность покинуть ужасное подземелье и попасть на верхние этажи. Лишь после того, как мужчины могли счесть девушку достойной этого, ей позволялось жить в более приемлемых условиях. Впрочем, нас это правило не касалось. Это казалось почти символическим, и, несомненно, так и было задумано. Ни одной из нас не позволили подняться на следующий уровень до тех пор, пока всё мы, сидевшие в клетке, не достигли, по крайней мере, минимальных требований предъявляемым к рабыням. Это очень давило на нас всех, и вынуждало стараться изо всех сил. Одна из девушек была настроена проявить упорство. Ночью на неё словно взбесившиеся кошки напали и жестоко избили её же соседки по цепи. Уже на следующее утро её поведение и отношение к занятиям значительно улучшилось. Казалось, что теперь она хотела только одного, заслужить прощения перед своей группой, и ради этого была готова со всей страстью служить мужчинам. Она даже стала одной из лучших среди нас. И скоро, она стала так подлизываться к охранникам, в надежде получать лишний кусочек пищи или конфету, что многие из нас стали всерьёз ревновать к ней.

Постепенно улучшая свои показатели, наш класс меньше чем за неделю, перебрался на уровень выше. А ещё через неделю, нас поселили в, пусть и маленькие, низкие и тесные, зато персональные клетки. Главное, в них было сухо, и они располагались выше уровня, на котором кишели урты. Подобное к нам отношение помогло нам понять, во-первых, насколько мы зависели от поведения друг друга, и, во-вторых, насколько все мы, в конечном счёте, были фундаментально и окончательно, все вместе и каждая в отдельности, во власти мужчин.

Через пару минут, гневные крики возмущённой женщины и частые удары её палки остались позади. Но пока это продолжалось, мы не смели даже пошевелиться, и, кажется, даже дышали через раз. Думаю, что все мы были ужасно напуганы, причём девушки-гореанки даже больше чем мы, землянки. Конечно, ведь они должны были знать гораздо больше нас о том, что происходило, или, чем это было вызвано, тогда как мы, наивные земные женщины, пока плохо были знакомы, как с нашими ошейниками и цепями, так и с местными реалиями. Однако даже мы ощутили ужасную, пугающую враждебность, истеричную ярость женщины снаружи. Уверена, ни одна из нас не хотела бы повстречать эту женщину, или оказаться в пределах досягаемости её гнева. Тэйбар, подумала я про себя, конечно же, знал о существовании в этом мире таких женщин, и об их отношении к таким как я. Интересно, доставила ли ему дополнительное удовольствие мысль о том, что он не только доставил меня сюда, превратив презираемую им «современную женщину» в беспомощную рабыню, но и бросил меня, беззащитную, перед лицом такой ярости.

Движение фургона замедлилось. Доносившиеся прежде отдельные голоса превратились в ровный гул. Судя по всему, мы ехали сквозь толпу. А ещё мне показалось, что теперь колёса выехали на ровную, мощёную деревянными досками поверхность. Звук стал такой, как будто под настилом была пустота. Похоже на мост.

Внезапно, я поняла, что мои колени были плотно сжаты. Похоже, я сделала это рефлекторно, даже не заметив, в тот момент, когда на борт посыпался град ударов палкой и злой женский крик, да так и осталась сидеть в этой позе. Это была своего рода защитная реакция, свести колени, в ответ на мой испуг. Возможно, предположила я, так же, как мужчина мог бы найти широко разведённые колени женщины правильной, почтительной или умиротворяющей его позой, точно также и женщина могла бы предпочесть видеть их плотно сжатыми, понимая почтение и умиротворение в обратном. Возможно, её могла бы несколько успокоить такая показная скромность. Я этого пока не знала. Однако, честно говоря, я не думала, что моя поза могла бы одурачить её, смотрящую на меня сверху вниз. Лучше не думать, что она окажется настолько глупой, что не сможет понять, кем я была в действительности. Вероятно, об этом не так трудно догадаться. Возможно, мы были совершенно разными видами женщин. Пока я не могла сказать этого наверняка. Я вполне могла представить себе, что такие женщины, со всем их расстройством и возмущением, врятли хотели бы, чтобы я была похожа на них. Эта мысль ужаснула меня. В этом было что-то, возвращавшее меня к бесплодности, пустоте и патологиям Земли. На глаза навернулись слёзы. Что я должна буду делать? Мне вспомнилось, как Ульрик сообщил мне, что определенные виды рабынь, такие как домашние рабыни, «рабыни башни», и тому подобные, независимо от того, кем они были, вставали на колени, не расставляя их в стороны, но, усмехнувшись, он добавил, что мне это не грозит, я, как и другие девушки в их доме, были рабынями другого сорта. Похоже, мы были неким другим видом, хотя каким именно мне было не совсем ясно.

— Твои владельцы научат тебя, — смеясь, отвечал Ульрик на мои попытки выяснить чем именно мне предстоит заниматься.

Во всяком случае, к какому бы виду рабынь мы не принадлежали, поза с открытыми коленями была основной, которую от нас требовали принимать. Кроме того, я чувствовала, что это было именно то положение которое было правильным для меня. По крайней мере, сама себе я отдавала в этом отчёт.

Тогда я решила, что лучшее, что я могла бы сделать при встрече с такой женщиной, как та которая стучала палкой по борту фургона, это симулировать скромность и сексуальную холодность. Но только не перед мужчинами. Они, несомненно, потребуют от меня встать на колени так, как мне преподавали, бесстыдно демонстрируя им свои прелести, и уязвимо, очаровательно, восхитительно и охотно бросать себя к их ногам. Я почувствовала, что колено девушки стоявшей рядом со мной коснулось моего колена. Похоже, она размышляла о тех же вопросах, что и я. Несомненно, я не была одинока в своих страхах и проблемах. Она, также как и я, была землянкой. Звали её Глорией. Родом она была из Форт-Уэрта в штате Техас. Её поставили в караван передо мной. Кажется, теперь она развела колени даже шире чем прежде. Бесстыдная шлюха! Я немного отдвинулась влево, ближе к двери клетки, и расставила колени, несомненно, так же бесстыдно, как и Глория. Признаться, это доставляло мне немалое удовольствие. Это походило на бунт или вызов той женщине, которая била палкой по фургону. Безусловно, она не могла видеть меня. Всё же я не была настолько смелой, если бы стояла перед её глазами. Но теперь я была рада снова встать на колени в ту же позу. Это было положение, которое я, как предполагалось, должна была принимать стоя на коленях, и которое буду принимать, решила я для себя, перед мужчиной, даже, несмотря на то, что рядом присутствовала бы свободная женщина, если, конечно, он не прикажет мне, чтобы я встала на колени как-то по-другому. Ведь я принадлежала именно мужчинам, и никак не женщинам. Пусть они разглагольствуют! Пусть кричат от гнева. Я была горда тем, что принадлежала мужчинам, настоящим мужчинам, таким, какие есть в этом мире! Таким образом, я была готова, полностью на законном основании и с радостью, вставать перед ними на колени как та, кем я была, как женщина и их рабыня.

Интересно, в чём была проблема женщин, таких как та, что билась в истерике у борта фургона? Интересно, не было ли в её сердце, такого же желания, как и у меня, опуститься на колени перед мужчиной и принадлежать ему? Впрочем, я сразу отбросила эту мысль как глупую. Несомненная глупость. Только не такая женщина! Никогда! Но почему же, тогда она была настолько враждебна к нам? Неужели её чем-то унижало то, как мы униженно, но красиво и от всего сердца служим мужчинам и, отдаваясь им, получаем от этого ни с чем несравнимое удовольствие сами, при этом доставляя его своему господину? Какое странное умозаключение! Что за абсурд! Это была бы гротескная насмешка, если это было бы правдой! Должны ли все женщины быть одинаковыми? Мог ли быть законным только один тип женщин, а все остальные вне закона? А её истерика была гротескным проецированием на нас её собственных женских недостатков, её страданий и ненависти? Странно, на мой взгляд, наша униженность, если как-то и затрагивала её, то лишь тем, что делала её собственный статус, и так сильно отличающийся от нашего, ещё более высоким и значимым. Может быть, она просто ненавидела мужчин, и это был её своеобразный и коварный способ отомстить им, попытавшись навредить нам, сделав нас такими же холодными, как и она сама. Проблемы, проблемы, проблемы. В любом случае, мои выводы не казались мне разумным оправданием её попытки сделать нас себе подобными. Что в её жизни, на самом деле, было такого привлекательного или замечательного, что в ней самой могло соблазнить нас? Неужели она решила, что её безрадостность и закрепощённость, её жестокость и разочарованность, мы, женщины низшего сорта, должны посчитать предпочтительными для себя и полюбить? За что она нас так ненавидела? Неужели наша природа и мягкость, так противоречат её взглядам, ставят их под сомнение, проявляют их ложность? Возможно, что так оно и есть, и эта женщина неким странным, почти непостижимым образом почувствовала себя опровергнутой нами, нашими чувствами, и, возможно даже почувствовала угрозу. Не могло ли быть так, спрашивала я себя, что в своей войне с мужчинами, в её попытках перехватить власть, в её ненависти, амбициях, зависти и ограниченности, ей казалось, что она отстаивает интересы всего своего пола? Это просто смешно! Но, если это так, тогда становится легче понять, причину такой иррациональной ненависти к нам, так как самим своим существованием, такие женщин как мы, естественные, любящие, подвластные законам природы и нашим владельцам, опровергали её устремления. Как ужасно было бы, подумала я, если таким женщинам, со всей их ненавистью и разочарованием, в их собственных целях, удалось бы с помощью полуправды и откровенной лжи, пропаганды и манипуляций, искажений законов природы и подменой их придуманными «общечеловеческими» законами, сначала медленно, постепенно, возможно почти незаметно, а потом всё быстрее и быстрее, разрушить естественные отношения между полами, чтобы в концу концов ниспровергнуть казалось бы незыблемые истины своего биологического вида, чтобы наложить свои гротескные извращения на весь мир. Стоп. Тут я вдруг поняла, что в действительности практически ничего не знала о той женщине, несомненно, уроженке этого мира. На самом деле все мои размышления базировались на патологиях другого, теперь уже очень далекого мира. Может, всё было гораздо проще, и её гнев был вызван столь незначительной, но столь естественной вещью, как интерес, проявленный неким мужчиной не к ней, а к таким женщинам, как мы, сидевшим в клетке. Откуда мне было знать, что произошло снаружи? Конечно, ей было гораздо проще излить своё раздражение на нас, а не на него. Возможно, мужчина просто повернулся к ней спиной, и ушёл своей дорогой, игнорируя её возмущение. А может быть ещё и отвесил оплеуху, заставив замолчать. Откуда мне знать?

Я снова покрутила запястьями в браслетах наручников, державших мои руки за спиной, словно пробуя их на прочность. Заперты надёжно, ни открыть, ни вытащить ладони. Я уже обратила внимание на то, что эти наручники были сделаны специально для женщин, и что это показалось мне характерной особенностью местной цивилизации. Кажется, что рабство, по крайней мере, такая неволя в которой оказалась я, было существенной частью данной культуры. Причём законность этого института не подвергалось сомнению, а если такое когда-либо и случалось, то сомнения были разрешены давно, причём в пользу ошейника. Теперь это был вопрос традиции, официально наделённой законным статусом. Кроме того, я не думаю, что здесь, где власть была в руках таких мужчин, существует какая-либо реальная опасность принятия ими истощающих душу и тело, антибиологических патологий Земли. Я вздрогнула. По крайней мере, таким женщинам как я, нечего было бояться такого умозрительного исхода, зато вокруг было много реальных вещей, которых бояться следовало.

Я постаралась поскорее выкинуть ту женщину из своей головы. Независимо от того, что могло бы быть её мотивом, она слишком отличалась от меня.

Внезапно меня охватил страх. Какое-то время мои колени, были плотно сомкнуты! Только бы никто из мужчин этого не заметил! По идее с нами в клетке их быть не должно. Поднимавший нас в кузов, принимая у мужчин снизу, надсмотрщик спустился с фургона, в этом я была уверена. Но я не могла знать наверняка, не было ли в клетке другого охранника. В конце концов, сквозь капюшон, надетый мне на голову, ничего не было видно. Но ведь могло случится и так, что незакрытую капюшоном рабыню, например одну из наших личных преподавательниц, оставили в клетке с приказом наблюдать за нашим поведением. Оставалось только надеяться что это не так. Впрочем, а зачем им вообще сажать кого-то в клетку? Конечно, фургон накрыли брезентом, я сама отчётливо слышала шорох натягиваемой ткани и клацанье застёгнутых пряжек, но разве это отменяет то, что в тенте мог быть клапан или смотровая щель, возможно, прямо за спиной возницы, через которое охранник мог время от времени наблюдать за вверенным ему грузом. Я даже вспотела от страха, представив, во что это может для меня вылиться. Сегодня меня уже стегнули по икрам за то, что я не совсем превосходно стояла в караване. Хочется надеяться, что после того, как фургон остановится, меня не накажут снова за нарушение красоты или поведения. В расстройстве я тихо простонала под капюшоном, и дёрнула скованными за спиной руками. Теперь-то я держала колени настолько широко, насколько только смогла. Я старалась стоять на коленях максимально прямо и красиво. Откуда мне было знать, вдруг в этот момент за мной наблюдают мужчины.

Внезапно, фургон резко затормозил и остановился. Меня по инерции качнуло влево. Пошевелились и другие девушки, о чём я смогла понять по негромкому звяканью звеньев цепи соединявшей наши шеи между собой. Полагаю, что все мы в тот момент были здорово напуганы. Мы куда-то прибыли. Я, думаю, как, скорее всего и все остальные женщины в клетке, постаралась принять как можно более красивую позу. Снаружи послышались негромкие голоса. Фургон чуть заметно покачнулся. Похоже, возница спрыгнул с передка повозки. В клетке повисло напряжённое ожидание. На какое-то время по ту сторону тента стало тихо. Мы замерли, стараясь не шевелиться. Лишь иногда тишину нарушало тихие бряканье цепи, говорившее о волнении и дрожи охвативших всех невольных пассажирок. Я, как и остальные девушки, немного вздрагивала, от чего небольшая металлическая бирка, свисавшая с моего ошейника на тонкой цепочке, легонько щекотала мою кожу немного ниже шеи. Полагаю, этот аксессуар имел некое отношение к моей транспортировке или конечному назначению. Поскольку, под капюшоном я оказалась последней, я успела заметить, что подобные бирки, имелись на ошейниках у всех девушек.

Мы услышали шорох ткани. Похоже, кто-то откинул брезент около входа в клетку.

— Можете сесть или лечь, как хотите, шлюхи, — сказал нам мужской голос.

Я узнала этот голос, принадлежавший одному их служащих дома. Тент снова вернулся на место. Похоже, нам предстояло провести здесь некоторое время. Послышалась возня, женщины, как мы могли, поудобнее устраивались на полу клетки. Лично я улеглась бок. Мои колени уже изрядно саднило от стояния на них на металлическом настиле движущейся повозки. Солёный морской воздух в этом месте ощущался особенно сильно.

Все замерли в ожидании, несомненно, в различных непринуждённых позах. Полагаю, что остальные невольницы были не менее моего благодарны тому парню за разрешение сменить положение. Вокруг было тихо, могло показаться, что ничего не происходило. Впрочем, можно было не сомневаться, что снаружи клетки, что-то всё же происходило. Мы не могли знать, что это было. Может быть, они проверяли сопроводительные бумаги, поправляли сбрую своего животного, стояли в пробке, наконец. Нам, бывшим не более, чем грузом в этом фургоне оставалось только ждать.

Я немного сдвинула языком кожаный шар, затыкавший мой рот. Нечего было и думать избавиться от надоевшего кляпа, надёжно зафиксированного на месте ремешком, проходившим между моими зубами и застёгнутым на затылке пряжкой. Из всех звуков мне было доступно только неразборчивое мычание. Я надавила на шарик языком, попыталась пошевелить его губами и зубами. Совершенно бесполезно даже начинать пытаться избавиться от него самостоятельно. Простой, надёжный и эффективный аксессуар, который отлично справляется с поставленной задачей, для которой он и разработан. Через кожу рабского капюшона я чувствовала металлический настил кузова, на который я опустила голову.

Опять мне пришёл на ум тот случай с женщиной, выкрикивавшей оскорбления и колотившей по борту фургона. Я боялась её. Наверное, у меня и других подобных мне женщин, будет много причин, чтобы бояться таких как она. Почему-то мне не верилось, что она была, как мне хотелось бы надеяться, неким исключением из правил. В таком случае, кто сможет защитить меня от гнева таких женщин, как она? Только мужчины, конечно. Таким образом, независимо от её намерений, она ещё надёжнее больше бросала меня во власть моих владельцев — мужчин.

Да, мне не стыдно было признаться самой себе, что я боялась её, и таких как она. Какой пронзительный и неприятный был у неё голос! Конечно, я не знала, говорила ли эта женщина таким голосом всегда, или только в тот раз, когда была перевозбуждена. Возможно, она даже была такой же непривлекательной, как и её голос. Я же была весьма соблазнительна, если верить Тэйбару. Это заставляло меня бояться её, и её вида, ещё больше. Уверена, что они могли начать негодовать и даже ненавидеть меня, просто за то, что я была так соблазнительна для мужчин. А что я могла поделать, если я, совершенно очевидно, относилась к тому типу женщин, миниатюрной, со стройными ногами и высокой упругой грудью, который мужчины этого мира, находят столь привлекательным для себя. В данном случае, моя привлекательность, могла обратиться против меня. Конечно, в этом нет ничего необычного. Например, если кто-то не силён, логично было предположить, что он будет склонен осуждать чужую силу, или утверждать, что она не важна. В действительности, точно также кто-то мог бы, в достаточно гротескной манере, негодовать на то, что есть в других, и отсутствует у него. В результате, рано или поздно, он начнёт ненавидеть тех, кто красивее или привлекательнее его. На Земле тех, кто придерживался таких эксцентричных и парадоксальных взглядов, если, конечно, они не обладали большим политическим весом, можно было просто проигнорировать или остерегаться. Однако, я не на Земле, и боюсь, что я, такая красивая и привлекательная, могу оказаться в зависимости от их милосердия. Весь ужас этой ситуации был в том, и я понимала, что оказалась одной из жертв этого, что именно самых красивых и соблазнительных, с наибольшим усердием будут разыскивать и преследовать для помещения в беспомощную неволю. Они сами и их красота были своего рода призом. Вот я и стала именно таким призом. Тэйбар сообщил мне, что ему платили за то, чтобы он находил и поставлял «первоклассных женщин». Таким образом, по крайней мере, с точки зрения мужских вкусов этого мира, я являлась такой «первоклассной женщины». Если мне не изменяет память, он использовал для меня ещё и такие эпитеты, как «маленькая чаровница» и «смазливая шлюха». Вероятно, он хотел такими выражениями оскорбить и унизить меня, поставить меня на место, как самку. При этом, он сам признался, что чувствовал ко мне неподдельный сексуальный интерес, и тем не менее, он не счел целесообразным оставить меня себе. Кстати, Ульрик, пребывая в хорошем настроении, заверил меня, и я думаю искренне, в моей привлекательности, и даже был настолько добр ко мне, что, несколько скептически, усомнился в разумности решения Тэйбара относительно данного вопроса. Во всяком случае, сам Ульрик, посчитал меня достаточно симпатичной, чтобы носить ошейник Тэйбара. Несколько раз один из надсмотрщиков в том доме раздражённо проверял надёжность железного пояса, надетого на меня, а затем, придя к выводу, что пояс ему не по зубам, зло отталкивал меня, и набрасывался на какую-нибудь из других девушек, не имевших такой защиты, для удовлетворения его звериных потребностей.

Снаружи послышались голоса, но для нас ничего не изменилось. Мы должны были ждать.

Я действительно боялась женщин, таких как та, что била палкой по фургону. У меня не было даже клочка ткани, чтобы прикрыть своё тело перед ней. Я была бы полностью открыта для её палки или хворостины. А ведь даже наши личные инструкторши, были босыми и носил лишь короткие туники.

Боюсь, что такой женщине, как я, даже если и будет позволено одеться, то только в такую одежду, которая будет иметь отличительный фасон. Фасон, разработанный специально для нас, фасон, который будет выделять и отличать нас, который не оставил бы сомнений относительно нашего положения и статуса. И вообще, я подозревала, что наша одежда, если она будет нам позволена, будет предельно короткой, предлагающей наши прелести для удовольствий мужчин. Примерно такой, как была надета на преподавательниц в доме.

Мы ждали. Десять заклеймённых девушек в ошейниках, с заткнутыми ртами, раздетые догола, с капюшонами на головах, скованные за шеи цепью, в клетке, ждали того, что от них никак не зависело.

Возможно, та женщина, что била палкой по фургону, в действительности не столь уж и отличалась от нас, вдруг пришло мне в голову. Может быть, всё дело в том, что мужчины просто в своё время не взяли её в свои руки, не заклеймили и не заперли на её горле ошейник, а теперь она, на подсознательном уровне, испытывала к нам своеобразную ревность и страстно хотела быть похожей на нас, на женщин, которых мужчины совершенно очевидно находили интересными. Как знать, возможно, где-то внутри неё даже пряталась настоящая женщина, где-то внутри неё, жила рабыня, жаждавшая служить у ног своих владельцев. Мужчины иногда ведут себя, как дураки, подумала я, придавая слишком много значения, по крайней мере, вначале, внешности. Но разве это так обязательно быть красивой, чтобы быть любимым, рабским сокровищем.

Впрочем, независимо от того, что именно в этом было правдой, я пока отнюдь не стремилась заводить знакомство с такими женщинами. Если только после того, как они будут раздеты, закованы в цепи, и будут испуганно стоя на коленях, демонстрируя заклеймённые бёдра и ошейники на их шеях, трястись, ожидая плети мужчин!

Но крайней мере на данный момент, независимо от того, что могло бы быть в этих вопросах фундаментальной истиной в последней инстанции, мы были слишком сильно отличающимся от них видом женщин. Социальная пропасть разделила нас, и эта социальная пропасть могла быть преодолена только с помощью клейма и ошейника.

Ожидание затягивалось.

Интересно, почему на нас надели рабские колпаки и заткнули наши рты кляпами? Сомневаюсь, что это смогло бы скрыть нашу красоту от случайных мужских взглядов. Уверена, что такие мужчины, как они врятли отказались бы похвастаться красотой своих «безделушек» нанизанных на «ожерелье работорговца». Кроме того, что мы были раздеты, нас ещё и держали в закрытой брезентом клетке. Можно предположить, что одна из причин использования рабских колпаков, скорее всего была в том, чтобы напомнить нам, что мы были рабынями, с которыми мужчины могли сделать всё что захотели. Подозреваю, что другой причиной, могло быть их желание держать нас в «неведение рабыни», такое условие зачастую считалось подходящим для женщин, оказавшихся в неволе. Во всяком случае, ни одна из нас не знала, ни того, где мы находимся сейчас, ни того, где мы были до этого, ни того, куда нас везут. Мы даже не знали ни названия дома, где нас обучали, ни имени его владельца. В этом смысле мы даже не знали, кому именно мы принадлежали. Гореанские девушки как-то попытались прочитать, что было написано на ошейниках друг у дружки, но, очевидно, эти надписи были сделаны с использованием символов, непонятных даже им. Мне это показалось странным. Кстати, меня учили говорить на гореанском, но не читать на нём. Насколько я знала, ни я, ни любая другая из земных девушек в моей группе, несмотря на интенсивность и частоту наших уроков, не получил даже минимальных сведений о чтении гореанского письма. Нас даже алфавиту не научили. Мы были совершенно неграмотными. У меня было стойкое подозрение, что именно в таком состоянии нас собирались держать и далее. Однако, степень «неведения рабыни», в которой нас держали в данный момент, например, когда мы даже не знали имени своего владельца, казалась мне чрезвычайной, если не абсурдной. По-моему, это, скорее всего, было связано не столько с нежеланием информировать нас, сколько со своего рода мерами безопасности. Что, если не это, могло объяснить кляпы, в данный момент бывшие, я подозреваю, не столько способом мужчин, сообщить нам, что мы для них объект, которому может быть заткнут рот, точно так же, как и то, что он может быть ослеплён, посажен на цепь, связан или избит, просто ради их удовольствия, сколько бывшие препятствием нам говорить друг с дружкой. Думаю, это в первую очередь касалось гореанских девушек, которые могли, обмениваясь информацией или предположениями между собой, или, что более вероятно, осмелившись обратиться прохожим около фургона, заигрывая и флиртуя с ними, возможно, могли из полученных крох информации сложить цельную картину.

Я поёрзала, сменив позу и попытавшись устроиться немного поудобнее. Металлический настил был совсем плохой постелью для моего плеча и бедра. Самое время пожалеть, о том старом одеяле, что осталось в моей конуре вместе с миской для воды. Как хорошо оно сглаживало дискомфорт от цементного пола конуры.

Лежать на боку стало невыносимо, затекла и болела склонённая на сторону шея, и я перевернулась на спину, прижавшись к полу лопатками. Запястья пришлось подтянуть вверх, уложив их, скованные браслетами, в пространстве под поясницей.

Мы ждали уже довольно долго. Но ничего не менялось.

Та женщина, что так напугала меня, всё не шла из моей головы. Конечно, на данный момент, мы принадлежали к совершенно отличающимся видам женщин.

Интересно, в чём же причина такой длительной задержки, спрашивала я себя? Что такого могло там случиться, что фургон задержали на такое длительное время?

В конце концов, мы не были пассажирами этого фургона, которые могли бы поинтересоваться о причине задержки, возможно, даже проявив раздражение, или потребовав объяснений столь долгого ожидания. Мы были всего лишь перевозимыми с места на место животными, мы были грузом этого фургона.

Теперь затекли руки, и я снова перекатилась на бок.

Я снова, немного пошевелила руками в тех прекрасных, но строгих стальных браслетах, что соединенные тонкой, но крепкой цепью, надёжно удерживали мои запястья за спиной. Как хорошо они ограничили мою свободу! А ещё одна цепь соединяла мою шею с шеями других девушек, заключённых в этой клетке. Нас всех здесь заперли, если конечно меня не обманул слух. Судя по металлическому настилу подо мной, по толстым железным прутьям решётки, что я почувствовала затылком, а также по звукам тяжёлого удара, с которыми закрылась двери, и скрежету засова эта клетка была довольно прочной. Подозреваю, что она отлично удержала бы и мужчин, не то что нас, слабых женщин.

Я задёргалась изо всех сил, в попытке сесть. Не сразу, но у меня это получилось. Мое плечо болело, бедро саднило, шея затекла. Я устроилась в углу, прижавшись спиной к прутьям решётки.

Насколько мне было известно, перевозимые рабыни, вообще-то, должны с нетерпением ожидать свои путы и цепи в конце пути. Обычной практикой в ситуациях, когда необходимо транспортировать рабынь на небольшое расстояние, была простая караванная цепь, обычно сковывавшая невольниц за шеи, но иногда, по тем или иным причинам, работорговец, перегоняя своих красоток, мог сформировать караван запястий или лодыжек. Если же рабынь надо переправить на большее расстояние, и в месте назначения они должны выглядеть свежими и красивыми, их перевозят, либо установленной на фургоне в клетке, в которой девушки обычно относительно свободны, либо используется специально сконструированный рабский фургон, внутри которого раздетые женщины ножными кандалами прикованы к опускаемому центральному брусу, во время движения запертому на своём месте. Таким образом, то внимание, которым наслаждались мы, как то: заткнутый рот, капюшон, общая цепь на шеях, руки в наручниках за спиной, да ещё и запертая и укрытая брезентом клетке было совершенно не типично. Это очень походило на некие особые меры безопасности, но даже если и так, то их серьёзность и уровень показались мне необычными. С другой стороны, это могло быть сделано, просто в связи с тем, что мы все были новообращёнными рабынями, а с таковыми, часто обращаются с большей, чем обычно, резкостью. Это помогает им быстрее понять, что они — действительно уже рабыни. Позже, когда девушка хорошо обучится, и её служба становятся совершенной, к ней могут начать относиться мягче, и даже с нежностью, примерно так, как на Земле относятся к любимой собаке. Безусловно, если она позволит себе расслабиться, проявить малейшую частицу небрежности, на неё будет немедленно повторно наложена изначальная строгая дисциплина или даже что-нибудь похуже.

Судя по моим ощущениям, фургон простоял уже, как минимум час, а возможно и два.

Теперь я думала о Тэйбаре. Он, и подобные ему мужчины, непередаваемо словами, восхищали меня. Раньше, я даже представить себе не могла, что такие мужчины где-то существуют. Я только грезила о них в своих фантазиях. Перед такими мужчинами я, рафинированная, образованная, высокоинтеллектуальная женщина Земли, чувствовала себя ничтожеством. Я внезапно поняла, что на самом деле, могла быть не больше, чем собакой у их ног.

Я прижалась спиной к прутьям решётки.

Что довольно интересно я не чувствовала себя недовольной. Возможно, я желала, чтобы мужчины, среди которых я жила были бы слабы, но хотела ли я на самом деле жить среди слабых мужчин? Конечно, нет! Я хотела жить среди самых могущественных мужчин, самых властных, самых великолепных, самых свирепых, самых великих мужчин. Как можно хотеть мужчин, которые были бы похожи на меня? Нет, только не это! Я хотела мужчин, которые были бы похожи на мужчин, таких мужчин, в руках которых, я восхищенная, любящая, вскрикивающая, могла бы почувствовать себя ошеломлённой и покорённой. Я хотела мужчин в руках, которых я могла найти себя и быть собой.

Да, я хотела таких мужчин, и отдавала себе отчёт, что в моём сердце я принадлежала им. Я хотела принадлежать мужчине, который был бы значительней меня, несравнимо более значимым, чем я, таким, кому я, согласно законам природы, должна повиноваться, на кого я должна смотреть снизу вверх, и меня не должно было бы заботить, что делаю я это стоя на коленях чёрных от пыли, обнажённая и с ошейником на моей шее, и что смотрела бы я на него ради его удовольствия. Я желала, со слезами на глазах, чтобы Тэйбар держал меня, свою «современную женщину», в качестве домашнего животного, своей любимой суки. О, как хорошо я старалась бы служить ему! Как рада была бы стать для него той единственной вещью, которой я могла бы быть для таких мужчин, каким был он, всего лишь низкой рабыней. Я подносила бы ему его сандалии в моих зубах. Я умоляла бы позволить чистить его ноги своим языком. Единственное к чему я стремилась бы, это доказать ему, что «современная женщина» исчезла, а на её месте теперь осталась его сука, его законная собственность, его женщина, женщиной всеми доступными способами, беспомощная, любящая и не требующая его любви.

Я снова легла на пол.

В памяти опять всплыл случай с ударившей по борту фургона женщиной. Какой боящейся она меня сделала! Какой отличной от нас она казалась, от всех десяти женщин скованных цепью в этой клетке. Уверена, она была свободна. Она должна быть свободной, чтобы позволить себе так кричать и вести себя подобным образом. Как мне кажется, нет, и не могло быть никакого иного возможного объяснения. От этой мысли я задрожала. В таком случае, даже если она была глупа и уродлива, всё равно она была на целые миры выше нас. Она была бы бесценна. С другой стороны наша цена, как бы мы не были непередаваемо желанны и красивы, была конечна, это просто функция колебаний спроса и предложения на рынке, и того сколько мужчины были бы готовы за нас заплатить. Мы были собственностью, в отличие от той женщины. И это, как мне казалось, было самым существенным различием между нами. Нас могли купить и продать. Насколько я понимаю, ей это не грозило, если, конечно, мужчины не посчитали бы целесообразным понизить её статус до положения неволи, и уже тогда, конечно, она уже ничем бы не отличалась от нас, и наше соперничество было бы сведено до того же самого общего знаменателя, до соревнования простых женщин.

Я лежала на металлическом полу фургона, новообращенная, закованная в цепи рабыня, и пыталась низом моего живота понять, что такое, действительно, быть собственностью. Конечно, я понимала, что это означает, что я могу стать собственностью любого, мужчины или женщины, у кого было достаточно средств на то, чтобы купить меня. Правда, у меня не было больших сомнений, что далеко не все мужчины на этой планете могли быть той же породы, что и Тэйбар и Ульрик, или надсмотрщики в том доме, где я проходила обучение. У меня не было сомнений, что здесь могли быть мужчины, пусть не такие как на Земле, но капризные, мелочные и слабые. Мужчины один вид и запах которых, мог вызвать у меня защитную реакцию, мужчины одно появление которых, не говоря уже о прикосновении, могло быть для меня просто тошнотворным, мужчины, к которым я могла бы почувствовать лишь отвращение непередаваемое словами. Мужчины, непристойные, болезненные, омерзительные, толстые и вонючие. Такие мужчины, в присутствии которых я могла бы найти себя потерявшей всякое значение, от которых меня могло вырвать от гадливости и ужаса. Но, несмотря на всё это, я всё равно буду им принадлежать, точно так же как и любая другая, и я буду обязана, как рабыня, сердечно и без возражений отдать себя в их руки и подносить к их губам свои, покорно и страстно, подчиняться им полностью, и так же полностью отдаваться и капитулировать перед их натиском, и ничем не сдерживая себя доставлять им удовольствие полное и глубокое. Это были всего лишь приложения к моему правовому статусу, результат того, кем я была. Я не могла изменить этого. Они просто были частью того, что означало быть тем, кем я была — рабыней. Мы не выбираем наших владельцев, и им совершенно всё равно, понравятся ли они нам и до какой степени. Мы должны стремиться быть совершенством всеми возможными путями для любого из них. Это — часть того, что означает быть рабыней. И мне остаётся только одно, примириться со своей неволей, со своим теперешним правовым статусом. Это — неотъемлемая часть неволи. Это то, что рабыня должна принять. Без этого никакого истинного рабства просто не может быть. И, по крайней мере теоретически, на словах, я приняла это условие, признавая за собой его обязанности в процессе моего обучения. Что интересно, сама не знаю почему, но принятие этого, показалось мне освобождающим меня фактором. Оно сделало мою неволю намного реальнее, и что не менее, интересно, по-своему заставило её казаться намного ценнее для меня.

Однако, я полагаю, нельзя понять, каково это быть собственностью на самом деле, пока тебя не продали, и ты не оказалась во владении хозяина. Несомненно, «современная женщина» Тэйбара, его, как он полагал высокомерная самонадеянная землянка, презираемая им пленница, скоро начнёт понимать каково это. Представляю, как приятно ему будет, вспоминая обо мне время от времени, думать о том, что он со мной сделал и к какой судьбе он меня приговорил. Я честно пыталась ненавидеть его, но не могла. Скорее мне хотелось зацеловать его ноги. Но, не исключено, что он даже не помнил обо мне, что он просто уже забыл моём существовании! Возможно, теперь я была одинока, полностью одинока в этом мире, доставленная им сюда за определённую цену, чтобы затем, заработав для него положенное вознаграждение, быть отвергнутой, выброшенной на рынок, и плывя по воле коммерческих волн и ветров, бесследно кануть житейском море, исчезнуть из его жизни, исчезнуть навсегда, без того, кто мог бы посочувствовать или позаботится обо мне, оказавшись во власти колебаний спроса, предложения и цены, полностью зависимой от удачи, желаний и интереса мужчин, что могли бы взять меня, просто заплатив несколько монет. Но мне никогда не забыть Тэйбара. Я буду вспоминать о нём, всегда, всякий раз, когда я буду со стоном сладострастия выпадать из своего сна.

Внезапно я испуганно дёрнула руками, но наручники жёстко остановили мой порыв. Я могла принадлежать любому! Любому, кто сможет заплатить за меня! Конечно, это было неправильным для женщины прожившей всю жизнь на Земле! Как могло произойти так, что теперь я являлась всего лишь низкой рабыней? Я была землянкой! Как могло произойти так, что я теперь находясь на этой планете, превратилась во всего лишь домашнее животное, которое по воле хозяев раздели, надели ошейник и посадили на цепь? Неужели это, действительно, происходит со мной, неужели эта девушка, сидящая в клетке с цепью на шее, на самом деле я? Я, что, сошла с ума? Может быть я просто сплю и вижу дурной сон? Тогда почему я не могу проснуться и закричать? Ах да, у меня во рту кляп! Я напряглась, попытавшись вытолкнуть языком кожаный шар, жёстко, зато эффективно затыкавший мой рот. Я попыталась работать губами и зубами. Я чувствовала форму и размер кляпа, но избавиться от него мне было не по силам. Я немного повертела головой, отчего цепь, свисавшая с моей шеи, шевельнусь между грудей, звякнула и напомнила о себе. Она была на мне. Я до боли потянула запястья, попытавшись вытащить их из браслетов наручников, ограничивавших мою свободу. Бесполезно. Я, ни на йоту не смогла, ни ослабить их безжалостные кольца, ни растянуть звенья цепи их соединявшей.

Я поёрзала, лёжа боком на металлическом настиле кузова. Плечо и бедро болели, и думаю, покраснели. Прямо скажем, металл днища фургона, был слишком жёсткой и неудобной постелью для наших нежных тел. Можно было предположить, что, скорее всего, это было железо. Пластины, на ощупь, были около дюйма толщиной.

Нет, я не спала. Это была именно я, именно здесь, в этом месте, теперь уже точно рабыня. Однако, с другой стороны, я была довольна этим. Интересно, откуда Тэйбар, и другие здешние мужчины узнали, что в душе я была рабыней? Впрочем, не думаю, что для них составляло большого труда, определить то, кем я была. Хотя это и пугало меня, но я и сама знала, что мне надлежало быть в неволе.

Наше ожидание затягивалось и становилось уже просто мучительным. Впрочем, как мне показалось, наше удобство мало кого здесь волновало, по крайней мере, не больше, чем удобство ящиков, коробок, или любого другого товара.

Рядом со мной послышался тихий стон, с той стороны, где лежала Глория. Можно было не сомневаться, что ей тоже досаждала твердость настила. Девушка поменяла свою позу, о чём мне сообщил лёгкий рывок цепи на моей шее. Следом за Глорией находилась Кларисса, до этого жившая в Уилмингтоне, штат Делавэр. Ей даже повезло несколько раз получать конфеты от надсмотрщиков. В ней больше не осталось даже следов непокорности. Она, также как и я, уже признала себя рабыней. Первые семь девушек на цепи, как я уже упоминала, были уроженками Гора. Кларисса не была девственницей, или, если и была ей на Земле, то оставалась таковой очень недолгое время после попадания в дом. Мне приходилось наблюдать, как Клариссу вместе с двумя девушками-гореанками довольно регулярно забирали надсмотрщики для использования их для своего удовольствия. С интересом и некоторым удивлением я отметила, что, хотя они и были представительницами очень разных миров, но они совершенно одинаково страдая при первом их интимном использовании, точно так же совершенно аналогично, при последующих, сначала подчинялись и принимали своё новое положение, а вскоре и упивались им, и наконец, стоя на коленях и облизывая своих владельцев, безмолвно молили их об изнасиловании. Безмолвно, потому что человеческая речь им была запрещена в соответствии с «законом о кляпе», и всё, что им было позволено, это жалобное хныканье, стоны, и хватание мужчин за конечности. Я склонна была предположить, что поставленные в определенные одинаковые условия, все мы вели себя совершенно одинаково. В конце концов, все мы были женщинами. Именно это было важно. Я не думаю, что в действительности, даже с точки зрения мужчин, есть что-либо, что позволило бы предпочесть гореанку или землянку, предполагая, что обе достаточно хорошо изучили свои ошейники. Здесь, скорее, вопрос не происхождения, а в личных качествах каждой отдельно взятой женщины. Всех нас объединяло то, что все мы были женщинами.

Похоже, они бросили нас здесь ждать, словно мы были какими-то животными, лошадьми, свиньями или собаками! Впрочем, моё начавшее было пониматься раздражение, быстро погасло, стоило мне вспомнить, что мы были всего лишь прикованными цепью рабынями, собственно, наш статус равнялся статусу домашних животных. Всё, что нам оставалось делать, это покорно ждать.

При тех мерах безопасности, что к нам применили, им нечего было опасаться, что мы можем сбежать. Кроме того, куда можно было бы бежать в таком мире? И даже если предположить, что найдётся такое место, мы все были в ошейниках, на бедре у каждой было выжжено клеймо. Я даже не рассматривала возможность побега, мне это было неинтересно. Нам всем достаточно доходчиво объяснили, какие наказания ожидают нас за подобное нарушение. Одна мысль о том, что меня могут выпороть, перерезать сухожилия, или попросту отрезать ноги, а то и скормить слинам, напрочь отбивала желание даже думать о побеге. Здесь мужчины не собирались терпеть попытки побега своих животных. Никакой толерантности. Здесь, таким женщинам, как я, нечего было рассчитывать на возможность побега. Здесь это было просто невозможно с практической точки зрения. Лучшее на что мы могли бы рассчитывать, это рискнув своим здоровьем и даже самой жизнью, сбежав из цепей одного владельца, оказаться в цепях другого, причём не факт, что лучшего. Более того, в этом случае, нам было бы обеспечено положение «пойманной рабыни», которое почти наверняка было бы сопряжено с гораздо более суровым обращением и содержанием, в конечном итоге, могущем для нас закончится тем, что поймавший нас мужчина, просто ради развлечения, возвратит нас нашему первоначальному владельцу.

От внезапно пришедшей мне в голову мысли, я приподнялась в полусидячее положение. Потом снова легла на пол, на этот раз на спину, подтянув свои дрожащие запястья, разместив их в ложбинке под поясницей, и согнув ноги в коленях.

Как у любой другой собственности у нас была цена! Внезапно я поняла нечто, здорово напугавшее меня. Я рассмотрела себя с точки зрения таких соображений, попытавшись разобраться именно в таких жёстких мерах безопасности применённых к нам. Я уже поняла, что это нельзя было рассматривать просто, как содержание нас в данном пространстве согласно, скажем, традиционным правилам, или сведение к нулю вероятности побега или даже ради лишения нас надежды на это, как будто мы нуждались так уж нуждались в этом. Не было это похоже и на напоминание о том, что мы были рабынями, или на наказание нас. Конечно, причина могла быть в том, что мужчины просто сочли для себя приятным понаблюдать за нами, оказавшимися в таком беспомощном состоянии. Но теперь я рассматривала другую причину, ставшую для меня столь очевидной, стоило только задуматься о ней. Ведь мы были собственностью! Мы были ценностями, такими же как, деньги, собаки или лошади. В действительности, некоторые мужчины, мы могли бы даже рассматривать нас как сокровища. Нас, так же как и любое другое животное или товар, могли просто украсть! Мы могли стать объектом воровства! Таким образом, имело смысл, если ни по какой другой причине, иногда, в определённых ситуациях держать нас запертыми на замок. Для меня уже не было секретом, что здесь было довольно обычным делом запирать рабынь на ночь. В доме мы проводили ночи в запертых конурах и клетках. Также, я слышала, что для красивых рабынь было весьма обычно ночью быть прикованной цепью к рабскому кольцу в ногах постели их господина. Обычно рабынь приковывают там за левую лодыжку или за шею.

Факт моего понимания, что я теперь являлась объектом воровства, конечно, напугал меня, но, также, я вынуждена была признать, что как и многое другое, это было частью того, что стало моим теперешним правовым статусом, простым следствием того, кем я теперь была. В памяти всплыло и воспоминание о том, что в доме нам рассказывали об уважении законом «права захвата». Первоначально я полагала, что эти права относились только к захвату свободных женщин, однако позже я поняла, что их следует рассматривать гораздо шире, в том числе и применительно к захвату собственности вообще, включая, конечно, и рабынь. Честно говоря, до тех пор, пока я не оказалась вне дома, я как-то не задумывалась о таких вещах, по крайней мере, в их реальном или практическом смысле. Я попытался припомнить то, что давалось мне на занятиях. Моя кража, или захват, как предпочитают говорить здесь, присуждала права на меня. В этом случае, я принадлежала любому, в чьё фактическое владение я попала, даже если это было результатом моего похищения, и должна была в полной мере ему служить. Предыдущий владелец, само собой, имеет право попытаться вернуть свою собственность, которая ещё в течение одной недели технически остается за ним. Однако, если бы мне удалось сбежать от вора, после того как он объявил о своём праве держать меня, или например, удерживал меня в течение хотя бы одной ночи, меня могли, полностью в соответствии с гореанским законодательством, посчитать беглой, уже от него, рабыней, даже при том, что технически я ему пока не принадлежала, и наказать соответственно. Всё точно так же, как и в случае с домашним животным, которому никто не позволил бы сбросить поводок со своей шеи, или сбежать от столба, к которому его привязал хозяин. Деньги, товар и собственность должны сохранять свою ценность и покупательную способность, независимо от того, в чьих руках они находятся. Такая резкость, конечно, не касается свободных людей, и в частности свободных женщин. Наоборот, свободная женщина наделена правом сделать всё от неё возможное, чтобы сбежать от своего похитителя, и без какого-либо наказания, даже после её первой ночи в его цепях, если она всё ещё пожелает сделать это. Само собой, после официального порабощения, в отношении неё начинают действовать все те же самые традиции, законы и методы, что и для любой другой рабыни, смысл которых заключается в том, чтобы всегда держать рабыню в строгой неволе, и поощрять активность по отношению к ней со стороны мужчин. После того, как рабыня пробыла во владении похитителя в течение одной недели, она считается его собственностью по закону. Безусловно, прежний хозяин, также может попытаться вернуть женщину назад посредствам всё той же кражи. Это своего рода популярный вид спорта среди гореанской молодёжи, попытать «удачи цепи». Здесь вообще захват женщин, и не столь важно свободных или порабощённых, рассматривается как спорт или развлечение. Стоит отметить, что во время войны женщин этого мира, и рабынь, и свободных, наряду с серебром и золотом, рассматривают как завидный трофей.

Внезапно, испугав меня, послышался звук расстегиваемого и отбрасываемого брезента. Судя по тому, что я почувствовала, как моему телу вдруг стало горячо, не трудно было догадаться, что в нашу клетку проникли солнечные лучи. Под капюшоном стало ещё жарче. Я испуганно принялась извиваться торопясь поскорее встать на колени. Судя по звукам, сразу окружившим меня, бряканью цепей и наручников, шуршанию голых тел по железному настилу, стонам от боли в затёкших конечностях, другие девушку наперегонки делали то же самое.

Следующим звуком, который я совершенно точно опознала, было клацанье ключа вставляемого в замочную скважину. Потом, ещё один негромкий звук, ключ повернулся, и резкий щелчок открытого замка. Лязганье звеньев цепи по металлу, скрежет увесистого засова, и скрип открытой тяжёлой двери. Я уже приняла стандартную позу рабыни, широко разведя колени, выпрямив спину, втянув живот, откинув плечи и высоко подняв подбородок. Уверена, что остальные девушки стояли в тех же позах. Нам даже не понадобилась короткая команда мужчины: «Положение». В этом уже не было необходимости. Мы были, по крайней мере, до определённой степени, обученными девушками. По звуку шагов я догадалась, что кто-то поднялся в кузов фургона, и в следующий момент сильные мужские руки сомкнулись на моих плечах, и грубым рывком поставили меня на ноги.

— Иди туда, — приказал мне мужчины, подтолкнув в нужном направлении, и тут же его голос, сместившись за мою спину, скомандовал: — Идите в этом направлении.

Похоже это он говорил другим девушкам. Потом я почувствовала, как цепь буквально потащила меня в сторону двери. Натяжение цепи через мой ошейник передалось дальше, потащив на мной Глорию, скорее всего всё ещё стоявшую на коленях или на корточках позади меня. Меня подхватили снизу, и я почувствовала тёплые доски под ногами. Следом за мной внизу оказалась Глория, а затем и все остальные. Меня окружил шум хлопков, свиста, довольного причмокивания, щёлканья языком и сексуальных пожеланий мужчин, по-видимому, собравшихся вокруг фургона. Похоже, их тут было много, возможно даже небольшая толпа. Вероятно, они ошивались здесь в ожидании того момента, когда нас начнут выгружать из клетки. Я почувствовала, как чья-то, явно мужская рука дёрнула цепь моего ошейника, я спотыкнулась от неожиданности, но быстро выправившись, заняла то место, куда он хотел меня поставить. На мгновение мне показалось, что я стала во главе каравана, но меня тут же развернули, и оставили в покое, признаться, в несколько сконфуженном состоянии. Я не знала, ни того, где я стояла, ни того куда было повёрнуто моё лицо. Я понятия не имела, где сейчас находилась ведущая девушка, и в какую сторону был ориентирован караван. Я даже толком не могла сказать оказалась ли я снова в его конце, или же стояла первой. Судя по направлению цепи, Глория была где-то по правую руку от меня, а вовсе не спереди или сзади, как должно было бы быть в караване. Выкрики, шум и неприличные комментарии приблизились к нам довольно близко, заставив меня задрожать и непроизвольно отпрянуть. И тут я дёрнулась уже так, что чуть не упала. Удар был настолько громким и пугающим, тугое кожаное жало, словно огнём, обожгло меня! Запрокинув голову назад, задыхаясь от боли, я, заливая скрытое капюшоном лицо щеками, отчаянно попыталась вытолкнуть кляп изо рта. Мне срочно требовалось облегчить дикую боль своим криком. Но всё чего я добилась, это тихое, испуганное, придушенное мычание, мало чем помогшее мне, но вероятно развеселившее окружающую толпу.

— А ну встали прямо, шлюхи! — услышали мы грозный окрик. — Вы в присутствии мужчин!

Я снова в ужасе дёрнулась, отреагировав на хлопки плети, но на этот раз они взорвали болью не моё тело. Хлопков было два, и оба они, миновав меня, достались кому-то из моих сестёр по несчастью. В этот раз плеть прошлась не по моим икрам, а по спине. Теперь я стояла так прямо и красиво, как только могла. Узкая полоса на моей спине, оставленная сделанным из сыромятной кожи ремнём плети, горела, как в огне.

Теперь шум, крики и насмешки мужчин раздавались вплотную к нам. Мне вдруг стало очень трудно держать правильную позу, поскольку одна мужская рука вцепилась в мою левую грудь, а другая сжала мне правую ягодицу.

— Эй, не лапай наш товар, — прикрикнул охранник, голос, которого был знаком мне ещё по дому.

Возможно, именно этот парень ударил меня и двух других девушек.

— Если, конечно, Ты не собираешься её купить, — добавил он и рассмеялся.

— А её лицо соответствует этим сочным формам? — поинтересовался мужчина, по-видимому, тот самый, что только что ощупал меня.

— Можешь не сомневаться, — ответил охранник. — Чудо как хороша.

Признаться, его характеристика доставила мне удовольствие. Интересно, могли ли быть его слова правдой, и я действительно могла бы считаться удивительно привлекательной для таких мужчин, как они. А если это так, то что это могло бы означать для меня? Не предлагало ли это, спрашивала себя я, что меня, во всей моей беспомощности могла бы ожидать судьба объекта постоянных и странных домогательств?

— Все они превосходное рабское мясо, — бросил наш надсмотрщик.

— Из какого дома вы их доставили? — спросил мужчина, но охранник не счёл нужным отвечать на его вопрос.

Справа послышался звон цепи. Я почувствовала, как меня буквально развернуло. Теперь, как я догадалась, я снова оказалась позади Глории.

— Вперёд, шлюхи, — скомандовал надсмотрщик.

Цепь тянула меня вперёд, прижимая ошейник к тыльной стороне шеи, вынуждая побыстрее шевелить ногами.

Доски под ногами казались толстыми и горячими. А ещё они были шершавыми и неровными. Однажды, как мне показалось, что я наступил на тёплую смолу. Запах моря здесь чувствовался особенно отчётливо.

Караван, двигавшийся вначале довольно быстро, вдруг замедлился. Мужчина положил руку на моё плечо и остановил меня.

— Теперь вперед, — услышала я команду мужчины. — Идти осторожно. Доска узкая. Поднимайтесь. И не бойтесь, если что, я вас подстрахую.

Спереди снова донёсся звон цепи, и через пару мгновений я почувствовала, что меня потащило вперед. Я покачнулась, но рука мужчины подхватила меня за плечо и, удержав, направила вперёд.

Признаться, я была изрядно напугана.

— Теперь сюда, — сказал он, — моя смазливая голая леди, ещё один шаг и вверх.

Его рука сжимала мою, поддерживая меня, почти как если бы я действительно могла бы быть леди, сопровождаемой её кавалером!

— По крайней мере, лицо у неё одето! — выкрикнул кто-то из мужчина, тут же поддержанный дружным хохотом.

Похоже, что такая шутка их здорово развеселила, как будто леди могла бы показаться публично абсолютно голой! Они просто насмехались надо мной! Конечно, никакой «леди» я не была, и не могла быть. Об этом кричало клеймо, выжженное на моём бедре. И они все отлично его видели. Я была заклеймена! Нужно было бы быть слепым, чтобы не видеть его. Врезавшееся в мое тело на левом бедре, оно было видно всем, и безошибочном сообщало всем о том, кем я была.

— Иди сюда, — грубо бросил он, но я, всё же, была по-своему благодарна ему за помощь, как простая женщина, оказавшаяся в столь затруднительном положении, пусть даже и порабощенная.

Ещё один нерешительный шаг вперёд и я почувствовала под ногой наклонную доску ведущую вверх. На следующем шаге я обнаружила, что на эту доску набиты поперечные дощечки. Ещё дважды я наступила на такие поперечины, прежде чем мужчина отпустил мою руку. Как раз в этот момент доска, по которой я поднималась, немного пошевелилась. От неожиданности, я покачнулась и чуть не упала, но мгновением спустя, меня подхватила рука другого и помогла мне удержать равновесие. Честно говоря, я испугалась. Если бы не мужчина, я бы просто упала с доски.

Вдруг, меня подняли на руки и опустили на ровную деревянную поверхность, на этот раз столь же гладкую, как пол в доме. Наконец-то доска закончилась. Повернув направо примерно на двадцать градусов, я прошла ещё приблизительно семь-восемь шагов, максимум десять, и была остановлена. Затем меня подвинули немного вправо и вперёд, повернули и приказали встать на колени. Я почувствовала движение цепи. Глория теперь должна находиться слева от меня. На этот раз нас постановили на колени вплотную друг к дружке, так что моё левое плечо касалось её правого. Мне вдруг показалось, что пол под моими коленями слегка покачнулся. Впрочем прислушаться к своим ощущениям мне не дали. В этот момент я почувствовала, что цепь обернули вокруг моей шеи и заперли на замок. Мгновением спустя, цепь дёрнулась в сторону, и раздались звук закрываемого замка, похоже, другой е конец теперь обнимал шею Глории. Тот же звук повторился ещё несколько раз, а потом раздались, один рядом со мной, а второй несколько дальше, два более громких металлических клацанья, явно принадлежавшие замкам поувесистей того, что держал цепь на моей шее. Подозреваю, что сковывавшая нас цепь теперь стала короче, и на обоих концах каравана, тот её участок, на котором прежде вели первую девушку каравана, и тот, что свисал позади меня, были к чему-то надёжно закреплены.

Снова лёгкое, почти незаметное движение пола под моими коленями. Однако на этот раз, я была уверена, что мне не показалось. Похоже, мы оказались на каком-то плавсредстве.

— Которые из них белый шёлк? — спросил мужской голос.

Послышался звук, как будто длинную тяжелую доску, протащили по деревянной поверхности, закончившийся, заставившим меня вздрогнуть, глухим ударом где-то справа от меня. Скорее всего, там уложили доску, по которой мы сюда попали.

— Проверь их бирки, — приказал ему другой мужчина.

— Вот эта, — сообщил первый мужчина, поднимая мою бирку.

Это известие было встречено разочарованным, но добродушным криков человека стоявшего где-то слева и спереди от меня.

— Здесь ещё одна, — объявил другой мужчина слева от меня.

— Ладно, нам вполне хватит троих из них, — небрежно бросил другой мужчина, местоположения которого я не смогла определить.

Я почувствовала, что бирку, свисавшую с моего ошейника, подняли во второй раз.

— Жаль, конечно, — сердито проворчал мужчина, и выпустил бирку из руки, позволив ей упасть на моё тело прямо под ошейником.

Я услышала звук, который смогла определить, как шуршание верёвок, протягиваемых по борту, и скрип дерева упёртого в дерево. Судно на котором мы оказались в качестве груза, пришло в движение, и, судя по моим ощущениям, поворачивало влево, если считать относительно того, куда была развёрнута лицом.

Рядом со мной раздался стук. Какой-то явно металлический предмет, положили на деревянную палубу рядом со мной. Воздух вокруг меня был наполнен самыми разными звуками, общались мужчины, поскрипывало дерево. Потом, из общего фона выделилось шуршание, похожее на то, как будто сразу много шестов протащили по деревянной доске.

— А теперь приподнимись на коленях, — приказал мне мужчина. — Выше, оторви задницу от пяток. Держи свои соблазнительные ноги широко разведёнными. Замри, так и стой.

Я почувствовала, как стальной обруч сомкнулся на моей талии, а между моих ног, покачиваясь, повисла пластина металла. Все детали были собраны в единое целое, закреплены на месте и заперты на замок за моей спиной. На меня снова надели железный пояс.

Прямо над моей головой зашуршала разворачиваемая ткань, и секундой спустя раздался глухой хлопок. Затем я почувствовала, как напряглись и завибрировали доски подо мной, поделившись со мной своим возбуждением, переданным им напрягшейся разгладившейся тканью. Её мощь, её открытость и удивительная могущество, сила ветра, придавшая ей форму и тянущая её за собой, всё это бушевало сейчас над моей головой. Я кожей ощущала, как эта большая, надутая пузырём поверхность изо всех сил рвётся вперёд, на свободу, но не может улететь вслед за ветром, прочно удерживаемая на своём месте мачтой реей и многочисленными верёвками, передавая через них свою и ветра силу разгоняющемуся кораблю. Меня охватило непередаваемое словами волнение. О, как хотелось бы мне увидеть всё это своими глазами! Как бы мне хотелось избавиться от скрывающего от меня всю эту красоту и мощь капюшона!

Потом раздался стук дерева по дереву, как будто кто-то бил киянкой по деревянной поверхности. Методичные удары повторялись каждые несколько секунд. В такт с ними слышался плеск воды, я нисколько не сомневалась, что слышу звук входящих в воду вёсел. Судя по всему, здесь должно было быть несколько гребцов. Я представила себе сильных, мускулистых мужчин тянущих длинные вёсла. Я встревожено дёрнулась. Капюшон держал меня в неизвестности. Сейчас только железный пояс защищал от таких мужчин.

Внезапно откуда-то спереди донёсся удар колокола. Возможно, это был сигнал разрешавший выход из гавани, или прощальный салют уходящему кораблю.

Нас всех, и гореанок и бывших землянок забрали из неизвестного нам места и везли неизвестно куда. Уверена, ни одна из нас не знала, где мы были, где находимся и где окажемся.

— Ты можешь снова стоять на коленях, сидя на пятках, — разрешил мне мужчина, вероятно, тот самый, кто надел на меня пояс, и я сделала это немедленно. — Ну что, наверное хочешь избавиться от капюшона?

Я тут же согласно замычала.

— Промычишь один раз, значит «Да», дважды значит «Нет», — сказал он.

Я отчаянно промычала один раз.

— Мы скоро покинем гавань, — сообщил он. — Ты хорошенькая?

На этот раз я воздержалась от немедленного ответа. Мне не хотелось бы показаться тщеславной. К тому же, честно говоря, я не была на сто процентов уверена, что была достаточно привлекательной, чтобы рассчитывать на то, что он сможет признать меня, так сказать «хорошенькой». В конце концов, это очень зависело от вкуса каждого отдельно взятого мужчины. Разве, это не они должны решать, был ли я хороша для них или нет? Ведь может случиться так, что девушка, привлекательная для одного мужчины, вполне могла не понравиться другому. Это я знала точно. Я предположила, что должна бы промычать дважды, дав ему отрицательный ответ, но в следующий же момент испугалась, ведь рано или поздно он, или кто-то другой, всё же снимет с меня капюшон, хотя бы для того, чтобы накормить и напоить. А вдруг, я ему понравлюсь? Тогда мой отрицательный ответ могут посчитать ложью, а каким могло быть наказание за ложь, я даже думать боялась. Мне вспомнилось, что Ульрик считал меня весьма симпатичной, да и мнение других мужчин не сильно отличалось от его слов. Кроме того, всего несколько минут назад охранник сказал кому-то, что я «чудо как хороша». Принимая во внимание всё это, хотя, возможно, это и было преувеличением, и даже абсурдом, мне показалось, что я могла бы иметь законное право рассматривать себя, по крайней мере, как «симпатичную особу». А ещё я не могла забыть, что Тэйбар, хотя и с очевидной неохотой, и даже со злостью, если не с яростью и отвращением, признался мне, что, несмотря на мой характер, нашёл меня привлекательной, и даже чрезвычайно, невыносимо таковой. Безусловно, при этом он не оставил меня себе. Также мне уже было известно кое-что о сексуальных пристрастиях здешних мужчин. Честно говоря, эти пристрастия порой ужасали меня, но именно исходя из них, я, со всей очевидностью, могла надеяться, что являюсь необычайно желанной и привлекательной. Действительно, в этом мире, справедливо это или нет, но, как мне кажется, я могла рассчитывать, что меня сочтут, как выразился надсмотрщик, «чудо какой хорошенькой». Безусловно, это мне льстило, но не могло и не тревожить, особенно в свете того, что могло стать последствиями того, чтобы оказаться одновременно красивой и рабыней, на такой планете, и среди таких мужчин.

Наконец, я решилась и, промычав один раз, напрягалась, с ужасом ожидая свиста плети и разрывающей спину боли в наказание за тщеславие. Но, к моему облегчению, удара не последовало.

— Чуть позже, через один ан, или около того, — пообещал мне мужчина, — мы снимем с вас капюшоны и освободим от кляпов. Тогда путешествие станет для вас гораздо приятнее.

Я тоненько прохныкала один раз, показывая какое удовольствие доставили мне его слова, выражая этим мою ему благодарность, и в надежде на некоторое поощрение в дальнейшем.

— А знаешь, когда мы сделаем это? — поинтересовался он.

Я промычала дважды.

— Когда мы окажемся вне видимости берегов, — объяснил мужчина, — когда мы окажемся полностью в открытом море.

Я подняла и повернула голову на звук его голоса.

— Ты меня поняла? — уточнил он, и я ответила однократным мычанием.

7. Брундизиум

— Это — Брундизиум! — сообщила одна из девушек. — Я уверена в этом!

— Хочу, чтобы меня продали здесь, — с надеждой заявила другая.

— Боюсь, это зависит не от твоего хотения, а от конъюнктуры рынка, — осадила её третья.

— Кажется, нас уже везут по улице клейм, — снова проинформировала нас первая, украдкой, как и мы все, подсматривавшая сквозь щель.

— Значит, мы уже внутри стен города? — уточнила вторая.

— Говорят, это — один из самых крупных портов на Горе, — заметила третья. — Именно здесь флот Коса высадил свою армию.

Мы находились внутри рабского фургона, специально сконструированной повозки для перевозки живого товара, и сидели голыми в кузове, с ногами, закованными в кандалы, цепь которых надёжно держала нас прикованными к центральному брусу. На кузове фургона возвышался высокий, почти квадратный каркас, обтянутый обычным брезентовым тентом, сверху покрытым сине-жёлтой шёлковой тканью, которую во время непогоды обычно убирали. Мы все дружно, развернувшись лицом к бортам, натянув да предела цепи, что не давали нам далеко отползти от центра, полусидя, полулёжа, приподняв брезент и шёлк на дюйм или около того над краем борта, жадно выглядывали наружу.

— Здесь всё ещё полно солдат и моряков с Коса, — сказала одна из девушек, до сих пор не принимавшая участия в разговоре.

— Я видела только одного, — парировала её соседка.

— Зато, какой красавчик, — вздохнула первая. — Я была бы не против, принадлежать ему.

Это её замечание, меня встревожило, если не сказать, напугало. Я уже внутренне приняла тот факт, что мы могли принадлежать какому-либо мужчине, одному или даже нескольким, и, более того, действительно принадлежали, но всё же, меня пока пугало, столь открытое признание женщины о её желании стать частной собственностью кого бы то ни было!

— Может косианец попался только один, зато флаги Коса вывешены на каждом углу, вместе флагами Брундизиума, — заметила та девушка, что заговорила первой.

— Это точно, — поддержала её другая.

— Так может быть, нас привезли сюда с Коса? — предположила первая.

— Могли и с Тельнуса, — присоединилась к обсуждению ещё одна женщина.

— Вполне возможно, — согласилась первая.

Очевидно, прибыв в порт, мы перешли в собственность работорговца-оптовика, разместившего нас во временном лагере вне стен этого города. Гореанские девушки, скованные с нами одной цепью, пояснили, что это было сделано из экономии, чтобы не платить налог, взимаемый с продаж и других коммерческих сделок на территории Брундизиума. Само собой, от организации таких лагерей, по-видимому, была и другая польза.

Не трудно догадаться, что аренда земли за стенами города обычно гораздо дешевле, таковой внутри его стен. Кроме того, такие лагеря мобильны, их легко переместить в другое место, что даёт им большую гибкость с коммерческой точки зрения. Например, их можно переместить туда, где в данный конкретный момент женщины, возможно, в результате крупномасштабных набегов, войн или взятия штурмом городов, могут появиться в изобилии и по сходным ценам, или, наоборот, в местности, где может появиться внезапный всплеск спроса на данный товар, при недостатке предложения. А ещё, я предположила, особенно в свете тех необычных мер безопасности, что были применены к нам, что такой лагерь значительно труднее отследить, конечно, если кого-либо могла бы заинтересовать подобная информация. Впрочем, имеются у таких лагерей и свои отрицательные стороны, прежде всего то, что работорговцы, вставшие в чистом поле более уязвимы для нападения, по сравнению с теми, кто имеет свои дома в городах, или арендует там двор. Впрочем, с другой стороны, обычно лагерь стараются располагать поблизости от городов, обычно в пределах видимость с их стен, что, само собой, до некоторой степени снижает вероятность таких нападений. Кроме того, обычно, как и в нашем случае, лагерь организуется несколькими торговцами, что позволяет объединить усилия в случае нападения разбойников.

Такой временный лагерь могут поставить, как оптовые, так розничные торговцы, но в основном, здесь больше именно оптовиков, поскольку в розницу обычно торгуют местные бизнесмены, жители данного города. Зачастую, оптовые торговцы продают свой товар розничным торговцам, в их собственных городах, или же, бывает, сами торгуют в розницу в таких известных на Горе центрах работорговли, как например, Ар, Ко-ро-ба, Венна, Вонда, Виктория, в городах на Воске, Рынке Семриса, Бесните, Эсалинусе, Харфаксе, Корцирусе, Аргентуме, Торкадино и других. Можно предположить, что большинство работорговцев занимающихся оптовыми продажами, в действительности где-то имеют свои постоянные дома или штаб-квартиры, но они зачастую сами, или через своих агентом, содержат такие лагеря, обеспечивающие им дополнительную прибыль, дающие им преимущество мобильности и присутствия их торговых представительств в наиболее бойких местах.

Группа, в которой теперь содержалась я, состояла, как и прежде из десяти девушек. Однако, из того каравана, что покинул дома в клетке установленной в кузове фургона, нас осталось семеро, три девушки были новыми, причём все они были местными уроженками. Кстати, Глория и Кларисса, так же как я сама, то есть все землянки из начального каравана, пока оставались с этой группой.

Что интересно, мы до сих пор не знали, кем был тот оптовик, что владел нами в данный момент. Едва земля показалась на горизонте, и к нам снова применили те же строгие меры безопасности, что и в первый день нашей транспортировки. Нас снова в том же порядке сковали караванной цепью, наручники держали наши руки за спиной, рты заткнули кляпами, а головы закрыли тяжёлыми непрозрачными капюшонами застёгнутыми пряжкой на затылке. Всё это с нас сняли лишь тогда, когда мы оказались в клетках временного лагеря работорговца. Только этим утром нас, уже скорее как обычных рабынь, запихнули в рабский фургон, ограничившись лишь ножными кандалами, надетыми на центральный брус. Думаю, нет нужды объяснять, как все мы были рады этой необычной мягкости в обращении, впрочем, при оставшейся не менее эффективной безопасности нашего хранения.

Насколько я поняла, в данный момент нас везли для передачи одному или нескольким розничным работорговцам.

— Смотрите! — вдруг воскликнула одна из девушек. — Как здесь много сгоревших зданий!

Это действительно было так. Казалось, что здания всего этого района, или, по крайней мере, этой улицы сгорели в гигантском пожаре. Причём, судя по всему, это имело место довольно давно. Возможно, со времени пожара прошли недели, если не месяцы. Действительно иногда, в разных местах, попадались здания, от которых остались только полуобрушенные почерневшие стены, без какого-либо внутреннего содержания. Похоже, обгоревшие внутренние конструкции и перекрытия, были разобраны и вывезены. В пользу этой идеи говорили встречающиеся то тут, то там, огромные кучи обугленной древесины и обломков кирпичей, по-видимому, ожидая транспорта для вывоза за стены города. Во многих местах виднелись палатки и наскоро возведённые времянки, зачастую немногим больше чем лачуги собранные из того, что попалось под руку. Но уже было немало и постоянных строений, с подвалами и установленными на фундаменте основательными каменными стенами. Похоже, город потихоньку отстраивался заново.

— Уверена, что это — Брундизиум, — заявила та самая девушка, которая заговорила первой. — Я точно знаю, что в Брундизиуме пять месяцев назад случился большой пожар.

— А Ты подзови кого-нибудь, — предложила другая девушка. — И спроси.

— Только не я, — сразу пошла на попятный первая. — Тоже мне, нашла дуру. Вот сама подзывай и спрашивай.

— Кларисса, — позвала одна из гореанских девушек. — Спроси Ты.

Не думаю, она собиралась подставить Клариссу под наказание. В конце концов, та была любимицей охранников. Мы все, по крайней мере, те из нас, кто знали её по прежнему дому, несколько ревновали к ней, полагаю, именно из-за её популярности среди мужчин. Подозреваю, всем нам было жаль, что мы не были столь же желанны, как она. Ей гораздо чаще, чем нам перепадали конфетки. Правда, я тешила себя надеждой, что не надень они на меня железного пояса, и, возможно, я была бы не менее, если не более популярной. И даже наверняка заслужила бы конфетку, или даже две. Я была уверена, что, стоило мне только захотеть, и я доставила бы мужчине такое же удовольствие как и она! И думаю, получила бы сама ничуть не меньшее. Безусловно, я быстро заверила себя, успокаивая тот клочок достоинства холодной земной женщины, всё ещё остававшийся во мне всё это время, что мне просто не оставят никакого выбора в данном вопросе. В конце концов, меня могут выпороть плетью, или ужасно наказать каким-либо иным способом, или даже убить, если мужчины останутся мной недовольны. И, конечно, для меня не было секретом, что охранники очень интересовались мной. Не раз они исследовали и проверяли надёжность того металлического устройства, которое было на меня надето и всякий раз, к их явному гневу и разочарованию, убеждались непреклонности и эффективности.

— Пусть Глория позовёт, — предложила одна из гореанок, видя, что Кларисса не горит желанием высовываться.

— Нет уж! — тут же отказалась от такой чести Глория.

— Тогда Ты, Дорин, — предложила мне гореанская девушка по имени Ха.

— Нет, нет, ни за что, — запротестовала я, не имея ни малейшего желания, чтобы возница или охранник услышал, как я зову кого бы то ни было, отлично понимая, что это могло закончиться жестокой поркой не далее как сегодня вечером.

— Земные самки уртов, — зло прошипела другая гореанка.

— А может, Ты сама это сделаешь, — осадила её Глория, несказанно обрадовав меня.

Глория была крупнее меня, и вполне смогла бы противостоять гореанке, которая также отличалась высоким ростом. Я была значительно меньше гореанской девушки, и, честно говоря, побаивалась спорить с ней.

Однако, Ила, а именно так звали эту девушку, тоже воздержалась то того, чтобы попытаться подозвать кого-либо. Ничего удивительного, ведь она, также как и мы, боялась, и также как и мы, принадлежала тем грубым животным, что зовутся мужчинами. Конечно же, она не больше нашего хотела быть оказаться под их властной, наказующей плетью.

Я снова восхищённо уставилась в щель между бортом и тентом. Передо мной открывался новый прекрасный мир, и я наслаждалась им. Мне было интересно почти всё, что я видела за пределами фургона, мужчины, женщины и дети, их одежда, и аксессуары, улицы и здания, палатки и киоски, деревья и цветы, всё-всё. Мир вокруг казался таким открытым, красивым и свободным, и, тем не менее, именно в здесь я оказалась бесправной рабыней.

В первый момент, увидев странное, чешуйчатое, длинношее, ящероподобное четвероногое животное, которое тянуло наш фургон и многие другие, встреченные по пути, я была удивлена и даже немного напугана. Такие животные никогда не встречались на Земле.

— О, нет, только не это! — в отчаянии воскликнула одна из гореанок. — Они направляют фургон к городским воротам! Нас увозят из города!

Три или четыре других девушки, такие же гореанки как и первая, застонали, как от боли.

— Я хочу, чтобы меня продали здесь! — заявила одна из них.

— Какое это имеет значение? — поинтересовалась Глория, не отрываясь от щели и стараясь ничего не пропустить.

— Безмозглая землянка! — презрительно бросила одна из них, — Что Ты понимаешь в этой жизни?! Если тебе так хочется, Ты можешь носить свой ошейник в каком-нибудь мелком городишке, в лагере, в крестьянской деревне! А я хочу носить мой в большом городе!

— Вот именно, пусть глупая Глория тянет плуг, пропалывает сорняки, мотыжит огород или носит воду на ферме, — добавила её соседка.

— Это врятли, она слишком смазлива для этого, — завистливо проворчала другая гореанка. — Ну какой крестьянин смог бы собрать достаточно денег, чтобы купить её?

Признаться, я тоже надеялась на то, что окажусь слишком симпатичной для того, чтобы крестьянин мог позволить себе владеть мной.

— Тем, кому удаётся закрепиться в большом городе, всегда живётся значительно легче, — вздохнула ещё одна из гореанских девушек.

— Всё зависит от того, какой тебе достанется хозяин, — поправила её другая.

— С этим не поспоришь, — согласилась третья.

На мой взгляд, это, действительно, было верно. Самым важным для рабыни было даже не то, где ей предстоит жить, в большом городе или не очень, или даже в деревне, а то кем окажется её владелец. Можно не сомневаться, что именно ему предстояло стать самым важным, единственно важным элементом в её жизни. Ведь она будет принадлежать ему в буквальном смысле этого слова. Однако, я решила, что стоит согласиться и с предыдущими девушками, что было бы неплохо, при прочих равных условиях, жить в одном из этих прекрасных городов. Несомненно, те работы, которые достанутся рабыне в таком городе, были бы в целом гораздо легче, тех, что предстоит выполнять ей, скажем, на ферме.

— Тент на место, живо! — прошипела одна из девушек. — Мы въезжаем в ворота!

Мы мгновенно оставили в покое и тент и шёлк, расправив его как можно лучше, а затем повернулись и расселись по своим местам вдоль борта фургона, постаравшись придать себе максимально спокойный вид, превратившись в слух. Снаружи донёсся шелест проверяемых бумаг, а затем мы услышали повелительный мужской голос:

— Оставайтесь на своих местах, как есть. Становится на колени не надо.

Брезент в передней части фургона откинули в сторону, и мужчина, стоявший на передке повозки, перед фургонным ящиком, заглянул внутрь, окинув нас цепким взглядом. Мы замерли, стараясь не встречаться в его глазами, голые рабыни, прикованные цепью к центральному брусу.

— Десять кейджерае, — кивнул он.

Произнесённое им слово было множественным числом от «кейджера», что было наиболее распространенным названием для тех, кем мы были. Это слово означает «девушка рабыня», «женщина рабыня», «самка рабыня», иными словами просто рабыня женского пола. Клеймо на моём левом бедре было курсивным «Кефом», первой буквой в слове «кейджера». Несомненно, лучший перевод — «девушка рабыня».

Брезент снова вернулся на место, и уже через пару мгновений, фургон проехал сквозь ворота. Очевидно, нас всего лишь провезли через этот город, который, вероятно, назывался Брундизиум, по направлению к какому-то другому месту. Они просто сэкономили время, срезав дорогу следуя этим маршрутом, вместо того, чтобы объезжать вдоль стен весь этот, насколько я поняла, очень немаленький город.

— Так куда же нас всё-таки везут? — растерянно спросила одна из гореанских девушек другую.

— В Самниум, скорее всего в Самниум, — ответила та.

8. Помост в пристройке к торговому павильону

Я сидела на длинном, тяжёлом, деревянном помосте, поднятом приблизительно на фут над землёй. Это был один из нескольких таких помостов в демонстрационной области, в пристройке торгового павильона. Я была полностью раздета, сидела на правом бедре, подвернув ноги и скрестив лодыжки, ладонь моей левой руки лежала на левой щиколотке. Основной вес тела я перенесла на правую руку, которой я опиралась в помост. К помосту я была прикована персональной цепью, длиной приблизительно пять футов. Эта цепь соединяла одно из колец, вбитых в доски помоста с моим ошейником.

Нас привезли вовсе не в Самниум, а в Рынок Семриса. Этот город был намного меньше Самниума, находился на юго-востоке от него, и являлся одним из самых, что достаточно интересно и одновременно иронично, известных на Горе центров продаж домашнего скота. В особенности славился он своим рынком тарсков. Разумеется, здесь имелись и невольничьи рынки.

— Но это же не Самниум! — возмущённо закричала Ила, едва покрытый шёлком брезент откинули в сторону, а центральный брус отомкнули и освободили из гнезда.

— Конечно, нет, — подтвердил парень, присматривавший за нами в течение всего пути. — Это — Рынок Семриса.

— А там клетки для тарсков! — выкрикнула Ила, указав пальцем влево, на ряд из нескольких клеток, как только с нас сняли кандалы.

Мы спустились с фургона и стояли на ногах в каком-то внутреннем дворе огороженном высокими стенами. Обычно кандалы остаются в фургоне, особенно, если тот не принадлежит тому работорговцу, которому осуществляется поставка. Клетки, на которые обратила внимание Ила, стояли в нескольких футах от нас, вдоль стены внутреннего двора. В этом месте стоял сильный резкий запах каких-то животных.

— Они самые, — усмехнулся надсмотрщик. — Но этим вечером тарсков продавать не будут, во всяком случае, не четвероногих тарсков.

— Я не собираюсь быть проданной здесь! — зло выкрикнула Ила.

Мужчина, молча, ткнул плетью в сторону ближайшей к нам открытой клетки. Мы плотной группой стояли босиком посреди грязного двора. В грязи слегка припорошённой старой истоптанной соломой виднелись многочисленные следы и отпечатки маленьких раздвоенных копыт, возможно, отмечавших место прохода небольших групп неких животных. Ещё здесь имелись следы колес телег, сандалий, сапог, а также отпечатки маленьких босых ног, несомненно, принадлежавших таким же девушкам, как мы. Длинные, низкие, узкие клетки, скорее всего, были предназначены не только для хранения животных, но и для их перевозки на длинных открытых фургонах. Это были прочные конструкции со сплошными металлическими полом и крышей, вертикальными прутьями по углам, и по бокам забранная стальной сеткой рабицей с ячеёй около двух дюймов.

— Я ни за что не зайду туда! — дерзко крикнула Ила. — Никогда!

Наказание было мгновенным и жестоким. Плеть надсмотрщика обрушилась на её спину, вырвав из неё дикий крик боли, сразу перешедший в рыдания, и сбив её с ног на колени. Следующий удар, упавший на спину Илы, бросил ей на живот прямо в грязь к ногам мужчины. Надсмотрщик взмахнул плетью ещё трижды, выбивая из пораженной, корчащейся и плачущей женщины мольбы о прощении. После столь прозрачного намёка, Ила, поднявшись на четвереньки, по первому же жесту мужчины, торопливо перебирая конечностями, подвывая в голос, поползала к ближайшей низкой узкой клетке. До тех пор пока она не оказалась внутри, надсмотрщик шёл за ней и подгонял её, покрикивая «Живее, грязная тарскоматка!», и тыкая заострённой палкой. Ила была довольно крупной девушкой, а по сравнению с большинством из нас огромной, за исключением, возможно, разве что Глории, но по сравнению с мужчинами, она была всего лишь слабой женщиной, мало чем отличающейся от нас. По сравнению с ними, её размер и сила, в действительности, была ничем. По сравнению с ними она была, впрочем, как и мы все, просто маленькой и слабенькой девушкой. Перед любым из них она никогда не сможет быть чем-то большим, чем любая из нас мы, всего лишь ещё одной женщиной, маленькой, прекрасной, беспомощной простой женщиной, полностью зависящей от их милосердия.

Мы оставшиеся стоять, обменялись стремительными взглядами. Трудно сказать, чего было больше в наших глазах в тот момент, удовольствия или страха. Конечно, все мы были рады, что наглую Илу, зачастую надменную и высокомерную с нами, столь быстро и жестоко поставили на место, то самое место, на котором уже давно стояли мы все, на место рабыни у ног мужчины. Да, мы были довольны, что мужчины действовали именно таким образом. Они дали сигнал не только Иле, но и всем нам. Мы получили наглядную демонстрацию их твердости и власти, значимости и действенности их превосходства над нами. Это послужило ясным и недвусмысленным напоминанием всем нам о том, кем мы были, женщинами и рабынями, объектами приложения их плетей. Кроме того, дерзость Илы смущала нас всех, и, по-своему, ложилась пятном не только на всех нас, но и наш пол в целом.

И конечно, нам было чего бояться. Мы же не хотели, чтобы поведение одной из нас обрушило гнев мужчин на всех нас. У нас не было ни малейшего желания разделить с ней плеть. Теперь мы видели Илу, сидящей в клетке и вцепившейся в сетку побелевшими пальцами. Её глаза были полны страха, слёз и мучительной боли. Она только что узнала, что такое быть выпоротой рабыней. Её судьба послужила нам хорошим примером того, чего делать не стоит никогда, и как только мужчина махнул плетью в сторону клеток, мы сорвались с места, и поспешили к клеткам. Прямо перед входом упав на четвереньки, мы заняли положенные нам места. Наша группа расположилась в двух соседних клетках.

И вот теперь я сидела на длинном, тяжёлом, деревянном помосте, поднятом приблизительно на фут над землёй. Это был один из нескольких таких помостов в демонстрационном зале, в пристройке торгового павильона. Я была полностью раздета, сидела на правом бедре, подвернув ноги и скрестив лодыжки, ладонь моей левой руки лежала на левой щиколотке. Основной вес тела я перенесла на правую руку, которой я опиралась в платформу. К платформе я была прикована персональной цепью, длиной приблизительно пять футов. Эта цепь соединяла одно из колец, вбитых в помост с моим ошейником. Сверху на моей левой груди было что-то написано. Один из мужчин сделал эту надпись жировым карандашом. Я не знала ни букв, ни цифр, так что сама я прочитать этого не могла, но я слышала, что это был номер «89». Это было номер моего лота на предстоящих торгах.

— Выходим, выходим, живо, живо! — кричал мужчина, стуча своей заострённой палкой по крыше нашей клетки этим утром, выгоняя нас наружу.

Даже не успев толком проснуться, мы все торопливо поднялись на четвереньки, поскольку клетка была очень низкой, а вход в неё ещё ниже, и одна за другой выкарабкались из своего временного пристанища в грязь двора и в серые сумерки начинавшегося утра.

Мы прибыли в Рынок Семриса вчера утром, и весь день провели в клетках. Так что у нас была возможность наблюдать за прибытием других фургонов, разгрузкой и быстрым распределением по остальным клеткам их прекрасного груза. Кроме фургонов с рабынями, ближе к вечеру, погонщики пригнали несколько групп небольших, толстых, пятнистых, покрытых жёсткой щетиной, копытных животных. Больше всего они напоминали земных свиней, с такими же плоскими пятачками, также хрюкавших и повизгивавших, но в отличие от них были украшены косматыми гривами. Пастухи, ловко орудуя заострёнными палками, загоняли животных в клетки, точно такие же, как те в которое поселили нас и остальных рабынь. Мы, вцепившись пальцами в проволочную сетку, с интересом наблюдали за другими клетками, в некоторых из которых сидели девушки, а в некоторых хрюкали жирные коротконогие животные.

— Это — тарски, — пояснила нам, землянкам, одна из гореанских девушек.

Я понимающе кивнула.

Насколько я знала, их не собирались продавать этим вечером. Об этом поведал нам тот парень, что определил нас в клетку. «Этим вечером тарсков продавать не будут, во всяком случае, не четвероногих тарсков», именно так он и сказал. Мне вспомнились другие следы, те, что отпечатались в покрывавшей двор грязи, вероятно, за день до нашего прибытия, те самые, отпечатки маленьких, красивых, изящных ножек, несомненно, принадлежавших таким же девушкам, как и мы. В тот момент я ещё понятия не имела, куда они делись, но позже догадалась, что, когда мы сидели в клетках, они уже находились на помостах в демонстрационной области, именно там, где на следующий день оказались и мы сами.

Нам очень повело, что тот день был довольно тёплым, воздух и земля достаточно прогрелись, чтобы провести спокойную ночь, но к утру заметно похолодало. Хорошо ещё, что не пошёл дождь, но и без него мы все дрожали от озноба. Я была несказанно рада покинуть клетку, пусть мне и пришлось проползти на четвереньках, по грязи, через весь двор. С тех пор как я оказалась на этой планете, мне так и не дали какой-либо одежды. Но пока мы находились в доме, где я обучалась премудростям своей будущей жизни, нам хотя бы были позволены одеяла.

— Стоять, — скомандовал наш пастух, вооружённый такой же заострённой палкой, какой погоняли тарсков. — Ждите здесь.

Нас привели к длинному, узкому, деревянному, окованному стальными полосами, полукруглому резервуару шириной около двух футов и длиной около десяти, наполовину вкопанному в землю, к передней и задней кромке которого, вели наклонные пандусы. Резервуар был заполнен какой-то тёмной жидкостью. Мы покорно стояли на руках и коленях и ждали, пока пастухи загоняли группу из пятнадцати тарсков, одного за другим, по пандусу в жидкость, после чего животные проплывали на другой конец и, выбравшись из резервуара и встряхнувшись, сбегали вниз по противоположному пандусу.

— Теперь Вы, двуногие тарскоматки, — приказал нам мужчина, махнув своей палкой в сторону контейнеру резервуара.

Мы все тряслись от холода и страха. Уверена, ни одной из нас не хотелось входить в эту тёмную жижу.

— И не вздумайте проглотить эту жидкость, — предупредил он.

Мы крутили головами, растерянно глядя друг на дружку. Ни одна из нас не могла решиться сдвинуться с места, по крайней мере добровольно. Всем совершенно ясно, что эта жидкость вовсе не была простой водой.

— Ты первая, двуногая самка тарска, — наконец, приказал мужчина Иле.

— Да, Господин! — обречённо ответила девушка и, больше не решаясь противоречить, поспешно взобралась по пандусу на четвереньках и спустилась в тёмную жидкость.

Когда Ила миновала середину резервуара, один из мужчин, стоявших у борта, наклонился и, схватив девушку за волосы, окунул её в жидкость с головой. Через пару секунд Ила уже выбралась из корыта.

— Встань на ноги, — скомандовали ей.

— Да, Господин, — отозвалась она и, встав, замерла у подножия нисходящего пандуса, обхватив себя руками.

Девушка дрожала от холода. Мы отметили, что Ила к нашему удовлетворению, теперь вела себя полностью почтительно, и повиновалась с должной быстротой и усердием. Похоже, она извлекла урок из произошедшего вчера, и теперь уже у неё не осталось ни малейших сомнений в том, что она была женщиной и рабыней, как и мы все. Войдя вчера первой в первую клетку, она и вышла из неё первой, и естественно, что этим утром оказалась у резервуара во главе нашей группы. Мне же снова повезло оказаться в хвосте нашей группы. Признаться, я даже не знала, имело ли это какое-то значение или нет, было ли это данью моей красоте или, наоборот, признаком моей эстетической неполноценности по сравнению с остальными, или просто вопрос случая, или мы уже автоматически выстраивались в первоначальный порядок, или была ещё какая-то причина, которой я не знала. Единственное, в чём я была уверена, мой рост был здесь ни при чём. В группе я не была, ни самой высокой, ни самой низкорослой. Одна из гореанок, Тутина, была ниже меня. Так что, на мой взгляд, моё положение замыкающей, это не более, чем случайность, так же, как и то, что Илу выбрали первой из нас, кому пришлось войти в жидкость. Мужчина, как мне показалось, даже не вспомнил, что ещё вчера она была упрямой или непокорной. Можно сказать, что он был в чём-то доброжелательным с Илой, позволив ей начать сначала.

Поднявшись на четвереньках по пандусу на край резервуара, я, как и остальные девушки, а также гурт тарсков передо мной, окунулась в тёмную жидкость. Глубина корыта оказалась для меня полной неожиданностью, и я внезапно погрузилась чуть ли не с головой. Меня охватила паника, и я, вскрикнув и отфыркиваясь, попыталась поднять голову над водой. Жидкость, показавшаяся мне ужасно грязной, обожгла меня холодом. Моя голова снова и снова уходила под воду, и я отчаянно била руками и ногами, пытаясь удержаться на поверхности. Наконец, мне удалось встать на ноги. Оказалось, что корыто было не таким уж глубоким, как мне показалось вначале, примерно мне по пояс. Казалось, жидкость, выедала мои глаза и нос. Такое впечатление, что мне в глаза попала кислота. Я почти ничего не видела вокруг. Но мужчин мало интересовали мои ощущения, рука одного из них сомкнулась в моих волосах и резко дёрнула вперёд. Я снова оказалась в жидкости по самую шею, и дико задёргавшись, в панике, уцепилась за край резервуара. Быстро перебирая руками по борту, я устремилась к противоположной стороне. Но, очевидно, в их планы входило окунуть нас как следует. В середине корыта другой мужчина, причиняя мне острую боль, схватил меня за волосы и заставил меня нырнуть с головой и, подержав меня так пару секунд, показавшихся мне вечностью, отпустил. Едва мне удалось снова оказаться на поверхности, я вскочила на ноги и бросилась к концу резервуара, но тут же споткнулась и, с фонтаном брызг, полетела обратно. Мне повезло, мужчина подхватил меня за волосы, вытянул меня, и любезно подтащил к пандусу. Через мгновение я уже стояла вместе с остальными девушками моей группы, на голой земле двора, у подножия выходного пандуса. Меня трясло от холода. Я дико замёрзла. Мои зубы отбивали чечётку. Пытаясь хоть как-то согреться, я обхватила себя дрожащими руками.

— За мной, — приказал мужчина, махнув своей палкой, и мы торопливо последовали за ним.

Я с любопытством крутила головой. Интересно, могло ли быть так, что другие чувствовали себя столь же несчастными, какой чувствовала себя я. Честно, говоря, я и раньше была очень чувствительна к холоду, и не только к нему. Не могло ли быть так, спрашивала я себя, что одним из критериев отбора женщины для обращения в рабство была её повышенная тактильная чувствительность. Я уже познала за собой такую чрезмерную чувствительность к таким вещам как ощущение шёлка, кожи или наручников на моём теле. Иногда мне казалось, что вся моя кожа была единым, обширным, открытым, удивительным органом осязания. Также, моё тело бурно реагировало на касание рук мужчины, даже в столь невинной ситуации, когда меня просто запихивали в клетку. Такая необычная чувствительность кожи, конечно, делает нас намного более осознающими нашу природу. Мне даже показалось, что в действительности, часть наших тренировок была направлена именно на усиление нашего понимания этих тонких ощущений. Эта наша особенность и способность, помимо всего прочего, конечно, делала нас более чувствительными как к боли, так и к удовольствию. Таким образом, они помещают нас ещё в большую зависимость от владельцев.

Я осмотрелась, задержав взгляд на каждой их моих сестёр по несчастью. Похоже, ни одна из остальных девушек не казалась такой же несчастной, какой чувствовала себя я! Но я не могла не заметить, что и они, страдая почти так же, как и я, кидали на меня заинтересованные взгляды. Интересно, не бродили ли и в их головах, те же самые мысли, что и у меня? Что и говорить, все мы были ужасно несчастны. Все мы были таким, насколько я могла судить, одинаково беспомощны под властью нашей осязательной чувствительности, наших беспомощных рефлексов и чувств.

— Сюда, — указал мужчина, и мы, к нашей огромной радости проследовали за ним в большое, деревянное строение.

Конечно, нас не могла не радовать возможность спрятаться в помещении от утреннего холода.

— Эта пристройка к торговому павильону, — снизошёл мужчина до объяснений. — Здесь находятся демонстрационные помосты.

Признаться, я с трудом разобрала, что он нам сказал, так спешила поскорее оказаться внутри. Пол в здании был земляным, и к нашей великой радости в центре помещения имелась яма, в которой весело плясали яркие горячие языки пламени. Наш инстинктивный порыв немедленно броситься к столь желанному теплу, был безжалостно остановлен мужчиной, выставившим палку на нашем пути. Как выяснилось, он просто решил развлечь себя нашим замешательством, и убрал палку почти сразу. Мы наперегонки рванулись вперёд, стремясь занять местечко поближе к огню, и столпились вокруг ямы, наслаждаясь идущим от неё теплом. Здесь же лежали кучи грубых коричневых покрывал, прикоснуться к которым мы не решались прикоснуться до тех пор, пока надсмотрщик, махнув палкой, не показал нам, что мы имеем на это его разрешение. Не забыв поблагодарить, мы расхватали покрывала, закутались в них, стирая ими остатки моющей жидкости с наших тел и волос.

Немного согревшись, я уделила внимание тому помещению, в которое нас привели. Это был довольно просторный зал с высокой крышей на массивных стропилах, и пятью дверями, три из которых были двухстворчатыми. Через одну из них мы вошли сюда со двора, другая в правой от входа стене, судя по всему, вела в тот самый торговый павильон, о котором говорил надсмотрщик, третья дверь находилась в противоположной стене. В тот момент я не знала, куда именно вела последняя дверь, но решила, что вполне возможно, в другой двор. Обе двери были закрыты. Ещё имелись две меньших двери в стене слева, возможно, там были офисы или кладовки. Кроме дверей и ямы с огнём, здесь имелось множество плоских, крепких помостов, высотой около фута. Часть этих помостов стояли вплотную к стенам, остальные, которых было гораздо больше, ровными рядами были расставлены по всему залу, на расстоянии около четырёх футов друг от друга, что обеспечивало удобные проходов между ними. Трудно было сказать что-либо о помостах, стоявших у стен, но я решила, что помосты, расставленные в открытой части зала, хотя и выглядели огромными и тяжелыми, не были закреплены намертво. Таким образом, они могли быть передвинуты, сложены один на другой или демонтированы и убраны в зависимости от ситуации или желаний владельцев павильона. Так что, этот зал вполне мог быть использован для самых разнообразных целей.

— Приведите в порядок волосы, — приказал мужчина, подошедший к нашей группе с коробкой деревянных расчёсок, — как закончите, вас покормят.

Мы разобрали гребешки и, встав на колени и позволив покрывалам сползти на талию, принялись расчесывать волосы. Думаю, мужчинам должно было понравиться, смотреть, как мы это делали. Мне уже было известно, что гореанские мужчины получают особое удовольствие, наблюдая за своими женщинами в момент исполнения ими различных простых действий, например за расчесыванием ими своих волос. Хотя мы и были полуголыми покорными рабынями, однако на этот раз от нас не потребовали сформировать круг расчесывания, вероятно, мужчины решили нас пожалеть и позволить оставаться около огня, ведь в противном случае, лишь немногие из нас остались бы в тепле, остальным пришлось бы отойти в сторону и мёрзнуть. Мы уже проходили круг расчесывания в доме. Получив команду, рабыни становятся на колени в круг, и каждая девушка расчесывает волосы той, что оказывается перед ней. Кстати, требование расчесать волосы, прежде, чем дать нам пищу, весьма типично для той манеры, в которой гореанские мужчины рассматривают своих рабынь. Женщина должна выглядеть презентабельно и красиво, прежде, чем ей разрешат поесть. Я обратила внимание, что мои волосы, намокнув, стали выглядеть темнее, чем волосы остальных брюнеток нашей группы.

Гребешки были вырезаны из желтоватой древесины, и имели настолько длинные зубья, что вся расчёска представляла собой квадрат со стороной около пяти дюймов. Существует множество причёсок, в которых такие гребешки используются для крепления волос. Однако в абсолютном большинстве случаев рабыни носят длинные свободные волосы или в лучшем случае скрепляют их неким простым способом, например, подвязывая их тесьмой или шерстяной лентой. Некоторые владельцы предпочитают для своих рабынь «конский хвост», которую на Горе обычно называют «привязь» или «поводок из волос», за то, что девушку, носящую такую причёску, можно легко схватить и удобно ею управлять. Причёски типа апсвэпт обычно являются привилегией свободных женщин или, иногда, самых роскошных высоких рабынь. Прическа такого вида на рабыне может доставить её хозяину особое удовольствие именно тем, что может быть легко распущена, тем самым напоминая, пусть даже самой высокой и драгоценной рабыне, что в его руках она, высокая рабыня, все равно остаётся рабыней, не более, чем самая низкая невольница в самой захудалой деревне. Распускание волос женщины на Горе, кстати говоря, считается чрезвычайно чувственным, и очень значимым актом. «Кто распускает ей волосы?» — этот вопрос является всего лишь синонимом вопроса «Кому она принадлежит».

— Когда придёт Тэйбар, чтобы осмотреть этих женщин? — вдруг спросил один из мужчин, другого, только что вошедшего.

Я чуть не упала в обморок, услышав этот вопрос. Тэйбар! Неужели он не бросил меня, пришла мне в голову сумасшедшая мысль. От удивления у меня перехватило дыхание. Я дико заозиралась. Некоторые из других девушек удивлённо посмотрели на меня, не понимая моего внезапного возбуждения. Моё сердце колотилось в безумном темпе, и мне казалось, что этого просто не могли не слышать все окружающие. Моя грудь ходила ходуном. Я с трудом пропихивала воздух в лёгкие. Кажется другие девушки, решили, что я схожу с ума. Честно говоря, мне в тот момент не было никакого дела до того, что они обо мне думали! Это не имело никакого значения! Я принадлежала Тэйбару! Я был его! Тэйбар! Он здесь! Он не забыл меня! Он хочет меня! Он приехал за мной! Я была той, кого он выбрал для себя ещё на Земле! Я буду любить его, служить ему всегда, всегда, всегда! Я готова была служить ему как собака, лишь бы оказаться у его ног, жить в его тени, быть его любящей задыхающейся самкой, любящей и не требующей ничего взамен!

— Что с тобой? — шёпотом спросила Глория.

— Ничего! — срывающимся голосом прошептала я. — Ничего! Ничего!

— Смотрите, они несут еду, — заметила одна из девушек.

— Как вкусно она пахнет, — восхищённо прощебетала малышка Тутина.

— Да, да, — отрешённо признала я.

Итак, я сидела на длинном низком деревянном помосте в демонстрационном зале, в пристройке торгового павильона. Я была полностью обнажена, сидела на правом бедре, подвернув ноги и скрестив лодыжки, ладонь моей левой руки лежала на левой щиколотке, а ладонью правой я опиралась в помост. Цепь с моего ошейника спускалась вниз справа, потом поднималась вверх через бёдра и снова спускалась вниз к кольцу, вбитому в дерево позади и слева от меня. Сверху на моей левой груди один из мужчин написал гореанские цифры. Мне сообщили, что это было число «89», номер моего лота на предстоящих торгах.

После того, как нас покормили этим утром, кстати, я была настолько взволнованна, что мне кусок не шёл в горло, нас поставили на колени в шеренгу, лицом к одной из малых дверей.

Я превратилась в слух, ловя каждый обрывок разговоров надсмотрщиков, каждое случайно брошенное ими слово. Мне удалось узнать, что это место принадлежало дому Тэйбара, одному из самых известных работорговцев в Рынке Семриса. Он владел этим комплексом, а также занимался продажами домашнего скота, особенно тарсками. Собственно основным назначением этого комплекса и были продажи тарсков. Более того, это было самое известное в Рынке Семриса место, предназначенное для торговли тарсками. И действительно, как я теперь узнала, в этом самом зале, где я находилась, обычно выставлялись гурты тарсков, иногда призовых пород, чтобы позже быть предложенными на торгах в павильоне продаж. Для этого надо было всего лишь убрать помосты, имевшие выдвижные ручки, и установить вместо них небольшие загоны. Безусловно, и помосты делали это очевидным, этот зал мог также служить и для другой цели, предпродажной демонстрации ещё одного вида домашнего скота — рабынь. Несомненно, предположила я, большинство продаж женщин должно было совершаться в другом месте, гораздо лучше приспособленном для их демонстрации и продаже, ведь, судя по той информации, что мне удалось собрать, бизнес Тэйбара распространялся и на тарсков, и на женщин. Я улыбнулась. Этот человек прекрасно знал, как дать нам понять наше настоящее место, не так ли? Ну что ж, это было превосходной шуткой с его стороны. Несомненно, он предполагал, что я, его «современная женщина», буду унижена тем, что оказалась выставлена на продажу в месте более соответствовавшем и, более того именно им и бывшим, торговле не женщинами, а тарсками! В тот момент, мне казалась, что я раскусила его шутку. Похоже, он полагал, что здесь именно то место, которое нужно, чтобы окончательно перевоспитать меня. А я, внезапно, обнаружила, что снова оказалась в его власти, в доме Тэйбара, в этом самом комплексе, где, говоря его словами «женщин, таких как я покупают и продают». Конечно, он изначально запланировал этот манёвр, этот весёлый красивый розыгрыш, свою господскую шутку, такую превосходную и восхитительную, возможно, ещё до того момента, когда в читальном зале библиотеки, лично прижал к моёму лицу коническую жёсткую прорезиненную маску.

Мы стояли на коленях лицом к одной из малых дверей.

— Головой в землю! — крикнул мужчина.

Мы поспешно приняли стандартную форму рабского поклона, стоя на коленях, ладонями опираясь в землю, склонив голову так, чтобы касаться лбом земли. Многие рабовладельцы, хотя это скорее относится к некоторым городам, требуют этого положения от своих девушек, всякий раз, когда они оказываются в его присутствии. В этом случае, рабыня должна стоять в такой позе, пока не получит разрешения изменить её, а после этого, ей следует подняться до стандартного положения на коленях и замереть сжав ноги, если она домашняя или башенная рабыня, либо с широко расставленными, если она относилась к виду рабынь, к которому относилась и я сама. Насколько мне известно, почти повсеместно на Горе рабыня встаёт на колени тем или иным способом, входя в комнату, в которой находится её господин, или если он сам вошёл в помещение, где она выполняла те или иные обязанности. Рабыня также, если не последует иного распоряжения, должна опуститься на колени, когда разговаривает с любым свободным человеком. Это, прежде всего, вопрос уважения. Стоит заметить, что её могут даже убить, если она осмелится не сделать этого. Короче говоря, положение на коленях, это обычная начальная поза, с которой начинается любое общение рабыни с её господином, или любым другим свободным мужчиной или женщиной, и которая может быть нарушена только после разрешения продолжать порученную работу, например, уборку, стирку или приготовление пищи.

Меня начало неудержимо, неистово трясти. Само собой, я не могла оторвать голову от земли или даже просто украдкой посмотреть за происходящим. Скорее я почувствовала, что к другому концу нашей шеренги подошли мужчины.

— Думаю, Вы найдёте эту партию отличным товаром, — сказал кто-то.

Начало мне понравилось. Всё же я хотела, чтобы наша судьба, моя и всех девушек из нашей группы, сложилась наилучшим образом, и, конечно я жаждала, если это возможно, оказаться лучшей из всех! Я хотела этого для Тэйбара. Но я не расслышала ответа на замечание мужчины.

— Подними голову, — услышала я, как мужчина скомандовал девушке стоявшей первой в шеренге. Скорее всего, это была Ила.

— Превосходно, — похвалил кто-то.

Я догадалась, что Илу тщательно исследовали. Можно было не сомневаться, что она стояла на колени очень красиво.

— Как она Вам, Тэйбар? — услышала я заинтересованный мужской голос.

Я чуть не упала в обморок. Тэйбар, мой господин, он здесь, он приехал, чтобы перевоспитывать меня, он был совсем рядом.

Вдруг, я ужасно испугалась. А что если он предпочтёт мне Илу. Волна внезапной неконтролируемой ненависти захлестнула меня. Мне жутко захотелось вскочить, и с диким воплем бросится на свою соперницу, напасть на неё подобно бешеной кошке, выцарапать ей глаза, вырвать каждую прядь её длинных шелковистых светлых волос из её головы! Но меня тут же охватил ужас от одной мысли о том, чем это может закончиться для меня, и я благоразумно осталась на своём месте. Я не шевелилась, если не считать крупной дрожи. Меня могут жестоко наказать, возможно, даже замучить до смерти, если я, сама простая собственность, всерьёз ранила бы и тем самым снизила ценность, другой собственности. Тем не менее, за исключением таких серьёзных повреждений, мы могли делать друг с дружкой, практически всё, что хотели, мужчины редко вмешиваются в отношения между рабынями. Кстати Ила была крупнее и сильнее меня. Какой беспомощной я вдруг почувствовала себя!

Я внимательно прислушивалась, но на вопрос мужчины никто не ответил.

Я уже успела уверить себя, что Ила не могла быть той, кого он захотел бы. Ему ничего не стоило пользоваться ей в том доме, где мы проходили обучение, или купить её там, воспользовавшись правом на существенную скидку, если бы он только захотел! Но он не сделал этого! Следует заметить, Ила была весьма крупной женщиной, больше и мясистей меня. Делало ли это её лучше? Трудно сказать. Была ли она красивее меня? Я не знала. Мне казалось, что сама я была достаточно красива. И что с того, что я не была такой же красивой как она, если я переполнена женскими потребностями, я жаждала любить и любила. Конечно же, это должно было что-то значить! А ещё, мне казалось бесспорным то, что он счёл меня желанной. Я думала и надеялась, что, так или иначе, смогла бы стать особенной для своего господина, стать лучше других для того кем он был для меня, для того, кто был моим любимым, для того, кто был владельцем моего сердца.

— Встань, — скомандовал всё тот же мужчина Иле.

Наверняка она встала, и с ней что-то было сделано.

— На колени, — донеслась следующая команда, и девушка, несомненно очень изящно опустилась на колени.

Я, не отрывая лба от земли, стояла на коленях и дрожала от возбуждения а ожидании своего господина.

— Подними голову, — скомандовал мужчина, следующей девушке. — Встань. На колени.

Команды сыпались одна за другой, постепенно приближаясь ко мне.

— Подними голову, — приказал он женщине рядом со мной, Глории, довольно крупной девушке с вьющимися рыжими волосами.

Конечно, перед такими мужчинами она, как и Ила, могла быть, только ещё оной рабыней.

— Встать, — приказали Глории.

Девушка встала. С ней что-то сделали.

— На колени.

Глория опустилась рядом со мной.

Они были передо мной! Наконец-то! Я дрожала, как лист на ветру. Я ждала только команды, чтобы поднять голову, и увидеть моего господина, с радостью поприветствовать его и доказать, что я более не была ненавистной ему «современной женщиной», испорченной избалованной женщиной, уроженкой больного антибиологического мира. Мне не терпелось доказать ему, что теперь я была только его, его рабыней, уязвимой и беззащитной во всём обилии её женственности, что отныне я принадлежа ему, полностью, без остатка, только на его условиях и в его собственном мире.

— Вот, Тэйбар, это последний лот из этой партии.

Я была оставлена напоследок. Мой господин поставил меня последней!

— Подними голову, — скомандовал мне мужчина. — Что это с ней случилось?

— Эй, что с тобой? — спросил меня другой. — Отвечай.

Я ошарашено переводила взгляд с одного лица на другое. Меня трясло. Я пыталась, дико и иррационально, не видеть то, что я видела. Я пыталась, заставить себя изменить то, что я видела. Я пыталась, неистово, абсурдно, заставить себя увидеть другого, среди этих совершенно чужих лиц, того, кто должен быть здесь.

— А где Тэйбар? — растерянно спросила я.

— Я — Тэйбар, — удивлённо отозвался один из мужчин.

Меня начало неудержимо трясти.

— Встань, — приказал мне помощник этого Тэйбара.

Но меня внезапно охватила такая слабость, что нечего было и думать о том, чтобы самостоятельно встать с колен. Один из мужчин, видя моё состояние, подошёл ко мне сзади и поставил меня на ноги, поддерживая за подмышки. А меня всё расплывалось перед глазами, ещё чуть-чуть и я бы потеряла сознание.

Как в тумане, я почувствовала, как мужчина, сдавив мою левую грудь рукой, начал водить по её верхней части, каким-то цилиндрическим предметом с мягким гладким округлым концом. Он легко, почти неощутимо скользил по коже моей груди, лишь несильное надавливание подсказывало о его присутствии. Вслед за предметом тянулась яркая толстая красная линия, оставляя на мне некий орнамент или знак, возможно, весьма информативный и важный для кого-то, кто рассматривал его, но не для меня. Через мгновение, предмет был убран. Я тупо посмотрела вниз, на написанные на моей груди символы.

— Отметил? — спросил мужчина с цилиндрическим маркером, у другого, державшего дощечку с прикреплёнными к ней бумагами.

— Да, — кивнул тот, делая запись в своих бумагах.

— На колени, — скомандовал мне первый мужчина, убирая карандаш в одно из отделений открытого тройного футляра, закреплённого на его поясе.

Мужчина, поддерживавший меня сзади, отпустил меня и я, как подкошенная рухнула на колени. Пожалуй, стоять без посторонней помощи я просто не могла.

Я опустила голову и уставилась вниз, на свою грудь, пытаясь понять, что могла означать эта наглая и яркая надпись.

— Ты умеешь читать? — поинтересовался мужчина, тот самый, который сказал, что его зовут Тэйбаром.

— Нет, Господин, — прошептала я.

— Ага, похоже, что Ты с Земли, не так ли? — спросил он.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Полагаю, что как земная женщина, Ты не привыкла к тому, что на твоём теле пишут для удобства мужчин.

— Нет, Господин, — кивнула я.

— Что ж, здесь Ты быстро привыкнешь к этому, — усмехнулся этот Тэйбар. — А также, к тому, что здесь Ты больше не земная женщина. Ты теперь не имеешь никакого отношения к Земле. Ты теперь принадлежишь этому миру, нашему миру.

— Да, Господин, — ответила я, отлично осознавая его правоту.

Я теперь была собственностью этого мира.

— Ты хотела бы знать то, что означает эта надпись? — поинтересовался работорговец.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Это — число «89», — объяснил он. — Это — номер твоего персонального лота на торгах.

— Да, Господин, — всхлипнула я, опуская голову ещё ниже.

— Что не так? — уточнил Тэйбар.

Я подняла на него свои полные слез глаза.

— Я — Тэйбар, — повторил мужчина.

— Да, Господин.

— Ага, — негромко протянул он, — подозреваю, что есть некий другой Тэйбар, о котором ты подумала.

— Да, Господин, — шёпотом ответила я, опуская глаза.

— Тэйбар, — пожал мужчина плечами, — это распространённое имя на Горе.

— Да, Господин, — отозвалась я, глотая слёзы.

— Это — очень распространённое у нас имя, — добавил он.

— Да, Господин, — сказал я, чувствуя, как пол подо мной почему-то покачнулся и начал падать прямо на меня.

— Держите её! — крикнул кто-то, или мне показалось, что крикнул.

Должно быть, в тот момент сознание оставило меня.

Я сидела, в ожидании непонятно чего, на длинном тяжёлом деревянном помосте, приблизительно на фут поднятым над земляным полом демонстрационного зала, расположенного в пристройке к павильону торгового комплекса Тэйбара, одного из самых известных торговцев в Рынке Семриса, интересы которого лежали в сфере оптовой и розничной торговли тарсками, по их же выражению, как четвероногими, так и двуногими. Помост был одним из нескольких, ровными рядами стоявших в зале, и располагался почти центре.

Я сидела, маленькая, беспомощная, голая, потерянная девушка, скрестив ноги, как если бы они были скованы короткой цепью, положив левую ладонь на левую лодыжку и опираясь в помост правой рукой. Стальная цепь соединяла мою шею с кольцом в платформе.

Не могу сказать, сколько я пробыла без сознания, но очнулась уже здесь, на помосте, и первое, что я почувствовала, была его твёрдая гладкая деревянная поверхность под моим телом. Следующее, что я осознала, это цепь на моей шее. Немного позже, уже почти придя в себя, я изучила, какую степень свободы, если такое выражение можно применить к рабыне, она мне оставляет. Как выяснилась, стоять я могла вполне комфортно. Ну что ж, вполне разумная практика в торговле, связанная с желанием предоставить потенциальному покупателю достаточное пространство для всестороннего и тщательного осмотра товара. Первоначально мы были десяти-лотовой партией, и как мне показалось, наш теперешний владелец ещё не решил окончательно, как именно нас продавать, весь десяток сразу единым групповым лотом, или сформировав новый десяток, перетасовав с девушками из остальных групп, а может продать каждую отдельным лотом. По крайней мере, номера нам присвоенные шли по порядку. Полагаю, что они до последнего ждали, чтобы принять взвешенное коммерческое решение, учитывающее весь спектр условий в их регионе. Мне, как объекту данного вида торговли трудно было судить о таких вещах. В любом случае, они делали то, что хотели делать, и это относилось к любому другом виду товаров.

Мы были не единственной десяти-лотовой группой выставленной для предпродажного осмотра в этом зале. Большинство площадок, было заполнено, обычно по три девушки на один помост. Те другие, насколько я поняла, были доставлены сюда в течение вчерашнего дня фургонами, или, возможно, приведены пешими караванами из другого подобного комплекса. Это были проблемы наших владельцев, и уж никак не их товара.

Я печально опустила голову, уставившись на номер, написанный на моей левой груди. Мне было ужасно одиноко. Тэйбар, мой господин, так легко и властно захвативший меня на Земле, доставивший мне на эту планету, и проконтролировавший, чтобы я была помещена в самую беспомощную неволю, не захотел оставить меня себе. Как абсурдны были мои надежды. Какой наивной дурой я была всё это время! Неужели нельзя было сразу понять, насколько тщетны мои надежды? Я уже не могла даже плакать, слёз не осталось.

День уже клонился к закату. Незадолго до полудня нас ополоснули водой и накормили. Не трудно догадаться, что это было сделано не для нашего удовольствия, а для того, чтобы мы выглядели свежими, а наши животы приятно округлились. Лишь после этого к нам допустили мужчин, клиентов этого торгового дома, возможно жителей этой местности, или агентов и перекупщиков, мне было трудно сказать, для всестороннего исследования и выбора товара. Вошедшие заинтересовано осматривали нас, делая заметки в своих бумагах. Все девушки на помостах, в том числе и я, выдержали неоднократные и самые тщательные, если не сказать интимные исследования. Мужчины прохаживались вдоль рядов, обходили помосты по кругу, переходили от одного к другому. Они делали это систематично, по-видимому, в точном соответствии с неким планом, таким образом, будучи уверенными, что они не пропустили ни одного помоста в этом зале, и ни одного лота, из выставленных в этом зале. Конечно, от нас требовалось, по малейшему их требованию, продемонстрировать себя во всей красе, действуя согласно их инструкциям. Мы часто вставали на ноги или на колени, садились, двигались, принимали различные соблазнительные позы, складывали губы в поцелуе и так далее. В общем, выполняли все пожелания и команды клиентов дома. Одновременно с этим, нас зачастую подвергали и более объективному исследованию, проверяли упругость наших грудей и мягкость бёдер, и прочих наших прелестей. Практически, нас исследовали так же, как зачастую делают это с животными, хлопая на боках, проверяя зубы, щупая мускулы, и тому подобное. Иногда они требовали от нас принимать самые соблазнительные позы, задавали те или иные вопросы. Казалось, покупатели хотели сформировать объективное мнение относительно нашего физического состояния и ума, и того, чего следовало ожидать от нас им или их клиентам, в случае нашего приобретения. Иногда, нас трогали даже излишне интимно! Оказавшись в центре такого внимания, я просто не могла не начать извиваться от охватывавшего меня возбуждения. Кажется, их развлекала моя реакция. На основе некоторых из их комментариев, а порой и совсем бестактных замечаний, едва ли пригодных для ушей земной женщины, или той, кто ещё недавно была таковой, я сделала вывод, что, по их мнению, оказавшись под должным мужским вниманием, я могла бы стать совершенно беспомощной. Я посчитала это утверждение спорным. На мой взгляд, оно было просто ложным. Немного позже, я узнала, насколько были правы они, и не права я. Но в тот момент, я была настолько обезумевшей, ошеломленной, шокированной, подавленной, отчаявшейся и несчастной из-за того, что окончательно и бесповоротно убедилась в отказе Тэйбара от меня, что не была даже отдаленно столь же отзывчива, каковой обычно была уже к тому времени, и тем более, какой мне предстояло стать в недалёком будущем. И это было не просто вопросом моей чувствительности. Иногда я едва понимала или заботилась о том, что они делали со мной. Иногда я, вставая на колени, двигаясь или позируя, почти не понимала и не задумывалась о том, что со мной происходит, выполняя их команды, автоматически. Уверена, что многим из тех мужчин, я, скорее всего, казалась, хотя и красивой, но инертной.

Наконец, это издевательство закончилось. Демонстрационный зал уже был закрыт для посетителей. Дело шло к вечеру. Можно было предположить, что нас сполоснут водой и немного покормят ещё раз, возможно немного попозже, чтобы мы снова выглядели свежими, наша кожа блестела и лоснилась, а наши животы соблазнительно округлились. После обильного и вкусного завтрака этим утром, нас подкармливали очень скудно. С тех пор, как мы оказались на помостах демонстрационного зала, нам позволили лишь горстку сухой каши, да и то после того, как зал покинул последний посетитель. Конечно, это было вполне достаточно для нас, ведь реально мы нуждаемся в гораздо меньшем количестве еды, чем требуется мужчинам. Прокормить нас, стоит намного дешевле, чем рабов мужчин. Само собой были и другие причины того, что сегодня нас так экономно кормили. Ведь скоро торги, и наши теперешние владельца врятли хотели видеть нас апатичными и вялыми. Также им, наверняка не хотелось бы, чтобы девушки появились перед покупателями с надутыми животами, или кого-то вырвало от неловкого движения, или от страха, чего доброго, с кем-то из нас случился приступ медвежьей болезни. Не думаю, что в их планы входил риск подобных отвратительных инцидентов.

— Положение! — услышали мы резкую команду.

Немедленно каждая девушка на каждом помосте приняла нужную позу. Я украдкой осмотрелась. Каждая девушка, которая попала мне на глаза, сидела в той же позиции, что и я сама, широко раскинув колени, как того и требовалось по данной команде. Все они были необыкновенно привлекательны. К какому же сорту рабынь относились мы, если должны были стоять на коленях именно этим способом?

Прошли считанные минуты, и нас уже отстегнули от помостов и построили в колонны согласно написанным на грудях номерам лотов. Я стояла в хвосте колонны нашей группы, лицом к большим закрытым двустворчатым дверям. Не тем, через которые мы попали в этот зал со двора, и не тем, через которые его покинули клиенты торговца, а напротив других больших закрытых дверей, которые вели куда-то ещё. Передо мной, как обычно стояла Глория, руки которой, впрочем, как и мои собственные были закованы в наручники за спиной. На шеях у всех нас, красовались кожаные ошейнике застёгнутые обычными пряжками и имевшие по два металлических кольца с противоположных сторон. Такой ошейник, можно легко надеть на женщину, и столь же легко снять. Конечно, он не так надёжен, как его железный собрат, но если руки невольницы скованы сзади, то это не имеет большого значения. Кольца же позволяют соединять нас между собой за ошейники, формируя колонну или шеренгу, в зависимости от пожелания хозяев. Вот и сейчас кожаный ремешок, с карабинами на обоих концах, соединял заднее кольцо ошейника Глории с передним кольцом моего. А поскольку, после меня никого не было, то моё заднее кольцо осталось свободно.

Наконец, двустворчатые двери, к которым мы стояли лицом, распахнулись. Перед нами открылся длинный мрачный коридор, слабо освещенный тусклыми лампами. Пол в коридоре, как и в демонстрационном зале, был земляным, что в общем-то имело смысл, ведь помимо нас, гладких и красивых двуногих животных, гораздо чаще здесь гоняли четвероногую разновидность домашнего скота, щетинистых визжащих тарсков.

Не увидев ничего интересного в тёмный коридоре, я опустила взгляд на свою грудь. «89» — номер моего лота. Похоже, наша группа, не будет ни первой, ни, учитывая наше положение, последней, кому предстоит пройти в по тёмному коридору.

Сегодня, после завтрака, нас почти не кормили. Тому была веская причина. Этим вечером нас ожидал рабский прилавок.

9. Прилавок в павильоне продаж

Подходила очередь нашей группы взойти на пандус. Сквозь решетчатую дверь мы видели, узкий деревянный наклонный жёлоб, огороженный невысокими бортами с боков и двумя подпружиненными воротами внизу и вверху. По-видимому, эти ворота служили для того, чтобы можно было контролировать количество животных одновременно оказывающихся на пандусе. Стоящему около ворот мужчине было достаточно отпустить створку, и она сама закрывалась, отсекая тех, что уже зашли от остального гурта.

Глория, как обычно стоявшая передо мной, присела на корточки над горшком.

Мы все также были построены в колонну, но от ошейников, поводков и наручников нас избавили. В них просто не было необходимости, ведь перед нами и позади нас сейчас были запертые решётки. Такими решётками коридор был разбит на несколько отделений, в которых невольницы ожидали своей участи. Наша группа находилась в последнем перед пандусом. Двумя отделениями ранее нам принесли воду, приказав выпить столько, сколько в нас влезет. Конечно, той воде ещё рано было покидать наши тела.

— Облегчайся, — буркнул мужчина ногой подвинув горшок ко мне, и я присела на корточки.

— Как Ты себя чувствуешь? — раздался надо мной знакомый мужской голос, и я подняла голову.

Это был Тэйбар из Рынка Семриса. Его голос звучал довольно доброжелательно. Мне даже показалось, что ему действительно было интересно моё самочувствие. Во время наше прошлой встречи, в демонстрационном зале, сразу после того, как не моей левой груди появился номер моего лота, я имела неосторожность свалиться в обморок.

— Со мной всё хорошо, Господин, — ответила я. — Спасибо, Господин.

Узнав, что хотел, работорговец отвернулся. Как и большинство гореанских мужчин, и в отличие от Тэйбара, того Тэйбара, который возглавлял моих похитителей, кажется он не испытывал ко мне какой-либо неприязни или враждебности, из-за моего земного происхождения. Возможно, этот Тэйбар знал не больше большинства других гореан о ситуации на Земле. Для него я была всего лишь ещё одной смазливой девчонкой, очаровательной женщиной абсолютно законно и заслуженно порабощенной.

Я так и застыла сидя на корточках над горшком и глядя вслед Тэйбар. Чувство стыда никак не давало мне, сделать требуемое. Но тут я встретилась взглядом с другим мужчиной, тем, кто подвинул горшок ко мне и приказал облегчиться. Строгости в его глазах было хоть отбавляй.

— Да, Господин! — пролепетала я, и быстро справилась с собой.

Я с горечью подумала о том, как позабавился бы Тэйбар. Мой Тэйбар. Возможно, он даже рассмеялся бы, увидев как я, ненавистная ему «современная женщина», превращённая в покорную рабыню его мира, сидя на корточках, справляю нужду по команде мужчины. Несомненно, он, уроженец этого мира, прекрасно знал, что такое от меня могут потребовать. Горшок, кстати, не является такой уж неуместной предосторожностью. Его зачастую используют перед торгами. Хотя, подозреваю, что это не более чем дань традиции. Поскольку у многих новообращённых рабынь на первых торгах недержание и обильный полив предусмотрительно посыпанного опилками прилавка является обычным делом, и не только не порицается, но, более того, приветствуется, и имеет вполне практическую и в чём-то даже символическую цель, ясно давая понять рабыне, что отныне она не более чем животное, которое продается и покупается. Тем не менее, горшок перед торгами по-прежнему в ходу, и на мой предвзятый взгляд, он всё-таки предпочтительней опилок.

Я отошла от горшка, и мужчина отодвинул его ногой в сторону. Теперь у меня появилась возможность посмотреть, что происходит вокруг. Увиденное меня поразило. Ила и, по крайней мере, ещё три других девушки из нашей группы, уже зашли в огороженный пандус. Они на четвереньках ползли вверх по наклонной поверхности. Двое мужчин стоявших снаружи по обе стороны у бортов жёлоба, без слов, одними заострёнными палками, то подгоняли, то останавливали карабкавшихся рабынь, регулируя интервал между ними.

Наконец, следом за первой группой через зарешеченные ворота прогнали следующих двух девушек, направив их к подножию пандуса, где, перед тем как открыть перед ними ворота, поставили на четвереньки. Полагаю, что это забавляло мужчин, а кроме того, учитывая размеры и форму жёлоба, передвигаться по нему по-другому было довольно трудно. В конце концов, он был сделан для пропуска по нему четвероногих животных, прежде всего тарсков.

Первой из этих двоих на пандус запустили малышку Тутину. Она действительно была маленькой, но очень изящной девушкой, с прекрасными бёдрами и соблазнительными изгибами фигуры. На мой взгляд, она могла бы принести своим владельцам неплохую прибыль. Признаться мне самой было интересно, за сколько могла быть продана я сама. Честно говоря, я даже не знала ни того, что представляет денежная система этого мира, ни как выглядят местные деньги, ни их ценности. Я понятия не имела, за сколько могли продать других девушек. Возможно, я могла бы поинтересоваться у своего будущего владельца, была ли цена, за которую он меня приобрёл, хороша для него или нет. Оставалось только надеяться, что он не захочет выпороть меня за подобное любопытство. Мне уже объяснили, что «любопытство не подобает кейджере». С другой стороны, у меня закрались подозрения, что само существование такого высказывания по-своему свидетельствовало о широком распространении среди невольниц именно этой очаровательной слабости. Я ни на йоту не сомневалась, что женщины здесь были столь же любопытными существами, как и в любом другом месте. А ещё мне крайне не хотелось после торгов оказаться в каком-нибудь борделе или таверне. Следующей на пандус вошла Кларисса. Признаться это поразило меня. Как такое могло произойти? Ведь она же была с Земли! Как они могли так с ней поступить? Ведь она была совсем другой! Нет, она ничем не отличалась от остальных. Она была всего лишь ещё одной женщиной. Между мной и решёткой осталась только Глория. Она, тоже была с Земли. Мы обе были землянками. Этого просто не могло происходить с нами! Мужская рука подтолкнула меня поближе к зарешеченной двери. Я видела, как заострённая палка ткнулась в Клариссу, подгоняя её к пандусу. Вот ворота наклонного жёлоба захлопнулись позади неё, и она поползла вверх, точно так же, как и другие девушки, гореанские девушки, ничем от них не отличаясь. Вот решётка распахнулась перед Глорией, вот ей подтолкнули к подножию пандуса. В этот момент мне вспомнилось, как однажды вечером в доме, где мы все очнулись, ещё в самом начале нашего обучения, Кларисса имела неосторожность проявить непокорность или сделать вид такового, и как остальные девушки призвали её к порядку. После этого она быстро поняла всю бессмысленность и нелепость своего мелкого бунта и демонстрировала небывалый прогресс в постижении своей неволи, а затем и наслаждалась ей. Теперь она окончательно убедилась, что была рабыней и только ей, полностью и бесповоротно. Я нисколько не сомневалась, что она сможет доказать своему господину, какую изумительно выгодную покупку он совершил. Даже пресыщенные женским вниманием охранники, которым ой как нелегко было угодить, одаривали её конфетками. Уверена, что она будет изумительной и прекрасной Клариссой в жилище мужчины и в его руках. Меня мучил вопрос, как я могла даже думать о таких вещах. Ведь она была с Земли! Впрочем, я понимала, что как раз это соображение были абсолютно не относящимися к делу и совершенно несущественными. Кларисса больше не была свободной женщиной и больше не была землянкой. Теперь она была чем-то отличающимся, ибо с недавних пор она была всего лишь рабыней. Гореанской рабыней!

Вслед за Глорией через зарешеченную дверь протолкнули меня. В этом месте обычно торгуют тарсками, отстранённо подумала я, глядя на длинный, узкий, деревянный жёлоб с низкими бортами, ведший вверх и вперёд. С того места где я стояла мне не было видно, куда он ведёт, но я понимала, что в конце его меня ждёт моя судьба. По этому пути пастухи своими палками прогнали множество тарсков, а теперь они погонят меня. Это была желоб для тарсков. Именно их продают в этом месте.

Прекрасная рыжеволосая Глория, уже стояла у подножия пандуса на руках и коленях. Она, как и Кларисса была с Земли. Теперь пришла моя очередь, встать перед низкими, мне по пояс, воротами, только что закрывшимися позади Глории. Я заторможено смотрела на наклонный деревянный жёлоб, уходивший куда-то вверх, и на Глорию, карабкающуюся там. Она была весьма крупной девушкой. Она была в состоянии защитить нас, даже от Илы. И надо заметить, что такие вещи были немаловажны в наших отношениях в фургонах и в клетках. Я видела, как мужчины поторапливали её тыкая палками. Теперь ворота открылись и для меня. Мужчина придерживал их, опираясь на низкий борт пандуса. Повинуясь недвусмысленному жесту одного из мужчин с палкой, я опустилась на четвереньки и, опустив голову, вползла в деревянный жёлоб. Вскрикнув от боли в том месте, в которое ткнули палкой, я начала отчаянно перебирать конечностями. Сзади раздался хлопок, ворота закрылись. Снова боль, опять меня ткнули палкой, поощряя двигаться ещё быстрее. Новая боль, на этот раз палкой ударили. Ещё быстрее. Наконец, я проскочила несколько ярдов пандуса и приблизилась к его верхней точке. Там, нависая надо мной, опираясь локтями на борт жёлоба, стоял ещё один мужчиной. В правой руке он держал обычную здесь палку, которая другим концом лежала на противоположном борте. Как только он увидел, что я его заметила, он выправился и, ни слова не говоря, постучал палкой по внутренней стороне борта. Не дожидаясь дополнительного приглашения, я поспешила вперед к указанному мне месту. Едва я оказалась там, как палка опустилась передо мной на манер шлагбаума, и я послушно остановилась.

— На живот, — скомандовал он, и я растянулась на животе, на дне жёлоба.

Мне показалось, что дальше того места, где я лежала наклонный желоб становился горизонтальным. На той части подъема, что я уже преодолела, и где лежала, через каждую пару футов, были набиты маленькие поперечные планки. Я решила, что это было сделано для того, чтобы облегчить подъем тарскам. Одна такая поперечина оказалась как раз под моими ладонями и правой щекой. На второй я лежала животом, а в третью упиралась коленями. В нос бил резкий запах тарсков, впитавшийся в дерево. Этот запах невозможно было ни с чем перепутать, слишком хорошо познакомилась я с ним во дворе и в узких клетках. Кроме того, под моими пальцами отлично чувствовались многочисленные ямки, оставленные копытами в деревянной поверхности. Не трудно было предположить, какое огромное количество тарсков поднялось по этому желобу, впрочем, как и женщин. Перед моим мысленным взором промелькнули библиотека, стол информации, полки, каталоги, двери, верхний уровень, ковры на полу, газеты и журналы, стол возврата литературы, ряд ксероксов. В памяти всплыли лица моих коллег. Интересно, волновал ли их когда-нибудь вопрос о том, что случилось со мной. Впрочем, насколько я понимала, моя настоящая судьба лежала далеко вне рамок их кругозора. Случившееся со мной было просто непостижимо для них. Что же случилось с тобой, Дорин? Они не ни на мгновение не смогли бы предположить, что кто-то мог смотреть на меня с точки зрения моей чисто монетарной ценности. Им было невдомёк, что их Дорин, тихая, любезная, робкая, застенчивая Дорин, их надежная, скромная сотрудница смогла привлечь внимание мужчин, сильно отличающихся от тех, к которым они привыкли, знали и существовали с ними бок о бок. Откуда им было знать, что теперь она, тихая, симпатичная, застенчивая темноволосая Дорин, больше не прятала под блузкой, тёмной юбкой, чулками и туфлями на низком каблуке свою привлекательность. Как им могло прийти в голову, что она лежала голой под наблюдением мужчин, превративших её в клеймёную рабыню, на далёкой планете, в мире, существования которого они даже представить не могли.

— На четвереньки, — скомандовал мужчина, стоявший надо мной, и я не мешкая поднялась на руки и колени. — Хорошо. Ползи.

Я снова принялась быстро перебирать конечностями по деревянной поверхности, тем не менее, он дважды хлопнул меня своей палкой, но на этот раз скорее игриво, чем болезненно. Похоже, мужчина сделал не ради причинения мне боли, желая наказать за нерасторопность. Это больше напоминало беззлобный шлепок, возможно, несколько вульгарный, свидетельствовавший о его ко мне дружеском расположении. Это походило на добродушный, собственнический удар пониже спины, которым мужчины иногда добавляют рабыня скорости, поощряя их к выполнению обязанностей. Полагаю, он по-своему похвалил меня. И конечно, мне следовало привыкать к таким шлепкам. Мужчины владели мной, и могли делать со мной то, что им хотелось. Я принадлежала им. Хотя, положа руку не сердце, мне было приятно то, что он сделал. По-своему это был доброжелательный акт, скорее всего, предназначенный, чтобы поощрить и подбодрить меня. Рабыни редко возражают против подобного вульгарного обращения, хотя, как мне кажется, это могло бы понравиться любой женщине, и даже свободной женщине, даже, несмотря на скандал, который он бы закатила. Уверена, в действительности, если бы не правила приличия, они бы не возражали против того, чтобы носить на себе след от мужской ладони. В конце концов, это один из способов, которым женщинам сообщают, что они не лишены сексуального интереса.

Я продолжала ползти по жёлобу, вдоль которого, тут и там стояли мужчины с палками. Оставалось надеяться, что они не будут бить или тыкать меня этими палками. Я не поднимала головы, не рискуя проявлять любопытство, как бы мне того не хотелось. Я приходила в ужас всякий раз пересекая подающую на деревянную поверхность тень, и всякий раз я была готова вздрогнуть от вспыхнувшей в моём теле боли, которая не замедлила бы вырвать из меня отчаянный крик, стоило только тем, в чьём милосердии я находилась, по прихоти или капризу, захотеть этого. Наконец, они остались позади. Я была благодарна им за то, что никому из них не пришло в голову избить меня. Как немного осталось во мне от «современной женщины» Тэйбара, и как много стало во мне трясущейся от страха рабыни. Я замерла в конце пандуса перед вторыми воротами.

По левую руку от меня, открылось круглая площадка, обнесённая деревянной оградой, за которой раскинулся огромный зал заполненный множеством мужчин. Путь вперёд и вправо был закрыт низкой около четырёх футов высотой, деревянной стеной. Соответственно, я не могла видеть того, что находилось там, впрочем, как и большинство мужчин, что толпились сейчас в зале по ту сторону барьера, не видели меня. Впрочем, насколько я заметила, интерес мужчин, которые всё же могли увидеть меня через узкий проход, был обращён на что-то находившееся слева от прохода и поднятое над поверхностью земли.

Наконец, мужчина открыл ворота и жестом показал мне, что я всё ещё оставаясь на четвереньках, должна подняться на небольшую деревянную платформу. В нос мне ударил запах пота. Зал был наполнен гулом возбуждённых мужских голосов, но был один голос, который, казалось, доминировал над этим фоновым шумом.

Мужчина, схватив мои волосы, рывком поставил меня на колени и защёлкнул стальные браслеты на моих запястьях. Теперь я стояла на коленях перед толпой, а цепь кандалов, около фута длиной, лежала на мох бёдрах.

Ворота захлопнулись за моей спиной. Обернувшись, я увидела там другую, совершенно мне не знакомую девушку. Теперь пришла её очередь ждать.

Внезапно характер призывов и реакции толпы стал ясен для меня. Это были призывы к предложениям цены, и такие предложения уже были, в буквальном смысле слова предложения цены. Здесь что-то продавалось.

Я немного вытянулась вперед, стараясь получше рассмотреть и вникнуть в происходящее. Я смогла увидеть передний край большого, круглого блока, приблизительно пяти футов высотой, установленного прямо на земляном полу, в нескольких шагах от барьера. С блока, закреплённого на подвижной балке сверху, к платформе спускалась двойная цепь, проходившая через систему шкивов. Поёрзав на коленях, я ещё немного поближе сместилась к деревянной ограде перед этой конструкцией. Там, на той круглой возвышенной поверхности, с поднятыми над головой руками стояла Глория. На её запястьях были такие же наручники, как и у меня, цепь которых тянулась вверх подобно перевернутой букве «V», вершина которой была с помощью короткой промежуточной цепи с крюками, прикреплена к одной из сторон двойной цепи. Вокруг Глории вальяжно прохаживался мужчина с плетью в руке.

Оглянувшись назад, я взглянула на девушку всё ещё стоявшую на четвереньках в жёлобе. Её испуганное лицо было хорошо видно сквозь планки ворот.

Мужчина, стоявший рядом со мной, взял руки короткий, около двух футов, отрезок цепи, с крюками с каждого конца. Крюком одного из концов он подцепил цепь моих наручников, другой конец был намотан на его кулак.

Я внезапно чуть не вскрикнула от страха. Слева от меня, со стороны круглой, деревянной платформы, донёсся резкий, подобный выстрелу, хлопок плети. Следом я услышал лязганье цепи наверху. Глория, увлекаемая за наручники начала подниматься над поверхностью блока. Потом её перенесли через барьер и опустили с другой стороны, а балку сдвинул так, что блок и цепи оказались над моей головой.

Стоявший рядом со мной мужчина зацепил крюк свободного конца короткой цепи, за одно из звеньев свисавшей сверху двойной цепи.

Глории продали!

Цепь начала с лязганьем перемещаться, и мои запястья потянулись вверх, вслед за ней.

— Нет! — закричал я, от страха переходя на английский язык. — Не надо! Пожалуйста!

Я почувствовала, как наручники, причиняя резкую боль, врезаются в мои запястья, поднимая их вверх, вынуждая сначала встать с колен, потом подняться на цыпочки. Меня потянуло влево, внезапно, мои ноги потеряли опору, и я закачалась в нескольких дюймы над поверхностью земляного пола. Теперь края наручником впились в мою кожу, доставляя невыносимое страдание. Подъём продолжился. Ворота, оказавшиеся теперь подо мной и позади меня, со скрипом отворились. Наверное, в этот момент через них уже выводили другую девушку, чтобы поставить на колени и надеть на её руки наручники, а следующая невольница уже занимала её место у ворот. Теперь, будучи поднятой вверх, я видела, что позади площадки, где толпились стоящие мужчины имелись расположенные ярусами скамьи. На них, хотя в зале освещение оставляло желать лучшего, я смогла увидеть множество сидевших мужчин, и ни одной женщины. Не трудно догадаться, что единственные женщины, которые могли бы находиться в этом здании, были женщинами того вида, к которому принадлежала я сама, голые и доставленные сюда, только для того, чтобы быть проданными в этих стенах. По самым скромным прикидкам, на скамьях могли разместиться не меньше четырёх — пяти сотен мужчин, причём в данный момент они были практически заполнены, и это не считая переполненной площадки непосредственно перед ограждением. Сверху мне было видно, что платформа на которой я только что стояла, представляла собой полукруг. Несомненно, это пространство в основном было предназначено для продажи тарсков.

Казалось, что подъёму не будет конца. Я приподняла голову, и исподлобья посмотрев вверх, увидела цепь, звенья которой одно за другим уходили в блок. Выше, теряясь в сумраке, располагались мощные толстые стропила, а за ними угадывался настил крыши. Это было высокое похожее на сарай здание. Запястья болели невыносимо, и кажется, начинали синеть. Наконец движение вверх остановилось, и я неподвижно повисла над земляным полом. Со всех сторон в меня вперились мужские глаза. Подо мной было то, что называлось павильоном продаж.

Цепь дёрнулась, медленно пошла вниз, и вдруг немного ослабла. Мои ноги коснулись поверхности высокого блока. Под ногами оказался слой опилок в полдюйма толщиной. По моим всё ещё поднятым высоко над головой запястьям побежали мурашки. От раздавшегося прямо над ухом неожиданного хлопка плети, я испуганно задёргалась в наручниках. Кое-кого из мужчин это развеселило до смеха. Однако на этот раз плеть не тронула моей кожи. Я думаю, моя реакция на этот звук, кроме всего прочего, дала понять мужчинам, что я и плеть уже не были незнакомцами. Хотя я и чувствовала её укус на себе очень редко, но я всё же его чувствовала, и забыть это невозможно. В действительности, первым меня познакомил с тем, что такое плеть был Тэйбар, разбудивший ей свою «современную женщину» и познакомив с новой реальностью. В тот раз он ударил меня только три раза, но мне никогда не забыть тех ощущений, наглядно продемонстрировавших мне суть моего нового статуса, и приветствовавших моё вступление в неволю.

Мужчина сжал мою левую грудь своей шершавой ладонью, и удерживая её прочитал мой номер. Затем он кивнул своему помощнику, стоявшему позади меня и чуть левее внизу на платформе.

— Лот номер 89, - огласил тот товарищ.

Несколько мужчин у барьера и на скамьях зашелестели бумагами, по-видимому, просматривая свои заметки. Я пришла к выводу, что это могли быть те, кто по той или иной причине, собирались купить больше, чем одну женщину. Признаться, это напугало меня.

Мужчина позади нас ещё что-то говорил, и я даже его слышала, но едва понимала. Кажется, он обращал внимание покупателей на то, что я была ещё одной землянкой. Расхваливал мою интеллектуальность, шутил по поводу моего знания языка и понимания мною некоторых самых простых команд. Его спич периодически прерывался взрывами хохота. Лично я была уверена в том, что моё понимание гореанского уже сильно превысило тот минимальный уровень, что он описывал, но возможно они просто хотели занизить мои успехи, чтобы подстраховаться от возможных претензий от неудовлетворенных клиентов. А может они всё же не были уверены на все сто процентов в моём знании гореанского. В конце концов, меня доставили сюда только вчера утром, и с тех пор со мной практически никто не разговаривал. Потом до меня дошло, что зазывала сообщает мои размеры, рост и вес, в гореанской системе единиц они составили тридцати с четвертью стоунов и пятьдесят один хорт. Если перевести в английскую систему мер, то приблизительно это составило бы сто двадцать один фунт и пять футов три и три четвёртых дюйма. Потом последовало перечисление большого количества других моих размеров. Это были мои «размеры прилавка», то есть те размеры, с которыми я сегодня в день моей продажи вышла на торги. Некоторые хозяева, в случае необходимости будут удерживать девушку в пределах её «размеров прилавка» при помощи плети. Другие могут под страхом сурового наказания потребовать их усовершенствования, в том или ином направлении, в зависимости от их собственных предпочтений и вкусов. Встречаются и довольно снисходительные владельцы, более или менее терпимые в отношении таких измерений, по крайней мере, в определенных пределах. А вот размеры моей одежды даны не были, поскольку мало кто на Горе проявляет беспокойство к точными размерами рабыни касательно именно этих вопросов. Большинство гореанских предметов одежды для рабынь — это или широкие балахоны, или просто куски ткани, которые повязываются или обматываются вокруг тела, и служат не для того, чтобы скрыть тело женщины, а, скорее, чтобы показать его. Что однако всегда представляет особый интерес для покупателя, это размеры ручных и ножных кандалов. Например, мои размеры составили: второй номер для запястья, и второй номер для щиколотки. Размер моего ошейника — одиннадцать хортов. Это — самые распространённые, средние размеры. Например, размеры ошейника и браслетов Глории были несколько больше. Эти же размеры рабов мужчин, кстати, хотя и имеют то же самое числовое значение, но масштаб у них другой. Покупателям также сообщили, что я до сих пор «глана», что означало девственница. Антонимом к термину «глана» является слово «метаглана», используемое, чтобы определить состояние, на которое ожидает «глану» в будущем, или то, что может быть расценено как предвкушение или ожидание. Хотя это слово не использовалось применительно ко мне меня, но меня также можно было назвать «профалариной». Этот термин определяет состояние девушки, как переходящее или ожидающее перехода в «фаларину», в то состояние, которое, как мне кажется, гореане воспринимают как то состояние «полностью женщины». Пожалуй, земляне, в отличие от гореан, в такой же ситуации стали бы думать о женщине, как «больше не девственница». В этом существенная разница в менталитете жителей разных миров, то о чём одни думают, как о приобретении, другие считают потерей. Потому и рассматриваются на Горе оба термина, «глана» и «профаларина», как состояния, которые можно расценивать, как незрелые и преходящие в «метаглану» или «фаларину». Про рабынь, переставших быть свободными женщинами, в этом смысле иногда говорят, что девушка была «вскрыта», или «открыта для использования мужчин». Другими распространенными словами имеющими отношение к девственности рабынь, являются «белый шёлк» для девушек, которые ещё не были «вскрыты», или наоборот «красный шёлк» для тех, которые соответственно уже были «открыты для использования мужчин».

Внезапно, по мне прокатилась волна дикого возбуждения. Мне вдруг пришло в голову, что Тэйбар, мой Тэйбар, может быть где-то там среди этих мужчин, возможно, в дальних верхних рядах. Что если он сидит там, в полумраке, ожидая нужного момента, чтобы предложить за меня цену! Напрасные надежды! Я и сама быстро поняла, как глупы рассчитывать на такое чудо. Если бы Тэйбар хотел меня, он, скорее всего, купил бы меня с хорошой скидкой в том доме с которого началась моя история в этом мире. Какой смысл ему был ожидать столь долго, путешествовать вслед за мной на такие большие расстояния, почти наверняка заплатить больше на открытых торгах, рискуя потерять меня в состязании с более богатым претендентом в таком месте как Рынок Семриса. Нет, Тэйбару нечего было здесь делать. Здесь была только я, и я была одинока.

Я услышала, что меня охарактеризовали как «полудрессированную». Признаться меня это возмутило! То есть, всё моё обучение в том доме, когда меня поднимали в такую рань, а отпускали заполночь, все эти напряженные дни, длинные уроки, их частота, разнообразие и интенсивность, всё это мне пришлось пройти, ради того, чтобы меня назвали «полудрессированной рабыней»? Вначале у меня возникло предположение, что это, как и уничижительная характеристика моего знания гореанского, предназначалась только чтобы избежать возможных последующих разборок с разочарованными покупателями. Но потом мне пришла в голову другая мысль. У меня вдруг возникло подозрение, что к настоящему времени, даже учитывая моё обучение в доме, я понятия не имела о многих из тех предметов, которые должны были быть вовлечены в то, что здесь могло подразумеваться под словом «дрессировка». Там, в доме у нас банально могло не хватить времени на то, чтобы заниматься ими. Похоже, относительно кое-каких особенностей служения рабыни, я всё ещё была крайне наивной, и совершенно неосведомлённой. Честно говоря, я и раньше подозревала, что знать всё о служении и любви, просто невозможно, эти понятия настолько бездонны и безграничны, что в них всегда можно найти что-то новое и непознанное. Таким образом, в некотором смысле, быть полностью обученной или знающей всё, что должно знать, в действительности, на практике, означает не более, чем прекрасный идеал, к которому можно было бы стремиться, или даже когда-нибудь приблизиться, но которого не возможно достичь, как не старайся. Пусть девушка наслаждается своим прогрессом и не беспокоится, что однажды придёт время, когда ей больше нечему будет учиться, не к чему будет стремиться. В делах любовных не существует абсолютного совершенства. Однако, Ульрик однажды заверил меня, что у меня имеется несомненный талант. Мне оставалось только надеяться, что он не ошибался. Такая способность среди властных мужчин этого мира, могла бы повысить мои шансы на выживание. Действительно моё тело было чувствительно, во мне уже проснулось некоторое понимание моей женственности, и желание нравиться мужчинам. Уже с интересом я посмотрела вниз, выхватывая лица отдельных мужчин столпившихся ниже меня за барьером, ограждавшим утоптанную копытами тысяч тарсков площадку. Для меня будет лучше, если такие мужчины останутся довольны мной, подумала я, дрожа от страха и волнения. Мысленно я стонала от охватившего меня разочарования. Моего Тэйбара среди них нет. Я одна. Что я делаю здесь? Почему меня перенесли сюда, на эту жуткую планету? О, как болят мои запястья, удерживаемые столь высоко безжалостной сталью. Почему мужчины так жестоки со мной? Неужели они не видят, как я страдаю, что я нага и беспомощна перед ними?

— Категория, — услышал я завершающий аккорд, — Рабыня для удовольствия.

Когда до меня дошло, что означают его слова, с такой легкостью сказанные, завершая перечисление всех моих характеристик, особенностей, размеров и прочих достоинств и недостатков, я был просто поражена. Само собой, я знала, что не была домашней рабыней или рабыней башни, поскольку мне не разрешали становиться на колени способом, соответствующим этим разновидностям рабынь. Также, несмотря на понимание того, что многие из тех предметов, которые преподавались мне и моим подругам, казались имевшими прямое отношение к доставлению удовольствия мужчинам, а порой даже недвусмысленно чувственного удовольствия, но до сих пор, до этого самого момента, когда услышала такое точное простое и прямое определение, я никак не решалась признаться даже себе самой в том, к чему уже давно была готова. Нам никогда не говорили в столь однозначной манере, каким именно видом рабынь мы были. Подозреваю, что, в отличие от нас, гореанские девушки поняли это достаточно ясно и быстро. А вот относительно землянок я не уверена, по крайней мере, не столь прямо. Нам свойственно строить воздушные замки, ровно до тех пор, пока не будет произнесено окончательное, ясное и ёмкое выражение. А Ульрик даже не намекнул мне о том, к какой категории рабынь меня готовят. На вой осторожный вопрос, он лишь рассмеялся и сообщил, что мне это объяснят мужчины. Теперь, когда я оказалось на рабском прилавке, они мне это объяснили. Я запрокинула голову и застонала. Цепь надо мной напряглась, меня подтянули немного выше. Теперь я стояла на цыпочках, вытянувшись в струнку.

Аукционист, взмахнул плетью и призвал к первому предложению. Боль в моих запястьях, немного утихшая пока я стояла на ногах, полыхнула с новой силой. Мужчина объявил, что ждёт предложений за неграмотную варварку. Внезапно, меня осенило, что это именно я была той самой неграмотной варваркой.

Но ведь на своей планете я была образованной, цивилизованной, рафинированной женщиной! Увы, теперь это в прошлом. Здесь я стала всего лишь неграмотной варваркой!

Из толпы стоящих мужчин донёсся чей-то крик. Я внезапно поняла, что это было первое предложение цены за меня. Меня продавали! Причём, это было предложение цены не за часть меня, скажем, за мою плоть. Мужчина предложил цену, как это подразумевается на Горе, за всю меня целиком, за целую рабыню. Он назвал сумму в двадцать медных тарсков. Через мгновение кто-то предложил двадцать два, потом двадцать семь.

В моём собственном мире я была современной женщиной, независимой и свободной, и даже обладавшей некоторым политическим влиянием, особенно в том, что касалось трясущихся, раболепствующих мужчин. Но здесь мужчины меня не боялись и уж тем более не собирались раболепствовать передо мной. И когда я была вырвана из привычного для меня земного общества, моя власть над мужчинами превратилась в пыль. Эти мужчины сделали меня рабыней, своей рабыней для своих удовольствий! Как унизительно, должно быть рабыней для удовольствия! Но тут меня осенило, что в мире, подчиняющемся законам природы, в правильном мире, я буду тем, чем должна быть в таком мире, тем, что будет правильным для меня.

— Нет. Нет! — в отчаянии выкрикивала я снова перейдя на английский.

Предложения цены сыпались одно за другим. Стоило выкрикам несколько поутихнуть, и аукционист обойдя вокруг меня, потрогал, погладил, пощекотал в разных местах своей плетью, покрутил меня на цепи, демонстрируя меня со всех сторон, вынуждая меня отчаянно танцевать на кончиках пальцев. После того, как он поверну меня лицом в зал, выкрики возобновились с новой силой. Количество и частота предложений даже увеличилась.

Я представила, как, возможно, обрадовался бы сейчас Тэйбар, если бы узнал, что ненавидимую им «современную женщину», продают, и более того продают в таком месте, месте по его мнению, наиболее для меня пригодном, в грязном сарае предназначенном для продажи тарсков, как четвероногих, так и двуногих, продают как домашний скот. Интересно, а не знал ли Тэйбар заранее, что я буду продана именно в этом месте. Не исключено, что он мог быть допущен к документации того дома. Впрочем, возможно, он прекратил работать на их дом задолго до того, как меня передали оптовому торговцу, направлявшемуся в порт Брундизиума. Хотя этот павильон вполне мог быть одним из обычных мест продажи их рабынь. Возможно, этот Тэйбар мог иметь долгосрочные контакты с тем домом. Так что мой похититель мог очень хорошо знать, в каком месте меня выведут на открытые торги. Честно говоря, я бы не сильно удивилась, если бы узнала, что именно он, развлечения ради, договорился или тем или иным способом повлиял на заказы, чтобы я оказалась именно здесь и, пройдя на четвереньках по провонявшему тарсками жёлобу, была подвешена на потеху толпе и продана тому, кто предложит за меня лучшую цену. Возможно, то, что я оказалась здесь, в этом сарае, было частью его мести мне. Даже если Тэйбар и не приложил рук к моему появлению именно здесь, он как минимум знал, что это или нечто подобное, будет сделано со мной! Какое же удовольствие он должен был получить, когда стоя надо мной думал о том, что меня, его надменную «современную женщину» ожидает в этом мире. С каким презрением он, должно быть, думал о том, какая тревога, ужас и страдание ждут меня, стоит мне оказаться голой на рабском прилавке, ожидая своей продажи в абсолютную неволю!

Тут я заметила, что один или двое мужчин из толпы, прямо таки надрываясь, что-то кричали аукционисту. Это не было похоже на предложение цены, которые они называли. Я попытался понять их, но у меня ничего не вышло. Не знаю, говорили ли они с акцентом, или на незнакомом мне диалекте, или я просто пребывая в смятении, внезапно растеряла почти все мои знания гореанского языка. Я действительно не могла понять, чего они хотят.

Цепь немного ослабла, и перестала тащить вверх и мучить мои руки. Аукционист неторопливо смотал свою плеть и повесил её на пояс и, придерживая меня левой рукой за талию правой рукой, своей левой снял цепь кандалов с нижнего крюка промежуточной цепи. Кажется, если бы не его рука на моей талии я бы сразу свалилась в обморок прямо в опилки под его ногами. Мои руки безвольно упали вниз, стегнув цепью наручников по моим коленям. Мужчина что-то говорил мне, но я находясь в какой-то прострации ничего не понимала. Поняв, что разговаривать со мной сейчас бесполезно, он встал передо мной и, взяв цепь наручников, поднял мои руки, сгибая их в локтях. Перебросив мои запястья мне за голову, он отпустил цепь, позволив ей лечь на мою шею.

— Положи руки на затылок, — приказал он, и я, наконец, поняла его. — Прогнись назад. Покажи себя.

Конечно же я повиновалась. А что мне оставалось делать? Тем более, что плеть снова была в его руке.

— Согни колени. Теперь повернись. Не забывай про наших друзей справа.

Я выполняла его команды, сыпавшиеся одна за другой. Почему-то мне казалось, что других девушек не снимали с цепи, или, по крайней мере, немногих из них, судя по скорости, с которой прошла через это место наша группа. Тогда, за что мне уделили такое внимание? Последняя цена, предложенная за меня, перед тем как меня сняли с крюка, была восемьдесят восемь тарсков, что мне ни о чём не говорило, ибо ценность местных денег пока лежала вне моего кругозора. Похоже, во мне что-то было такое, что, возможно, к сожалению, многие гореанские мужчины нашли интересным. Не уверена, что этот интерес был просто вопросом смазливого личика и стройной фигурки, хотя я думаю, что они тоже вполне соответствовали гореанским вкусам. Возможно, было что-то ещё, что-то лежавшее гораздо глубже, и что они, кажется, ощущали во мне. Возможно, это была своего рода предрасположенность, или потенциал, или что-то ещё, чего я сама пока полностью не понимала или не осмеливалась понять. Иногда аукционист трогал меня плетью, привлекая внимание мужчин к изгибу моих бёдер, грудей или талии. «Современная женщина» Тэйбара теперь во всей красе демонстрировала себя гореанским покупателям. Вдруг, продавец сбил меня на колени и, схватив за волосы, выгнул меня дугой так, что мои волосы раскинулись по опилкам. Потом снова вернул на колени, повернул вправо, и опять выгнул дугой. Эту операцию он повторил несколько раз, позволив покупателям со всех сторон полюбоваться моими прелестями. Наконец, аукционист, поставил меня на колени и перебросил цепь наручников из-за головы. Но долго отдохнуть моим рукам, было не суждено. Снова схватив цепь, он поднял их и вытянул вперед, держа на уровне головы. Выпустив наручники из руки, мужчина отошел в сторону, оставив меня сидеть с вытянутыми вперёд запястьями, с которых свисала цепь. Через некоторое время, он позволил мне опустить руки и положить их на бёдра. Я озадаченно посмотрела на него. Дело в том, что короткая цепь соединявшая браслеты кандалов не позволяла мне держать руки на бедрах и одновременно стоять в правильной позе, с широко разведёнными коленями.

Мужчины у ограждения и даже некоторые со скамей что-то громко выкрикивали, то ли выражая своё восхищение, то ли предлагая цену, то ли требуя показать ещё что-нибудь. К моему удивлению аукционист взял ключ с пояса и снял с меня наручники. Я рефлекторно потёрла запястья, на которых, в том месте, где браслеты врезались в кожу во время подъёма на платформу, остались глубокие, покрасневшие отметины.

Аукционист взмахнул плетью, и я опять дёрнулась всем телом, услышав прямо над собой громкий неожиданный хлопок.

Испуганно посмотрев на мужчину, я поняла, что сейчас меня будут проводить через позы рабыни. Я решила попытаться отстраниться от того, что будет сделано со мной.

Как же мне в этот момент хотелось вернуться в библиотеку.

Мои волосы были полны опилок. Эти колкие частицы облепили моё вспотевшее тело.

— Да, — думал я, — я помогу найти вам эту книгу.

Я голым животом лежала на опилках.

— Да, — говорила я про себя, — вот тихая застенчивая Дорин идёт по библиотеке, она спокойно занимается своими обязанностями. Вот она возвращается к столу информации. Вот она проходит вдоль ряда ксероксов.

Я перекатилась с живота на спину.

Да, она снова была там, в библиотеке, в привычном простом свитере, той же простой блузке, тёмной юбке, тёмных чулках и чёрных туфлях на низком каблуке. Конечно, ни один мужчина не смог бы найти в ней хоть что-то интересное. Но вдруг, она увидела мужчину перед столом информации. Она узнала его, не могла не узнать. Он смотрел на неё сверху вниз, и взгляд его, проникал в самые глубины её сердца и живота, он словно раздевал её своим взглядом и видел там рабыню. Снова библиотека, и снова тот же мужчина. Он застал её в костюме танцовщицы, в котором её ещё не видел ни один мужчина. Он приказал танцевать для него. И она снова делала это. В развевающейся юбке, алом бюстгальтере и колокольчиках на ноге, в полутёмном зале библиотеки. Она танцевала перед ним и его товарищами.

Откуда-то издалека, с другой планеты доносились крики удовольствия. Где-то далеко скандировала толпа мужчин. Переход из одной рабской позы в другую я, не задумываясь, исполнила с потрясающе чувственным проворством танцовщицы. Вдруг я поняла, что та танцовщица в юбке и бюстгальтере в зале библиотеки и нагая девушка в опилках на платформе, это одна и та же женщина. Кажется, они нашли её необыкновенно красивой! Как соблазнительно она двигалась! Из толпы слышались одобрительные выкрики. Даже аукционист опустил свою плеть и, отступив в сторону, пораженно уставился на меня.

— Нет! — вскрикнула я, внезапно испугавшись случившегося со мной, и снова превращаясь в неуклюжую и трясущуюся от страха землянку, снова чувствующую себя несчастной, запутавшейся и съеживаясь на опилках рабского прилавка чужого и чуждого мне мира.

— Что случилось? — удивлённо спросил аукционист.

— Ничего, Господин, — полепетала испуганная, стоявшая на четвереньках девушка, съеживаясь под его взглядом.

Жест его плети сообщил мне, что я должна лечь на спину. Едва я перекатилась на спину, замерев перед ним, как он обернулся к толпе. Так получилось, что частично он стоял над моим телом, одну из своих ног поставив между моими. Мужчина окинул толпу выжидающим взглядом.

— Два, — крикнул ему кто-то. — Два!

— Два! — повторил аукционист, подняв два оттопыренных пальца. — Два!

Мне не показалось, чтобы аукционист был недоволен этим предложением. Хотя сама я была поражена. Прежние предложения остановились на восьмидесяти, а теперь они снизились всего до двух. Я лежала на спине, открыв рот от удивления.

Аукционист немного отступил от меня и повернулся ко мне лицом. Я вдруг поняла, страх сковал меня так, что едва могла пошевелить конечностями. Сказать, что я была напугана, не сказать ничего. Мне оставалось только надеяться, что он не будет избивать меня за то, что предложения так резко упали с восьмидесяти до двух.

Впрочем, мне показалось, что мужчина смотрел на меня не рассерженно, я скорее озадаченно.

У меня даже сложилось впечатление, что теперь я казалась ему чем-то совсем иным, чем я была всего несколько мгновений назад. Кажется, он сам не мог понять случившегося. Это было почти, как если бы здесь была не одна, а целых две совершенно разных женщины, которых ему следовало продать.

Я приподнялась на локтях, но он каблуком сандалии толкнул меня назад на опилки, а потом носком сандалии, перевернул на живот.

— На колени, — скомандовал мне аукционист.

Стоило мне подняться на колени, и на моих запястьях опять сомкнулись браслеты наручников. Мужчина, пинком, дал мне понять, что мне следует повернуться так, чтобы я стояла на коленях лицом к толпе.

— Встать, — скомандовал он, и я покорно поднялась на ноги.

— Эй, что с ней случилось? — крикнул кто-то из зала.

Цепь моих наручников снова оказалась на нижнем крюке короткой промежуточной цепи. Я даже немного обрадовалась этому, ибо сама едва ли смогла бы удержаться на ногах. Мой испуганный взгляд метался с одного мужского лица на другое. Для меня уже не было секретом, что я могла стать имуществом любого из них. Я была рабыней! Я могла принадлежать. Я могла принадлежать им! Они могли сделать со мной всё, что им захочется, всё что угодно. В их руках была полная власть надо мной. Но я же была женщиной с Земли! Этого не могло происходить со мной! Вновь загремела цепь, и мне опять пришлось, превознемогая боль в запястьях, вытягиваться в струнку. Снова я едва касалась поверхности платформы кончиками пальцев ноги. Я не смогла стать тем, кем хотел бы меня видеть Ульрик, по крайней мере, не до конца. Я слишком сильно боялась. Я не была свежей и податливой. Я не слишком хорошо контролировала своё дыхание. Я постоянно боялась, что была недостаточно красива. Я слишком боялась, непередаваемо боялась, быть действительно красивой! Я была слишком неуклюжей. Я всё делала не так! Но вот что странно, мне очень не хотелось разочаровывать Ульрика, которому, как мне кажется, я нравилась. А ещё мне крайне не хотелось быть наказанной за то, что не смогла преуспеть. Само собой, они хотели выручить за меня сумму большую, чем «два», сколько бы это ни было на самом деле. Я смотрела на лица внизу. Они были хозяевами, а я была рабыней. Вдруг я встретилась взглядом с одним из мужчин, крупным и тучным, раздетым до пояса, с очень волосатой грудью, крест-накрест пересечённой двумя ремнями. Картину завершали вислые усы и длинный шрам, проходивший через всю левую щеку. Пожалуй, это был самый толстый и самый пугающие уродливый мужчина, из всех кого я когда-либо видела. Он пристально смотрел на меня, и ухмылялся. Поймав мой взгляд, он расплылся в довольной улыбке, продемонстрировав отсутствие нескольких зубов справа. Я поскорее отвернулась от него. О, эти наручники, как больно они врезаются в кожу моих запястий. От долгого стояния на носках, пальцы ног начало сводить. Я посмотрела вверх, на цепи державшие наручники. Можно не сомневаться в их прочности. Ни одна из нас не в состоянии разорвать их.

Аукционист теперь занял позицию за моей спиной и чуть левее.

— Ну же, кто-нибудь хочет сделать ещё одно предложение? — выкрикнул он.

Думаю некоторая двусмысленность, наблюдавшаяся в моём выступлении, если, была замечена, и должно быть озадачила не только аукциониста, но и многих мужчин в толпе.

В зале повисла напряжённая тишина.

Снова посмотрев вниз, я встретила внимательные глаза всё того же толстяка. Он довольно ухмылялся. Этот совсем не казался мне озадаченным. И это испугало меня ещё больше. Что если он был проницательным владельцем, от которого, несмотря на его грубость и уродство, ни одна девушка не смогла скрыть свои самые бережно хранимые тайны. Я поспешно перевела взгляд в другую сторону.

— Неужели мне предложили только два, — вопрошал аукционист. — Всего за этот сочный товар?

Я почувствовала, как плети дотронулась до моей левой подмышки и медленно прошлась вниз до колена, повторяя каждый изгиб моей фигуры. Мужчина вышел немного вперёд и встал слева от меня, снова и проведя плетью по моему телу.

— Вы только полюбуйтесь на эти бёдра и живот, — призвал он.

Я попыталась держаться как можно спокойнее. Тем не менее, лёгкие, нежные прикосновения плети сделали своё дело. Я чувствовала себя крайне неловко.

— Мне предложили «Два», — объявил аукционист снова сместившись мне за спину. — Всего «Два» за эту прекрасную варварку. За эту роскошную рабыню для удовольствий. Я услышу больше? Конечно, она сейчас она ещё только в начале своего обучения и возможно ещё не окончательно сломлена ошейником. Я этого и не отрицаю. Но, я надеюсь все увидели какой потенциал заложен в этом теле. Уверен, что если не все, то многие.

Честно говоря, я не до конца понимала то, что он подразумевал говоря это.

— Так я дождусь большего предложения? — поинтересовался аукционист. — Или мне пора закрыть руку?

Внезапно горячая волна гнева опалила моё сознание. Я, рабыня для удовольствий! Что за абсурд! Какая нелепица! Как это унизительно! Мне вдруг захотелось доказать им, что никакая я не рабыня, и тем более не рабыня для удовольствий. Я образованная, рафинированная, цивилизованная женщина Земли! Я современная женщина, по крайней мере, в некотором роде! Я не рабыня для удовольствий!

Но едва взглянув вниз и снова увидев повёрнутые ко мне лица и горящие от возбуждения глаза, мой гнев и решимость растаяли как туман. Разве не видно, что стоит мне только попасть к кому-либо из них, стать его законной собственностью, и мне не оставят иного выбора, кроме как сделать всё от меня зависящее, чтобы они остались полностью довольны мной и моим им служением. Я должна буду приложить все свои усилия, использовать всю мою красоту, очарование, изящество, мои знания и умения, мой ум и мои чувства, всё, чем я была, и отчаянно надеяться достичь поставленной цели. Хочу я того, или нет, но мне придётся стать рабыней для удовольствий, причём безупречной.

Но было во мне ещё и то, что ужасало меня больше всего. Мне кажется, что я сама хотела этого. Я хотела служить мужчинам. Я хотела дарить им удовольствие, быть для них драгоценным приобретением, быть любимой и ценимой. Да, я жаждала сделать их счастливыми. Какой же ужасной женщиной я была, что мне так хотеть делать мужчин счастливыми! Но, с другой стороны, я стремилась быть холодной как лёд, твердой как камень и жёстокой как кожа. Я не должна позволить себе чувствовать! Но тогда что мне делать, спрашивала я себя, если мужчины ни в коем случае не настроены, позволять мне быть хозяйкой своих собственных чувств? Что делать, если мужчины просто вынуждали меня чувствовать, просто потому, что им так хотелось. Как мне быть, если они вынуждают меня уступить и отдаться им даже против моего желания, если они вынуждают меня чувствовать и испытывать эмоции, о которых на Земле я даже не мечтала. Что я могу поделать с тем, что они вынуждают меня быть тем, кем прежде я больше всего боялась стать, позволяя мне быть ничем иным, но женщиной на своём месте, отведённом мне законом природы?

Я снова постаралась успокоиться. Не была я никакой рабыней для удовольствий. Во мне не было ничего от такой рабыни! Я выше таких понятий! Я хозяйка своего тела и своих эмоций. И никакому мужчине не изменить этого!

— А-а-ай! — отчаянно закричала.

Пораженная, никак не ожидавшая случившегося, дико извиваясь, дёргаясь в наручниках и раскачиваясь на цепи, я подтянула колени почти к животу и, зажмурившись, тонко взвизгнула, а затем стиснула зубы.

Взрыв хохота потряс стены старого сарая.

Боль в запястьях, на которые пришлась вся масса моего висящего тела, стала совершенно невыносимой, и я снова открыв глаза, распрямилась и встала на цыпочки, чтобы хоть немного разгрузить мои понятые высоко над головой руки. Посмотрев вниз, я опять встретилась взглядом с тем отвратительным толстяком. Его мерзкая ухмылка стала ещё шире. Волна обжигающего стыда захлестнула меня. Я покраснела всем телом, и торопливо спрятала глаза. Что я могла с собой поделать, если я не ожидала этого прикосновения.

Новая волна смеха прокатилась по залу. На этот раз смеялись над моим вдруг ставшим пунцово-красным от стыда телом. Обе мои реакции показали мужчинам, насколько чувствительным и живым был мой организм.

Я сжала лодыжки, колени и бёдра вместе так плотно, как только смогла. Меня саму напугала моя реакция. Я внезапно осознала, пусть пока смутно, то, что мужчины могут сделать со мной, и что они могут вынудить делать меня саму, просто сделав меня объектом этих невероятных ощущений, которые они, а вовсе не я, могли бы пожелать или выбрать. А ещё меня мучил вопрос, если я столь бурно отреагировала на столь лёгкое прикосновение, то как же я могу повести себя если мне уделят более подробное, тонкое или длительное внимание. Я внезапно почувствовала себя ужасно беспомощной, и одновременно, в некотором смысле, нетерпеливой. Мне уже не терпелось узнать, пусть меня саму эта мысль ужасала, что же я смогу ощутить, если мне просто запретят всякое сопротивление, и под угрозой ужасного наказания, в приказном порядке, потребуют полностью открыть себя для чувства, что будет со мной, если я буду вынуждена отдаться мужчине без остатка и таким образом, буду вынуждена сотрудничать с ним в моём собственном завоевании?

Впрочем, было кое-что, что возможно, могло принести мне некоторую пользу. Я заметила, что моя кожа и всё тело, сегодня вечером, были намного менее чувствительными, чем это бывало обычно. Даже по сравнению с тем, как это было этим утром. Я поняла это, ещё стоя на помосте в демонстрационном зале, оставшемся теперь по другую сторону длинного коридора. Подозреваю, что виной тому было моё разочарование, касающееся Тэйбара, и того, что мне так и не посчастливилось оказаться в его объятиях, что он не пришёл сюда за мной, а предоставил заниматься моим воспитанием первому попавшемуся рабовладельцу. Скорее всего, это случилось со мной, именно в тот момент, когда поняла, что, несмотря на все мои чаяния, я так и осталась для него ничем, всего лишь ещё одной смазливой земной девчонкой, которую он захватил и доставил сюда, носить ошейник и целовать плеть, просто потому, что это был его бизнес. Моё чувство покинутости и одиночества оказалось слишком мучительным. Именно в тот момент я внезапно поняла, что оказалась совершенно одна в этом чужом и красивом мире. Я была настолько шокирована пришедшим пониманием, что лишилась чувств. Кроме того, сегодняшний вечер, а особенно последние несколько минут, почти ошеломили меня страданием, ужасом и пониманием того, что я действительно товар, и что меня на самом деле продают. Я была испугана, зажата и напряжена. А ещё я боялась, что недостаточно красива, и боялась подвести Ульрика. Таким образом, даже притом, что, будучи захвачена врасплох внезапным прикосновением плети аукциониста, я столь бурно и неосторожно отреагировала, тем самым, возможно, дав понять некоторым из мужчин, что я, несомненно, была рабыней для удовольствий, сама-то я знала, что даже не намекнула им обо всём обилии того, что может быть моей типичной реакцией на такое прикосновение в будущем. Я даже поспешила поздравить себя с тем, что полный спектр моих рефлексов всё ещё оставался скрытым от окружающих. Никто из них не подозревал об этом. Тем не менее, одна мысль о том, каково это, находиться в руках владельца, заставляла меня дрожать от возбуждения. Я могла предположить, что меня может ждать, основываясь на том, что даже простое прикосновение, полученное мной только что, сделало меня столь беспомощной.

— Два! — наконец нарушил тишину мужской голос, хозяин которого поднял руку, привлекая к себе внимание. — Два и пятьдесят!

— Два пятьдесят! — обрадовано повторил аукционист. — Два пятьдесят! Я услышу больше?

Если до этого в зале было тихо, то теперь тишина стала гробовой.

Я испуганно смотрела вниз. Тот, кот только что сделал это предложение, независимо от того, было это много или мало, оказался именно тем крупным, толстым, жирным уродливым мужиком, что так пугал меня всё это время.

— Мне закрывать руку? — уточнил аукционист, держа наотлёт свою руку с открытой ладонью.

Я поражённо смотрела вниз на мужчину.

Я в отчаянии крутила руками в наручниках.

Я не могла освободиться. Я была рабыней!

Я смотрела вниз на него.

Я должна носить ошейник. На моём бедре стоит клеймо.

Я смотрела вниз на него.

Я знала, что со временем моё тело вновь вернётся к своему прежнему уровню чувствительности, что моя беспомощность снова будет со мной. Это было бы неизбежно, как появление воды в колодце. Я ничего не могла поделать с этим.

Я смотрела вниз на него.

Он смотрел на меня и ухмылялся.

— Варварка ваша! — объявил аукционист, закрывая ладонь.

Над головой послышалось лязганье цепи. Снова опора ушла из-под моих ног, снова дикая боль в запястьях сдавленных наручниками. На этот раз всё закончилось быстро, и я оказалась по другую сторону барьера, на другой площадке, мало чем отличавшейся от той на которой возвышалась платформа с аукционистом, разве что тем, что здесь низкая деревянная стена была слевой стороны и спереди от меня. Моё место на той платформе уже заняла другая девушка.

С меня сняли наручники, и подтолкнули к другим воротам, за которыми опять был наклонный жёлоб. Уже через мгновение я снова ползла по деревянной поверхности. В голове билась только одна мысль, только бы не потерять сознание. В тот момент, я даже обрадовалась, что мне пришлось ползти. Не думаю, что в том состоянии я смогла бы идти без посторонней помощи. Сзади доносились крики аукциониста, расхваливавшего следующий лот и призывавшего предлагать цену за следующую девушку. Это была та, которая прошла через ворота за мной. Я вспоминала её лицо перечёркнутое планками ворот. Я впервые видела её тогда, и скорее всего не увижу больше никогда. Я проползла мимо мужчины стоявшего у борта с заострённой палкой в руке. К моему облегчению, он не стал причинять мне боль.

В животе заурчало. Чувство голода стало весьма ощутимым. Что ж, ничего удивительного, с самого утра меня почти не кормили. Со стороны организаторов, это весьма предусмотрительно. В первый момент появления перед толпой, а также в заключении, существует опасность того, что девушку вырвет, или с ней может приключиться медвежья болезнь. Со мной такого не произошло, просто нечем.

Я спускалась вниз по жёлобу. На левой груди всё ещё красовался номер моего лота. Признаться мне было интересно, заберут ли меня этим вечером, или подождут до утра. С моей точки зрения, сегодня было уже поздно.

Вот и конец жёлоба, и открытая створка ворот. А за ней стояла открытая тарсковая клетка. Я заползла внутрь, и продвинулась до конца, оказавшись первой заключённой этой тюрьмы. Вероятно, сюда должны запустить пять девушек прежде, чем дверца будет заперта. На некотором удалении виднелись другие подобные клетки, причём не пустые. Внутри я разглядела девушек, которые прошли через аукцион до меня. По-видимому те клетки, после заполнения оттащили в сторону. В одной из них, той, что справ от меня, я увидела Клариссу и Глорию. Они показались мне напуганными, впрочем, можно предположить, что и я выглядела не лучше. Мы все были проданы. Глория, вцепившись пальцами в стальную сетку, выглядывала наружу.

Ах, Тэйбар, теперь Ты действительно можешь быть доволен, твоя месть «современной женщине» свершилась! Она была продана как тарск в каком-то сарае! Не сомневаюсь, что Ты одобрил бы того владельца, в чьи руки она теперь перешла! Неужели, раздражённо спрашивала я себя, эти люди всерьёз думают, что я существую только для того, чтобы ублажать мужчин? И тут же сама себе ответила, что это было именно то, для чего пресловутая «современная женщина» Тэйбара, теперь существовала. Теперь это было единственной целью её существования, тем, ради чего она должна жить, и если не будет этого делать, то и не будет жить.

Я задумалась о своей судьбе. Тэйбар прекрасно знал, что именно меня ждёт. Более того, он сам выбрал меня для этого. Могу себе представить, как он, должно быть, позабавится, если когда-либо сочтёт целесообразным, возможно в минуты досуга, разобравшись с неотложными делами, вспомнить меня. К какой восхитительной, забавной и подходящей судьбе он меня приговорил!

Впрочем, в действительности, отныне я больше не была «современной женщиной». Теперь я была всего лишь рабыней, на полностью законных основаниях. Мне вспомнилось, кто теперь стал моим владельцем, и вздрогнула, вцепившись пальцами в проволоку и прижавшись к ней голой грудью с номером 89 на ней. Это было последнее, что я сделала и почувствовала. Второй раз за этот долгий день я потеряла сознание.

10. Кухня

Моя голова была низко опущена, а волосы разметались вокруг его ног. Я был обнажена и напугана. Он вызвал меня в свои апартаменты. Едва войдя в комнату, я опустилась на колени и уткнувшись лбом в пол, продемонстрировала почтение перед краем длинной ковровой дорожки, ведшей к возвышению. Мне почти сразу было дано разрешение, приблизился к возвышению. На четвереньках и опустив голову. Потом, опять на руках и коленях я поднялась по широким, покрытым ковром ступеням на возвышение, и теперь лежа на животе, тело на поверхности, а ноги на последних двух ступенях, причём правая согнута в колене.

— Ты мне нравишься, и Ты неплохо целуешься, — заметил он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Впрочем, как и все остальные землянки, — добавил мужчина.

— Да, Господин, — повторила я, сделав логичный вывод, что я была далеко не первой женщиной с Земли, которая прошла по этому ковру.

— Можешь продолжать, — милостиво позволил он мне.

— Спасибо, Господин.

— Это весьма приятно, — признал мужчина.

— Рабыня благодарна за то, что её господин ею не рассержен, — сказала я.

— Ты довольно хорошенькая, — заметил он.

— Спасибо, Господин, — сказал я.

— Кажется, Ты носишь ошейник, — заметил он.

— Да, Господин.

— Могу я узнать, чей это ошейник? — поинтересовался мужчина.

— Ваш, Господин, — ответила я.

— Чей именно? — попросил уточнить он.

— Это ошейник моего владельца, Хендоу из Брундизиума, владельца таверны Хендоу, на Доковой улице, в Брундизиуме, — сообщила я, украдкой бросив опасливый взгляд на его колени, на которых покоилась рабская плеть.

Массивные стопы и лодыжки мужчины были обуты в сандалии с широкими ремнями. Икры и бёдра хотя и заплыли жиром, но были крепкими и мощными. Его предплечья и плечи, также пугающе толстые и сильные, походили на стволы небольших деревьев. В обхвате они были в разы больше моих собственных миниатюрных конечностей. Живот просто необъятный, плечи так широки, что напрашивалось сравнение со стеной дома. Я боялась даже представить себе, какая сила скрывалась в теле такого мужчины. Подозреваю, что я для него была не тяжелее куклы в руках ребёнка. Перед ним я чувствовала себя полностью беспомощной. Это всё равно, что сравнивать цветок и стальную булаву.

Я был испугана. Он был моим хозяином, и я изо всех стремилась понравиться ему.

Его рука, легла мне на голову, препятствуя тому, чтобы я облизывала и целовала его выше середины икр.

— Ты ведь уже знаешь кое-что о том, что значит быть рабыней, не так ли? — спросил Хендоу.

— Да, Господин, — заверила я его.

— Остановись, — велел мне он.

Я оторвалась от его ног и замерла в ожидании.

— Если не ошибаюсь, Ты — девственница, не так ли? — осведомился мужчина.

— Да, Господин, — кивнула я.

Конечно же, он прекрасно знал об этом. Эта информация значилась в моём описании на торгах. К тому же в этом удостоверился его служащий на следующее утро после моей покупки, прежде чем начать готовить меня к погрузке и отправке сюда.

— Ты готова рискнуть своей девственностью здесь, в этом самом месте, прямо сейчас? — спросил меня Хендоу.

— Моя девственность, принадлежит моему владельцу, так же, как и всё остальное, — ответила я. — Он может сделать с этим всё, что пожелает.

— Есть у меня кое-какие планы относительно этого, — усмехнулся он.

Я промолчала, не зная, что сказать. Он мог делать со своей собственностью всё, что желал. Он был Господином.

— Как проходят твои занятия? — поинтересовался Хендоу.

— Мне кажется, что неплохо, Господин, — осторожно сказала я.

Я полагала, что в моих же интересах стоило проявлять скромность, в оценке своих достижений. Я ни на минуту не сомневалась, что у него была возможность получить полную информацию из первых рук, от его рабынь танцовщиц и главного надсмотрщика.

— Ты — танцовщица, — кивнул он, — и у тебя имеются все предпосылки, чтобы превратиться в превосходную рабыню для удовольствий.

— Спасибо, Господин, — поспешила поблагодарить его я.

— Достаточно интересно, что Ты землянка, — проговорил Хендоу. — Если не знать этого, и не слышать твой акцент, то можно подумать, что Ты родилась на Горе.

— Я — женщина, — прошептала я.

— Это точно, — улыбнулся мужчина. — Вероятно, это немаловажно. В конце концов, скорее всего, все вы в значительной степени одинаковы. И одинаково отличаетесь от мужчин.

— Да, Господин, — не могла не согласиться я.

— Знаешь ли Ты, что в большинстве случаев привезённые с Земли женщины, оказываются превосходными рабынями для удовольствий? — осведомился он.

— Мы все женщины, — прошептала я, пожимая плечами.

Я не видела каких-либо причин, почему мы, должным образом направляемые и дрессированные, не должны были бы стать столь же прекрасными рабынями мужчин, как и гореанки. Действительно, учитывая ту социальную и политическую пустыню, в которой мы так сексуально оголодали, меня нисколько не удивляло то, что как только, к нашей радости, нам стало ясно, что у нас теперь не осталось никаких социально предписанных альтернатив тому, чтобы быть женщинами, что бесполое общество больше не подвергнет нас своему давлению, заставляя быть кем-то ещё, наша женственность, отрицаемая, унижаемая и презираемая там, снова возвращается в дом нашего пола и нашей природы. И тогда нам несложно доказать, что мы каждой своей клеткой столь же хороши, если не лучше, как и наши гореанские сёстры не познавшие таких лишений, ну или, по крайней мере, некоторые из них. В конце концов, на мой взгляд, все это зависит от характера каждой отдельно взятой женщины, а не от того места, где она родилась. Прежде всего, мы все были женщинами.

— Посмотри на меня, — приказал Хендоу.

Я поднялась на колени и подняла голову.

— У тебя смазливое лицо, — кивнул мой хозяин.

— Спасибо, Господин.

— И весьма соблазнительные формы, — добавил он.

— Спасибо, Господин.

— Поцелуй плеть, — скомандовал он.

Я быстро приложилась губами к жёсткой коже, опасаясь, что он мог развлечения ради, потянуть её к себе, вынуждая наклоняться и вытягивать шею. Но мужчина твёрдо держал плеть, не собираясь убирать её, и позволяя мне продолжить медленно и нежно. Наконец, плеть вернулась на место, и я замела перед ним на коленях, откинувшись назад.

— Надеюсь, Ты собираешься хорошо работать? — спросил он.

Я пораженно и напугано уставилась на него. Он только что заявил, что у меня красивое лицо и соблазнительная фигура. Чего ещё могли бы хотеть его клиенты? Но тут до меня дошло, что он имел в виду, и мне пришлось очень постараться, чтобы проглотить тот комок, что внезапно застрял у меня в горле. Конечно, конечно, думала я. Такие вещи как смазливое личико и стройная фигурка, были только началом, причём, совсем незначительным началом, а, возможно, даже совсем не необходимым началом того, что мужчины будут ожидать от меня.

— Я надеюсь, что мужчины будут довольны мною, — пробормотала я, внезапно севшим голосом.

— У меня большие планы на тебя, — предупредил меня Хендоу, и не дожидаясь моего ответа, продолжил. — Я думаю, что Ты будешь очень хороша.

— Я надеюсь, что мой владелец будет мной доволен, — пообещала я.

— Как и любой, кто находится на службе у твоего владельца, или является его клиентом, — усмехнулся он, — и к кому Ты явно или неявно будешь отправлена.

— Да, Господин, — ответила я, хотя не совсем поняла его последнюю фразу.

— Как и все мужчины вообще, — добавил мой хозяин.

— Да, Господин, конечно Господин, — поспешно поддакнула я.

Я рабыня. Теперь я существую только для удовольствия мужчин. Это было то, для чего я была предназначена.

— Иногда, с Земли привозят таких женщин, которые полагают, по крайней мере, вначале, в течение очень короткого промежутка времени, что смогут быть стойкими, в некотором смысле, и тайно или открыто противостоять мужчинам. Ты, случайно, не относишься к таким женщинам?

— Нет, Господин, — поспешила заверить его я.

— Ни в каком, самом незначительном случае? — уточнил Хендоу.

— Нет, Господин.

— Такое упорство обнаруживается очень легко, — предупредил меня мужчина. — Твоё тело сообщит об этом, тонкими намёками, не поддающимися контролю и, безошибочно определяемыми опытным взглядом.

— Да, Господин, — прошептала я, опустив голову и глядя в пол.

— Также существуют кое-какие снадобья, — добавил мой хозяин, — которые являются подходящими в таких вопросах.

— Да, Господин, — испуганно пробормотала я.

Про это я ничего не знала. Зато я знала другое. Мне были известны некоторые признаки, и их нам наглядно проиллюстрировали ещё с том доме, где я проходила первичное обучение. Это и покраснения на коже и затвердевшие соски. Наблюдательного и опытного мужчину, такого как Ульрик, обмануть не получится. Он, кстати, как-то продемонстрировал нам это, взяв пять девушек и, предложив одной из них, причём, не зная какой именно, взять его кольцо и спрятать. Поочерёдно держа их за руки и глядя в глаза, мужчина почти сразу определил «виновную». А потом, просто держа её за руку, и водя по комнате, указал место, где было спрятано кольцо. Вот так, всего лишь внимательно наблюдая за напряжение мускулов девушки, указывавших на её внутреннее состояние и знание, мужчина смог определить всё, что пожелал. Не трудно было догадаться о назначении этого урока. Если бы наше рабство не проходило сквозь нас, если можно так выразиться, если бы оно было неполным, то мы не смогли бы скрыть этого от своего господина. Таким образом, в действительности, наш выбор состоял в том, чтобы стать полными рабынями, целиком и полностью покорившимися своей судьбе или умереть. Я, да думаю и весь наш класс, что интересно, в тайне радовались осознанию этого. Чего уж скрывать от самих себя, если мы знали, что в душе все мы были рабынями, и как мы узнали во время нашего обучения, мы сами хотели ими быть. Так что, знание того, что мы были бы неспособны скрыть любую недостоверность нашего рабства от своего владельца, даже если бы мы страстно захотели это сделать, помогало нам освободиться внутренне. Это накладывало на нас желанную, здоровую, психологическую устойчивость. Это лишало нас последнего оправдания, которое наша гордость или тщеславие могли бы оставить про запас, чтобы не быть превосходными в нашей неволе. Безусловно, бывают случаи, когда хозяин может поощрить открытый вызов или даже бунт со стороны девушки. Только делает он это ради того, чтобы насладиться тем, как будет ломать её сопротивление, вынуждать её служить и делать это отлично, вопреки желанию женщины. Также, иногда, он может развлекаться, потворствуя «тайному» упорству девушки, хорошо зная о её играх, о её оставлении себе призрачной лазейки, предположительно, тщательно хранимой ею, о её секретном сопротивлении, позволяя ей думать, что это может быть ему неизвестно, и даже не подозреваемо. Когда же ему это развлечение перестаёт доставлять удовольствие, он показывает рабыне к её дикому ужасу, что всё это время он читал её столь же легко, как открытую книгу. После этого, ей остаётся только принять участь рабыни, стать рабыней по настоящему, полностью, или умереть.

— Смотри мне в глаза, — приказал Хендоу.

Я это сделала, хотя это было очень нелегко.

— Да, — кивнул мужчина, — Ты — рабыня.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Даже притом, что Ты могла бы жалеть о своей неволе или даже время от времени беситься из-за этого, — усмехнулся он, — всё же теперь Ты — рабыня в душе.

— Да, Господин, — испуганно пробормотала я.

— Ты была рабыней уже на Земле, — добавил Хендоу.

— Но тогда я была тайной рабыней, — прошептала я.

— Здесь, — пожал он плечами, — твоё рабство открыто.

— Да, Господин.

— Что случилось с тобой, под занавес торгов? — вдруг поинтересовался мой хозяин. — Ты внезапно стала настолько неуклюжей и зажатой, что можно было подумать, что Ты была парализована.

— Я не знаю, — пробормотала я. — Возможно, в тот момент я окончательно осознала, что именно происходило со мной, что меня продавали.

— Но рабыня должна ожидать, что её будут продавать, — пожал он плечами.

— Да, Господин, — кивнула я, и под его строгим взглядом, добавила: — Я очень испугалась, Господин.

— А сейчас, Ты тоже напугана? — уточнил он.

— Да, Господин, — призналась я.

Это был первый раз, когда я оказалась перед ним, с того самого момента, как меня подняли в рабского прилавка в Рынке Семриса. Тогда я тоже боялась встречаться с ним взглядом, и не смотря на это постоянно искала его в толпе. Я видела его огромную, волосатую грудь, перечёркнутую двумя скрещенными ремнями. Его большие свисающие усы намекали на его небрежную, почти праздную властность. Шрам на щеке появился, как мне кажется, от знакомства с неким примитивным оружием, возможно даже, хотя в это было трудно поверить женщине Земли, в реальном бою. С моей точки зрения он был совершенным варваром. Такого не должны были интересовать чувства его собственности. Впрочем, для меня не было секретом, что, по его мнению, и с точки зрения всех остальных жителей этой планеты, именно я рафинированная женщина Земли рассматривалась как «варварка». Он возвращался из некоего места, называемого Торкадино, или из его окрестностей, куда он ездил, чтобы подешевле закупить девушек для своей таверны. Похоже, что по какой-то причине, женщины в тех местах упали в цене. Хендоу остановился в Рынке Семриса возвращаясь назад в Брундизиум, и арендовав место для хранения своих невольниц в доме Тэйбара, он решил скоротать тот вечер, зайдя на торги. Там-то я и попалась ему на глаза. Насколько я знала, он не собирался делать какие-либо покупки в тот вечер.

— Хорошо, — улыбнулся мужчина. — Это полезно для рабыни, бояться своего хозяина.

— Да, Господин, — отозвалась я, не поднимая головы.

То, что он сказал, было, конечно горько для меня, но это было верно. Для рабыни действительно полезно, бояться своего господина. В конце концов он может сделать с ней всё, чего бы ни пожелал. В его руках абсолютная и полная власть над ней.

Я с испугом увидела, что его пальцы праздно пробежались по рукояти плети от торца до единственного массивного ремня. К моему облегчению он не пустил её в ход, а лишь намотал дважды обернул ремень на древко.

Я нисколько не сомневалась, что мне стоит бояться любого гореанского рабовладельца, для меня не было секретом их строгое отношение к своей собственности. Но я также была уверена, что этого мужчину, необходимо опасаться больше, чем кого бы то ни было. Он был настолько большим, звероподобным и сложным мужчина, что рядом с ним я просто физически ощущала неделимость и единственность моего предназначения. Кстати, нехватку самоограничения и отсутствие внутренних конфликтов можно считать отличительной чертой гореанских мужчин. Их культура, с самого юного возраста, не пытается управлять детьми, настраивая их против себя и своей природы, в отличие от земной, где пользуются тем, что дети ещё слишком малы, и не могут понять того, что с ними делают, в некоторых случаях наполовину разрушают их психику. Я так понимаю, что местных мужчин вполне удовлетворяет такой подход, что сохраняя их сущность, бросает им под ноги определенный тип женщин, то есть рабынь, подобно тому, как природа бросает мясо в пасть львов. С первого взгляда как, ещё там на торгах в Рынке Семриса, когда наши глаза встретились, его — свободного человекам, и мои — голой рабыни для всеобщего обозрения подвешенной за руки над платформой в павильоне продаж, я почувствовала что этот мужчина, которому я ныне принадлежала, слишком тучный, слишком неохватный, слишком грубый, слишком изуродованный, слишком отвратительный и омерзительный не может не быть жестоким и требовательным хозяином, но теперь, когда я оказалась в пределах досягаемости его плети, это первоначальное ощущение расширилось и выросло до чувства полной и безоговорочной уверенности в этом. Точно так же происходит с кем-то кто, бросив мимолётный первый взгляд на незнакомца, небрежно судит о нём по его внешнему виду, а потом, оказавшись в непосредственной близости, так близко, как только возможно, например, стоя перед ним голой на коленях, так близко, что стоит ему протянуть руку и он дотронется до него, вот тогда он, почувствовав интеллект и властность незнакомца, а возможно, и ощутив, как его взгляд проникает в самое сердце и видит то, что там скрыто, понимает всю бескомпромиссность его власти и его беспощадность. Теперь, самым очевидным о нём, конечно, с моей точки зрения, было то, что я была его собственностью, а он был моим владельцем.

— Однако теперь Ты уже не столь напугана, — заметил Хендоу.

— Нет, — признала я.

— Почему же? — поинтересовался он.

— Торги закончились, — ответила я. — Теперь я — проданная рабыня. Для меня это уже позади. Мой господин вызвал меня к себе, оказав тем самым мне честь, ведь у него есть много девушек. Господин был настолько любезен, что выразил своё удовлетворение такими мелочами как красивое лицо и хорошая фигура, и поверил, что я смогу оказаться удовлетворительной в более существенных делах. Также, он сообщил мне, что мои старания языком и губами на его ногах не были ему полностью неприятны.

— Для рабыни, пока ещё плохо знакомой с ошейником, — уточнил он.

— Да, Господин, — испуганно отозвалась я. — Конечно, Господин. Спасибо, Господин.

— Мне показалось, что Ты была не слишком рады тому, что тебя купил именно я, — заметил Хендоу, и я замерла, боясь даже пошевелиться. — Возможно, Ты находишь меня толстым, и даже отвратительным? По крайней мере, некоторые женщины рассматривают меня именно так.

Я молчала, стояла на коленях, и боялась даже пошевелиться.

— Признаться, иногда, когда мне становится скучно, я развлекаюсь тем, что унижаю таких особ, делая так, что они, несмотря на всё их нежелание, не могут жить без моего прикосновения.

— Да, Господин, — пролепетала я.

— Мне доставляет удовольствие видеть, как они ползают по мне на своих животах, жалобно умоляя использовать их.

— Да, Господин, — совсем тихо прошептала я.

— Возможно, Ты тоже находишь меня толстым и отвратительным, — предположил Хендоу.

Я задрожала и, ещё ниже опустив голову, уставилась в пол.

— Впрочем, как раз это не имеет никакого значения, — усмехнулся он. — Ты — моя рабыня.

— Да, Господин.

— Ты и так по щелчку моих пальцев, обязана бегом тащить ко мне свою задницу, а потом покорно, нежно и отчаянно делать всё возможное, чтобы доставить мне удовольствие.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— У нас с тобой ещё будет достаточно времени для таких развлечений, — пообещал он. — И кстати, можешь не бояться, я не был рассержен, тем, что твоё выступление на торгах было смазано в конце твоей продажи.

— Господин?

— Кейджере иногда позволено быть охваченной ужасом, — пояснил мужчина.

— Спасибо, Господин, — несколько нерешительно поблагодарила я его.

— Кроме того, возможно, это смутило кое-кого из претендентов, — продолжил толстяк, — не дав им сделать предложение более высокой цены. Таким образом, это сыграло мне на руку, позволив немного сэкономить.

Я мочала, уставясь в пол. Получается, я сама сыграла ему на руку.

— Подползи ближе, — приказал Хендоу.

— О-о-ой, — вскрикнула я, вздрогнув от его прикосновения.

Из моих глаз сами собой брызнули слезы, и я, наклонившись вперёд и вцепившись руками в подлокотник кресла в котором восседал Хендоу, сама постаралась прижать себя к его руке. Моя голова сама легла на его левое колено.

— Я так и думал, — кивнул мой хозяин. — Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза.

Стоило мне встретить с его глазами, как я утонула в них. Меня снова охватил неконтролируемый страх перед этим толстяком.

— Да, — сказал он, не отрывая взгляда от моих глаз. — Ты — рабыня. И это — все, чем Ты можешь быть.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Встань на колени на прежнем месте, — велел мне Хендоу.

Я встала на колени где было приказано, и сквозь слёзы, застилавшие мои глаза, посмотрела на возвышавшуюся надо мной тучную фигуру.

— Колени держи широко расставленными, — напомнил мне мужчина.

— Пожалуйста, Господин! — взмолилась я.

Одного его взгляда мне хватило, чтобы понять, что мольбы бесполезны. Я не мешкая ни секунды, широко раздвинула колени, приняв позу считающуюся самой подходящей для того вида рабынь к которому я относилась.

— А знаешь, если бы не знал, что Ты точно девственница, ни за что бы в это не поверил, — задумчиво, сказал толстяк. — Интересно было бы посмотреть, на что Ты будешь похожа, когда тебя вскроют, и будут регулярно использовать. Вероятно, у нас даже не возникнет необходимости поощрять тебя плетью.

Я, потупившись, молчала, не смея заговорить.

— Впрочем, плеть всегда будет рядом с тобой. Она всегда может быть применена, если вдруг потребуется освежить твоё понимание своего статуса, или твоё служение окажется, хотя бы на йоту меньше совершенного, — предупредил меня Хендоу.

— Да, Господин, — только и смогла выговорить я.

— Возможно, у тебя, впав в ступор от страха, и получилось одурачить других, — усмехнулся мужчина, — но меня этим не проведёшь.

— Господин?

— Под твоим страхом, я разглядел красавицу и рабыню, — пояснил он.

— Я, также рассмотрел в тебе танцовщицу, особенно это было заметно в твоих переходах от одной рабской позы к другой. Уже тогда я понял, что Ты или была танцовщицей, или серьёзно обучалась танцам. Ну и конечно, твоя реакция на ласку работорговца была очень показательна. Это заметил бы даже тарларион.

— Да, Господин, — прошептала я, густо краснея, и опуская голову.

— Но, на самом беле, для тебя это, конечно, была крайне слабая и ограниченная реакция, по своей силе далеко ниже того уровня, который мог бы ожидалось от той у кого имеется такая степень чувствительности.

Я подняла голову и поражённо уставилась на него. Откуда он мог узнать это?

— Для проницательного глаза, — улыбнулся мой хозяин, — это было очевидно. Об этом кричали все твои последующие движения, и вполне заметные для меня мимолетные выражения лица, хотя для других это, конечно, могло быть слишком тонкой вещью. А ещё, я заметил, твою радость от того, что решила, что тебе удалось спрятать реальную глубину и крайнюю необходимость удовлетворения твои потребностей.

Теперь я смотрела на него уже с ужасом.

— Мы же не собираемся иметь никаких тайн друг от друга, не так ли? — осведомился Хендоу.

— Нет, Господин! — быстро отозвалась я, напуганная его тоном.

Мне уже стало ясно, что перед ним я была голой не только телом, но и мыслями и сердцем. Перед этим мужчиной я чувствовала себя полностью обнажённой, так, как только рабыня может чувствовать себя перед своим господином.

— Только не надо так пугаться, — постарался успокоить меня он.

Но меня охватила неудержимая дрожь. И виной тому, честно говоря, был не только страх, что всё глубже проникал в меня, но и его прикосновение, которого я не могла забыть.

— Ты — являешься тем видом женщины, которая попав в руки мужчины, становится полной жизни, великолепной и совершенно беспомощной, — добавил Хендоу.

Я тоненько всхлипнула, и заплакала. На щеках пролегли мокрые дорожки. Перед ним я была всего лишь голой рабыней, носившей его ошейник.

— Как Ты думаешь, тебе понравится Брундизиум? — спросил мужчина.

— Я думаю что да, Господин, — пробормотала я глотая слёзы.

То, что Брундизиум был одним из самых больших и самых оживленных портов этого мира, я уже поняла. Это была своего рода коммерческая столица этого мира. Я не забыла, как сидя в рабском фургоне и выглядывая наружу через щель под тентом, некоторые из девушек отчаянно надеялись, быть проданными и остаться именно здесь. Они страстно мечтали о том, чтобы носить свои ошейники в этом месте. Как ни странно, но именно мне, варварке проданной и купленной в Рынке Семриса, повезло вернуться в Брундизиум. Полагаю, многие из моих сестер по цепи, узнай они об этом, завидовали бы мне моей удаче. Я и сама была несказанно рада тому, что оказалась здесь. Помимо всего прочего, этот город показался мне красочным и волнующим моё воображение. Для того, чтобы утверждать это, мне вполне хватило того, что я успела увидеть в щель между тентом и бортом фургона. Безусловно, по крайней мере, один район, через который нас провезли в фургоне, всё ещё был чёрным от пожара случившегося здесь несколько месяцев назад, по рассказам других рабынь в месяц Се-Кара. Само собой, у меня врятли получится наслаждаться красотами этого города, если мне никогда не разрешат покидать окрестности таверны. По крайней мере пока, такого разрешения мне никто давать не торопился. Однако я тешила себя надеждой, что рано или поздно, я могла бы, как и несколько других девушек, уже имевших такое разрешение, в конечном счете, получить такую прекрасную свободу. В этом вопросе, разумеется, рабовладельцы рискуют немногим, если вообще чем-то рискуют. На их девушках надеты ошейники и выжжены клейма, таким образом, ни у кого и никогда не возникнет вопроса относительно того, кто они и кому принадлежат. Кроме того, в Брундизиуме, как и в большинстве гореанских городов, кейджерам обоего пола не позволены покидать городские ворота, если только их не сопровождает свободный человек. В своих прогулках по городу, конечно, девушки иногда носят на своих туниках рекламу заведения своего владельца.

— Тебе понравилась поездка сюда? — поинтересовался Хендоу.

— О, да. Господин был настолько добр, что предоставил нам одеяла, — ответила я.

Я и остальные невольницы провели ночь после нашей продажи в клетках, установленных в выходном коридоре. На следующее утро, на рассвете, клетки открыли и нас всех развели по нашим новым владельцам. Мои руки сразу заковал за спиной служащий моего хозяина. Он же, сразу после того как надел на меня наручники и поставил на колени, сунул мне прямо в рот горстку рабской каши. А вот работники дом Тэйбара из Рынка Семриса, тем утром даже и не подумали о том, что нас следует покормить, мы больше не были их собственностью. Едва я проглотила безвкусную, но питательную массу, мне снова заткнули рот кляпом, закрепив его ремешком, и надели на голову кожаный капюшон в застёжками и замком. Всё было примерно так же, как и в тот день, когда я покинула дом моего первичного обучения. Для этого, как я позже узнала, были весьма серьезные основания. Меня собирались транспортировать в тарновой корзине. В этом случае, чем меньше девушка может увидеть и услышать, тем лучше для неё самой, и тем легче её контролировать. Когда меня в таком виде вывели во внутренний двор, то сразу уложили животом на землю. Я понятия не имела о том, что происходило вокруг меня. Внезапно послышались периодические, дикие, пугающие звуки, как будто кто-то рядом со мной выбивал пыль из огромных одеял и, мне показалось, что я оказалась в самом центре какого-то безумного вихря, вдруг появившегося из ниоткуда и поднявшего всю пыли, что нашлась в этом дворе. Рефлекторно я заёрзала, пытаясь подняться, но нога мужчины, встав на мою спину, прижала меня обратно к земле. Потом раздался внезапный, пронзительный, ужасающий, оглушительный крик. Это был крик, который не могло издать ни одно человеческое горло. Это был крик чего-то ужасно большого и жестокого. Эти звуки могла издавать, как я догадалась, только своего рода гигантская птица. Вот тут меня действительно охватил ужас, какого я до сих пор не испытывала, но я ничего не могла поделать с этим, будучи беспомощно прижатой к земле ногой мужчины. Уже здесь я узнала, что это, на самом деле, была огромная птица, которую здесь назвали «Тарн». А позже мне рассказали, что это был даже не боевой тарн, используемый воинами, прирождённая стремительная и агрессивная военная машина, но простая птица для перевозки грузов. Вот поэтому-то мне и заткнули рот и закрыли глаза, да и наручники лишними не были. Потом-то мне объяснили, что впервые увидев такое животное, вблизи во всём его грозном великолепии, размере, свирепости и жестокости, многие женщины зачастую, впадают в панику, и заставить её приблизиться к нему не всегда удаётся без применения плети. На моё счастье, в тот момент, я, хотя и боялась, но полностью не осознавала того ужаса, в пределах досягаемости которого, я лежала. Меня рывком поставили на ноги и, проведя несколько шагов, уложили на спину, на расстеленное на земле одеяло. Меня завернули в грубую шерстяную ткань, которую затем закрепили на моём теле, выше и ниже грудей, на талии и под коленями, с помощью верёвок. Потом меня подняли и снова опустили, на этот раз в сидячее положение, на какую-то грубую, судя по ощущениям, плетеную поверхность. На шею мне надели что-то кожаное, похожее на ошейник, а затем прикрепили это устройство позади моей шеи к вертикальной плетеной поверхности, закрепив меня тем самым на месте. Меня плотно прижали спиной к стенке, И притянули меня к ней за талию широким поясом приблизительно пять или шесть дюймов шириной. Теперь я была почти полностью обездвижена. Разве что ноги в коленях пока могла сгибать и разгибать, да и то совсем немного. Мои лодыжки были связаны, скорее всего, веревкой, потом пропущенной несколько раз сквозь плетёный настил и повторно обёрнутой вокруг о моих щиколоток.

Вдруг снова раздался, тот же поразивший и ужаснувший меня громкий, пронзительный, рвущий нервы, парализующий крик, на сей раз, показавшийся ужасно близко, не дальше нескольких футов. Я беспомощно задёргалась в обволакивающем меня одеяле, в наручниках, в ремнях и веревках. Я ничего не знала о том, что происходило вокруг меня. Мы все становимся необыкновенно беспомощными, когда нам затыкают рот и отделяют нас от внешнего мира непрозрачным колпаком. Плетёный настил подо мной закачался, и я догадалась, что рядом со мной крепят остальной груз, таких же невольниц как и я. Их движения передавались мне через переплетения лозы или веток. А через некоторое время хлопнули ворота, и я услышала скрип ремней, верёвок и затягиваемых узлов. Спустя ещё пару минут новый крик потряс меня до глубины души, потом рывок, и новый дикий крик, проникающий внутрь, бьющий по барабанным перепонкам, заставляющий меня в панике дёргаться и корчиться, пытаясь вырваться из державших меня пут. И сразу за криком уже знакомые хлопки, сопровождающиеся мощными порывами ветра. Опять поднялась пыль, проникавшая под капюшон и одеяло, вызывая дикий зуд и неосуществимое желание почесаться. Под плетёным настилом проскрежетала галька, и к моему удивлению, тот объект, в который меня усадили, резко дёрнулся и начал быстро скользить по земле, а через мгновение, пошёл вверх, вжимая меня в настил и заставляя меня снова биться в путах. Я была в воздухе! Мы поднимались! После нескольких минут подъёма, полёт перешёл в горизонтальную плоскость. Ветер, свистевший сквозь плетеные стены, ощущался даже сквозь одеяло. Мне оставалось только надеяться, что объект, в котором я была заключена, был достаточно прочным. Теперь я сидела абсолютно спокойно, у меня не было ни малейшего желания рисковать своей жизнью, ослабив его конструкцию. Я понятия не имела о том, как высоко мы летели. Было холодно, я мёрзла, даже несмотря на одеяло. После нескольких часов полёта, по теплу на правой стороне капюшона, я предположила, что мы могли лететь на запад, или, возможно, на северо-запад. Запястья саднили. Во время взлёта, в панике, я слишком сильно дёргала руками, закованными в наручники. Не лучше чувствовали себя и мои щиколотки. Конечно, мои потуги были абсолютно бесполезны. Гореанской рабыне связанной мужчинами, знающими в этом толк, нечего даже думать о возможности убежать или освободиться. Мои попытки вырваться, и я теперь понимала это, были абсолютной глупостью, но в то время мне некогда было отдавать себе в этом отчёт. Они были чисто рефлекторной борьбой связанной девушки, оказавшейся в абсолютно беспомощной и ужасающей действительности. Я надеялась, что не порезалась так, что могут остаться шрамы, для меня уже не было секретом, что меня могут избить за порчу имущества моего хозяина, то есть меня. Впрочем, я и сама не хотела иметь на себе какие-либо шрамы, могущие испортить мою внешность. Можно было предположить, что у меня начало проявляться тщеславие рабыни. Внезапно я почувствовала умиротворение. Появилась уверенность в том, что верёвки, удерживавшие этот объект, выдержат, что настил, на котором я сидела, вряд ли провалится. Даже появилось чувство благодарности за то, что меня завернули в одеяло. Теперь, когда ко мне вернулось моё самообладание, появилось нетерпеливое любопытство, и я захотела узнать побольше о том, где я оказалась. Я понятия не имела о том, в какое устройство меня запихнули, и как высоко оно находится. Мне было ужасно интересно, что было там, далеко внизу. Были ли это поля? Реки? Леса? А если бы мне удалось выглянуть, смогла бы я разглядеть тень от нашего летательного средства, стремительно скользящую по раскинувшемуся внизу ландшафту? Что за животное или птица, тянула эту корзину, ящик, или, что это было? Мне было жаль, что я не могла этого видеть. Однако теперь это было невозможно. Мои желания, как моя свобода были запрещены мне моим владельцем.

— Это был ничего для меня не стоящий пустяк, — отмахнулся Хендоу.

Я кротко склонила голову перед ним, перед своим господином. Конечно, для него моё удобство действительно было ничего незначащим пустяком. Там на высоте, на ветру и холоде, без того одеяла я могла замёрзнуть до полусмерти, а мой комфорт был делом последним.

Так и провела я всё время в колпаке и с кляпом во рту, до самого моего прибытия в таверну в комнату для приёма рабынь. А наручники с моих рук не снимали до тех пор, пока я не оказалась внизу, в подвале, и не встала перед дверцей конуры, в которую меня поселили. Сразу после того, как я, наконец, рассталась с надоевшими наручниками, меня поставили на руки и колени и впихнули в конуру. Дверца захлопнулась позади меня. Как только мужчина ушёл, я извернулась в конуре, и выглянула наружу сквозь решётку. Высота конуры позволяла мне стоять на коленях, но встать вертикально в ней было невозможно. Я взялась руками за прутья и с любопытством принялась осматриваться. Тусклый огонёк едва освещал внутренности подвала. Слева и справа, хотя я и не могла их видеть сейчас, но видела по пути, находились остальные конуры. В таком месте можно было разместить несколько девушек. Но сейчас, насколько я успела заметить, они были пусты. На пол конуры была брошена охапка соломы, одеяла, в углу стояла кастрюля с водой, и ведро вместо удобств. Накормили меня только на следующее утро, какие-то пилюли и традиционная каша, в миске, которую небрежно пропихнули в щель под дверцей. Выпустили меня немного позже, и сразу же отправили на мой первый из моих уроков танцев.

— Господин, — шёпотом обратила я на себя внимание Хендоу.

— Да? — отозвался он.

— Я могу говорить? — спросила я.

— Да, — разрешил он.

— Я понимаю, что Вы удовлетворены ценой, которую за меня заплатили, — прошептала я.

— Да, — кивнул мужчина.

— Значит, я оказалась для вас выгодной покупкой, — сделала я логичный вывод.

Это может показаться странным, но я, прежняя Дорин Уильямсон, робкая, застенчивая библиотекарша с Земли стала интересоваться такими вопросами, как моя цена. Впрочем, ничего удивительного, ведь пока я была свободной женщиной, я была бесценной, таким образом, в некотором смысле, была без цены или ничего не стоящей. С другой стороны, теперь, как у рабыни у меня действительно появилась ценность и вполне определенная цена, зависящая от того, сколько мужчины были готовы заплатить за меня.

— Так оно и есть, — признал Хендоу.

— А сколько Вы за меня заплатили? — спросила я.

— Уверен, Ты и сама этого не забыла, — усмехнулся он.

— Да, я помню, что Вы назвали цену в два пятьдесят, — сказал я, — но я действительно не знаю, что это означает.

— Два серебряных тарска, — снизошёл хозяин до объяснений, — и пятьдесят медных. Не медных бит-тарсков, а целых тарсков.

Я нетерпеливо смотрела на него, ожидая продолжения.

— Ага, — протянул мужчина, — оказывается, Ты у нас тщеславная маленькая тарскоматка. Значит, тебе не терпится узнать, большая ли это сымма, я прав? Ты хочешь знать, сколько Ты принесла, в действительности, на рабском прилавке, как голая рабыня. Тебе хочется составить мнение относительно твоей ценности. Ты хочешь знать, сколько реально стоишь. Тебе любопытно узнать сумму, которую Ты могла бы заработать для твоего владельца на открытом рынке.

— Да, Господин, — нетерпеливо прошептала я.

— Любопытство не подобает кейджере, — усмехнулся Хендоу, поглаживая свою плеть.

— Простите меня, Господин, — быстро склоняя голову, отозвалась я.

— Во-первых, Ты должна уяснить для себя, что сейчас женщины — весьма дешёвый товар. Это связано с идущей войной. Из-за беспорядков и голода в разных частях страны, многие женщины были вынуждены сами продать себя в рабство. Добавим сюда то, что за последние месяцы на рынок были выброшены тысячи женщин из одного только Торкадино. Многие регионы сейчас просто кишат наемниками и разбойниками. Работорговцы осмелели, осмелели настолько, что перестали стесняться даже в самых крупных городах. Столпотворение, вызванное притоком беженцев, в таких городах как Ар, тоже не способствует росту цен. Среди беженцев, хватает красивых и беззащитных женщин, а захватить их труда не составляет. Все эти факторы способствовали спаду на рынке.

— Я поняла, Господин, — сказал я.

— Но тебя ведь, всё ещё мучает любопытство относительно твоей ценности по сравнению с остальными, — предположил мужчина.

— Да, Господин, — ответила я.

— Даже при нормальных условиях рынка, серебряный тарск будет очень высокой ценой для полудрессированной девки, — наконец выдал он.

— Ах, — только и смогла произнести я.

Да, я обрадовалась. Я, полудрессированная варварка, ушла с торгов за цену более чем в два раза выше обычной! Я действительно обладала высокой ценностью!

— Давай-ка я переведу эти цифры в другую плоскость, — продолжил Хендоу, — в ту, которая, возможно, будет ещё интереснее для тебя.

— Да, Господин? — заёрзала я на месте, съедаемая любопытством.

— Это была самая высокая цена, заплаченная за женщину той ночью, — сообщил он.

— Даже больше чем заплатили за Глорию или Клариссу? — спросил я.

— А это ещё кто такие? — заинтересовался мужчина.

— Те две девушки, которых вывели на торги как раз передо мной, — пояснила я.

— А, те две земные шлюхи, как и Ты сама, — догадался мой хозяин.

— Да, Господин, — закивала я головой.

— Эти ушли за серебряный тарск и десять медных каждая, — сказал он. — Обе были что надо, и признаться, я испытывал желание предложить цену и за них.

Я была ошеломлена тем, что моя цена оказалась настолько выше, чем у Глории и Клариссы. Я-то расценивала их обеих гораздо выше себя.

— Конечно, не будем забывать, что Ты — девственница, — напомни Хендоу.

— Ох, — выдохнула я.

— А для меня это имело немаловажное значение, — сообщил он, — поскольку я, прежде всего, владелец таверны. После того, как Ты исполнишь танец девственницы, я собираюсь устроить лотерею, и на кону будет стоять именно твоя девственность.

— Да, Господин, — сказала я, хотя, честно говоря, не до конца поняла то, что он говорил.

Нет, я, конечно, понимала, причём уже давно ещё в самом начале моего обучения, что моя цена может зависеть не просто от того, кем была я сама, но и от того, к какому виду женщин я относилась, скажем, от того, что я была варваркой, а также от относительного изобилия или дефицита данного товара на рынках. Подобные же соображения, очевидно, касались и таких вопросов как цвет волос и тип телосложения. Раз уж эти параметры играли такую роль, то я могла предположить, что было естественно, что и моя девственность или её отсутствие, могла бы также, по крайней мере, в некоторых случаях, затронуть мою цену. Мой владелец, как я уже заметила, лично не интересовался моей девственностью, скорее, она его интересовала с практической точки зрения, а именно с точки зрения её возможной коммерческой ценности.

— Но даже если бы Ты и не была девственницей, — добавил мужчина, — то, скорее всего, всё равно принесла бы больший доход, чем твои смазливые земные соотечественницы.

Я с любопытством посмотрела на него, ожидая продолжения.

— Большинство гореанских мужчин, расценит тебя, выставленную на прилавке, и, зная о тебе только то, что видят, как превосходное рабское мясо, — ухмыльнулся Хендоу.

От его слов и того с какой интонацией они были сказаны, у меня по коже пробежали мурашки.

— Думаю, что на том рынке, той ночью, даже не будь Ты девственницей, за тебя, всё равно дали бы больше, чем за твоих подруг, — предположил он. — На мой взгляд, это была бы сумма в тарск серебром и восемьдесят медью, в любом случае, не меньше тарска семидесяти.

— Но за меня предложили сразу два, — напомнила я, — как раз перед вашим предложением.

— Это, действительно, высокая цена, — согласился он. — Возможно, её предложил тот, кто плохо знаком с ситуацией на рынках, возможно, тот, кто не видел множества выставленных на продажу женщин, кто не понимал, насколько красива может быть любая женщина, беспощадно проведённая через рабские позы.

Кажется, я опять густо покраснела.

— Но Вы предложили цену в два пятьдесят, — прошептала я.

— А это потому, что я разглядел в тебе то, чего не заметили остальные, — усмехнулся Хендоу. — Я рассмотрел в тебе танцовщицу. А я, прежде всего, владелец таверны, и могу использовать этот твой талант. Кроме того, увидел я и беспомощную рабыню для удовольствий, которая скоро станет пленницей её же собственной страсти, став послушным, нетерпеливым, благодарным, извивающимся животным в руках того кто ей владеет.

Меня захлестнула горячая волна смущения, смешанного с возбуждением. Вот теперь я уже точно покраснела до тёмно-красного оттенка.

— Думаю, что со временем Ты сможешь стать девушкой за пять тарсков, а может и за все десять, — задумчиво проговорил он.

Я поражённо уставилась на него.

— Ты ведь хочешь прикрыть грудь руками, не так ли? — поинтересовался Хендоу. — Тебе хотелось бы сжать колени.

— Да, Господин! — воскликнула я с надеждой.

— Оставайся точно в такой же позе, как Ты стоишь сейчас, рабыня для удовольствий, — осадил он меня.

— Да, Господин, — разочарованно сказала я.

— Итак, хотя цена, заплаченная за тебя, может показаться неоправданно высокой, тем не менее, с моей точки зрения, в силу того, что я знаю о тебе, и о том кем Ты вскоре можешь стать, это была превосходная сделка.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Надеюсь, тебя обрадовало то, что, не считая вопроса цены, что заплатил за тебя я, имея на то свои собственные причины, Ты действительно ценная рабыня, и то, что на открытых торгах Ты смогла бы принести прибыль в районе двух серебряных тарсков? — осведомился Хендоу.

Признаться, я не знала точно, как ответить на этот вопрос. Казалось, и я сама до настоящего времени это подозревала, что гореанские мужчины, или, по крайней мере, многие из них испытывают ко мне неподдельный интерес. Должна ли я получать удовольствие от этого, или эта реальная причина для беспокойства? В конце концов, гореане вообще славятся тем, что знают, как следует обращаться с женщинами. Они знают, что надо делать с ними, во всех смыслах этого слова. И всё же я была не уверена, что мне действительно хочется оказаться в руках мужчин иных видов.

— Между прочим, Тебе задали вопрос, — напомнил о себе мой владелец.

— Простите меня, Господин, — испуганно пролепетала я, робко глядя на него. — Да, меня это обрадовало. Я чрезвычайно рада.

— Тщеславная тарскоматка, — добродушно проворчал мужчина.

— Да, Господин, — признала я, расплываясь в улыбке.

Что и говорить, мне действительно было приятно узнать, что я оказалась весьма ценной женщиной, даже, несмотря на то, что он думал об этом как о простой сделке. Я была бы рада, и тому, что я могла бы стоить, и уже стоила целых два серебряных тарска. Ведь один из покупателей предложил за меня именно такую цену! И что не менее, а может и гораздо более важно и значимо для меня, ни одну другую девушку не продали тем вечером за большие деньги! Тем вечером и в том зале я оказалась самой дорогой! Это удивило и восхитило меня. Безусловно, это был изолированный рынок, и, возможно, мы все выставленные там были всего лишь полудрессироваными девками, или даже меньше того, продаваемые в категории немногим больше чем «рабское мясо», но именно я оказалась той, кто ушла по самой высокой цене! Даже жаль, что Тэйбар не знал этого, что его пленница из земной библиотеки оказалась таким выгодным товаром, причём на её первой же продаже! Но я сразу осадила себя, предположив, что этот монстр, животное, узнав, просто поздравит себя со своим вкусом и мастерством в отборе пленниц, поворачивая всё это к его собственной выгоде! Причём покупатели знали обо мне не так, чтобы и много. Я полагала, что они рассматривали меня способом, которым большинство мужчин должны были меня рассматривать. Прежде всего, конечно, пока они не узнают обо мне побольше, как не более, чем ещё одну порабощённую смазливую девку, в некотором смысле, не больше, чем простое «рабское мясо». Что и говорить, я могла гордиться тем, что меня расценили как привлекательную рабыню, или, если кому-то понравится как многообещающее рабское мясо. Первое время мне самой казалось странным, что я, прежняя Дорин Уильямсон, землянка, застенчивая библиотекарша, ликовала от осознания того, что как женщина она теперь имеет некоторую простую независимая ценность, хотя и рассматривают её при этом всего лишь как рабское мясо! Теперь-то я понимала, насколько поверхностным был мой взгляд в этом вопросе, даже в столь простом бизнесе как продажа девушки с торгов. Например, Глория была выше меня ростом, и я полагала, что можно ожидать, что за неё дадут больше, чем за меня. Но это только если бы нас действительно рассматривали как простое рабское мясо. Однако, к моему удивлению, и чего там скрывать, восторгу, за неё больше не дали. Они сравнили нас, и, по той или иной причине, должным или не должным образом, мудро это или нет, но, по крайней мере, в данном конкретном случае, предложили большую цену именно за меня. Мужчины дают нам эпитеты вроде «рабского мяса» и тому подобных, и возможно это им доставляет удовольствие, а заодно помогает держать нас на нашем месте, у своих ног, но только полной идиоткой будет та женщина, которая поверит им. Мужчины, хотят владеть и владеют всей рабыней целиком. Кстати, даже гореанское законодательство проясняет, что имуществом владельца является вся рабыня, а не какая-либо её часть. Безусловно, гореанские мужчины не играют в игры некоторых земных дураков, притворяясь, что тела женщин их не интересуют, а любят они их только за ум или за что-нибудь ещё, что в настоящее время предписывают любить культурные ценности. Они получают настоящее удовольствие от наших тел, и от того, что они видят то, что происходит в них. Они эксплуатируют нас, если вам будет угодно, выжимая из нас удовольствие до последней капли, которую наши тела могут им отдать. Но даже в этом беспощадном хищничестве, оказывая нам столь малое сочувствие, они помнят, что эта женщина, вся целиком является их собственностью, которую они дразнят, мучают, смакуют, и вынуждают отдаваться, доставлять удовольствие им и получать самой.

— Но хочу напомнить, что дисциплина в этом доме поддерживается строгая, — предупреди Хендоу, поднимая свою плеть.

— Да, Господин! — поспешно ответила я.

Действительно, не стоило забывать, что хотя у меня и могла быть некая ценность в коммерческом смысле, но в этом доме я была всего лишь рабыней.

— Ползи вниз по ступенькам, лицом держись ко мне, — приказал он, — встань на колени у основания возвышения.

Я послушно попятилась на указанное мне место. Встав на колени у подножия, я вдруг почувствовала себя необыкновенно маленькой перед ним, рабыней, стоящей на коленях перед ним, моим господином, оказавшимся так высоко надо мной на том большом стуле.

Из небольшого кисета, висевшего у него на поясе, он вынул крошечный предмет, сделанный из ткани, и смял его в своей огромной ладони в маленький комок. Я не знала, что это могло быть, но видела, что сминается оно очень легко.

Взмах руки, и этот комок быстро пролетев расстояние от него до меня, ударился в моё тело и упал на ковёр между моих коленей. Я растерянно переводила взгляд то на моего хозяина от на упавший предмет.

— Надень это, — велел Хендоу.

Я мгновенно подхватила предмет с пола, развернула и встряхнула его. Это была короткая рабская туника, с разрезами по обеим сторонам, высоко открывающим бёдра и узкими бретельками, практически шнурками. Какой же благодарностью светились мои глаза, когда я подняла взгляд на мужчину. Это была моя первая собственная одежда, которую мне позволили в этом мире. Безусловно, мне уже выдавали одеяла или покрывала, чтобы я могла завернувшись в них согреться, и периодически во время обучении, я наряжалась в различные костюмы, в основном, как мне кажется, для моих владельцев, чтобы те могли посмотреть, как я буду выглядеть, например в обычном или турианском камиске, или в откровенной одежде, предписанной для тачакской рабыни. Кроме того мне преподавали как правильно надевать и носить простые, типичные предметы одежды принятые для рабынь, такие как туники разных видов, та-тиры и тому подобное. Мне даже показывали завязывать рабский пояс таким способом, чтобы подчеркнуть и иногда больше чем прозрачно мою фигуру. А часть моего обучения была посвящена не столько тому, как следует носить одежду, сколько тому, как её следует снимать, вызывающе и изящно. Даже одеяла и полотенца, которые нам выдавали, по-видимому, главным образом для того, чтобы мы не замёрзли и, заболев, не нанесли им убыток, мы должны были удалять строго определенными способами, которые, с точки зрения мужчины, будут однозначно рассматриваться, как чрезвычайно чувственное обнажение.

Вспоминания, промелькнув перед моим мысленным взором, исчезли, пора было делать то, что мне приказали. Я набросила выданный мне предмет одежды на голову, пропустила руки сквозь лямки, и через мгновение ткань скользнула вниз, закрывая мой тело.

— Встань, — скомандовал Хендоу.

Со счастливым выражением на лице я вскочила на ноги, торопливо разглаживая предмет одежды, и скромно пытаясь натянуть его пониже на бёдра. Вот тут я, густо покраснев, и поняла, что чем сильнее я тяну подол вниз, тем лучше вставляю на показ все самые соблазнительные части своей фигуры.

— Повернись, — велел мой хозяин. — Теперь пройдись. Так, теперь возвращайся на место и встань передо мной.

Какой же счастливой я себя чувствовала, вновь оказавшись в одежде.

— Разве Ты не знаешь, как надо ходить? — осведомился мужчина.

— Простите меня Господин, — вздрогнула я, и прошлась снова, на этот раз как рабыня, величественно, расправив плечи, изящно и красиво, как женщина, принадлежавшая мужчинам.

Как земная женщина я никогда не посмела бы пройтись таким способом. Такие движения, вероятно, могут быть внесены в кодекс поведения, наряду с физической дистанцией между людьми. В гореанской культуре, кстати, как мне казалось, люди обычно вставали ближе друг другу, чем это было привычно для меня. Таким образом, для мужчин здесь было естественно, например, стоять вплотную с полуодетой рабыней, с отличие от того, как это сделал бы среднестатистический мужчина, общаясь с женщиной своего региона, где-нибудь, скажем, в Северной Европе на Земле. Более того, здешний мужчина обычно, не только встанет рядом, но ещё и привлечёт её к себе, взяв за руку. Конечно, последствия этой близости значительно минимизированы тем фактом, что рабыня зачастую стоит на коленях в присутствии свободного мужчины. Это вообще общепринято на Горе вставать на колени, оставаясь в нескольких шагах позади мужчины. Понятно, что такое коленопреклонённое положение символизирует неволю рабыни и её подчинение. Дистанция же служит трём главным целям. Прежде всего, она символизирует, разницу в социальном статусе, демонстрируя неполноценность рабыни по сравнению с её владельцем. Это ставит рабыню в положение, где она вся может быть видна, для удовольствия хозяина. Пространство между рабыней и свободным мужчиной должно быть таким, чтобы всплеск его желания, когда он возникнет, мог быть разрешён немедленно, или, что не менее вероятно, чтобы он был вызван. Это расценивается как особо важный момент, когда рабыня находится в присутствии мужчины, который не является её владельцем. Таким образом, что интересно, коленопреклонённая поза рабыни, иногда может служить некоей мерой безопасности для рабыни, хотя и весьма призрачной, которая может уменьшить до некоторой степени частоту, с которой она могла бы быть подвергнута несанкционированному насилию, живя в культуре, где принята такая межличностная близость. Одновременно, эта же самая мизерная мера защиты, конечно, ставит её в гораздо большую опасность от её настоящего владельца, поскольку тот, наблюдая за ней, разглядывая её красиво стоящую перед ним на коленях, также может остановиться на мысли о подходящей эксплуатации своего имущества. И как же в таком случае он должен использовать её? Что он должен сделать с ней, и что, в конце концов, сделает?! Безусловно, иногда он просто берёт её с почти рефлекторной похотью, как и когда, захочет. Она — его имущество. Главная же причина, почему рабыня встаёт на колени, конечно, кроме этих тонких и сложных соображений, состоит просто в том, что она — рабыня, и что это положение, соответственно, является наиболее подходящим для неё.

Я уже полюбила этот крохотный предмет одежды! Он стал первым, который у меня появился с тех пор, как я попала на Гор. Притом, что большая часть моего тела так и осталась обнажённой, мои ноги, бёдра с боков до талии, плечи, я всё равно любила это лёгкое платьице, пусть оно и оставило мало места полёту фантазии относительно форм моей фигуры. Зато я больше не была абсолютно голой, за исключением стального ошейника. Я немного поправила лямку на правом плече. Кстати, маленькие, нежные, округлые плечи женщины, наряду с остальными частями её тела, гореанские мужчины считают крайне провокационными. Кажется, они наслаждаются их видом и реагируют на них, возможно намного более бурно, чем многие из мужчин Земли на всю женщину целиком. Не сомневаюсь, что гореанин сочтёт возбуждающей любую часть женского тела, даже такую незначительную деталь как мочки её ушей. Возможно, это объясняет, по крайней мере, частично, то большое значение которое уделяется на Горе прокалыванию ушей, которое на Земле считается чем-то само собой разумеющимся. Для гореанина прокалывание уха женщины, является, чуть ли не синонимом её взятия, а одевание серёжек, выбранных господином, и украшение ими рабыни для своего удовольствия, рассматривается как акт власти и предъявлением прав собственности, ненамного менее существенным, чем её клеймение и заключение в ошейник. Свободные женщины, кстати, крайне редко, если когда-либо вообще, обнажают свои плечи. В глазах мужчины это может походить на предложение надеть на неё ошейник. «Если Ты раздета как рабыня, значит тебе следует быть рабыней», — так говорят на Горе. Само собой свободные женщины на Горе никогда не носят серьги любых типов, даже такие как клипсы. Серьги однозначно расцениваются как украшение пригодное только для рабынь, причём обычно для самых низких из рабынь. Что интересно, проколотые носы в таком свете не рассматриваются. Серёжку в носу даже носят свободные женщины некоторых народов, если не ошибаюсь, где-то далеко на юге, женщины Народа Фургонов, украшают ими себя, впрочем, наряду с рабынями этих народов. Короче говоря, гореанские мужчины, кажется, находят возбуждающей женщину целиком и каждую частицу её тела в отдельности. И ничего в этом нет удивительного, ведь плечи, например, переходят в восхитительные окружности грудей, также являющихся собственностью владельца женщины, а отсюда к талии и животу, к бёдрам и беспомощным нежным прелестям рабыни. А мочки ушей, между прочим, приводят к горлу, а отсюда, миновав по пути ошейник, к плечам, и так далее. Точно так же стопы переходят в лодыжки, а они в соблазнительно округленные икры, и дальше вверх в бёдра, чтобы снова остановиться в прекрасной нежности, открытого, горячего, беспомощного лона девушки. Для гореанского мужчины, в его интересе к женщине, нет ничего необычного в том, чтобы постепенно, поцелуями и нежной лаской покрыть всё её тело, постепенно приближая её к полной беспомощности. Нелегко избежать такого внимания и заботы, особенно, когда он просто приковал тебя цепью для своего удовольствия. Иногда Ты кричишь, прося его поспешить, умоляя его с каждой клеткой своего женского тела сделать это, но он, конечно, делает только то, и только так, как ему нравится, поскольку Ты принадлежишь ему, или у него есть право на твоё использование, ведь он — свободный мужчина, господин.

Наконец, пройдясь несколько раз мимо него, я вернулась к подножию возвышения, и встала перед Хендоу, владельцем таверны Хендоу, на Доковой улице Брундизиума.

— Ты очень красива, — задумчиво проговорил он.

— Спасибо, Господин, — довольно улыбнулась я.

Я просто ликовала. Господин счёл целесообразным дать мне одежду. А ещё он сказал, что я красивая. В голове сразу же возник вопрос, понравилась ли я ему, а следом появилась и шальная мысль, не смогу ли я использовать это и, возможно, в некотором роде, управлять им. Впрочем, благоразумие взяло верх, и я решила, что не стоит даже пробовать. Хендоу не был мужчиной Земли, он был гореанином, а это совсем не одно и то же.

— Да, — кивнул он, как будто своим мыслям, — Ты очень красива.

Я почувствовала, что сияю от счастья. Я не думала, что теперь он захочет причинить мне боль. Правда, я не знала этого наверняка. Предмет одежды, который мне достался, кстати, был ещё короче, чем то красное шёлковое платьице, что я скроила для себя на Земле. То самое, которым Тэйбар заткнул мне рот в библиотеке, давая понять, что мне запретили говорить. Он забрал его из моего рта только когда меня уложили на стол перед тем, как прижать прорезиненную маску к моему лицу, чтобы ввести лекарства, которое вынудило меня потерять сознание, вернувшееся уже на Горе, взорвавшись во мне вместе с первым ударом его плети.

— Тебе понравилась одежда? — поинтересовался Хендоу.

— Да, Господин! — воскликнула я. — Да, Господин!

— Сними её, — приказал он.

— Да, Господин, — моргнув глазами, на которых вдруг выступили слезы, сказала я.

И вот я снова стояла перед ним, абсолютно голой, не считать же одеждой стальной ошейник. Короткое платьице я сжимала в руке. Он мог дать мне эту одежда, и в его праве было лишить меня её. Если я и одену её, то только по его команде. Также по его команде я должна буду снять её снова. Я была его собственностью. Хендоу, владелец таверны Хендоу на Доковой улице Брундизиума, встал со своего огромного стула. Он стоял на возвышении, нависая надо мной подобно утёсу. В руке он держал плеть. Я испуганно смотрела на этот безжалостный инструмент поддержания дисциплины.

Неторопливо спустившись с возвышения, он встал рядом со мной, стоявшей у его основания выпрямив спину. Я смотрела прямо перед собой, сжимая крошечный предмет одежды в кулаке. По сравнению со мной, этот мужнина был огромен. Так огромен, что я чувствовала себя крошечной рядом с ним. Он поместил плеть к моему подбородку, и немного нажал вверх, вынуждая меня приподнять голову. Близость этого зрелого жестокого мужчины вдруг ужасно смутила меня.

— Как тебя зовут, — спросил Хендоу.

— Как пожелает мой Господин, — быстро, как учили, ответила я.

В этом доме меня ещё никак не назвали. Слов «шлюха» и «рабыня» было вполне достаточно, чтобы подозвать меня. Я задрожала. Во мне вдруг вспыхнула надежда, что через мгновение мне могут дать имя! Скорее кличку, которую я буду носить, как любое животное.

— Подойди сюда, ляг на спину, на этой ступеньке, — приказал он, указывая на вторую ступеньку, а когда я сделала это, продолжил: -

Положи левую ногу на ступеньку ниже, а правую выше.

Я сделала, как было велено, раскинув ноги в стороны.

— Теперь, закинь руки за голову, — велел мужчина.

— Да, Господин.

— Это выставляет напоказ твои подмышки, — пояснил он.

— Да, Господин, — озадаченно отозвалась я.

— Чем назвали тебя в том доме, где тебя обучали? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Дорин, — ответила я.

— Очень хорошо, — кивнул Хендоу, — Ты — Дорин.

— Спасибо, Господин, — сказал я, получив имя.

Оно уже было моим на Земле. Однако теперь я носила его только как кличку рабыни. Это имело несколько иной смысл.

— Дорин, — позвал меня мужчина.

— Да, Господин, — отозвалась я, реагируя на своё имя.

— Теперь Ты должна лежать так, как Ты лежишь, пока не получишь разрешение изменить свою позу, — сообщил он мне. — Ты должна лежать в этом положении и лежать очень спокойно. Если Ты этого не сделаешь, то для тебя это может кончиться очень плохо. В особенности, ни в коем случае не смей делать резких движений.

— Да, Господин, — удивлённо прошептала я.

Хендоу отошёл к стене комнаты, где свисали три или четыре шнура. Я немного приподняла голову, стараясь подсмотреть за ним. Толстяк потянул один из шнуров, и я увидела, как в стене приподнялась одна из панелей, открыв низкую нишу, высотой приблизительно в ярд. Внутри было достаточно темно, но я смогла разглядеть, уходящий внутрь низкий тёмный туннель. Затем Хендоу возвратился и присел на третью ступеньку подле меня.

Он отложил плеть в сторону, впрочем недалеко, и аккуратно положил руку на мой ошейник.

— Господин?

— Молчи, — приказал мне мужчина.

Я замерла, но тут же дёрнулась, внезапно, почувствовав лёгкое прикосновение волос к основанию шеи.

— Господин! — выдохнула я.

— Лежи спокойно, — напомнил он.

В этот момент мне показалось, что я слышу, отдалённый звук, доносившийся из туннеля. Нет, не показалось, звук приближался. Быстро приближался. Сопение. Тяжёлое дыхание. Скрежет когтей.

— Лежи спокойно, — предостерёг меня Хендоу, буквально удерживая меня на месте, схватив рукой за ошейник.

И тут что-то ворвалось в комнату. Всё же я непроизвольно дёрнулась, но была остановлена ошейником, вжавшимся в моё горло наполовину задушив меня.

— Если хочешь, держи глаза закрытыми, — сказал мужчина.

Независимо от того, что это было, оно осталось в комнате.

— Ему понадобится одна минуту, чтобы его глаза приспособились к свету, — сообщил Хендоу. — Но потом всё пройдёт очень быстро.

Странно, на мой взгляд, комната не была освещена слишком ярко.

— Думаю, что тебе понравится мой Борко, — с насмешкой в голосе сказал он.

— Кто это? — прошептала я срывающимся голосом.

— Держи ноги разведёнными, — приказал толстяк. — Это — серый слин. Когда-то я взял его ещё щенком. Приветствую тебя, Борко! Как Ты, старина?

Я взвизгнула и попыталась отползти назад, но крепкая мужская рука прижала меня к полу, беспомощную, полузадушенную, едва способную издавать звуки. Вот так, наши владельцы могут управлять нами с помощью ошейников. К моему ужасу, прямо через моё тело, к рукам моего владельца скользнуло невероятное животное. Его голова и челюсти были столь велики, что я, возможно, едва ли смогла бы обхватить их руками. Эта голова сидела на чрезвычайно сильном, энергичном, гибком теле, столь же толстом как бочонок длиной футов в пятнадцать, и, возможно, весившем не меньше тысячи фунтов. Его широкая треугольная голова напоминала змеиную, но была покрыта густым мехом. Это существо было млекопитающим, или было близко к млекопитающим. Глаза были как у кошки, с вертикальными зрачками. Подозреваю, что как и кошачьи они также быстро могли адаптироваться к перемене освещения. Шерсть вокруг его морды была серой, более серой, чем серебристая серость его остального меха. А ещё у него было шесть лап.

— Хороший мальчик! — ласково проговорил мой владелец, потрепав эту огромную жуткую голову. — Вместе с ним мы через очень многое прошли, Борко и я. Он даже дважды спасал мне жизнь. Однажды, когда на меня неожиданно напал, один подонок, которого я как дурак считал своим другом. На память о моей глупости у меня остался вот это шрам, — сказал он, добродушно указывая на отвратительную кривую полосу на левой щеке. — Я велел Борку охотиться. И тот придурок не ушёл. Борко в своей пасти принёс мне кусок его мяса.

Я в ужасе смотрела, как мой владелец, прямо над моим распростёртым телом, чешет, трепет и пихает эту огромную голову. Мне было ясно, что он необычайно любил то ужасающее животное, и возможно тот отвечал человеку тем же. Я видела глаза Хендоу. В них светилась необыкновенная привязанность. Он заботился о своём звере больше, чем о своих девушках, теперь я была в этом уверена. Возможно, это было единственное существо на свете, кому он доверял кроме себя, единственный, в ком он был уверен и на кого мог положиться, кроме себя, единственным из всех существ, кто доказал ему свою любовь и верность. Если это было так, то, скорее всего, было не так уж и невозможно, что он мог испытывать к этому монстру любовь и нежность, в которой он, однажды преданный другом, отказывал другим, как мужчинам, так и рабыням.

— А Ты знаешь, что общего между тобой и Борко? — поинтересовался он.

— Мы — оба ваши животные, Господин, — сглотнув комок в горле, ответила я.

— Точно! — кивнул Хендоу. — А знаешь ли Ты, кто из вас двоих ценнее?

— Нет, Господин, — сказала я.

— Борко, — сообщил мне толстяк, — Он закаленный охотничий слин. Он стоил бы в сотни раз больше того, что заплатили за тебя на тех торгах.

Я тихо лежала, боясь даже пошевелиться. Эти огромные челюсти, двойной ряд клыков, длинный тёмный язык приводили меня в ужас.

— Но я не продал бы его никому и ни за что, — заметил мужчина. — Он стоит для меня больше, чем десять тысяч, таких как Ты.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Борко! — строго окликнул он своего любимца. — Борко.

Животное подняло голову и замерло, преданно смотря на своего хозяина.

— Изучи рабыню, — приказал он. — Изучи рабыню.

Вот тут меня охватил настоящий ужас. Я тихонько заскулила.

— Лежи спокойно, — предупредил мой владелец.

Животное начало задвигало мордой тыкая меня носом то тут, то там. Теперь до меня дошло, почему мне было приказано лечь именно таким образом.

— Слин, особенно серый слин, считается самым лучшим следопытом на Горе, — объяснил Хендоу. — Он — безжалостный и упорный охотник. Он может следовать за запахом недельной давности тысячи пасангов.

Я тоненько заскулила, почувствовав толчок морды фыркающего животного между моими бёдрами.

— Пожалуйста, Господин, — простонала я.

Судя по ощущениям, зверь обнюхивал моё тело в районе талии и груди. Он внимательно изучал меня.

— Знаешь, на кого охотятся слины? — поинтересовался толстяк.

— Нет, Господин, — прохныкала я.

— В дикой природе они обычно охотится на табуков и диких тарсков, — сообщил он, — но они — умные животные, и их можно обучить охотиться на кого угодно.

— Да, Господин, — всхлипнула я

Хендоу прижал и удерживал мою правую руку, выставляя подмышку.

— А знаешь ли Ты, на кого обучен охотиться Борко? — спросил он.

— Нет, Господин.

Я почувствовала нос животного, легонько касающийся моего горла под подбородком, я затем переместившийся на боковую поверхность шеи. Мой хозяин прижал к полу мою левую руку, предоставляя животному обнюхать уже эту подмышку.

— Он обучен охотиться на мужчин и рабынь, — сказал Хендоу.

— Нет! — заплакала я.

Я дёрнулась, но мой владелец крепко удерживал меня за ошейник и левое запястье. Зверь ткнул свою морду мне в подмышку, а затем фыркнув пошёл вдоль внутренней стороны левой руки, потом снова вернулся к подмышке, и двинулся вниз по левому боку. Парализованная ужасом я тихонько скулила.

— Попытайся не бояться, — посоветовал мужчина. — Это может возбудить Борка.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

Наконец, голова животного убралась от моего тела.

— Дорин, — медленно и чётко произнёс мой владелец обращаясь к животному. — Дорин. Дорин.

Слин опять принюхался ко мне.

— Дорин, — повторил толстяк, усмехаясь. — Дорин.

Я дрожала. Животное снова убрало голову.

— Назад, Борко, — скомандовал мой владелец, и животное, не сводя с меня глаз, неторопливо отодвинулось назад. Я не осмеливался пошевелиться, только тряслась всем телом.

— Борко обучен понимать множество сигналов, — сказал Хендоу.

— Да, Господин, — прошептала я.

— И теперь он знает тебя, — сообщил он.

— Да, Господин.

— Чья Ты? — спросил мужчина.

— Я ваша, Господин, — мгновенно ответила я.

— Даже не вздумай пытаться убежать от меня, — предупредил он.

— Нет, Господин! — всхлипнула я. — Я не буду пытаться убежать!

— Борко, возвращайся в свою конуру, — скомандовал Хендоу слину. — Быстро!

Животное немного попятилось, развернулось, и через мгновение исчезло в тоннеле. Хендоу подошёл у шнуру и, дёрнув его, закрыл дверцу. Я лежала на ступеньке и дрожала от пережитого испытания. Я не двигалась. Я просто боялась, пошевелиться. Мне пока не давали разрешения изменить положение.

— На колени у основания возвышения, — скомандовал мне хозяин.

Насколько могла быстро я поднялась в позу рабыни для удовольствий, только сейчас поняв, что я по прежнему сжимаю тот предмет одежды, что мне дали. Он было зажат в ладони моей правой руки всё это время. Теперь он был влажным от пота, и отмеченным глубокими отпечатками моих ногтей.

Хендоу поднялся на вершину возвышения, по пути подхватив плеть, и занял своё место на большом стуле.

Он снова восседал наверху, смотря на меня сверху вниз, и поглаживая плеть, лежавшую у него на коленях.

— Возможно, теперь, Ты, земная женщина, гораздо яснее понимаешь, каково твоё положение в этом мире? — то ли спросил, то ли сказал он. — Ты понимаешь меня, девка?

— Да, Господин, — ответила я.

— Встань, — приказал мужчина, и я поднялась на трясущиеся ноги. — Ты можешь одеться.

Я торопливо накинула на себя платьице, насколько смогла натянув его вниз, и замерла ожидая распоряжений.

— Да, — кивнул Хендоу, — Ты красивая.

— Спасибо, Господин, — отозвалась я, вспыхнув от удовольствия.

Я была ценным приобретением. Несомненно, я ещё стану высокой рабыней.

— Мирус! — позвал толстяк, поднимаясь на ноги.

Мирус был одним из его помощников, с которым я уже познакомилась. Это он привёл меня в эту комнату. Уже через мгновение в дверном проёме появился Мирус и, пройдя по ковровой дорожке, приблизился и занял позицию немного позади и слева от меня.

— Она прекрасна, не так ли? — спросил мой владелец у Мируса.

— Да, — согласился тот.

— Тебе нравится твоя одежда? — теперь вопрос хозяина был обращён ко мне.

— Да, Господин, — ответила я, и память услужливо подсказала как в прошлый раз, сразу после такого вопроса, он приказал мне раздеться.

Он мог сделать это снова, и я буду вынуждена раздеться и сделать это немедленно и покорно, только на сей раз, это произошло бы перед Мирусом. Это совсем разные ситуации, одно дело прибыть и постоянно быть голой перед мужчиной, и совсем другое раздеться или быть раздетой кем-то перед ним. Как будто что-то внутри меня противится сделать это, или позволить кому-то сделать это со мной. Мирус не был моим владельцем, он всего лишь один из работников моего хозяин. Но также безусловно и то, что я была рабыней, и должна буду повиноваться. И моё желание или нежелание никого здесь не волнует. Появляться нагой перед мужчинами и обнажаться самой или быть раздетой ими, это вполне ожидаемые ситуации для рабыни. В конце концов, чего ей ещё ожидать? Она, всё-таки, рабыня. Иногда девушки ходят раздетыми публично, что уж говорить о жилище её господина. Любому мужчине доставит удовольствие видеть или показывать своё имущество в столь выгодном свете. Иногда это происходит во время жарких споров относительных достоинств девушек того или иного рабовладельца. Зачастую для установления истины девушкам приказывают раздеться, иногда, прямо мостовой улиц и площадей под одобрительные возгласы зевак, проводя их через рабские позы, к горю девушки, которая оказывается второй в таком соревновании! Не менее распространены ситуации, когда в качестве наказания, девушку посылают с поручением обнажённой, правда в этом случае на неё зачастую надевают железный пояс. Насколько мне известно, весьма обычно, в тавернах, особенно в самых низкопробных заведениях, публично держать невольниц голыми. Тем не менее, я всё ещё была достаточно застенчива, и снять с себя одежду перед Мирусом было для меня тяжким испытанием. Мне казалось это постыдным и оскорбительным. Я ещё не привыкла быть бесстыдной шлюхой. Я пока ещё не побывала на сцене таверны. Конечно, я не могла не понимать того, что моя позиция, несомненно, была немного иррациональна. Мирус, в конце концов, уже не раз видел меня голой, а если говорить прямо, то он ещё никогда не видел меня одетый. Кстати, он был именно тем, кто снял с меня рабский капюшон и освободил рот от кляпа сразу после моего появления в этом доме. И, между прочим, он остался очень доволен моим лицом. Он же развернул одеяло, я которое меня замотали перед отправкой, делая это так аккуратно, словно я была ценным подарком.

— Великолепно, — поражённо прошептал Мирус разглядывая меня, что, признаться, весьма польстило моему самолюбию. — Ты — белый шёлк?

— Да, Господин, — ответила я, сжимаясь и пытаясь отстраниться от него, что было нелегко сделать в наручниках.

Потом Мирус отвёл меня в подвал, снял наручники, приказал мне встать на четвереньки и запихнул в конуру, захлопнув дверцу за моей спиной. Почему же тогда, теперь меня смутила и унизила мысль, что мне можно было приказать раздеться в его присутствии? Сама не понимала. Можно, конечно, предположить, что это произошло вследствие того, что я ещё не полностью приспособилась к своему рабству. Я ещё не стала бесстыдной рабыней. Я ещё не вышла в зал таверны. Возможно, я всё ещё думала, что всё изобилие моей красоты было предназначено только для моего владельца, а никак не для других. В действительности, в тот момент я всё ещё не перестала думать, что моя красота принадлежит только Хендоу, как владельцу таверны, ну или тому клиенту, которому я должна была служить, если хозяин сочтёт это целесообразным.

— Она прекрасно смотрится в этой одёжке, правда? — спросил Хендоу, обращаясь к Мирусу, из чего я заключила, что он испытывал определённую гордость за меня.

— Это точно, — согласился с ним тот.

Я снова почувствовала, что мои щёки покрылись румянцем от удовольствия. Застенчиво опустив глаза в пол, я довольно улыбнулась. Я была уверена, что понравилась моему владельцу. Теперь мне уже не казалось, что вот сейчас он возьмёт и прикажет, раздеться перед Мирусом. А ещё из памяти не уходило то, что он заплатил за меня самую высокую цену, больше, чем дали за любую другую из девушек на тех торгах. Я была ценным имуществом. Скоро я стану высокой рабыней!

— Ты знаете, Дорин, что за туника на тебе надета? — спросил меня Хендоу.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Это — кухонная туника, — объяснил он.

Я уставилась на него, пораженная до глубины души.

— Отведи её на кухню, — велел он Мирусу. — Пусть для начала научится чистить миски и кастрюли.

— Я понял, Хендоу, — кивнул Мирус, и обернувшись ко мне скомандовал: — Пошли, рабыня.

Я мгновенно упала на колени перед Хендоу, стоявшим около подножия возвышения и, ткнувшись головой в ковёр, между ладонями рук, выполнила почтение рабыни. Потом подскочила, развернулась и поспешила вслед за Мирусом, который уже дошёл до конца ковровой дорожки, и ожидал у выхода.

— Мирус, — окликнул его Хендоу, и парень обернулся к возвышению. — Проконтролируй, чтобы она продолжала, как следует изучать танцы.

— Да будет так, Хендоу, — кивнул Мирус.

— И удвой продолжительность её занятий, — добавил толстяк.

— Да, Хендоу, — отозвался Мирус и, повернувшись, покинул зал.

А я, снова встав на колени пред кромкой ковра и выполнив почтение рабыни, засеменила за Мирусом, направлявшемуся на кухню, где мне теперь предстояло работать.

11. Лотерея

Напуганная происходящим, я ожидала у порога, придерживая обёрнутую вокруг моего тела простыню. Я откинулась спиной на стену, и прикрыла глаза, прислушиваясь к происходящему по ту сторону порога. Оттуда доносились приглушённые голоса беседовавших мужчин, сидевших со скрещенными ногами за низкими столами. Какой далёкой отсюда казалась моя библиотека.

Вход закрывал плотный расшитый бисером полог, гасивший долетавшие снаружи звуки. Я старательно прислушивалась, но различала только общий шум мужских голосов.

Мне рассказывали, что иногда, перед такой ночью, как эта, девушку заковывают в строгие цепи, сидя или лежа, практически не оставляя ей возможности двигаться. А ещё бывает, что в течение многих дней перед такой ночью она носит сирик. Лично на меня сирик надевали очень редко. Я, конечно, ходила в нём несколько раз во время моего обучения для того, чтобы я могла ощутить на себе те строгие ограничениях, которые это накладывал на женщину, и научилась, как правильно двигаться в нём, особенно если по желанию хозяина устанавливается небольшая ширина шага. Полный сирик состоит из ошейника и трёх цепей. Одна из этих цепей длинная, она пристёгнута к ошейнику и свисает вниз. К ней прикреплены две горизонтальных цепи, одна, заканчивающаяся браслетами ручных кандалов или наручников, чуть ниже пупка, я вторая крепится в нижней точке и обычно лежит на полу или земле, заканчивается ножными кандалами. Части этого устройства, конечно, могут быть использованы и отдельно, например, длинная цепь в качестве поводка, а горизонтальные как, скажем, ручные и ножные кандалы. Кроме того, во многих сириках, длины всех цепей регулируемые. Таким образом, степень свободы, если такое выражение применимо к той у которой свободы не может быть в принципе, предоставленная рабыне её хозяином, может быть увеличена или уменьшена, по желанию последнего. Движения рабыни, как и многие другие вещи в её жизни, принадлежат рабовладельцу и находятся под его строгим контролем. При средне суровой регулировке женщина может двигаться очень изящно и красиво. Кстати в некоторых сириках возможно даже танцевать. А если отрегулировать сирик так, как это зачастую предписывается для девушки перед отходом ко сну то оставив в нижней точке крепления всего три или четыре дюйма цепи между браслетами ножных кандалов, она едва сможет идти приставными шажками. То же самое касается и цепи соединяющей её запястья. Однако мой хозяин не счел целесообразным осуществлять такие предосторожности применительно ко мне. И он, и я, мы оба знали, что в них не было никакой необходимости.

Я сидела, закрыв глаза и откинувшись на стену, прижимая к себе простыню. Бежать мне здесь некуда. На моём бедре выжжено клеймо, моё горло украшает рабский ошейник. Я голая. И нет никого на этой планете, кто пожелал бы спасти или освободить меня. Здесь для любого кого я могла повстречать, я была невольницей и собственностью, как собака или лошадь. Все законные средства этого мира были бы привлечены к возвращению меня моему прежнему владельцу. А ещё, и об этом я не могла вспоминать без дрожи, как будто всего остального было недостаточно, моё тело и его запахи вместе с моим именем, были запечатлены в тёмном яростном мозге огромного охотничьего слина. Нет, у меня нет ни малейшего шанса на побег. Когда мой господин пришёл за мной, чтобы взяв меня за руку, вывести в зал таверны, у меня остался только один вариант действий, который только мог быть здесь у такой как я, ожидание и послушание.

Я снова попыталась вслушаться в гул мужских голосов снаружи, разбавленный тонкими звуками встречающихся кубков и передвигаемых тарелок.

Мне снова вспомнился слин.

— Я думаю, что тебе понравится Борко, — сказал Хендоу, перед тем, как я увидела животное, когда я ещё только слышала звуки его движение в туннеле. Я вспоминала его огромную голову, два ряда острых клыков, тёмный язык, длинные когти, широко поставленные глаза, и тычки его носа бродящего по моему телу. Это был дрессированный зверь, дрессированный для охоты на мужчин и рабынь. Но как покорно он ушёл в свою конуру по команде моего хозяина! Однако была я уверена, что так же быстро как ушёл, так же стремительно он мог вернуться по сигналу Хендоу, чтобы выполнить его команду неумолимо, без сомнений и чувства вины, беспощадно и жестоко. Я вздрогнула. По-моему, одного этого животного было вполне достаточно, чтобы поддерживать железную дисциплину среди женщин Хендоу, владельца таверны на Доковой улице, в Брундизиуме. На губы сама собой выползла улыбка. Иногда женщин, и свободных и рабынь, называют «самки слина». Ещё несколько дней назад, я понятия не имела кто такой этот слин. Теперь знала наверняка. Меня конечно можно было сравнить с «самкой урта» или с «тарскоматкой», но уж ни в коем случае с «самкой слина», даже фигурально. Безусловно, в тот момент, я ещё не знала о миниатюрных шёлковых слинах, которых иногда держат в качестве домашних любимцев. Возможно, такая самка слина, если она не должным образом воспитана, может вырасти в хитрого, противного и опасного зверька, которого и имеют в виду мужчины, иногда применяя этот эпитет к женщине. Не могу сказать этого наверняка. Кстати, ещё мужчины говорят, что даже женщина — самка слина, нуждается всего лишь в строгом господине, том, кто сможет моментально поставить её на колени и научить тому, что она — женщина. Скорлупа самки слина, как говориться, может быть сорвана с неё, чтобы никогда не вырасти снова, оставляя открытой нежную плоть ещё одной рабыни.

Я открыл глаза. И зала сквозь плотный занавес донёсся перезвон колокольчиков.

Я медленно передвинулась вправо и, повернувшись, чуть-чуть сдвинула украшенный бисером полог. В щель я видела мужчин рассевшихся за столами, в широком, погруженном в полумрак, зале с низким потолком на столбах. С потолка на цепях свисало несколько тусклых ламп, заполненных, насколько я знала, жиром тарлариона. В зале стояло около пятидесяти столов, за которыми, если не вплотную друг к другу, могли сидеть четверо мужчин. Некоторые из посетителей сидели без дела у стен, прислонившись к ним спиной. Сегодня вечером в таверне было настоящее столпотворение. Совсем недавно я слышала удар сигнального гонга, пробили восемнадцатый ан. Приближалась кульминация этого вечера, подходило время для особого развлечения, спектакля в котором мне предстояло сыграть главную роль. Я даже слышала, что мальчишки раздавали в городе листовки, а на общественных досках были расклеены анонсы. В более бедных районах, где чиновники менее склонны к поддержанию строгого порядка, а стражники более склонны смотреть на нарушения сквозь пальцы, объявления были намалёваны прямо на стенах домов, среди других подобных знаков и призывов. Можно было не сомневаться, что большая часть сегодняшних посетителей таверны Хендоу пришли именно из таких районов.

Моё любопытство было удовлетворено, я разглядела, что колокольчики, звон которых донёсся до меня были повязаны на Тупите. Интересно, спрашивала я себя, сколькие из этих мужчин пришли сюда этим вечером для особого развлечения. Уверена, если не все, то многие.

Я мало интересовалась Тупитой, впрочем, как и она мною. Я видела, что она встала на колени около одного из мужчин, наливая ему пагу. Она была полностью обнажена, как и все остальные девушки в зале. Хендоу предпочитал, чтобы его женщины или, по крайней мере, те, что были его пага-рабынями в зале ходили именно так. Кстати, в более низкопробных пага-тавернах это вообще было в порядке вещей. Тупита оставаясь на коленях, сместилась за спину обслуживаемого клиента. Мне показалось, что она боялась его. Я надеялась, что этот здоровый мужлан возьмет её в альков и проверит в деле! Послышался звук удара, вероятно тыльной стороной ладони, сопровождаемый криком боли. Я посмотрела вправо, туда, откуда прилетел крик. Там завалившись на левый бок, лежала Елена, сбитая с ног ударом мужчины, в данный момент поднявшегося на ноги, и испуганно смотрела на него. Тот без лишних разговоров, схватил рабыню за руку и, вздёрнув её на ноги, быстро потащил спотыкающуюся девушку к одному из альковов. Подозреваю, что её наказание там было продолжено. Хотя «Елена» — имя земное, эта Елена был гореанкой. Такие имена иногда даются гореанским девушкам, чтобы сообщить им, к их ужасу, что они должны быть столь же низкими, соблазнительными, и беспомощными как земные женщины оказавшиеся в гореанской неволе. Кстати, в этой таверне я была единственной девушкой с Земли. Я вернула занавес на место и, глубоко дыша, снова откинулась на стену слева от порога, поскольку опасалась, что сюда мог кто-нибудь войти. Как я боялась таких мужчин!

Я снова закрыла глаза. Честно говоря, не уверена что смогла бы сейчас встать на ноги без посторонней помощи. Сегодня вечером мне предстояло танцевать перед такими мужчинами! Я чувствовала дикую слабость. До сего момента мне пришлось станцевать перед Тэйбаром и его мужчинами в библиотеке, несколько раз перед мужчинами в доме моего первичного обучения, и, конечно, здесь, во время моих уроков, перед несколькими мужчинами, в частности музыкантами и кое-кем из служащих этого дома, что время от времени, на досуге, приходили понаблюдать за мной. Но я никогда не танцевала перед Хендоу, моим собственным владельцем. Тем не менее Мирус несколько раз видел, как я танцую, и я уверена, сообщил моему хозяину о моих успехах. Мирус, когда я опускалась перед ним на колени в конце занятий, казался в целом, и особенно в последнее время, полностью довольным моим прогрессом, о чём не преминул сообщить мне. Я, получив такое признание, смогла вздохнуть с чрезвычайным облегчением, поскольку угроза наказания за неуспеваемость здесь была вполне осязаема.

Я заметила, что иногда, когда я танцевала во время занятий, глаза Мируса, да и других мужчин работавших на Хендоу, сверкали, когда они смотрели на мой танец. Иногда они облизывали губы, почти как если бы я была едой. А вчера, в конце моего последнего урока, когда в водовороте музыки, я опустилась на пол в положении презренного подчинения танцовщицы перед мужчинами, я услышала, как некоторые из них одобрительно закричали и неоднократно, отчаянно ударили себя ладонью правой руки по левому плечи. Потом они столпились вокруг меня. Стоя на коленях, я кожей ощущала их ноги и плети рядом со мной. Воображение рисовала картинки одну мрачнее другой, в голове бился вопрос, сколько ударов плетьми я могла сейчас получить, и сколько их потом мне придётся торопливо поцеловать. Я боялась, что они изобьют меня до полусмерти. Но…

— Изумительно!

— Превосходно!

— Великолепно!

Похвалы сыпались одна задругой. Наконец, Мирус, почти силой отодвинув их от меня, приказал им вернуться к их обязанностям. Недовольно ворча они разошлись и покинули комнату. После того, как все ушли, даже музыканты, и мы остались одни, я, всё ещё стоя на коленях у его ног, подняла голову и посмотрела на него. Это был тот, первый среди этих мужчин, и второй после Хендоу, моего хозяина, кому я должна была отчаянно стремиться понравиться.

— Господин? — окликнула я его, выводя из задумчивости.

— У тебя талант, — сухо заметил Мирус.

— Спасибо, Господин, — отозвалась я и, изящно склонив голову, поцеловала его ноги, в знак уважения и благодарности.

Почему-то он излишне резко, как мне показалось, отвернулся от меня, и направился к выходу.

— Господин! — окликнула я его.

Он остановился и оглянулся на меня.

— Что? — спросил Мирус.

— Я могу говорить? — осторожно осведомилась я.

— Говори, — кивнул мужчина.

— Когда меня собираются вывести в зал? — задала я давно мучивший меня вопрос.

— Тебе ещё не сказали? — удивился он.

— Нет, Господин, — теперь уже удивилась я.

— Завтра вечером, — бросил Мирус, развернулся и вышел вон.

Я ещё долго в одиночестве простояла на коленях там, зале для занятий. Завтра ночью я должна буду выйти в зал. Я дрожала от возбуждения пополам со страхом. Но я же, ещё была не готова! Но всё же, суждение относительно моей готовности должна была принимать не я. Скорее это было в компетенции моих владельцев. Они решили за меня. «Готова», таков их вердикт. Безусловно, я была готова примерно так же, как может быть готова любая «новая девушка». Похоже, мне для меня пришла пора просто начать, начать становиться рабыней. Могла ли я действительно быть готова начать делать это, спрашивала я себя. В памяти всплывали лица мужчин, что несколько минут назад окружали меня. Да, подумалось мне, возможно, мои хозяева правы. Возможно, я и правда, готова открыть следующую страницу своей истории. Я вздрогнула и уставилась в пол. Как они смотрели на меня! Как нетерпеливо, возбуждённо, смакуя и упиваясь мной, они смотрели на меня, зная, что я танцовщица, что я в ошейнике, что я могу принадлежать им. Я вспомнила Мируса, которому понадобилось здорово постараться, чтобы отогнать их от меня. Наверное, также тяжело было бы вынудить голодных львов отказаться от куска мяса. А ещё я не могла забыть, как Мирус сам, с внезапной резкостью отвернулся от меня в конце, когда мы остались одни. Мне показалось, что я поняла причину этого. Просто он, так же, как и другие, счёл меня небезынтересной. Действительно, первый его вопрос который он задал мне в этом доме, сразу после того, как извлёк меня из одеяла, и я оказалась перед ним голой и со скованными за спиной запястьями, не была ли я «белым шёлком». Думаю, если бы я не была таковой, то он мог бы прямо там, как я была, не снимая наручников, разложить меня на одеяле. А теперь ещё эта его резкость. Я улыбнулась, смотря вниз на доски пола. Похоже, что он не доверял себе, раз не решился долго оставаться со мной наедине. Я вдруг ощутила, что у меня была огромная власть над мужчинами. Оказывается, что можно много чего добиться, просто, будучи красивой женщиной, такой как я, например. И у меня была эта власть, пусть даже я и была в ошейнике, а, возможно, особенно потому, что я была ошейнике, поскольку это, как оказалось, сделало меня в тысячу раз привлекательнее для них. Впрочем, эйфория ушла так же быстро, как и пришла, я поняла, что, в конечном итоге, не было у меня никакой власти, поскольку я была рабыней. Я могла быть поставлена на колени или уложена на спину по первому слову, по щелчку пальцев. А ещё я боялась выходить в зал. Меня трясло от страха то осознания того, что завтра мне предстояло начать жизнь рабыни. Я надеялся, что мужчины найдут меня привлекательной. Я надеялся, что в конце этого вечера я не буду избита до полусмерти.

Я открыла глаза. Я по-прежнему прислонившись к стене сидела у порога за которым был зал, куда вскоре мне предстояло выйти.

Мужские шаги. Кто-то приближался ко мне. Скорее встать на колени.

— Ты в порядке? — спросил Мирус.

— Да, Господин, — ответила я. — Спасибо, Господин.

— Похоже, что сегодня вечером наш дом полон, — заметил он, выглядывая за занавес. — Доходит девятнадцатый ан.

— Да, Господин.

— Мы не будем начинать ровно в девятнадцать, — объяснил он. — Помаринуем их немного, пусть побеспокоятся.

— Да, Господин, — прошептала я, ещё плотнее прижимая к себе простыню, и испуганно глядя на него.

Я была всего лишь рабыней в присутствии свободного мужчины. Мирус развернулся и ушёл. Я осталась стоять на коленях. Я даже не знала, могла ли я изменить позу.

Снаружи были мужчины, гореанские мужчины. И этой ночью мне предстояло танцевать перед ними. А я даже не знала, могла ли я встать на ноги.

Из зала послышался приближающийся перезвон рабских колокольчиков. Я хотела было подняться, но занавеска резким броском отлетела в сторону.

— Ага, — усмехнулась Сита, — вот Ты где. Поздравляю, Ты именно там, где тебе надлежит быть, земная шлюха стоящая на коленях.

— Да, Госпожа, — покорно опустив голову, сказала я ей.

Я должна была обращаться ко всем рабыням в доме Хендоу не иначе, как «Госпожа». В действительности, это требование должно было быть отменено, ибо его поставили в зависимость от моего старания и прогресса, но по той или иной причине, пока не отменили. Подобное иногда делается с новыми девушками. Это помогает соблюдать дисциплину среди рабынь. Как только это требование будет с меня снято, я смогу называть остальных рабынь, за исключением «первой девушки», по их собственными именами. Как раз такой новой девушкой я и была. А первой девушкой была Тупита. Именно её все мы должны были называть «Госпожой». Признаться, меня порадовало, то это не Тупита откинула портьеру и обнаружила меня стоящей на коленях. Сите я не нравилась. К тому же она была прихлебательницей Тупиты, и частенько доносила ей на других девушек.

— Этой ночью Ты узнаешь, что это такое быть рабыней, земная шлюха, — злобно прошипела Сита.

— Да, Госпожа, — сказал я, и Сита, позванивая колокольчиками, проследовала мимо меня по коридору в сторону кухни.

Я сердито посмотрела ей вслед. Она, так же, как и я была всего лишь рабыней! Очень хотелось надеяться, что сегодня вечером кто-нибудь из мужчин окажется ею неудовлетворён и хорошенько выпорет её. Кстати вчера вечером один из клиентов поставил Тупиту под кольцо для наказаний и заявил о своём недовольстве её отношением. Как она тогда умоляла мужчину позволить ей ублажить его в алькове! И он позволил. А потом оставил её в одиночестве, но уже этим утром. Мирус освободил её позже, ближе к полудню.

Я снова подползла к занавесу и выглянула наружу. Мне показалось, что мужчин в таверне стало ещё больше. Судя по всему, до девятнадцатого ан осталось совсем немного! Застонав, я испуганно отпрянула подальше от занавеса и прижалась к стене. Там, среди столов, я рассмотрела танцевальную платформу. Именно там мне вскоре предстояло выступать. Места для музыкантов были слева, если смотреть от меня. О том танце, которым я занималась на Земле, неважно по какой причине или причинам я этот делала, желала я ли этого из-за своего рода врожденной, неудержимой чувственности, которой сама боялась, или из-за чрезмерных укоренившихся во мне женских склонностей или потребностей, а может даже просто почувствовав свою предрасположенность к этому на основе сущности моей изначальной природы, я предпочитала думать как об «этническом танце». Однако меня волновало втайне от всех, конечно, не смея признаться в этом даже самой себе, думать о нём как о «танце живота», или, поскольку у французов есть такой термин, как «danse du ventre», называть это «танцующий живот», пусть это всего лишь эвфемизм, но который, возможно, имеет богатый и особенный подтекст. Безусловно, оба термина — в некотором смысле являются упрощением и неточным переводом, поскольку в этом танце, как и в других, ему подобных формах, его исполнительница танцует всем её телом и красотой. А вот к термину «экзотический танец» я всегда относилась с прохладцей, поскольку этот термин казался мне слишком широким, покрывающим не только «этнический танец», если, конечно, он вообще его покрывает, но и многие другие формы танцев, которые, как мне кажется, имеют очень мало общего с тем что делала я, за исключением разве что их способности к сексуальной стимуляции. Но тогда, проницательный глаз заметит, что большинство из танцев, и даже балет, например, можно счесть сексуально стимулирующими. Думаю, что, те, кто боится и ненавидит секс, к примеру, люди заторможенные и сексуально инертные, поняли эти вещи лучше, чем многие другие. На Горе танец того вида, в котором мне, как ожидалось, предстояло выступить, называют просто «рабский танец». По-видимому, из-за того что этот танец, как считается большинством, пригоден только для рабынь, и может быть исполнен только рабынями. В памяти всплыло воспоминание о фразе «все мы — рабыни» сказанной мне той прекрасной женщиной, что была моей учительницей на Земле. Теперь я не сомневалась, что она была права. Конечно, не все женщины рабыни по закону. Многие из женщин на законных основаниях остаются свободными, хотя мне трудно сказать в их ли это интересах или нет. В таком случае, такие развлечения как «рабские танцы», по крайней мере, на Горе, не для таких женщин. То есть, если «свободная женщина», одна из те, что считаются таковыми по закону, исполнила бы публично такой танец на Горе, то скорее всего уже к следующему утру она обнаружит себя в цепях рабовладельца. Можно сказать, что её «юридическая свобода», оказалась бы явлением слишком мимолетным, и заменённым новым, более ей подобающим статусом, статусом рабыни по закону, закрепленным на ней со всей ясностью и непреклонностью гореанского законодательства, с помощью ошейника на её горле и клейма на бедре. Рабский танец на Горе, кстати, понятие очень широкое и включающее в себя различные формы танцев. Этот термин гораздо шире, чем просто этнический танец. Например, сюда входят такие танцы, как «танец охоты», «танец пленения», «танец подчинения», «танец цепи», «танец плети», и многие другие. Возможно, те формы, что на Горе назовут рабскими танцами, на Земле считались бы «экзотическими танцами». Однако, следует заметить, что на Горе существуют такие типы рабских танцев, например, «танец истории», которые редко, если вообще когда-либо, на Земле отнесли бы эротическим танцам. Точно также на Земле можно найти танцы, которые считаются одной из форм эротических танцев, но которые, по той или иной причине, если бы были исполнены на Горе к таковым бы не отнеслись, например, некоторые из форм карнавальных танцев, такие как танец пузыря или танец веера. Возможно, причина, по которой такие танцы редко, если бы когда-либо, исполняются на Горе в том, что гореане, вероятно, не расценили бы их как являющиеся «настоящими танцами». Полагаю, что, скорее всего, их рассматривали бы как немногим более чем культурно обособленные формы коммерческого юмора. Во всяком случае, они не тот вид танца, как например «danse-du-ventre», столь приятный сильным личностям, который гореанская рабыня, под страхом плети, должна научиться исполнять.

На этот раз приближающийся звон колокольчиков послышался с другой стороны, изнутри коридора. Я всё так же оставалась на коленях. Подошла Сита, возвращавшаяся в зал. Она не преминула задержаться здесь, и презрительно сверху вниз осмотреть меня, стоящую на коленях и испуганно прижимавшую к себе простыню. Она была полностью раздета, за исключением ошейника, и нескольких бусинок, раскрашенных, дешёвых деревянных рабских бусинок и её колокольчиков, повязанных на левой лодыжке. Она высокомерно окинула меня, сжавшуюся у её ног, оценивающим взглядом. Почему она расценивала меня столь высокомерно? Во мне даже злость проснулась! Между прочим, в отличие от неё, я была одета. У меня была простыня! А она носила только свой ошейник, несколько бусинок, и рабские колокольчики!

— Ты голая! — не удержавшись, сердито бросила я ей.

Сита моментально присела передо мной, и зло, обеими руками, сорвала с меня простыню, стянув ей вниз к моим икрам.

— Так же, как и Ты, шлюха! — прошипела она.

На мою шею были наброшены несколько ниток бус разной длины, больших, раскрашенных деревянных бус, рабских бус. До некоторой степени они скрывали меня, но они были всем, конечно, кроме ошейника, что я носила в тот момент.

Вдруг, поразив нас обоих, прилете гулкий звон. Девятнадцатый удар гонга. Сита издевательски улыбнулась глядя на меня.

Я торопливо, до самой шеи натянула на себя простыню, и как могла сильно, обеими руками, прижала её к себе.

— Потерпи немного, — ухмыльнулась Сита, — Скоро мы с Тупитой наденем на твои ручки наручники с поводком.

Женщина резко поднялась на ноги, поспешно выскочила в зал. Возможно, она слишком долго отсутствовала там.

Я услышал, как мужчины за портьерой начали стучать по столам своими кубками.

— Девятнадцатый ан! Девятнадцатый ан! — скандировали они. Девятнадцатый ан пробил!

— Покажите рабыню! — выкрикнул кто-то.

— Показывайте её нам! — поддержал его другой.

Скук кубков по столам стал громче, постепенно к нему присоединялось всё больше и больше мужчин. Я стояла на коленях, за занавеской, где они не могли меня увидеть, и испуганного прижимала к себе простыню. Меня не должны были вывести немедленно, как только пробьёт девятнадцатый ан, по крайней мере, так мне сказал Мирус. Похоже, в их намерения входило, заставить мужчин ждать и распаляться ещё какое-то время. Очевидно, этой задержкой они хотели добиться, чтобы мужчины в зале стали страстными, беспокойными и, возможно, даже несдержанными. Само собой и я особо не спешила оказаться в зале. Однако, другой стороны, меня пугала мысль о том, что мужчин заставляют ждать слишком долго. Возможно, тогда они могут ожидать от меня слишком многого. А что, если они окажутся разочарованы мной? Ведь я была новой рабыней! Что мне сделать, чтобы действительно понравиться им? Тихий стон вырвался из моей груди. Как мне не хотелось почувствовать их плети!

Мужчины, сидевшие снаружи, вовсе не казались мне спокойными тихонями. Возможно, большинство из них и не ожидало, что меня действительно выведут сразу, как только пробьёт девятнадцатый ан. Не исключено, что те, кто сейчас стучал по столам кубками и требовал показать меня, всего лишь демонстрировали, согласно неписаным традициям, естественное в такой ситуации раздражение, тем, что их аппетиты подогреваются искусственно. Я предположила, что в таких вопросах организаторов должно быть очень тонкое чувство времени ожидания, чтобы оно было достаточно долгим, для приведения аудитории до состояния нетерпеливой готовности, возможно даже о несдержанности, одновременно не доводя дело до того, что они стали бы неуправляемыми и враждебно настроенными. Оставалось надеяться, что в доме найдётся тот, кто достаточно разбирался в этих вопросах. Я нисколько не сомневалась, я буду далеко не первой девушкой, которую выведут в зал подобным образом, и вероятно даже не первой земной девушкой.

— Как Ты, Дорин? — заботливо спросила маленькая Ина, присев около меня.

— Я в порядке, Госпожа, — шёпотом ответила я, посмотрев на неё с благодарностью.

— Хорошо, — кивнула девушка и одобрительно улыбнулась, стараясь успокоить меня.

Я была уверена, что Ину нисколько не заботило, назвала я её «Госпожой» или нет, но мы обе, ещё две недели назад, когда окончательно подружились, признали, что нам обеим работавшим на кухне, будет лучше, если я буду делать именно так, всё же, я была самой новой рабыней в этом доме. Мы опасались, что, если кто-то услышал бы, как я назвала её по имени, а Ина не наложила бы на меня наказания, то наказать могли нас обеих. И уж точно, у нас не было ни малейшего желания позволить Тупите или Сите, подловить нас на такой небрежности.

— Тебя уже напоили рабским вином? — поинтересовалась Ина.

— Да, — ответила я, непроизвольно поморщившись.

На самом деле это не било ни вином, ни алкогольным напитком вообще. Его только называют «рабское вино», подозреваю для забавы владельцев. А ещё оно необыкновенно горькое. Считается, что достаточно одного глотка этой отвратительной субстанции, для достижения постоянного ожидаемого эффекта, по крайней мере пока не будет выпито противоядие. Однако, несмотря на эту уверенность, или возможно в силу сложившихся традиций, оставшихся с прежних времён, когда использовались не столь надежные «рабские вина», дозы этой гадости продолжают периодически давать рабыням, обычно по несколько раз в год. Некоторые девушки, довольно цинично, как мне кажется, полагают, что владельцы дают это им чаще, чем это необходимо только потому, что им нравится наблюдать за тем, как рабыни страдают, глотая это ужасное на вкус вещество. Как бы то ни было, но лично я нахожу эту причину, маловероятной. Есть более дешёвые и более доступные способы для этого, чем рабское вино.

— Хорошо, — кивнула Ина. — Тогда не о чем волноваться.

Я удивлённо посмотрела на неё. Что же такого могло произойти со мной, в противном случае, если теперь мне было «не о чем волноваться»?

— У тебя был бы повод волноваться, — пояснила Ина, заметив мой немой вопрос, — если бы они решили сделать тебя племенной рабыней. Теперь тебе для этого должны дать выпить противоядие.

Я в оцепенении кивнула головой.

— Мне рассказывали, что оно довольно приятно на вкус, — добавила Ина.

Я с ужасом уставилась на неё.

— Правда-правда, — кивнула девушка.

Рабское вино занимает весьма значимое место в рабовладельческой культуре Гора. Размножением рабынь, как и любого другого вида домашних животных, и даже более того, как особо ценных животных, держится под тщательным контролем. Таким образом, как рабыню меня моги оплодотворять и скрещивать когда и с кем мой хозяин мог бы счесть целесообразным. Всё, то же самое, как и с селекцией и разведением других животных.

Я немного приподняла голову, выглядывая через плечо Ины.

Мужчины снаружи становились всё более нетерпеливыми. Кажется кубки стучали уже почти по всем столам. Мужчин выражавших своё нетерпение криком стало куда больше.

Если рабыня выбрана для размножения, то в клетки или стойло для спаривание её обычно ведут в рабском капюшоне. Отобранный для осеменения самец появляется там позже, и тоже с закрытым лицом. Таким способом устраняется всяческая личностная и родительская привязанность. Женщина не должна там знать того, в чьих руках она лежит и жалобно стонет, ибо цель данного процесса, не в том, чтобы она влюбилась, а в том, чтобы она забеременела. И в соответствии с предписанной анонимностью спаривания, раб и рабыня не имеют права говорить друг с другом. Их могут даже убить, если они осмелятся на это. Их спаривание осуществляется прилюдно, в том смысле, что при акте присутствует владелец или обычно, владельцы, а иногда и другие свидетели по официальной надобности или нет, чтобы сделать какие-либо необходимые платежи или определения.

Судя по поднявшемуся снаружи гомону, ещё немного и мужчины в зале, могут стать неуправляемыми.

— Не бойся, — постаралась успокоить меня Ина.

— Какие они мужчины? — всхлипнув, спросил я Ину.

— Они великолепные, и они наши владельцы, — ответила она.

— Я не это имела в виду, — возразила я.

— А что же Ты имела в виду? — удивилась девушка.

— На что это будет похоже? — спросила я, покраснев. — Они сделают мне больно?

— Возможно, некоторые из них могут причинить тебе боль, — сказала Ина. — И я полагаю, что любой из них иногда будет причинять тебе боль. Но Ты же должна ожидать этого. Ведь Ты — всего лишь рабыня.

— Я не это имела в виду, — вздохнула я.

В конце концов, мне не надо было напоминать, кто я, и что я. Я знала, что должна стремиться к тому, чтобы владельцы были мною полностью довольны. Для меня не было секретом, что за обратное меня подвергнут наказанию. Я знала, что могла быть, и, скорее всего, буду, наказана за минимальное нарушение дисциплины, за наименьшее несовершенство моего служения или за самое незначительное неудовольствие любого из мужчин. Мне уже не надо было объяснять, что, поскольку я рабыня, то моему хозяину даже не нужна какая-либо причины для моего наказания. Он мог наказать меня и без всякой причины вообще, просто, если могло случиться так, что ему захотелось это сделать, или, скажем, пришло в голову, что не мешало бы сделать так.

— Так что же Ты имеешь в виду? — уточнила Ина.

— Тащите сюда эту девственницу! — заорал кто-то из мужчин.

— Пусть приведут эту белошелковку, — поддержал его другой. — Дайте нам поглядеть на неё!

— Я имею в виду, будет ли мне больно сегодня! — простонала я.

— Так ты имела в виду, что будет, когда они вскроют тебя? — наконец поняла моя подруга.

— Да! — закивала я головой.

— Скорее всего, нет, — успокоила она меня. — Ну, может, потом немного будет саднить.

— Понятно, — вздохнула я.

— Ох, — улыбнулся Ина.

— Ты, правда, так думаешь, это не страшно, да? На что это будет похоже? — спросила я, опустив голову.

— Ты глупая девственница, — рассмеялась девушка. — Ты что, правда, не знаешь?

— Нет, — призналась я.

— Пожалуй, сегодня вечером, — сказала она, — будет тяжеловато. Но Ты не бери в голову сегодняшний вечер. Это только первый раз. Просто попытайтесь пережить это. Сегодня вечером это будет походить на то что происходит после падения города или когда тебя используют для оргии на банкете.

Теперь уже я уставилась на неё, толком не понимая, что она имела в виду.

— Подожди, рабыня, позже это будет очень отличаться, — засмеялась Ина, и видя, что я продолжаю непонимающе смотреть на неё, продолжила: — Позже, Дорин, Ты сама будешь умолять об этом, и царапать пол в своей конуре от желания этого.

Мужские крики, доносившиеся снаружи теперь, как мне показалось, стали сердитыми. И в этот момент расшитый бисером занавес откинулся в сторону, и я увидел Тупиту и Ситу, выходящих из зала. Кое-что они принесли с собой.

— Вытяни запястья, — приказала Тупита.

Простыню пришлось выпустить, и та упала вниз. Тупита накинула кожаный браслет на моё правое запястье. На этот раз браслеты застёгивались на простую пряжку, а не на замок, как это было обычно. Тем временем Сита занялась моим левым запястьем. На обоих браслетах имелось по карабину, к которым можно было прикрепить цепь или поводок. Кстати по одному такому довольно длинному кожаному поводку с карабинами на концах было в руках у женщин. Тупита, с помощью карабина, пристегнула поводок на браслет на моей правой руке, а Сита сделала то же самое с левой рукой. Само собой, если хозяин захотел бы, карабины на браслетах можно было соединить и между собой.

Пока женщины производили эти действия со мной, я смотрела в пол, потому прозевала появление мужчины, заметила его только, когда его ноги попали в поле моего зрения. Я подняла глаза и, ойкнув, стремительно повалилась на колени, положив ладони рук на пол и уткнувшись между ними лбом в пол. Тупита и Сита, следом за мной сделали то же самое, выказывая немедленное и робкое почтение.

— Встаньте, — приказал мужчина, — все вы.

Мы встали на ноги и замерли перед Хендоу, нашим владельцем. За ним маячила фигура Мируса, с пояса которого свисал холщовый мешок. Позади Мируса стояли две девушки из принадлежавших Хендоу, Айнур и Тула. У каждой из них в руках имелось по медной чаше. Чаша Айнур была пуста. Тула держала чашу, заполненную овальным остраками, имевшими узкие прорези посередине.

— Прижми простыню к себе плотнее, — велела мне Тупита.

Пожалуй, для выполнения этого требования мне никаких иных побудительных мотивов не требовалось.

Хендоу окинул меня внимательным собственническим взглядом. Я была его живым имуществом, и сегодня вечером он планировал использовать это имущество для того, чтобы заработать на нём денег.

— У тебя симпатичные стопы, лодыжки и икры, Дорин, — похвалил он.

— Спасибо, Господин, — немедленно отозвалась я.

Простыня, которую я столь отчаянно прижимала к себе, заканчивалась чуть ниже коленей. Она была скроена из белого шёлка.

Мой хозяин встал вплотную ко мне. Я задрожала. Тупита и Сита, державшие поводки, стояли по бокам. Ина, также, была здесь, но отошла в сторону, старалась быть незаметной.

Хендоу взял края простыни, которую я всё ещё прижимала к себе, и немного стянул их в стороны и вниз, обнажая мои плечи. Потом, он вытащил из своего кошеля ленту, приблизительно фут длиной и дюйма полтора шириной. Ленту, как и простыня пошитую из белого шёлка, он продёрнул через мой ошейник. Из зала сюда долетали нетерпеливые мужские крики.

— Главное ничего не бойся, — посоветовал мне Хендоу.

— Да, Господин, — сказала я, и он кивнул своему помощнику.

Мирус, сопровождаемый Айнур и Тулой, откинул украшенную бисером занавеску исчез в зале. Через мгновение я услышала его громкий голос призывающий толпу, становившуюся неуправляемой, успокоиться.

Из глубины коридора подошли пятеро музыкантов и встали рядом с нами у занавеса в ожидании своего выхода.

— А теперь давайте-ка посмотрим, на того кто попытает счастья, и первым купит остраку? — выкрикнул Мирус, привлекая внимание толпы. — Всего только один бит-тарск за каждую! Кто хочет стать первым? Кто возьмёт первую остраку? Вы, сэр! Да! А Вы будете вторым! Третий! Да. И Вы! И Вы!

Я слушала, как Мирус выкрикивал призыву, похвалы, пожелания, шутки, продавая остраки.

— Кое-кто из мужчин, — усмехнулся Хендоу, — полагает, что первые остраки — самые счастливые.

— Вы! — кричал Мирус. — Да! И Вы, да! Да!

Чувствовалось, что с началом продаж накал страстей в зале слегка утих.

— Теперь, — сказал Хендоу, — в дело вступают более осторожные покупатели, те, кто хотел бы купить остраку пораньше, но при этом хотят иметь некоторую уверенность. По-видимому, теперь мы осчастливили тех товарищей, которые были готовы купить шанс на что угодно, лишь бы это был шанс пощекотать нервы, а также, тех для кого важна именно девственность, независимо от того чья она. Эти рискнули бы даже ради девственности тарларионихи.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Мы же ещё не видели эту рабыню, — выкрикнул какой-то мужчина. — Она хоть хорошенькая?

— Ты хоть расскажи нам о ней, — крикнул другой мужчина.

— А чего рассказывать-то, она же была описана в листовках, — ответил Мирус.

— Ты скажи нам, как она работает? — снова донёсся голос первого мужчины.

— Давай рассказывай, — поддержал второй.

— Цвет волос, глаз, и лица, рост и вес, те же, что и указаны в листовках, ничего не поменялось, — смеясь, отозвался Мирус. — Все другие необходимые размеры, были указаны там же. Вы что, уже позабыли их?

Я покраснела, уставясь в пол.

— Что нам с тех размеров, Ты скажи, хорошо ли она работает? — повторил первый товарищ, уже более настойчиво.

— Ну, у неё прекрасные лицо и формы, — сообщил Мирус.

— А что насчёт всего остального, будет от неё польза? — смеясь, поинтересовался мужчина.

— А вот это Вы сможете определить самостоятельно, если, конечно, Вы победите, — ответил ему Мирус, под взрыв хохота остального зала. — А если говорить серьезно, надеюсь, вы все помните, что она — всего лишь рабыня-девственница. В этом смысле, врятли вы дождётесь от неё большой пользы, по крайней мере, не в течение ближайших нескольких недель. Помните, что мы сегодня вечером разыгрываем в лотерею только её девственность.

— Да, да, — поддержали Мируса несколько мужских голосов.

— Верно, — признал тот, кто начал приставать с вопросами первым.

— Но она красива и необычайно желанна, — объявил Мирус. — Конечно, для любого мужика было бы триумфом вскрыть её.

Я, как утопающий в соломинку вцепилась в простыню, прижимая её к себе, как будто она смогла бы защитить меня от тех, кто сидел в зале.

— Она — сокровище, — зазывал Мирус, — и со временем, мы ожидаем, что она станет исключительной.

— Она же шлюха с Земли, — презрительно выкрикнул ещё один мужчина. — Об этом говорится в ваших листовках. Они все фригидные.

— Но Вы же, так же, как и я, знаете что они не долго остаются таковыми, — возразил Мирус.

— Это точно, — захохотал тот, что назвал землянок фригидными.

Остальные посетители дружно его поддержали. Я ещё плотнее прижала к себе простыню.

— Мы знаем тебя, Мирус, а потому доверяем, — заявил кто-то. — Вот и расскажи, что Ты сам думаешь о ней?

— Её купил мой патрон, и ваш радушный хозяин, владелец этой таверны, Хендоу, — ответил Мирус. — Думаю, что его вкус и способности в подборе женщин вам всем хорошо известны и в рекламе не нуждаются.

Это утверждение толпа встретила одобрительным гулом.

— Не уходи от ответа Мирус, ответь, что Ты думаешь о ней? — потребовал ответа тот, кто заинтересовался его мнением. — Ты нам своё мнение о ней скажи.

— Лично я купил бы остраку, или несколько, не задумываясь, — заявил Мирус, — но если бы мне, служащему этой таверны, улыбнулась бы удача, вы все здесь сидящие, заподозрили бы меня в сговоре или нечестной игре, не так ли?

— Это точно, — признал мужчина, поддержанный смешками остальных.

Так, подумала я про себя, значит, Мирус действительно хотел меня, и это не было игрой моего воображения. Несомненно, именно почему вчера вечером он так резко отвернулся от меня.

— Так что, я могу подождать, от меня она никуда не денется, — рассмеялся Мирус.

Я вздрогнула. Я не слишком задумывалась об этом до сих пор, но так оно и было. По окончании сегодняшнего вечера, я превращусь всего лишь в ещё одну девушку таверны Хендоу. Я буду не только «вскрыта» для его клиентов, но я буду доступна также, и это само собой разумеется, для его мужчин. Использование девушек таверны — одна из льгот работников такого заведения. После этого вечером, я должна буду служить Мирусу, и всем остальным, если, как и когда они этого захотят от меня. Вспоминалось, что в доме, где меня обучали азам моего положения, «открытые» девушки были доступны любому из охранников. По крайней мере, в том, что старший повар не сводит с меня голодных глаз, я знала наверняка. Обычно, работая на кухне, стоя на коленях и склоняясь над низкими парящими полными мыльной пены тазами, куда мы забирались по самые локти, отчищая горшки и кастрюли, мы вместе с Иной снимали свои кухонные туники. При мне он использовал Ину несколько раз, жадно посматривая в мою сторону. В такие минуты, у меня возникало ощущение, что у меня в горле встал ком, который я никак не могла проглотить. Несомненно, меня время от времени будут посылать на кухню, а там меня будет ждать повар.

— Я возьму остраку! — выкрикнул мужчина, тот самый, который, как мне показалось, интересовался мнением Мируса обо мне.

— И я тоже! — тот же сообщил другой.

— И я, — раздалось сразу несколько других голосов.

— Конечно, проницательные господа, — сказал Мирус, и тут же добавил, несомненно, обращаясь к Айнур и Туле, державшим чаши. — Ну-ка вперёд, шлюхи.

Хендоу мотнул головой музыкантам, и они один за другим выскользнул за занавес. Среди них был один игрок на цехаре, двое на каликах, флейтист и барабанщик. Мирус уже достаточно распалил интерес клиентов. Через пару мгновений я услышала нестройные звуки инструментов. Музыканту настраивали свои цехар и калики, флейтист выдувал пробные рулады, а пальцы барабанщика бегали по тугой коже его инструмента, называемого здесь «каска», словно пробуя его раз за разом, то медленно, то более энергично быстрым дробным ритмом, разминая свои запястья, пальцы и руки. Гореанская музыка, по крайней мере, большая её часть, очень мелодична и чувственна. Такое впечатление, что в основном эти ритмы сочиняли для показа рабынь перед свободными мужчинами, причём, у меня сложилось стойкое ощущение, что именно для этого она и написана.

Наконец, музыканты оставили свои инструменты в покое. На мгновение в зале повисла тишина.

— Дайте уже на неё посмотреть! — громом разорвал тишину мужской голос.

— Выводите уже! — вторил ему другой.

— Ведите её сюда! — выкрикнул ещё один.

Снова раздался нетерпеливый грохот кубков опускавшихся на столешницы.

— Ведите её! Ведите её! — начали скандировать мужчины.

— Покажите её! — кричали другие.

— Ты, правда, готова? — уточнил Хендоу, повернувшись ко мне лицом.

— Да, Господин, — выдохнула я.

Вдруг я почувствовала, что его массивная рука схватила простыню, в которую я куталась, сделала вращательное движение, намотав ткань на кулак и плотно прижав мои руки к телу. Меня никогда не зажимали в тиски, но наверное именно так себя ощущает тот кто в них попал. Хендоу почти оторвал меня от пола. Я почувствовала себя куклой в его руке. Я испуганно смотрела на него. Я была абсолютно беспомощна. Мои кулаки, прижатые к телу, всё ещё сжимали простыню под горлом, и разжать я уже не смогла бы до тех пор, пока он меня не отпустит. Поводки с браслетов на моих руках, свисали по обе стороны от меня, и заканчивались в руках Тупиты и Ситы. Тупита стояла по правую руку от меня, Сита по левую. Хендоу откинул занавес, и потащил меня за собой. Тупита и Сита последовали за нами. Кстати малышка Ина тоже вышла в зал. Они, сами рабыни, должны были представить меня, новую рабыню, мужчинам. Но прежде всего я была во власти моего хозяина, возможно, это должно было символизировать право его собственности на меня, и его власти надо мной, которой он вывел меня в зал.

— Ай-и-и-и! — воскликнул мужчина.

— Ах! — вздохнул другой.

— Превосходно! — поддержал третий.

Я заметила, что многие мужчины задержали дыхание.

— А я что вам говорил? — довольным голосом спросил Мирус.

Я услышал звуки удовольствия и предвкушения, от которых меня сразу бросило в дрожь. Я посмотрела на своего владельца. Похоже, он гордился мною! Вокруг раздавались самые разные звуки, выражающие интерес и одобрение, вздохи, сглатывание слюны, звуки, произведённые языком и губами, такие как причмокивание или цоканье, и эпитеты такого свойства, что могли бы любую свободную женщину отправить в обморок всерьёз и надолго, но будучи обращены к рабыням, не доставляют им ничего кроме удовольствия. Потом послышался одобрительный свист и предложения и характеристики уже совсем сексуального характера. Некоторые мужчины, подобным образом, подзывают девушку к своим ногам.

— Пожалуйста, пожалуйста господ, — обратился Мирус к посетителям в фальшивом протесте. — Воздержитесь от таких комментариев! Перед вами же девственница! Вы смущаете её!

Его реплика потонула в волне смеха прокатившейся по залу. Я догадалась, что с их точки зрения, это была великолепная шутка. В конце концов, кто будет заботиться о чувствах рабыни?

— Да не может быть, чтобы такая женщина как она, с ошейником на шее, до сих пор была девственницей! — выкрикнул кто-то, и зал снова взорвался смехом.

Я сделала вывод, что это был своего рода комплимент мне. Я бросила взгляд на Хендоу. Кажется, он был вне себя от радости, что рискнул потратить два с половиной тарска серебром, и купить меня в Рынке Семриса. Кажется он даже гордился своей собственностью и своим вкусом! Честно говоря, я боялась, но одновременно я тоже была рада, и даже благодарна ему за то, что он был доволен мной. Я уже хотела сделать всё от меня зависящее, чтобы он остался мною доволен. Он был моим хозяином.

— И, тем не менее, она — девственница! — рассмеялся Мирус.

— А кто-нибудь это проверил? — спросил один из посетителей, вызывая очередную волну смеха в зале.

— Насколько я знаю, сегодня вечером среди наших сегодняшних гостей, — сказал Мирус, указывая рукой в зал, на сидящего там и добродушно выглядевшего мужчину в зелёной тунике, — присутствует всем вам известный Тамир.

Мужчина, которого представили, как Тамира, поднялся и приветствуя всех собравшихся помахал рукой.

— Позже, — объявил Мирус, — когда наши соблазнительнейшие дочери цепи Тупита, Сита и Ина, с которыми многие из Вас уже близко и глубоко познакомились, и те кого я рекомендую Вам всем, как моих прекрасных помощниц, Айнур и Тула, представят вам ещё одну дочь цепи, эту прекрасную шлюху, их сестру по неволе, мы попросим Тамира перепроверить её для особо сомневающихся.

По залу разнеслись жизнерадостные приветственные крики, в ответ на которые Тамир, усмехнувшись, ещё раз поднял руку. Я предположила, что проверка, будет немногим больше, чем формальностью, но, мне показалось, что некоторые из присутствующих могут захотеть её.

Я стояла приблизительно в центре и, не доходя треть пути до задней стены зала. Хендоу, мой владелец всё ещё удерживал меня в своём захвате.

— Пожалуй, я купил бы ещё одну остраку! — заявил один из клиентов.

Я заметила, как Айнур и Тула переглянулись. Чаша Айнур больше не была пустой, а горка острак в чаше Тулу значительно уменьшилась.

— Вот теперь мы можем вновь открыть продажу острак, — объявил Мирус.

Музыканты были с левой стороны от меня.

— Хендоу, — вдруг позвал Мирус, драматично взмахивая рукой, — мой работодатель, и мой дорогой друг, Хендоу, не Вы ли владелец этой таверны?

— Ну я, — усмехнулся Хендоу.

Их диалог вызвал приглушённые смешки в зале.

А мне в тот момент было не до смеха, я уже всерьёз опасалась, что моя рука передавленная краем простыни, за которую держал меня Хендоу, скоро потеряет чувствительность. Его захват был подобен железу.

— И Вы владеете многими женщинами?

— Само собой, — кивнул Хендоу.

— А вот мы видим у Вас в руке одну рабыню.

— Ну, есть такая, — признал Хендоу, с деланным безразличием скользнув по мне взглядом.

— Она тоже принадлежит вам? — поинтересовался Мирус.

— Конечно, — ответил Хендоу.

— А могу я поинтересоваться, не входит ли в ваши намерения оставить её всю целиком только для себя? — осведомился Мирус.

— Нет, конечно, — усмехнулся Хендоу.

Его ответ был встречен приветственными криками.

— Выходит, у неё будет тот же самый статус, как и всех остальных ваших женщин, и она будет доступна всем вашим клиентам? — уточнил Мирус потирая руки.

— Само собой, — заверил его Хендоу, под одобрительный гул толпы.

— То есть она будет не частной, а общественной рабыней? — не отставал Мирус.

— Совершенно верно! — подтвердил Хендоу.

Толпа приветствовала и это заявление.

— В таком случае, если Вы всё же решите оставить её себе в качестве бережно хранимой частной рабыни, благородный Хендоу, то лучше поскорее заберите её отсюда, и спрячьте в ваших апартаментах, от греха подальше. Если же она такая же, как и другие ваши женщины, то, мой благородный друг, мы просим Вас, освободить её от вашего захвата, оставив перед нами.

Рука Хендоу разжалась и выпустила простыню. Он шагнул в сторону от меня, что было встречено громкими приветственными криками. Я не знала, где он был, но предположила, что мог быть где-то позади меня и слева от меня. Вдруг я почувствовала себя совершенно одинокой и покинутой. Конечно, другие девушки по-прежнему стояли около меня. Но мы все были всего лишь рабынями перед толпой распалённых мужчин.

— Вперёд пожалуйста, выходите вперёд, — уговаривал меня Мирус, подзывая к седа рукой.

Я вышла вперёд, всё ещё сжимая в кулаках простыню. Теперь я стояла приблизительно в одной трети пути от переднего края танцевальной платформы, где мужчины могли меня прекрасно рассмотреть. Музыканты теперь оказались позади и левее меня.

— Я куплю остраку! — завопил какой-то нетерпеливый мужчина.

— И я! И я! И я! И я! И я! И я! — доносилось со всех сторон зала.

Я видела, как Мирус собирал бит-тарски у этих мужчин, и складывал монеты в кошель, висевший на его поясе, в котором, судя по его раздутости и очевидно приличному весу, уже набралась немалая сумма. Я предположила, что должна чувствовать себя польщенной таким вниманием. Но в тот момент меня больше всего мучил вопрос, где находился Хендоу. Как только очередной мужчина отдавал свой бит-тарск, Мирус доставал из медной чаши, которую держала Тула, одна из маленьких, покрытых глазурью, тонких, плоских, хрупких, керамических острак, около трёх дюймов длиной и один дюйм шириной. Они были овальной формы и вдоль продольной оси имели прорезь. Эти остраки были своего рода хрупким произведением искусства. Одинаковый номер был проставлен с обеих их сторонах. Я вздрагивала каждый раз, когда Мирус разламывал остраку на две половинки, одну отдавая покупателю, а вторую бросая в чашу Айнур.

— Удачи! — повторял он каждому клиенту.

— Как вы её назвали? — поинтересовался мужчина.

— Дорин, — ответил Мирус. — По крайней мере, это имя, под которым она известна Борку.

Я непроизвольно вздрогнула, вызвав новую волну смеха у мужчин, заметивших мой страх. Похоже, всем им был известен характер Борка, любимого охотничьего слина Хендоу.

Мирус разломил очередную остраку.

— Подведите её сюда, мы хотим рассмотреть её получше, — крикнул мужчина.

— И сюда тоже, — донёсся крик с другой стороны.

— Ну, пошли дрожащий урт, — велела Тупита, и повела меня направо, откуда мы, постояв на краю платформы, пошли налево и назад.

Наконец, я увидела Хендоу. Он отступил с платформы, по которой меня водили по кругу, демонстрируя всем желающим, и занял место у стены таверны, около прохода закрытого расшитым бисером занавесом.

Меня ещё некоторое время водили по самому краю круглой платформы, периодически останавливая, давая возможность хорошенько меня рассмотреть. Тупита очевидно хотела, чтобы я была как можно ближе к мужчинам, и моя близость могла бы ещё больше разжечь их интерес. Всё это время я слышала хруст переламываемых острак.

— Ой! — вскрикнула я испуганно.

— Стой, как стоишь, — скомандовала Тупита.

— Да, Госпожа.

Мужчина, сидевший у самого края платформы, схватил меня рукой за мою левую лодыжку. Немного подержав меня, он, не отпуская меня, принялся тихонько водить большим пальцем в районе ахиллесова сухожилия, а затем, уже всеми пальцами, поднялся чуть выше и пощекотал мою кожу под икрой. Я задрожала от его прикосновений, и непроизвольно поднялась на цыпочки.

— Да вы только посмотрите на это, — воскликнул кто-то.

— Да какая же она девственница! — донёсся возмущённый голос.

— И тем не менее, она — девственница, — сообщил Мирус, привычным движением переламывая следующую остраку, даже не оборачиваясь в сторону говорившего. — Скоро сами во всём убедитесь.

— Беру ещё одну остраку, — заявил тот посетитель, что держал меня за ногу.

— И я тоже, — сказал его сосед.

Наконец, моя лодыжка получила свободу, и Тупита со своей помощницей Ситой, снова отвели меня на прежнее место.

Я дрожала. Я не могла понять, как у меня вообще получилось двигаться после его прикосновений. Мужчины, смотревшие на меня, начали посмеиваться. По телу прокатилась горячая волна смущения, и почувствовала, что краснею. Моя реакция была встречена ещё более громким смехом.

— Вовремя, однако, — прокомментировал Мирус, не отрываясь от своего дела, — мы ожидаем, что она уже сейчас будет чувствовать, по крайней мере, некоторый минимальный рабский жар.

Должно быть, теперь я покраснела целиком, с головы до пят, хорошо хоть я пока ещё была прикрыта простынёй, и мужчины видели только мои лицо, шею, и икры с лодыжками. Впрочем, и этого им было достаточно, чтобы видеть мою реакцию и, смеяться над ней, указывая на меня пальцами. Внезапно, на какое-то мгновение, мне было жаль, что я не была одной из тех женщин, которые так ненавидели мужчин, но это так же быстро прошло, как и появилось, и я поняла, что в действительности нисколько не хотела походить на них. Я была слишком нежным, слишком сексапильным, и слишком женственным существом для этого. Я не смогла бы быть такой женщиной. Я относилась к другому виду женщин. И тогда меня охватил страх. Ужаснувшись, я смутно ощутила, своим девственным животом то, что мужчины, такие мужчины как те, что жадными глазами смотрели на меня, могли бы сделать со мной. Эти намеки, однако, были не в состоянии подготовить меня к тому, что уже через несколько недель, я буду вынуждена чувствовать, и к тому, что это сделает из меня беспомощную жертву моих же «рабских потребностей».

— Пять! — завопил какой-то мужчина. — Беру пять!

— А мне ещё две! — вторил ему не менее возбуждённый голос.

Мой взгляд метался с одного лица на другое, не задерживаясь на ком-то конкретном. Я не смела встречаться с такими глазами, жадными, властными глазами настоящих владельцев.

Какой далекой казалась мне сейчас библиотека.

Невероятно, далёкой от меня и этого мира, в котором я стала имуществом таких мужчин.

— Она прекрасна, — вздохнул один из мужчин.

— Да, — согласился с ним другой.

Комментарии и шутки сексуального характера посыпались со всех сторон. Я не могла даже возразить им, призвать их к соблюдению приличий. Я была рабыней. Какими сильными казались эти мужчин, по сравнению с теми к которым я привыкла на Земле. Боюсь, любой из них мог разорвать меня на части, как прекрасную остраку. И какими жестокими казались они мне. С какой легкостью они могли заставить любую женщину, повиноваться им! С каким интересом и страстью они разглядывали меня, рассматривая меня как ту, кем я была на самом деле, как свою рабыню!

Я до побелевших пальцев стиснула в кулаках простыню, как будто она могла защитить меня от этих зверей в человеческом облике. Под этим лоскутом тонкой белой ткани ничего не было за исключением ошейника и нескольких ниток рабских бус и моего обнажённого тела.

— Давайте уже начинать лотерею, — призвал особо нетерпеливый посетитель.

Я чувствовала себя неимоверно беспомощной, очень маленькой и слабой перед желанием таких мужчин. Одна за другой с хрустом ломались остраки.

Какой абсурдной в этот момент, искусственной, и нереальной, показалась мне Земля. Та Земля, что осталась в моём прошлом, со всеми её нелепыми политическими мифами, с её насилием над природой, с её коварными программами ломки сознания, с её притворством и отрицанием простых и очевидных истин, с её вымышленными барьерами права и власти, её отчаянными попытками разрушить естественные отношения между мужчинами и женщинами, с её уравниловкой и властью общечеловеков, с её попыткой привести к общему знаменателю всё разнообразие и величие природы, с её коррумпированными машинами фальсификации и репрессий. Здесь, мужчины, гореанские мужчины, могут сделать с женщиной, всё что и как они пожелают, по крайней мере, если женщина — рабыня. Я была не на Земле. Я попала в мир совершенно отличный от неё. Я стояла на танцевальной платформе в таверне, в сложной и одновременно прекрасной цивилизации, очень сильно отличающейся от моего собственного мира тем, что сильные гордые мужчины, живущие здесь, отказались сдать свою естественную власть. Но я стояла перед ними совсем не как первобытная самка. Я стояла перед ними в ошейнике, и на своём месте предписанном мне природой.

Я почувствовала, что поводки, пристёгнутые к кольцам браслетов на моих запястьях слегка натянулись. Тупита и Сита, стоявшие справа и слева от меня, намотали кожаные привязи на руки. Теперь, между их кулаками и моими запястьями осталось не больше фута сыромятной кожи. Я не видела, но чувствовала, что Ина стоит позади меня. Именно она схватила простыню, лежавшую на моих плечах, готовясь изящно сдёрнуть с меня мою последнюю иллюзорную защиту.

Немного раньше Хендоу вытащил меня в зал, беспомощную словно кукла, в его захвате. А потом, в ответ на ритуальное прошение Мируса, убрал руку и отошёл от меня, оставив на платформе. Не трудно понять символичное значение этого ритуала. Он не оставил меня себе. Я была предназначена для его клиентов. Я была всего лишь новой девушкой его таверны, общественной рабыней.

Я чувствовала всё увеличивающееся натяжение поводков на браслетах, послышался тихий скрип прикреплённых к ним колец. Вот поводки натянулись сильнее. Мои запястья начали медленно расходиться в стороны. Мужчины подались вперёд. Я уже не могла держать в руках простыню, не распахнув её и не обнажив своё тело. Со слезами, брызнувшими из глаз, я разжала кулаки и выпустила ткань. Простыня не упала на пол, её подхватила Ина, изящным движением отдёрнула в сторону, свернула и вместе с ней покинула зал.

Теперь я стояла, прижав запястья к плечам. Я не могла соединить руки, и прикрыть ими себя. Тупита и Сита следили за тем, чтобы у меня не было ни малейшего шанса на это. Женщины держали свои поводки в натяг. Я стояла на сцене в одном ошейнике и бусах, выставленная напоказ рабыня таверны, пага-рабыня, общественная рабыня, нагая на гореанской танцевальной платформе.

Руки вперившихся в меня взглядом мужчин раз за разом били по их левым плечам.

— Да! — выкрикнули сразу несколько мужчин с разных сторон зала.

— Да! Да! Изумительно! — задыхались некоторые.

— Превосходно! — кричали другие, стуча кубками по столам.

Оставалось только признать, что Тэйбар, выбравший меня для ошейника, знал своё дело.

Ремни немного ослабли, и мне удалось немного свести руки, прикрывая ими белую ленту, продёрнутую сквозь мой ошейник и свисавшую на грудь.

— Ты обнажена перед ними, — прошептала Тупита. — Поклонись!

Я мгновенно опустилась на колени перед мужчинами и, прижав ладони к полу, уткнулась лбом между ними. Несколько бусинок простучали по деревянному настилу.

Как только я зафиксировала почтение, женщины, дёрнув за поводки дали мне сигнал встать на ноги, а потом опять повели по кругу, вдоль самого края сцены, демонстрируя меня мужчинам со всех возможных ракурсов.

Мужчины столпились вокруг Мируса, который уже не справлялся с таким ажиотажем, и был не в состоянии удовлетворить их требования об остраках. Наконец меня снова подвели к центру платформы, и велели опуститься на колени. На этот раз без ненужных напоминаний я встала на колени, именно так, как мне преподавали в моём первом работорговом доме этого мира, так, как должна стоять рабыня того вида, к которому относилась и я сама, и о котором я впервые узнала, будучи выставленной на торги в Рынке Семриса, как настоящая рабыня для удовольствия. Мои руки, с кожаными браслетами на запястьях, покоились на бёдрах. Тупита и Сита стояли рядом со мной, и немного позади. Поводки натянуты не были.

— Увы, щёдрые господа! — крикнул Мирус. — Острак осталось совсем немного!

На моих глазах, сразу несколько посетителей сорвались со своих мест и устремились к нему.

— Я возьму сразу десять, — заявил мужчина, чья очередь подошла.

— Нет! — закричал другой, стоявший позади него.

— Давайте устроим проверку! — закричал Мирус, оттесняя этих двоих товарищей в сторону.

Ко мне приблизился Тамир, одетый в зеленые одежды. В тот момент я ещё не знала, что это указало на то, что он относился к касте врачей, одной из высших каст на Горе. Знай, я тогда об этом, и, возможно, напугалась бы гораздо больше, чем была. Большинство гореан относятся к кастам весьма серьезно. Вполне очевидно, что кастовое деление является одной из социально стабилизирующих сил на Горе. Оно имеет тенденцию снижать вероятность беспорядков, разочарований и трагедий, свойственных более мобильным структурам, в которых людям внушают, что они неудачники, если им не удается заработать крупные суммы денег или вырваться вперёд в одной из немногих престижных профессий. Кастовая система также помогает энергичным и высокоинтеллектуальным людям продвинуться в широком разнообразии занятий, предотвращая их переход в узкий круг часто искусственно выдуманных и никому ненужных дел, в результате чего, большинству тех кто не преуспел, зачастую расстроенных и обозлённых, приходится без особого желания заниматься оставшимися сотнями искусств выживания и служения, столь важных для поступательного развития цивилизации. Впрочем, кастовая система на Горе ничуть не статична и закостенела, условия для того, чтобы сменить касту существуют, просто они редко используются. Большинство гореан гордится своими кастами и умениями, подходящими им. А кроме того, гореане настроены ценить те умения, которые свойственны другим кастам, а не смотреть на них свысока.

За последнее время, моя девственность была проверена уже неоднократно. Первым это сделал Тэйбар на Земле в библиотеке. Проверили меня и в первом доме моего обучения, сразу после того, как я к ним попала. Потом не преминул удостовериться в этом оптовый торговец в лагере под Брундизиумом. А в Рынке Семриса меня осмотрели даже дважды, первый раз, когда меня только доставили, до продажи, это сделали люди Тэйбара из Рынка Семриса, а во второй — служащий Хендоу, перед погрузкой в тарновую корзину. Ещё дважды в моей невинности удостоверились, уже здесь. Сначала, когда меня выпростали из одеяла, в первые же минуты по прибытии сюда, и снова, уже сегодня, перед тем, как я был украшена этими бусами, которые теперь носила на шее.

— Как Ты себя чувствуешь, моя дорогая? — осведомился Тамирус.

— Очень хорошо, Господин, — поспешила заверить его я. — Спасибо, Господин.

— На спину ложись, идиотка, — буркнула Тупита.

Я бросила на неё, сердитый взгляд.

К моему удивлению, с помощью поводков на моих запястьях, то таща их, то перекручивая, две женщины очень легко и с удивительным мастерством, могли делать со мной всё что угодно. Сначала они потянули меня вверх, вынудив почти привстать на ноги, и затем, резким рывком дёрнув назад, вывели из равновесия и опрокинули на спину, но не бросили на пол, выбив из меня дыхание, как я ожидала, а аккуратно уложили на деревянные доски. Я даже толком ни опомниться, ни понять не смогла, что со мной происходит, и как они это сделали. Похоже, у женщин был немалый опыт в обращении с этими двумя привязями. Конечно, для работы с рабынями с помощью таких поводков требуется определённая сноровка, и знание множества уловок. Тупита, наступив на поводок рядом с браслетом, удерживала моё правое запястье, а Сита левое.

— Разведи ноги в стороны, — приказала Тупита, — и лучше сама, или мы сделаем это по-другому.

Я сочла, что не стоит доводить дело до их помощи, и повиновалась. Существуют различные положения, в которых может быть проверена невинность девушки. Вероятно, наименее смущающей является та, в которой оказалась я. Надо признать, что Тамир был предельно осторожен со мной, и даже, можно сказать, нежен. Он, весьма деликатно проверил предмет осмотра, причём, похоже, вошёл во вкус, сделав это дважды.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я его.

— По запросу дома Хендоу, я удостоверяю, — заявил он, вставая на ноги, — что эта рабыня — девственница. Пока.

— Недолго ей осталось! — заржал какой-то мужлан.

— Спасибо за ваше публичное подтверждение этого вопроса, — поблагодарил Мирус.

Тамир добродушно и благосклонно помахал рукой Мирусу, я затем и всем остальным в таверне, и вернулся на своё место. Там его уже ожидал кубок паги, несомненно, за счёт заведения, в качестве благодарности за проведённую экспертизу. Уверена, что также за счёт заведения, у него было право провести этот вечер в компании любой из рабынь Хендоу по его выбору, поскольку женщина здесь шла в нагрузку к кубку паги, за исключением, разве что, меня самой. Причём я не сомневалась, что свой выбор Тамир уже сделал, судя по тому, что около его стола, но немного в стороне, на расстоянии предписанном рабыне, на коленях стояла соблазнительная красотка Ингер, светловолосая и чувственная северянка, с острова Скьерн, прибывшая в Брундизиум в тяжёлых кандалах викингов Торвальдслэнда. Именно она принесла ему пагу, и похоже ей предстояло служить ему этим вечером со всем усердием и страстью гореанской рабыни.

Вернувшись за свой стол, Тамир первым делом, обмакнул перо в чернильницу, сделанную из рога, висевшую на его поясе, и написал заключение. Аккуратно закрыв чернильницу и убрав перо, он слегка встряхнул лист бумаги и передал его парню, терпеливо ожидавшему около него. Получив документ, парень тут же почтительно передал его Мирусу. Я заметила, что Ингер, не поднимаясь с колен, украдкой сместилась немного ближе к Тамирусу. Видимо, она уже служила ему прежде, и как знать, не хотела ли она, чтобы этот мужчина купил её.

— Вот подписанное заключение, — огласил Мирус, продемонстрировав бумагу, и вручая её одному из мужчин, толпившихся около сцены.

Бумага пошла по рукам.

— Осталось только семь острак, — объявил Мирус. — Кто хотел бы приобрести их? К сожалению, вынужден предупредить, что теперь я отдаю их не больше одной в одни руки.

Я не отрывала глаз от листа бумаги, передаваемого из рук в руки, от одного стола к другому. Кто-то внимательно изучал её, кто-то, мазнув взглядом, передавал дальше, но равнодушных кажется не было.

Вокруг Мируса всё ещё толпились желающие рискнуть этим вечером.

— Увы, — наконец выкрикнул Мирус. — Остраки закончились!

Это известие было встречено громкими криками разочарования и негодования.

— Не стоит так волноваться, благородные посетители таверны Хендоу, — призвал возбуждённых мужчин Мирус, — ведь количество острак было определено заранее. Если бы продали их слишком много, то шанс любой из них на выигрыш оказался бы ничтожно мал. Конечно, те из вас, кто уже купил одну или несколько острак, могут оценить важность этого соображения.

Некоторые из мужчин, казалось, выразили своё согласие с этим доводом.

— И не забывайте, благородные посетители, — продолжил меж тем Мирус, — что, хотя всего один из здесь присутствующих может стать первым и вскрыть эту прекрасную рабыню, одну из женщин Хендоу. Соответственно позже вы можете в любой момент заглянуть к нам на огонёк и попробовать её прелести, в любой день следующих недель и месяцев, снова и снова.

— Верно, — поддержал его один из посетителей.

— И я уверен, что могу гарантировать, — заявил Мирус, — более того клянусь вам всеми плетями имеющимися в доме Хендоу, что она приложит все усилия, чтобы ни один из вас не покинул этого зала не получив причитающейся ему порции удовольствия.

В знак согласия со словами Мируса по залу прокатилась волна одобрительного смеха.

Я вздрогнула. Конечно, я приложу все усилия, чтобы доставить им незабываемое удовольствие. У меня просто нет никакого иного выбора. В конце концов, я всего лишь рабыня, а этим людям не ведомы терпимость, понимание, внимание, всепрощение и в конечном итоге слабость свойственные мужчинам Земли. Теперь меня окружали гореанские мужчины. Для меня уже не было тайной, что стоит мне хотя бы на йоту оказаться не столь прекрасной всякий раз, как и когда они от меня ожидают и желают, то они заставят меня за это заплатить. На Горе существует великое множество высказываний об отношениях рабовладельцев и их рабынь. Большинство из них выглядят в форме вопроса и ответа. Вот например одно, вопрос: «Что рабыня должна Господину?», ответ: «Всё, и затем ещё в тысячу раз больше».

— Похоже, некоторые из Вас нашли эту рабыню небезынтересной, — заметил Мирус. — Уже ни одной остраки не осталось, а ведь она даже ещё не станцевала для нас.

— Верно, — поддержал его посетитель.

Я прекрасно понимала, что подавляющее большинство девушек не танцуют перед тем, как их избавят от девственности на таких вот розыгрышах. В конце концов, далеко не все девушки — квалифицированные танцовщицы, особенно поначалу, прежде чем у них появится сексуальный опыт рабыни. Что касается меня, то я должна была исполнять танец не только потому, что я могла и была обучена этому, по крайней мере, до некоторой степени, но также и ради своего рода рекламы заведения. Хендоу, решил использовать эту ситуацию, чтобы представить меня своим клиентам. Похоже, у него были большие планы на меня, именно как на танцовщицу. Он надеялся, как мне показалось, с моей помощью, привнести новую струю в свой бизнес. Оставалось надеяться, что он не разочаруется во мне, всё же у меня не было совершенно ни какого желания знакомиться с его плетью.

— Мне вернут бумага с заключением? — поинтересовался Мирус, и вскоре получил желаемое от мужчины справа. — Спасибо. — Вот подписанное заключение уважаемого Тамира. Она — девственница!

Мирус скрутил лист бумаги в трубку и указал им на меня, стоящую в центре платформы и смотревшую на него.

— Полюбуйтесь на неё, — призвал он. — Вот она пред вами, стоит на коленях, прекрасная рабыня, с нетерпеньем ждущая владельца своего первого использования.

Задрожав, я опустила голову, уставившись в пол между своими широко разведёнными коленями. Рабыня, покорно ожидающая первого владельца моего использования.

— Давайте ещё остраки! — призвал какой-то мужчина упустивший свой шанс.

— Нет! — хором заорали другие.

— Ну и кто же из вас держит выигрышную остраку? — спросил Мирус. — Может это — Вы, сэр? Вы? Или, Вы?

— Я надеюсь, что это — я, — задорно выкрикнул молодой парень, вызвав смех остальных посетителей.

— Дорин, — окликнул меня Мирус.

— Да, Господин, — отозвалась я, поднимая голову и удивлённо глядя на него.

Признаться, я не ожидала, что он будет говорить со мной.

— Кто победит, Дорин? — поинтересовался он у меня.

— Я не знаю, Господин, — растерянно пролепетала я.

— Говори, рабыня, — приказал он грозным голосом.

— Но я же не знаю, Господин, — в отчаянии воскликнула я.

— Но это точно будешь не Ты, — усмехнулся Мирус.

Я испуганно смотрела на него, окружённая смехом присутствующих мужчин. Я никак не могла понять чего он от меня хочет.

— Просишь ли Ты разрешения танцевать перед владельцем твоего первого использования? — спросил Мирус.

— Да, Господин, — поспешила ответить я.

— А перед гостями Хендоу? — уточнил он.

— Да, Господин, — повторила я.

— И перед всеми присутствующими?

— Да, Господин!

— Украсьте её, — приказал Мирус.

— Ина! — позвала Тупита, и тут же повернувшись ко мне, бросила: — Руки на пол перед собой, наклониться вперёд, правую ногу вытянуть.

Ина выскочила из-за расшитого бисером занавеса, с плоской неглубокой коробкой. Тупита и Сита сняли кожаные браслеты с моих запястий.

На Горе существует как минимум три значения словосочетания «танец девственницы». Прежде всего, подразумевают, что это — своего рода танец, а лучше сказать особый танец, который считают подходящим для девственниц. Никто здесь и не ожидал, что я буду исполнять «танец девственницы», в этом его понимании. Подобному танцу не место в пага-тавернах, по крайней мере, нечасто. Второе значение — очевидно, это танец исполняемый рабыней-девственницей, обычно прямо перед потерей невинности. В этом смысле это мог быть почти любой танец, цель которого, продемонстрировать девушку перед её первым использованием. Третье значение этого названия — это вполне конкретный танец, или точнее вид танца, чаще всего, что интересно, исполняемый даже не девственницей, а опытной рабыней-танцовщицей. Сказать, что это история, показанная в танце, будет не совсем верно, скорее это «ролевой танец», танец, который танцует рабыня, как если бы она могла быть девственницей, но знающей, что её вот-вот вскроют, и что она, как от неё ожидают, должна будет доставить удовольствие своему господину. Танец же, который предстояло исполнить мне, был, насколько я понимаю, «танцем девственницы» и во втором и третьем значении этого словосочетания. Мирус, как это ни парадоксально, заявил мне, очевидно имея в виду, третье понимание, что я добьюсь куда большего успеха в этом виде танца, после того как перестану быть девственницей.

Я почувствовала прикосновение холодного металла к моим щиколоткам. Не трудно догадаться, что Тупита и Сита защёлкнули на моих ногах ножные браслеты, по несколько в каждую лодыжку. Затем они занялись моими руками, надев на мои запястья по несколько узких браслетов. Длинный пояс с блестящими монистами был дважды обёрнут вокруг моего тела, первый виток был сделан вплотную к телу высоко на талии и завязан на узел, и второй, свободный виток, болтался ниже пупка. Назначение этого пояса, как нетрудно догадаться, состояло в том, чтобы движениями бёдер и живота, звуками и блеском привлечь и сконцентрировать внимание зрителей. Весь ансамбль, вместе с рабскими бусами, что уже были на мне, заставлял меня чувствовать себя непередаваемо и варварски выставленной на всеобщее обозрение. Теперь, я не могла даже пошевелиться, чтобы не стукнуть бусами, не звякнуть браслетами, не зазвенеть монистами, разбрасывающими по залу разноцветные мелькающие блики.

— Встань, — скомандовала мне Тупита.

И едва я оказалась на ногах, как в зале повисла тишина, и взгляды всех в зале остановились на мне. У смотревших на меня мужчин перехватило дыхание от удовольствия и восхищения. Признаться, такая их реакция смутила и напугала меня.

— Готовься танцевать, рабыня, — приказала Тупита.

— Хороша, — выдохнул мужчина.

Я замерла на виду всего переполненного зала, чуть согнув колени, подняв вытянутые руки над головой, скрестив их так, что тыльные стороны ладоней касались друг друга. Это была основное положение, с которого начиналось большинство рабских танцев.

Тем временем свои приготовления проводили и музыканты.

Я замерла, но мои глаза метались с одного мужского лица на другое. Ничего общего с мужчинами Земли, побежденными и прирученными пропагандой, и ложью. Это были гореанские мужчины, мужчины подобные львам. И мне выпал жребий стоять перед ними, слабой и беспомощной женщине вырванной из её замшелого уютного мирка земной библиотеки, превращённой ими в рабыню с горенским ошейником на горле, и вынужденную танцевать для их удовольствия.

Цехарист, бывший ведущим музыкантом этого ансамбля сидел со скрещенными ногами, положив свой инструмент на колени. Он уже занёс над струнами руку с зажатым в ней роговым медиатором.

Я, босая голая, если не считать ошейника и украшений, рабыня стояла посреди гореанской таверны на танцевальной платформе, вытянув руки к низкому потолку. Мне надо было настроиться на то, чтобы доставить удовольствие этим сильным мужчинам, пока только своим танцем. Интересно, спрашивала я себя, что подумали бы мужчины, работавшие вместе со мной в библиотеке, увидь они меня теперь, свою такую застенчивую и работящую Дорин, выставившей свои прелести для обозрения мужчин, которые могли порвать её на части. Стали бы мои бывшие коллеги оплакивать моё тяжёлое положение, сожалея обо мне с типичным для них скулящим лицемерием, или они сели бы там, за теми низкими столами вместе с этими варварами, и превратились бы в настоящих мужчин с бурлящей кровью и сияющими глазами.

Айнур и Тула заняли позицию позади меня, встав на колени вне сцены и не расставаясь со своими чашами. Чаша Тулы теперь была пуста, зато Айнур держала чашу, заполненную половинками острак, одна из которых должна была принести победу кому-то из посетителей. Позади Айнур и Тулы стояла на коленях Ина с плоской коробкой из-под украшений, а также Тупита и Сита с браслетами и поводками. Мирус отошёл к стене и стоял там, не сводя с меня глаз. Стоит мне станцевать не так хорошо, как ожидалось и, можно не сомневаться, он меня сурово накажет.

Я переводила взгляд с одного мужчина на другого. Один из них скоро станет владельцем моего первого использования. В некотором смысле мой «танец девственницы» должен быть посвящен именно ему. Но, прежде всего, я должна танцевать, перед всеми гостями таверны Хендоу, и вообще перед всеми присутствовавшими в зале, включая Мируса, который, как мне казалось, хотел меня не меньше всех остальных в этом зале. Я заметила здесь и многих других мужчин Хендоу, пришедших, чтобы увидеть мой танец, и даже старший повар покинул свои владения и стоял в сторонке, пожирая меня взглядом. Я ничуть не сомневалась, что по окончании этого вечера, отмывая посуду в тазах, я буду в куда меньшей безопасности от него, чем Ина. Может мне стоит станцевать плохо? Но мне так не хотелось испытывать на себе силу их плетей! Что-то мне сразу расхотелось танцевать плохо! Впрочем, дело даже не в угрозе наказания, которая уже стала привычной спутницей моей жизни. Меня окружали мужчины, причём настоящие мужчины, многие из которых волновали и возбуждали меня, чего не мог отрицать даже мой девственный живот. Я пока едва ли могла представить того, что могло означать для меня оказаться беспомощной рабыней в их руках и в их власти, но я уже отчаянно стремилась понравиться таким мужчинам. Я жаждала быть удивительно возбуждающей и прекрасной для них. Я хотела, чтобы и они жаждали меня. Я хотела, чтобы они хотели меня! Кроме того, для меня не было секретом, что большинство здешних девушек презирали меня из-за моего земного происхождения. Мне хотелось доказать им, таким женщинам как Тупита и Сита, что женщина рождённая на Земле могла не хуже их возбудить желание гореанского господина, и извиваясь под ним мучимая его желанием, заставить его задыхаться и кричать от удовольствия! А ещё, мне не позволял танцевать плохо мой гнев! Гнев на Тэйбара, который похитив с Земли, привёз меня сюда, разжёг во мне огонь желания и выбросил, как ненужную вещь. Он бросил меня на произвол судьбы! Но я заработала два с половиной серебряных тарска на моей первой же продаже! Меня купил Хендоу из Брундизиума, который, насколько я знала, был знаменит в этом городе именно тем, что имел превосходный вкус в части выбора рабского мяса! Конечно, девушки в его таверне, Ингер, Тупита, Ина и многие другие были превосходны! Исходя только из этого, уже можно было предположить, что я привлекательна! Но я видела, как мужчины смотрят на меня! Я могла ощутить огонь и страсть, бушевавшие в них. Они не из тех, кто пошёл бы на компромисс с такой женщиной как я. Такие как они, хотят от женщины слишком многого. Такие как они бросают её к своим ногам. Такие как они доминируют и беспощадно властвуют над женщиной! А я была женщиной. В руках какого иного вида мужчин могла бы я занять своё место предназначенное мне природой? И пусть Тэйбар кричит от разочарования, что не оставил меня себе, когда узнает насколько желанной я стала для мужчин, какой роскошной шлюхой, великолепным рабским мясом сделали меня они, а не он. Я, презираемая им «современная женщина», готова была доказать ему его ошибку! Я стану высокой рабыней! Я буду стоить столь много, что ему не стоит даже мечтать о том, чтобы накопить столько! Пусть он кричит от желания меня, но я буду носить ошейники других мужчин, и у их ног буду стоять на коленях!

— Ты готова? — уточнил цехарист.

— Да, Господин! — ответила я, и в моём голосе уже звучало нетерпение.

— Ай-и-и! — восхищённо воскликнул мужчина, едва я сделала первое движение.

Вихрь музыки окружил меня, и я кружилась вместе с ним.

— А я говорил вам, что никакая она не девственницей, — заявил один из мужчин.

— Да кого это теперь волнует! — осадил его другой.

Танец дал мне почувствовать свою власть над этими мужчинами. В танце я был красива. Я видела, не могла не видеть, восхищение в их глазах. Я слышала, я чувствовала их восхищение. И надо напомнить, что у меня был именно тот тип телосложения, естественный для женщины, с короткими ногами и соблазнительными изгибами фигуры, который больше всего привлекает гореанских мужчин. И, я думаю, что моё лицо, о котором многие сказали бы, что оно тонкое и чувственное, прекрасное и интеллектуальное, которое так легко предавало мои эмоции, не было неприятно для них. Но я уверена, что было во мне нечто большее, что привлекало их значительно сильнее, чем такие прозаические вещи, как моя внешность. Будь это вопросом просто смазливого лица и стройной фигуры, я сомневаюсь, что эффект был бы таким мощным. Уверена, здесь всё было значительно глубже и шире. Прежде всего, конечно, было важно то, что перед ними танцевала рабыня. Танец рабыни в тысячу раз чувственнее, танца свободной женщины из-за вовлеченных в него невероятных значений и яркости, которые придают ему взрывное понимание того, что она, та, которая танцует, собственность и, теоретически, могла принадлежать любому, в том числе и тебе. Кроме того, она обнажена или крайне скудно одета и украшена в варварской манере. Это говорит о реальности и дикости, свирепости и красоте её властелина, её владельца, того чьей рабыней она является. Женщина танцующая перед мужчиной ради того чтобы он нашёл её приятной и насладился ей, что может быть глубже и прекраснее во всей человеческой биологии? Сюда может быть вовлечено то, что она, становясь на колени перед ним, целует его ноги, выражая этим свой почтение и признание себя объектом для его плети. А ещё, она пленница в его руках, покорная его власти и силе.

Думаю, что в этом танце, я была столь успешна, так как я относилась к тому виду женщины, для которого характерны глубокие женские потребности, и чрезвычайная страстность. Как я теперь понимаю, уже в то время я была готова к тому, чтобы мужчины поднесли свои безжалостные факелы к ждавшему их топливу в моём животе, чтобы разжечь там неугасимый рабский огонь. Разжечь его ради служения, подчинения и любви, что должны были стать непременным условием моего существования, как рабыни. Да, топливо для рабского пламени уже тогда было во мне, ожидая только команды, только прикосновения мужчины, чтобы вспыхнуть пожаром, желала ли я того или нет, к моей тревоге и радости.

А вообще-то, не стоит забывать также и о том, что у меня имелись кое-какие навыки, и что я уже тогда была превосходной танцовщицей. И я танцевала как рабыня, которой я и была.

— Сюда, шлюха, сюда! — подзывали меня мужчины со всех сторон.

И я, дразня их, в танце, смещалась к краю сцены, поближе к ним, извиваясь всем телом в такт музыке. Мой живот, в обрамлении бренчащих сверкающих монист, словно жил своей жизнью. Звенели кольца на моих щиколотках, скользили вверх-вниз и, звеня, сталкивались браслеты на моих руках. Да, я дразнила и зажигала их, но стоило кому-то из них, потеряв контроль попытаться схватить меня, и я ускользала из жадных рук, кружась в водовороте бус и смещаясь к другому краю платформы.

Я выбирала то одного, то другого из тех мужчин, что не отрываясь смотрели на меня, и глядя в глаза избранника, танцуя демонстрировала свою красоту словно ему одному, и никому больше. Возможно, именно он будет первым владельцем моего использования. Я не могла знать этого. Некоторые зрители начали отбивать ритм, хлопая ладонями.

— Она не девственница, — заявил мужчина, выбранный мой для персонального танца.

— Она просто не может ей быть, — поддержал его сосед.

Закружившись в танце, я переместилась к задней части платформы, туда, где стояли на коленях Тупита, и остальные рабыни.

— Неплохо танцуешь, — неохотно бросила мне Тупита.

— Я танцую превосходно, — сердито заявила я, и тут же торопливо добавила: — Госпожа!

Теперь я танцевала, повернувшись к задней стене таверны, где, около расшитого бисером занавеса, скрестив руки на груди, стоял Хендоу, мой Господин. Я извивалась, раскачивалась, кружилась перед ним. Я хотела доказать ему, что он не ошибся заплатив за меня цену большую, чем стоила любая из продававшихся в тот вечер девушек. В его глазах я прочитала, что мне ещё многому предстоит научиться. Сместившись немного влево, я начала танцевать для Мируса, присевшего позади сцены.

— Ничего не меняй, — сказал он мне, усмехнувшись, — а я постараюсь думать, что Ты сейчас танцевала как девственница.

Танец унёс меня от него. А в голове билась запоздалая мысль, что же Ты делаешь, Дорин? Что вселилось в тебя? Почему Ты это делаешь? Почему твой живот горит огнём? Почему Ты так взволнована? Почему твоё тело стало таким горячим и чувственным? Почему оно так двигается? Скорее Ты танцуешь как выставленная на продажу рабыня, обычная девка с невольничьего рынка, девка, которой мужчины с помощью своих плетей недвусмысленно преподали значение её ошейника, как шлюха, которая уже научилась скулить за решеткой своей конуры и срывать ногти, царапая им пол и стены, чем как девственница боящаяся, но с любопытством ожидающая своего первого взятия.

— Вы только посмотрите на неё, — ошарашено сказал мужчина.

— Она великолепна! — воскликнул другой.

Я не думала, что Мирус возражал бы, что я изменила своё выступление таким способом, особенно, когда я возвратилась к нему вновь, позже, уже с насмешливым чувственным блеском пробужденной женщины, и, в конце концов, с беспомощными мольбами просящей самки, той, что осознала полную власть мужчин над собой.

Актриса должна быть только актрисой. Они не должны быть танцовщицами. Но она, та, кому уготовано стать танцовщицей, должна быть чем-то большим, чем просто танцовщица. Она должна быть и актрисой тоже.

— О, да, — выдохнул мужчина.

Внезапно для всех, я снова сменила стиль танца. Теперь могло показаться, что на сцене действительно находится девственница, сопротивляющаяся и испуганная, оказавшаяся в новой для неё реальности, но понимающая, что она должна поддаться обволакивающей её мелодии, этим обжигающе чувственным ритмам, диким плачам флейты, и подобной биению сердца дроби барабана. Я танцевала робко, с видимой неохотой, словно преодолевая свои комплексы, словно оказавшись в ситуации, когда она вынуждена была подчиняться тем командам, что звучали в музыке. Изображая тревогу, словно исследуя, мои пальцы пробежалась по бусам на шее, поясам в талии, варварским украшениям на щиколотках и запястьях. Коснувшись бёдер, я подняла ладони, удивлённо глядя на них, принялась водить по телу руками, словно не могла поверить, что одежда исчезла. Я смущённо присела, прикрываясь руками и скрывая мою наготу, но вдруг снова выпрямилась, изобразив ужас на лице, как будто услышала голос господина приказавший воздержаться от такой нелепости. Я протянула руки вперёд, словно умоляя о милосердии, и о том, чтобы меня выпустили из плена музыки, и сразу снова сжалась, отступая назад, как если бы увидела перед собой плети или оружие. Музыкант, игравший на каске, предостерегая меня, снизил темп барабанной дроби, и пять раз сильно ударил по тугой коже барабана. Словно хлопки плети пролетели над сценой, я испуганно задёргалась, оборачиваясь то в одну сторону, то в другую, словно высматривая, где находилась эта нехитрая но ужасная вещь, предназначенная для моего воспитания, столь страшно прозвучавшая со всех сторон так близко от меня. Затем я продолжила танцевать, беспомощная перед желанием мужчин невольница. Движениями танца, выражением лица, я демонстрировала своё любопытство и очарование тем, что меня вынуждали сделать, и рефлексы моего тела смирившегося теперь с новой для него действительностью, и теперь беспомощно послушного музыке.

Честно говоря, я всегда была очень застенчива и стеснительна. Но теперь, танцуя перед этим залом, такие вещи как застенчивость, робость, страх, любопытство и очарование мне пришлось играть роли. Сколь многие застенчивые девушки, могли бы расцвести необузданной страстью, окажись они, как и я на этой сцене.

Неожиданно для зрителей, лицом и движением тела, почти непроизвольной дрожью живота, я показала им потрясшую меня до глубины души и испугавшую меня до слабости в коленях, казалось внезапно вспыхнувшую и осознанную, мою сексуальность.

— О-о-ох, — понимающе выдохнул мужчина.

Кружась в танце, я приблизилась сначала к нему, а затем, перемещаясь вдоль края платформы, продемонстрировала и другим, как мой живот, звеня украшавшими его монистами, ощущает их присутствие. И каждый раз, уходя от одного зрителя к другому, казалось, что мой живот и мои бедра снова и снова тянут меня обратно, не давая уйти, возвращая к первому. У меня самой появилось ощущение, что эта варварская музыка каким-то невероятным образом заставляла мои бёдра, ягодицы, грудь, живот, всё моё тело жить своей жизнью. И затем, запрокинув голову, и отбросив глупую, никому не нужную роль, я снова стала танцевать бесстыдно, как познавшая свой ошейник возбуждённая рабыня. Я вновь, как прежде, то дразнила и заводила мужчин, наслаждаясь своей властью над их чувствами, то внезапно, показывала своим зрителям, что осознала свою полную беспомощность перед ними, свою изначальную неспособность достичь полной гармонии без цельности сексуальности, без владельца, которому я могла бы отдаться и покориться, чтобы дать выход разгорающейся внутри меня страсти. Я танцевала, а не играла, возбуждённую рабыню, собственность её господина, умоляющую о его прикосновении.

— Хороша, — только и смог выговорить один из зрителей.

— Она просто бесподобная шлюха, — сказал другой.

И в этот момент, я внезапно для себя поняла, что действительно необычайно возбудилась. Внутренние поверхности моих бёдер обжигали. Мой живот, не просто горячий, а горящий, казалось, умолял о прикосновении. Я сама не могла сказать, было ли это результатом танца, или танцуя я сама того не понимая возбудила себя, но это было, и было несомненно. Я не просто танцевала беспомощную возбуждённую рабыню, я ей была на самом деле! Никаких ролей, это было то, кем я была.

Вернувшись к задней части сцены, Я принялась жалобно извиваться перед своим владельцем, как будто это могло поколебать грубого отвратительного толстяка Хендоу, подпиравшего заднюю стену таверны рядом с проходом, закрытым украшенным бисером занавесом. Но я чувствовала, что, возможно, был одним из немногих в таверне, кто смог бы понять то, что творилось сейчас внутри меня. Я вдруг почувствовала, что не могла, не хотела и не должна иметь от него никаких секретов. Мне казалось, что у него был способ заглянуть внутрь моего сердца, и увидеть то, что до сих пор скрывалось во мне, независимо от того, что это было, и независимо от того что я могла бы попытаться спрятать это. Но я больше не хотела скрывать это от него. Скорее я хотела его понимания. Я хотела, чтобы он предложил мне утешение, или возможно даже спас меня от этого зала. В моём смятении, мне казалось естественным, что я должна была искать у него, такого огромного и отталкивающего, защиты. Он был тем, чьей собственностью я была. Он был моим господином.

И Хендоу кивнул мне, почти незаметно, но он дал мне знак о том, что понял моё состояние! Но потом, указав на меня, он пошевелил пальцем дважды, намекнув, что мне следует отвернуться от него, и заняться своим танцем, и, вернувшись в центр сцены, уделить внимание его клиентам.

Я уже поняла, что мелодия приближалась к своей развязке, и танец пора было завершать. И в кульминации моего выступления, я танцевала беспомощность, красоту и подчинение, отдавая себя всю, как беспомощная рабыня в ошейнике отдаёт себя в руки и милосердие владельцев.

Эту часть танца я исполняла лёжа на полу, под сверкающими глазами мужчин, стиснувших от напряжения кулаки. И вдруг музыка резко оборвалась, и я так и осталась лежать перед ними на спине. Кажется, в наступившей гробовой тишине всем вокруг было слышно моё тяжёлое дыхание. Моя грудь то поднималась, то опадала, с трудом втягивая и выталкивая вдруг ставший тугим воздух. Моё тело блестело от покрывавшего кожу пота. Руки лежали вдоль тела ладонями кверху, ноги слегка расставлены, полусогнуты в коленях, правое чуть выше левого. Рабыня, лежащая перед владельцами.

И тут тишина зала взорвалась громоподобным рёвом торжества и удовольствия. И тут я по-настоящему испугалась. Мужчины повскакивали на ноги. Рёв и крики перешли в бурю аплодисментов. Мужчины, не жалея сил и рук, что есть мочи колотили себя ладонями по плечам и лезли на сцену. Те, кто остались за столами, били кубками по столешницам. Посреди этого хаоса, стояла я, кое-как поднявшаяся на колени, и сжавшаяся в комочек. Я скорее почувствовала, чем увидела, что Хендоу оказался позади меня. Потом, рядом со мной появился и Мирус.

— Назад, — рявкнул на взбудораженную толпу Хендоу. — Все назад!

Какой маленькой и беззащитной казалась я самой себе, среди ног этих мужчин. Мирус и Хендоу, аккуратно сдерживали мужчин, постепенно оттесняя толпу с платформы. Наконец, я решилась выпрямиться и встать на колени так, как это положено.

Мирус взглянул на меня, и я стремительно, страстно и умоляюще прижалась губами к его сандалии.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я испуганно подняла голову. Не захочет ли он наказать меня за то, что я изменила танец?

— Признаться, я не думал, что Ты сможешь сделать лучше, — усмехнулся он. — Я ошибался в тебе.

Я испуганно смотрела на него. Неужели он и вправду рассердился на меня? Что он сейчас сделает? Ударит или пнёт?

— Но Ты всё сделала отлично, — наконец огласил он свой вердикт. — Я доволен тобой.

Я едва не упала в обморок от облегчения, и с благодарностью в очередной раз прижала губы к его сандалии. Впрочем, невольницу редко наказывают за то, что её служение оказалось лучше ожидаемого. На самом деле, как я позже узнала, зачастую рабовладельцы поощряют своих женщин быть изобретательными в таких вопросах. Оторвавшись от ноги Мируса, я посмотрела на своего хозяина.

— Твой живот всё ещё горяч? — спросил меня Хендоу.

— Уже не так, Господин, — ответила я, краснея до корней волос и опуская голову, и не сомневаясь, что он это прекрасно знал.

— Хорошо, — кивнул толстяк, — Тебе стоит начать разогревать его снова.

Услышав его совет, я стала пунцово-красной. Я уставилась в пол между моих коленей, едва способная поверить тому, что услышала. Конечно, ведь он был владельцем этой таверны, а я была всего лишь его имуществом. Вдруг в мои волосы вцепилась огромная пятерня, и подняла мою голову. Последовал рывок, и я взлетела с коленей на ноги.

— Она вам понравилась? — спросил он, обращаясь к толпе.

Большинство мужчин в зале всё ещё стояли. Кроме меня и остальных рабынь здесь не было ни одной женщины. Женщинам вообще не разрешают заходить в пага-таверну, если, конечно, они не носят ошейники.

— Да! Да! — послышались восторженные мужские крики со всех сторон.

— Ну, тогда поприветствуйте новую танцовщицу моей таверны, — призвал Хендоу.

Это заявление было встречено дружным рёвом охрипших мужских глоток, криками энтузиазма, ударами по плечам, и моей неудержимой дрожью.

— И приходите полюбоваться на неё почаще! — пригласил всех Хендоу.

— За это мог бы и не беспокоиться, — ответил за всех задорный мужской голос, тут же поддержанный смехом остальных.

— Но она только одна из многих прекрасных танцовщиц, — продолжил владелец таверны, — и любая из них превосходит её или, как минимум ей равна!

Честно говоря, в тот момент я усомнилась, что это было правдой.

— Я лично отбирал их, чтобы любой из вас мог найти для себя что-то по вкусу! Приходите почаще в таверну Хендоу, за самой лучшей пагой в Брундизиуме и самыми прекрасными пага-рабынями, самыми распутными шлюхами, отобранными за их соблазнительные прелести и горячие животы!

Я вздрогнула, вспомнив ещё одно изречение, «Не все пага-рабыни в таверне — танцовщицы, зато все танцовщицы в таверне — пага-рабыни».

Это заявление Хендоу снова было встречено приветственными криками.

— Лотерея! — вдруг опомнился один из посетителей. — Давайте начинать розыгрыш!

Хендоу кивнул Мирусу, а тот вызвал Айнур в центр танцевальной платформы. Девушка выскочила на цену, неся перед собой медную чашу, заполненную половинками острак.

— Возвращайтесь на свои места! — призвал Хендоу.

Пока мужчины рассаживались по своим местам, Тупита, Сита и Ина подошли ко мне. На этот раз Ина принесла с собою не только плоскую коробку, но также и большое полотенце.

— Сядь, как Ты сидела в прошлый раз, — приказала мне Тупита.

Я немного наклонилась вперёд, и уперевшись руками в пол, слегка оторвала колени, отставив правую нога в сторону. Сита сняла с меня пояс с монистами. Тупита занялась ручными и ножными браслетами, снимая их и складывая в коробку Ины.

— Продолжай дорожить своей нелепой девственностью, — проворчала Тупита, — недолго тебе осталась.

— Красно-шёлковая шлюха! — сердито бросила я ей, не забыв добавить: — Госпожа.

— Завтра, — криво ухмыльнулась Тупита, — Ты тоже будешь всего лишь красно-шёлковой шлюхой.

— Зато, какой Ты была красивой сегодня, — восторженно сказала Ина.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарила я малышку Ину.

Со звоном и блеском монист пояс, только что снятый с меня Ситой был убран в коробку.

Айнур встряхнула чашу с половинками острак, поставила её перед собой на пол и, погрузив в неё обе руки, принялась перемешивать содержимое. Рабыня раз за разом зарывала кисти рук глубоко в кучу, и поднимала горсти острак снова и снова, каждый раз позволяя им высыпаться обратно в чашу.

Мирус и Хендоу внимательно наблюдали за её действиями.

Наконец, последний браслет вернулся в коробку. В конце туда отправились нити рабских бус, снятые с моей шеи Ситой.

— Достаточно, — сказал Хендоу.

— Да, Господин, — отозвалась Айнур, моментально закончив перемешивать остраки.

Я задрожала, почувствовав приближение развязки сегодняшней лотереи. Ина, отставив коробку в сторону, принялась промакивать пот всё ещё покрывавший моё тело после танца.

Внезапно, лишившись последних украшений, я почувствовал себя совершенно голой. Мне не оставили даже бус, чтобы хоть как-то прикрыть себя.

— Дадут ли мне ту белую простыню снова, — поинтересовалась я у Ины.

— Нет, — покачала головой моя подруга, — время белой простыни для тебя осталось позади.

— Но хоть бусы-то мне позволят? — спросила я.

— Нет, — ответила Ина. — Владелец твоего использования, занимаясь с тобой, может их изорвать их.

— Ох, — испуганно выдохнула я.

— Кроме того, тебе же самой не захочется, чтобы что-то стояло между тобой и владельцем твоего использования, когда он сожмёт тебя в своих руках, — объяснила девушка.

— Нет, — прошептала я.

— Теперь Ты такая же нагая, как и любая шлюха, — сказала Тупита, подтягивая белую ленточку, свисавшую с моего ошейника, поправляя её так, чтобы она висела аккуратно и красиво.

Краем глаза я заметила, что Мирус, стоявший у переднего края платформы, вытянул другую ленточку из своего кошеля, красную ленточку. По размеру и форме она ничем не отличалась от белой, которую я носила на своём ошейнике. Владелец моего первого использования, насколько я поняла, лично поменяет ленты, когда закончит со мной. Это будет символом изменения моего статуса, позволяя любому, кто мог бы на меня посмотреть, понять, что я уже «вскрыта». В руке Мирус сжимал бумагу с заключением о моей девственности. Там ещё хватало места, куда можно было бы нанести полосу крови, моей крови.

— Кому мы поручим выбрать счастливую остраку? — спросил Хендоу у посетителей.

— Рабыне! — закричал в ответ один из мужчин.

— Пусть выберет рабыня! — поддержал его другой.

— Рабыня! Рабыня! — взорвался криками весь зал.

— Замечательно! — кивнул владелец таверны.

Я застонала, увидев, что Хендоу направился ко мне.

— Пожалуйста, Господин, — взмолилась я.

Но, не обратив на мою мольбу никакого внимания, толстяк вынул из-за пояса полукапюшон, который закрывает голову только до верхней губы, и накинул его мне на голову. Потом ткань натянулась назад, и была закреплена на затылке пряжкой, и для надёжности заперта на замок пропущенный сквозь традиционные кольца. Щелчок замка я услышала вполне отчётливо. Теперь я вообще ничего не могла увидеть. В этом отношении подобное приспособление превосходит обычную повязку на глаза, и приближается к полному рабскому капюшону. Хотя полукапюшон обычно расценивается как менее надёжный вариант ослепления рабыни, по сравнению с последним, но он куда лучше, чем многие повязки, особенно временные, сделанные практически из того, что попалось под руку. Например, в отличие от большинства повязок на глаза, он вряд ли сдвинется или свалится, даже если с девушкой будут обращаться излишне резко. Зато, наряду с повязками он имеет неоспоримое и привлекательное преимущество перед полным капюшоном, оставляя рот прекрасной пленницы свободным, позволяя ей говорить, пользоваться языком и губами для удовольствия её господина.

— Пожалуйста, Господин, — прошептала я. — Не заставляйте меня выбирать!

— Ты просишь меня об этом? — уточнил Хендоу, и я сразу представила, как он снимает с пояса свою плеть.

— Нет, Господин! — простонала я.

Мне предстояло выбрать своего собственного насильника!

Я почувствовала, как меня взяли за левую руку, и потащили вперёд к тому месту, где стояла медная чаша. Через несколько шагов меня поставили на колени, а мои руки положили на горку острак.

— Продолжай их перемешивать, шлюха, — приказал мне Хендоу.

Покорно, и ничуть не сомневаясь, что мужчины пристально следят за каждым моим движением, я принялась мешать керамические кусочки. Я чувствовала их под своими руками, и знала, что на каждом на них имеется оригинальный номер.

— Засунь руки внутрь, — приказал Хендоу. — Потом подними, сколько влезет в горсти и позволь им просыпаться сквозь пальцы.

Я послушно и старательно выполнила описанную операцию несколько раз.

— Стоп, — остановил меня хозяин, — теперь, выбери одну.

Я повернула лицо почти полностью скрытое под полукапюшоном к нему, точнее в ту сторону, откуда доносился его голос. Мои губы жалобно дрожали. Но я так ничего и не услышала, никакой отсрочки, никакого спасения. Это был не тот мир, в котором ко мне могли проявить снисхождение. Здесь я была рабыней, и это было неискоренимо и реально.

Не опуская головы, хотя я всё равно ничего не могла видеть, я погрузила руку в кучу острак и сомкнула пальцы на одной из них. Подняв руку перед собой, я разжала кулак, продемонстрировав лежавший на ладони чей-то выигрыш. Кто-то, скорее всего, Хендоу, забрал невесомый кусочек с моей руки.

— Сто семьдесят семь! — объявил он, и зал наполнился криками добродушного протеста и разочарования.

— Нет! — в отчаянии кричали многие посетители, оказавшиеся неудачниками этим вечером.

— Сто семьдесят семь, — повторил Хендоу.

— Вот! — выкрикнул Мирус. — Вот он!

Должно быть, кто-то в зале встал.

— Поднимите остраку! — крикнул Мирус. — Пусть все увидят её!

— Она у него! Вот повезло! — донёсся голос откуда-то из центра зала.

Со всех сторон слышались стоны разочарования, как настоящего, так и шутливого, смех и аплодисменты.

— Поднимайтесь к нам, Сэр, — пригласил победителя Мирус. — Ваш приз уже заждался победителя.

— Возьми её хорошенько за меня! — предложил кто-то находившийся на расстоянии нескольких ярдов от меня.

— Во-во, оттрахай её и за меня тоже! — заржал другой уже ближе.

Я представляла себе, как кто-то из мужчин шёл к сцене, как другие расступались перед ним, возможно, хлопая его по плечам и поздравляя его с удачей и провожая аплодисментами.

— Вот, Сэр, — объявил Мирус, стоявший сбоку от меня, — забирайте свой приз.

Сказать, что я была напугана, ничего не сказать. И больше всего пугала неизвестность. Вдруг я задохнулась от удивления и испуга. Я почувствовала, что взлетаю над полом. Полёт был недолог. А посадку мягкой не назовёшь. Я оказалась на плече мужчины. Очень сильного мужчины, судя по тому, как легко он поднял меня и закинул к себе на плечо.

— Альков Убара в вашем полном распоряжении, — предложил Мирус. — Я принесу туда документ и ленту.

А я беспомощно свисала с плеча мужчины, больно воткнувшегося мне в живот.

— Удачливый слин! — завистливо крикнул мужской голос.

Альков Убара. Мне уже было известно, что это альков, оснащенный богаче остальных множеством цепей и плетей. Я почувствовала, что меня понесли куда-то, наверняка к алькову Убара.

— Заставь её пищать и вопить! — напутствовал победителя задорный хриплый голос.

Меня несли именно так, как зачастую носят рабынь, головой назад.

— Увы, мои друзья, но в этом деле, только один, может быть первым, — пошутил Хендоу, — но мы вынем ещё четырнадцать острак из этой чаши!

Его слова были встречены одобрительным гулом. Честно говоря, я толком не поняла, о чём он говорил. Да и не было мне до этого дела, я беспомощно болталась на плече мужчины.

— А потом, всем пагу за счёт заведения! — объявил Хендоу.

Это неожиданное великодушие было встречено таким восторженным рёвом, что, наверное, закачались стены таверны.

Мужчина перешагнул через высокий порог алькова, аккуратно уложил меня спиной на мягкие меха.

— Вот свидетельство и лента, — услышала я голос Мируса и шелест бумаги.

По-видимому, Мирус сразу покинул альков, оставив меня наедине с мужчиной. Послышался шелест бумаги отложенной в сторону, потом шорох кожаной занавески алькова, закрытый и застёгнутой на пряжку. Насколько мне было известно, внутри такого алькова всегда имелась маленькая лампа, заполненная тарларионовым жиром, обычно на стене, на полке слева от входа. Судя по следующему звуку, мужчина скинул тунику. Я рискнула предположить, что лампа горела, освещая внутреннее пространство алькова. Большинству мужчин нравится свет в таком месте, чтобы они могут видеть, насколько прекрасны их рабыни. Кстати, в таком алькове чувствуешь себя довольно комфортно. Здесь вовсе не тесно и не душно, как можно было предположить. В них присутствует едва различимое, но достаточное движение воздуха, попадающего через зазоры между шторой и дверным проёмом и уходящего в неприметные вентиляционные отверстия, сделанные в стенах под потолком. Мне было интересно, был ли альков освещён, и если был, то доволен ли мой временный господин тем, как я выглядела лёжа перед ним на мехах.

У меня перехватило дыхание, когда он уселся прямо на меня, поставив колени по обе стороны от моего тела. Никогда прежде ни один мужчина не делал этого. Я не могла даже пошевелиться. Мои руки были схвачены и прижаты по обе стороны от головы. Сухой парный щелчок, холодное прикосновение металла к коже, и я понимаю, что на запястьях сомкнулись рабские браслеты. Непроизвольно я немного дёрнула руками. Совсем немного, ибо руки почти сразу были остановлены, я была прикована цепью! По телу пробежали мурашки испуга, я вдруг чувствовала себя попавшей в ловушку, впрочем, наверное, я в ней и была. Конечно, прежде, во время моего обучения, меня уже не раз приковывали цепью. Но сейчас-то речь не шла ни о каком обучении! Сделав своё дело мужчина, к моему удивлению, слез с меня, присев, или встав на колени рядом, как мне показалось справа от моего распростёртого тела. Меня начала бить крупная неудержимая дрожь. Я чувствовала рядом с собой, сильное мужское тело. Тихонько заскулив и повернувшись на левый бок, стараясь оказаться как можно дальше от него, я сжала колени, так плотно, как только смогла и подтянула их к животу. Но тут же застонала, поскольку поняла, что этим я выставила себя перед ним как рабыню. Я просто не знала, что я могла ещё сделать! Казалось, что внезапно всё чему меня учили, вылетело из головы, как будто и не было никакого обучения, я ничего не могла вспомнить. Словно почувствовав моё состояние, мужчина взял мои щиколотки в свои руки и отнюдь не нежно, снова вернул меня на спину, а затем развёл мои ноги в стороны. Теперь я лежала перед ним, совершенно беспомощная в цепях и темноте капюшона. За всё время он не сказал мне ни слова. Молчала и я. Тогда я не понимала причины этого молчания, но, ни он, ни другие так и неузнанные мною в течение этой ночи не проронили ни слова. Потом я узнала, что по традиции Брундизиума моя инициация как пага-рабыни должна была быть выполнена анонимно. Этот обычай диктуют те же соображения, что вовлечены в аналогичное использование капюшонов при оплодотворении племенной рабыни. Всё нацелено на препятствование возникновению межличностных отношений, и связанных с этим осложнений. Я услышала, как он снял плеть с крюка на стене. Задрожав, я вцепилась в цепи, идущие от наручников. Как мне не хотелось вновь ощутить её злое обжигающее прикосновение на моей коже! Но, к моему облегчению, он просто прижал плеть к моим губам. Приподняв голову, я со всей возможной страстью поцеловала его плеть. Только бы мужчина не захотел использовать её на мне. Моя страсть в этом вопросе, как мне показалось, немного смягчила его, и возможно несколько озадачила. По крайней мере, он, после того как отложил плеть, осторожно и весьма нежно, проверил меня ещё раз, и несколько удивлённо, но довольно хмыкнул.

— Да, Господин, — прошептала я. — Я — девственница!

Мужчина на некоторое время оставил меня в покое, возможно, встав на колени рядом со мной и задумавшись. Кажется, до последнего момента, несмотря на заверения Хендоу и Мируса, а также осмотр Тамира и его утверждение, он не верил в то, что перед ним действительно девственница. Хотя мне почему-то показалось, что моя невинность была не столь важна для него. Скорее его раздражало то, что, как мне позже стало понятно, я вела себя с ним с робостью девственницы, как он полагал, возможно для того чтобы выторговать для себя некую мягкость в обращении, тогда как, по его мнению, девственницей я не была вовсе. Возможно, успокоенный до некоторой степени моим умиротворяющим поведением в целовании плети, он всё же решил не торопиться, и проверить мою невинность, а не просто взять и использовать меня с нетерпением и жадностью настоящего господина не обращая особого внимания на какие-либо препятствия его напору, если таковые вообще имеются.

— Господин? — прошептала я.

К моему удивлению, я почувствовала, как она защёлкнул браслет на моей левой лодыжке, но освободил от наручников мои руки. Следующий звук сказал мне, что он отбросил плеть в сторону.

— Господин? — позвала я, и нерешительно встала на колени, потирая запястья.

Наконец, мужчина присев рядом со мной, с чрезвычайной нежностью обхватил меня руками. Я задрожала, на этот раз не от страха, почувствовав его губы на левой стороне моей шеи, чуть выше ошейника.

— Я боюсь, Господин, — срывающимся шёпотом призналась я.

Он, как мог, успокоил меня, поцеловав в плечо. Я была благодарна за понимание, но я также чувствовала жар его дыхания, смущавший и тревожащий меня, и силу его рук, прижимавших моё тело к его.

— О, Господин, — всхлипнула я. — Господин!

Одной рукой продолжая поддерживать меня за спину, другой он указал, что я должна немного приподняться, и едва я сделала это, и он просунул свою руку под моими коленями. Затем он легко подхватил меня на руки и осторожно, поддерживая меня его рукой под спину, уложил обратно спиной на меховое покрывало. Я снова лежала перед ним.

Я почувствовала, как его руки приподняли мою правую ногу, оставшуюся свободной от цепей. Следующим ощущением были его губы на сгибе стопы. От неожиданности, я попыталась отдёрнуть ногу, но сделать это оказалось непросто, его руки, удерживавшие мою правую щиколотку, оказались не менее твёрдыми, чем стальной браслет на левой. Он, легко погасив мою попытку сопротивления, и продолжая сдерживать мою лодыжку, неторопливо и нежно целовал мою ногу. Я потянула левую ногу к себе, но была сразу остановлена. Тихий звук лязгнувших звеньев цепи и её натяжение, сообщили мне о той свободе, что была позволена мне господином. Я снова вытянула левую ногу, и подняла её вверх, испуганная и встревоженная теми эмоциями, что вдруг начали охватывать меня, стоило мне осознать, какие ограничения были наложены на меня этими стальными узами, пленницей которых я теперь была. Конечно, мне не суждено теперь покинуть этот альков без желания на то моего господина, но в моём распоряжении оставалось достаточно пространства, чтобы дёргать ногой и беспомощно извиваться в муках страсти или, если мужчина соизволит подтянуть меня поближе к вмурованному в пол кольцу, то обнять его ноги моими.

Его прикосновения и поцелуи, медленно перемещавшиеся всё выше и выше, необыкновенно волновали меня. Он был очень нежен.

— О, Господин! — задохнувшись от накативших на меня ощущений, простонала я.

Кожа позади и выше коленного сгиба оказалась чрезвычайно чувствительна. Мужчина был терпелив и осторожен.

— Спасибо, Господин, — срывающимся шёпотом поблагодарила я.

Он никуда не торопился, уделив в течение следующей четверти часа всё своё внимание другой моей ноге, и воздерживался форсировать события, остановившись на полпути, на внутренней поверхности моих бёдер.

— Господин! — разочарованно, с трудом втягивая в себя воздух, вздохнула я.

Оставив на время мои ноги в покое, он начал целовать руки, поочерёдно лаская то мои ладони, то их тыльные стороны. Потом его губы и язык переместились на внутренние поверхности запястий и предплечий. Прошла ещё четверть часа, прежде чем он добрался до моей шеи и снова поцеловал в то же место поверх ошейника, откуда начал изучение моего тела. Затем, медленно, пошёл вниз, уделив внимание моим плечам. Я лежала, раскинувшись на мехах, напуганная его действиями, а особенно ощущениями, что они вызывали в моём теле, а также появившимся во мне жутким желанием ответить на его ласку своей. Его горячее дыхание на моём лице подсказало мне, что его губы находятся рядом с моими. Уже не осознавая, что делаю, я потянулась к нему и, приподняв голову, сразу же встретила его губы, поцеловала, робко, застенчиво и благодарно. Поцелуй не продлился долго, и я почувствовал его волосы на своём лице, а губы под моим подбородком.

— О-о-охх, — задохнулась я, оказавшись во власти его губ и языка, всесторонне исследовавших мою шею, и спустившихся ниже. — А-а-ахх.

В действительности, в тот момент, я ещё не отвечала ему, или, по крайней мере, не тем откровенным способом, о котором я узнала позже, но как мне показалось, он не возражал против этого, или точнее, в то время, не ожидал от меня чего-то большего. Я думаю, что он на самом деле находил меня красивой. И даже думаю, что его самолюбию льстило, что в его руках оказалась такая рабыня.

Его губы спустились ниже. Поцелуи теперь сосредоточились на моих бёдрах и животе, потом, словно поддразнивая меня, мужчина нырнул ниже середины бёдер, лаская чувствительную кожу на их внутренней поверхности.

— Господин, — простонала я. — О! О-о-о!

Его руки, его язык, его губы! Невероятно! Внезапно я сама приподняла бёдра ему навстречу.

— Господин! — взмолилась я. — Господи-и-ин!

Его большие ладони легли на мою талию, обхватывая меня и удерживая моё тело на весу в паре дюймов над мехами. Его большие пальцы сжали мою талию с боков, войдя довольно глубоко в стороны моего живота, но, не причинив при этом мне боли. Они словно зафиксировали меня в нужном ему месте и положении. Я чувствовала его силу. И нечего было даже думать о том, чтобы вырваться из его власти.

— Господи-и-иннн! — умоляла я.

Именно в тот момент я окончательно осознала, что принадлежала своему ошейнику, и в этом не могло быть никаких сомнений. И, несомненно, он ожидал именно в этого момента.

— Ой! — вздрогнула я испуганно.

На мгновение напряглась, ожидая неизбежного.

— Ой, — тихонько пискнула я.

Как он был силён!

— О-о-ох! — выдохнула я, облегчённо расслабляясь.

Он замер крепко удерживая моё тело. Нежный поцелуй накрыл мои губы, погасив рвущийся наружу стон.

— Это произошло, — прошептала я. — Это сделано со мной!

Он снова поцеловал меня.

Какая я всё-таки дура, подумала я, какой глупой он, наверное, меня считает. Конечно же, это было сделано! Этот и должно было быть сделано! Он сам это сделал!

Да, я ощутила как разоралась та ткань, вокруг которой возведено столько условностей и традиций, открывая путь внутрь моего тела, но я не почувствовала ожидаемой боли. Да, я ждала, что вот сейчас будет больно. Но этого не случилось!

— Я — более не особенная, — прошептала я. — Я — теперь всего лишь ещё одна девушка таверны.

Весёлый смех был мне ответом.

Какой незначительной мелочью это было! Это было ничем! Какой нелепостью теперь казалось мне всё то, что люди понасочиняли об этом никчёмном кусочке кожи. Конечно, я знала, что для некоторых женщин подобный процесс был далеко не так прост. И была довольна, что в моём случае все произошло так быстро, так просто и так безболезненно.

Он поцеловал меня снова. Я была вскрыта. Он открыл меня для использования мужчин. Я стала «красным шёлком»! И я всё ещё была заперта в его объятиях. Я чувствовала его власть и его нетерпение. Наконец, он начал использовать меня.

— Господи-и-ин! — задохнулась я.

Возможно, его терпение подходило концу, или, возможно, он решил, что достаточно долго ждал, или же внезапно нашел меня слишком красивой, чтобы сопротивляться своему желанию. Я не могла сказать это наверняка, но с этого момента он начал использовать меня для своего удовольствия, практически не обращая внимания на мои чувства, и не заботясь о моём комфорте.

Я вцепилась в него, пораженная его напором и страстью. Возможно, это было просто ещё одним добрым делом с его стороны, и он решил напомнить мне о моём статусе, о том, что я носила ошейник, что я была ничем, всего лишь рабыней. Для меня это так и осталось тайной.

— Да, Господин! — прошептала я, полностью отдаваясь его ритму и силе.

Подозреваю, что была не первой девушкой, которую вскрыл этот мужчина. В тот момент мне было трудно, если не невозможно понять, и я поняла это много позже, что он сделал это со мной с учётом тех серьезных ограничений, что сдерживали мою способность ответить на его страсть, ибо я ещё не ощутила себя полностью жертвой беспомощных рабских потребностей.

— Господи-и-ин! — вдруг вскрикнула я, отчаянно вцепившись в его плечи.

Мои ноги задёргались сами собой. Загремела цепь на моей левой щиколотке. Чем ещё можем мы быть, если не вместилищем удовольствий для таких зверей как он, вдруг подумалось мне. Безусловно, рабыня должна быть готова к тому, что иногда её могут использовать совершенно односторонне. Эта особенность сопутствует её статусу. В конце концов, она всего лишь рабыня. И что интересно, большинство рабынь приветствует это, поскольку зачастую они дорожат своей неволей больше чем своей жизнью, ибо они знают, что без этого, и тому подобных условий, они не смогут быть истинными рабынями. Даже такое обслуживание, как это ни парадоксально, они находят возбуждающим и приносящим удовлетворение. Тем более что после того, как женщина пробыла в рабстве какое-то время, ей трудно не стать отзывчивой на любое прикосновение мужчины. Таким образом, девушка зачастую благодарна уже за прикосновение своего владельца, и готова кричать от удовольствия при её использовании, даже когда он ни в малейшей степени не интересуется её ощущениями. Это — часть её рабской беспомощности, быть пленницей своих рабских потребностей.

— Ага, — заинтересованно протянул он.

Как могла я по настоящему ответить ему, этому самцу, только что открывшему меня в алькове гореанской таверны, этому монстру, несколько минут назад сделавшему меня рабыней красного шёлка!

— О-о-о, Господи-и-ин! — пораженно простонала я.

О, я знала, что он был очень терпелив и достаточно добр со мной. Ведь он мог заковать меня в кандалы и просто порвать меня, вскрыв по-быстрому, что ему чувства какой-то рабыни, но он так не сделал. И я был благодарна ему за это. Но тогда, что он делал со мной теперь? Что происходило во мне, что за эмоции начали захлёстывать меня? Безусловно, гораздо позже я поняла, что это было только начало настоящих эмоций, немногим более чем намек на них, но даже в этом случае, в те мгновения я не знала, как мне пережить эти ощущения. Что-то случилось со мной в тот момент, показавшееся мне неправдоподобно, непередаваемо восхитительным, и совершенно отличным, от его простого интимного внимания оказанного мне раннее. Я вдруг ощутила нечто внутри меня, нечто разгоревшееся в глубине моего живота, и теперь казалось охватывавшее мое тело целиком, неясно намекавшее на что-то другое, на существование других эмоций и чувств, ведших напрямую к моей полной капитуляции и подчинению. Мне хотелось поскорее выкинуть из головы и забыть даже мысль об этих ощущениях.

— Ага! — снова повторил мужчина.

Я уже не могла контролировать движения моего тела, или того, что управляло им в тот момент!

У всех нас одна судьба, быть покорёнными и завоеванными, подумала я в то мгновение. Иначе мы просто не сможем быть самими собой!

Зарыдав, я попыталась оттолкнуть от себя мужское тело. Но он лишь ещё сильнее прижал меня к себе. Я боролась, а мои бёдра двигались в такт движением мужчины.

Он рассмеялся. Как же я ненавидела его!

— Что мужчины хотят сделать со мной? — в отчаянии спросила я. — Кого они хотят сделать из меня?

Он не ответил, лишь замерев, провёл пальцем по моему горлу рядом с ошейником, а потом прижал руку к моему левому бедру. Внезапно, меня осенило, это же то самое место, где мне выжгли клеймо.

— Я уже — рабыня, — прорыдала я, — рабыня полностью!

Ответом мне был его приглушённый смех, заставивший вздрогнуть. Похоже, с его точки зрения, я ещё даже не начала изучать своё рабство.

— Ой, — тоненько пискнула я, в ответ на возобновление его движений, давших мне понять, что предоставленная мне недолгая отсрочка моего использования закончилась.

Там, в алькове, мне было трудно с полной ясностью осознать цельность моих переживаний, хотя и сильно ограниченных, насколько я понимаю теперь. Но, и я в этом уверена, он понял в это уже тогда, что это было для меня немногим больше, чем первый намёк на то, как вскоре я буду подчиняться и принадлежать мужчинам. Но даже этот намёк, даже этот первый опыт стал для меня потрясением, удивительным и цельным.

Есть нечто, чего как мне кажется, многие мужчины недопонимают. А именно того, что цельность сексуальных переживаний женщины, значительно глубже и шире, чем об этом можно подумать. Эта цельность гораздо прекрасней и сложнее, чем это видится на первый взгляд. У женской сексуальности множество контекстов, и не стоит рассматривать её только в контексте всего лишь искусной стимуляции кожных покровов. Если бы это было так, я, например, никогда не соблазнилась бы очарованием этнического танца. Конечно, там, в алькове гореанской таверны, в тех условиях, когда он свободен, а я прикованная за ногу рабыня с клеймом на бедре и ошейником на горле, обязанная под страхом наказания подчиняться и повиноваться, был один из таких её контекстов, причём один из самых полных, самых тотальных. В действительности, сама ситуация неволи и является именно таким контекстом.

— О-о-ой! — вскрикнула я.

Кроме того, я не могла поверить, как крепко он меня держал. Насколько же мы беспомощны перед мужчинами!

— О-о-охх, — задохнулась я, впервые почувствовав, как нечто властное и значительное было вброшено внутрь меня, казалось, заполняя моё беспомощно удерживаемое тело мужским триумфом. Каким драгоценным внезапно показалась мне это вещество. Мы не могли вырабатывать этого. Мы могли только получать это от мужчин. У меня не было ни малейших сомнений, что не напои они меня рабским вином, в руках такого мужчины я забеременела бы с первого раза. Как смогло бы моё тело сопротивляться такому потоку семени? Впрочем, я знала, что как раз этого мне можно было бы бояться или, наоборот, надеяться на это в последнюю очередь. Теперь моё оплодотворение больше не было моим желанием. Всё могло произойти только в соответствии с желанием рабовладельцев. Этот процесс отныне находился под полным контролем, управлением и регулированием, таким же тщательным, как и для любого другого домашнего животного, являющегося чьей-то собственностью. Мне нечего было бояться беременности, пока данный вопрос не будет решён моим хозяином.

Я отчаянно вцепилась во владельца моего использования. Я не хотела, чтобы он сейчас взял и вышел из меня, только не сейчас. И сразу же меня охватили страх и раздражение. С какой небрежностью, с каким высокомерием, он вбросил в меня своё семя! А я должна терпеть такое просто потому, что ему это понравилось! Как он держал меня! А потом взял и освободился от этого внутрь меня! Какое высокомерие, Какая дерзость! Он же не спросил моего разрешения. Он просто взял меня так, как могла бы быть взята любая рабыня! Разве он не знал, что я была с Земли? Он что решил, что я была всего лишь какой-то гореанкой? Но раздражение быстро вспыхнуло и мгновенно погасло. Я вспомнила, что здесь моё место было, возможно, даже ниже, чем у любой из гореанских женщин, и, в лучшем случае, я была только одной из шлюх в ошейниках.

— Пожалуйста, не оставляйте меня, Господин, — тихонько всхлипнув попросила я. — Останьтесь во мне, пожалуйста. Держите меня.

И мужчина ещё какое-то время держал меня в своих объятиях.

Я вовсе не был недовольна тем, что была женщиной. Это было именно тем, чем я бы хотела быть, если меня окружали такие мужчины.

Я цеплялась за него, как утопающий за соломинку.

— Спасибо, Господин, — благодарно прошептала я, в ответ на его поцелуй.

Если бы не его горячее тело, какой одинокой почувствовала бы себя я в темноте рабского капюшона. По сути, наверное, мне следовало радоваться тому, что мне закрыли глаза. В противном случае, я, скорее всего, влюбилась бы в этого мужчину. А ведь согласно желанию рабовладельцев, я не могла относиться к нему как женщина к мужчине, а только так, как женщина относится к любому другому мужчине или мужчинам.

Снаружи доносился обычный шум таверны. Я знала, что теперь стала пага-рабыней красного шёлка. Я расслышала звон рабских колокольчиков, тех, что иногда повязывают на щиколотки, запястья или ошейники рабынь. Возможно, те, которые я услышала, были повязаны на точёных лодыжках Тупиты или Ситы.

Я ещё сильнее прижалась к нему. Меня переполняла тревога. Этот мужчина заставил меня начать воспринимать такие эмоции, хотя, несомненно, и то, что теперь я уже была готова к ним, которые тревожили меня, эмоции, которые говорили о моей женской беспомощности, той женской беспомощности, что могла последовать за такими ощущениями, и возможно даже стать их следствием. И приближение этой интригующей захватывающей беспомощности я уже смутно ощущала в себе и ужасно её боясь, одновременно отчаянно жаждала её.

Наконец, он оттолкнул меня. Я осталась лежать во тьме и одиночестве рабского капюшона. Пришло ощущение чего-то мокрого и прохладного на левом бедре. Я не замечала этого прежде, но теперь почувствовала и поняла, чем именно это должно было быть. Я не решилась прикоснуться к этому.

Судя по шороху, он оделся. Но не ушёл сразу, как можно было предположить, а вернулся и присел подле меня. Я почувствовала, что как его палец прикоснулся к внутренней поверхности моего левого бедра. Потом послышался шелест бумаги, по-видимому, он вытер палец о заключение, о моей бывшей невинности. Затем мужчина опять провёл пальцем по моему бедру и поднёс его к моим губам.

— Да, Господин, — пробормотала я, покорно облизывая его пальцы, покрытые моими потом, смазкой и девственной кровью.

Таким образом, с разрешения владельца моего использования, я попробовала плоды своего собственного первого взятия. Следы тех же плодов теперь остались и на бумаге с заключением, по-видимому, в месте специально для этого оставленном.

Почувствовав, что он встал, поднялась и я, встав на колени перед владельцем моего первого использования, протянув к нему свою руку.

Он был добр ко мне. Он был терпелив и нежен со мной. Он был аккуратен настолько, что даже в момент разрыва той хрупкой ткани, в момент моего вскрытия я не почувствовала боли. Дотронувшись до него рукой, я провела ладонью вниз по его телу, и, нащупав его ноги, склонилась перед ним и поцеловала их.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я так и оставшегося неизвестным мужчину.

Снаружи послушался женский крик, заставивший меня задрожать. Какая-то рабыня кричала от удовольствия. Возможно, её использовали, просто бросив на один из столов, возможно, прямо в луже пролитой паги.

— Не оставляйте меня, — попросил я, подняв скрытую под капюшоном голову к нему. — Останьтесь со мной!

Ответа я не дождалась. Конечно, всё как того и требуют обычаи Брундизиума, и некоторых других городов. Рабыня во время своего первого взятия не должна ни видеть, ни слышать того, кто с ней это сделал.

Вдруг я услышала подобный выстрелу хлопок рабской плети, донёсшийся из-за кожаного занавеса, и последовавший за этим крик боли. Женский крик, совсем рядом!

— Мы идем в альков, рабыня! — послышался грубый мужской голос.

— Да, Господин! — выкрикнула девушка.

Это была Сита. Судя по бренчанию рабских колокольчиков, сейчас её, спотыкающуюся, тащили к алькову. Скорее всего, как это принято мужчина держал голову Ситу за волосы у своего бедра, согнув женщину в поясе.

— Да, Господин! — слышался её плаксивый удаляющийся голос. — Да, Господин!

— Пожалуйста, — испуганно попросила я. — Пожалуйста!

Он, молча, возвышался надо мной стоящей на коленях.

— Пожалуйста, Господи-и-ин, — плаксиво простонала я, пытаясь вызвать в нём жалость.

Он был добр со мной. Почему-то на этом основании мне тогда показалось возможным, что он мог бы оказаться таким же уступчивым, как мужчины знакомые мне по прежней жизни на Земле, и что я смогла бы управлять им. Какой же я была дурой! Как можно было забыть о том, что я стояла на коленях перед гореанином?

— Пожалуйста, Господин! — уже увереннее попросила я.

Его ответ был единственно для него возможным в такой ситуации. Пощёчина отбросила меня на бок. Пораженная и всё ещё не верящая в случившееся, я попыталась отползти подальше от него, но остановленная цепью, свернулась в позу эмбриона, с ужасом ожидая следующего удара. Удара не последовало, мужчина перевернул меня спиной на меха и, как это было прежде, когда мы только вошли в альков, накинул на мои руки рабские браслеты. После этого он всё же освободил мою левую ногу.

Во рту появился привкус крови, похоже, он разбил мне губу.

— Господин? — всхлипнула я, на этот раз ничего у него не прося.

Теперь-то я понимала, что у меня не было ни единого шанса остановить его. А теперь, будучи прикованной цепями и подавно. Мужчина присел рядом со мной и сделал последнее, что ему оставалось со мной сделать. Я почувствовала, как он забрал белую шёлковую ленту с моего ошейника, а через мгновение закрепил на её месте другую, несомненно, такую же шёлковую ленту, но уже красного цвета, ту самую, что передал ему Мирус.

Он задержался ещё на немного около меня. Я потянула руки, запертые в наручниках. Я была абсолютно беспомощна. Я почувствовала холодную полоску на моём бедре. Тонкая струйка жидкости скатилась по коже. Была это кровь или что-то другое, я не знала. Мужчина окунул в неё палец и небрежно написал «Кеф» на моем животе, первую букву слова «Кейджера». Наконец, он встал и бросил плеть поперёк моего тела.

— Господин! — всхлипнула я. — Простите меня, если я вызвала ваше неудовольствие, Господин! Пожалуйста, простите меня!

Тяжёлый пинок в бок заставил меня дёрнуться и заплакать. Следующим звуком, который я услышала, был откинутый кожаный занавес и удаляющиеся шаги мужчины. Я была оставлена в алькове.

— Господин! — крикнула я ему вслед. — Господин!

Я попыталась подняться, но, цепи на моих руках вернули меня на место. Я вытянулась на мехах, чувствуя себя совершенно одинокой, покинутой и несчастной. Он был добр ко мне, и чем я его отблагодарила за это? Первое же, что я попыталась сделать, была попытка обмануть его, заставив плясать под мою дудку. За это я была наказана оплеухой и прикована цепью. А ещё он бросил на меня плеть, и пнул, продемонстрировав тем самым своё презрение ко мне, пойманной на попытке манипулировать им рабыне. И вот теперь он ушёл, оставив меня одну. Я застонала. Какой же я была дурой! Ведь он гореанин! Я что забыла, кто из нас был рабыней, а кто хозяином? Возможно, он бросил на меня плеть, чтобы напомнить мне о том, что именно я являлась объектом её приложения. Или, может быть, он дал этим сигнал моему владельцу или его служащим, пришедшим за мной, что за минимальную мою провинность или за неудовольствие мной я должна быть жестоко выпорота. И всё же сам он эту плеть использовать не стал. Возможно, это было ещё одними доказательствами его доброты или его понимания и терпения в отношении меня, признания того, что я всё ещё была ничем, всего лишь новообращённой рабыней, наивной и неосведомленной относительно суровости той неволи, в которой мне предстояло теперь выживать. В конце концов, если бы я рассердила его сильнее, то можно было не сомневаться, что он сам бы не преминул использовать плеть, дав выход своему раздражению. Как бы то ни было, покидая меня, он уходил довольным. Признаться, в голову закралась пугающая меня мысль, что если так случится, и он снова захочет использовать меня в будущем, то он будет беспощаден со мной, рассматривая меня как глупую и не заслуживающую снисхождения шлюху с Земли, впрочем, которой я и была.

— Господин? — встрепенулась я.

Я услышала шуршание отодвигаемого занавеса.

— Господин! — воскликнула я ликующе. — Господин?

Но в следующий момент я почувствовала, как на мои щиколотки легли сильные мужские ладони, и мои ноги оказались разведены широко в стороны.

— Ой! — вскрикнула я, когда мужчина вдруг резко, легко глубоко проник в меня.

Я замерла. Это был не тот же самый мужчина! Я не смела даже пошевелиться, раздавленная тяжёлым сильным телом.

Наконец, мужчина издал громкий, почти звериный крик.

— Господин? — окликнула я его.

Этот был сильно возбуждён мною, настолько сильно, что сама я теперь едва могла шевелить конечностями.

— Ну давай же, танцуй, — презрительно бросила Тупита, очевидно от входа в альков.

Её слова тут же потонули в мужском смехе. До меня вдруг дошло, что занавес всё это время не был задёрнут!

— Он хочет, чтобы Ты станцевала для него, рабыня, — рассмеялась Тупита. — Ты же танцовщица. Давай, танцуй.

Я застонала от унижения.

— Вы видите «Кеф» на её животе, Господин? — поинтересовалась Тупита.

— Трудно его не заметить, — усмехнулся мужчина.

— Там ему самое место, — сказала она.

— Это точно, — согласился с ней кто-то из мужчин, похоже столпившихся на пороге алькова.

— А знаешь Дорин, шёлковая лента на твоём ошейнике теперь красная, — сообщила мне Тупита. — Ты случайно не знаешь, что это может означать?

— То, что я стала рабыней красного шёлка, Госпожа, — ответила я.

— Вот именно, — усмехнулась Тупита.

— Прошу вас, закройте занавес, Госпожа! — взмолилась я.

— С чего бы это? — осведомилась Тупита. — Ты что, вспомнила про скромность?

— Нет, Госпожа, — заплакала я. — Рабыням не позволена скромность.

— Теперь Дорин, Ты всего лишь шлюха красного шёлка, — сказала она, — И Ты в этом плане ничем не отличаешься от всех нас!

— Да, Госпожа, — признала я.

— И советую тебе не забывать об этом, — выплюнула Тупита.

— Да, Госпожа, — отозвалась я, по смех столпившихся там мужчин.

— Слышишь удары? — спросила меня Тупита.

— Ну, свои-то удары она уже получила, — сказал мужчина, и альков снова наполнился весёлым хохотом.

— Прислушайся, — велела мне она.

Да, до меня, действительно, донеслись звуки ударов. Было впечатление, что где-то вдалеке, возможно где-то на улице перед таверной стучали молотом по стене.

— Ну что, слышишь? — уточнила рабыня.

— Да, Госпожа, — озадаченно ответила я.

— А знаешь, что это за стук?

— Нет, Госпожа.

— Это — бумагу с заключением о твоей девственности вместе с белой лентой прибивают к стене перед входом в таверну, — давясь смехом, поведала мне она. — Теперь она будет висеть там вместе с моей, Ситы и бумагами некоторых других девушек.

— Вот только бумаги Ингер там нет, — заметил кто-то из мужчин.

— Это точно, — рассмеялась Тупита, поддержанная смехом нескольких мужских глоток.

Ингер, чрезвычайно чувственная девушка, была родом с далёкого острова Скьерн. Она попалась в руки пиратов из Торвальдслэнда, а они редко довозят девушек до невольничьего рынка девственницами.

— И кстати, Тебе повезло, что я не мужчина, не так ли? — усмехнулась Тупита.

— Госпожа? — не поняла я.

— В случае с мужчиной, повторение команды обычно является причиной для наказания, — пояснила старшая рабыня.

— Команды, Госпожа? — испуганно переспросила я.

— Вот именно, что команды, — сказала Тупита.

Для меня уже давно не было секретом, что издевательство надо мной для Тупиты было своего рода спортом или развлечением. Но также я не забывала, что она запросто могла избить меня завтра в рабской зоне. Как у старшей рабыни у нее была такая привилегия. А мне совсем не хотелось, чтобы она выпорола меня плетью, обожгла стрекалом, или приказала другим девушкам, уложив меня на живот, привязать за щиколотки к низкому брусу пятками вверх, чтобы затем лично отхлестать мои стопы гибкой плоской палкой. Мало того, что это очень болезненно, так после этого ещё и трудно ходить.

— Но какой команды? — спросила я.

— Команды танцевать, — засмеялась Тупита.

— Госпожа, но я же прикована цепью! — попыталась объяснить я. — Как я могу танцевать!

— Танцуй, — приказал мужской голос от входа, а тот, что лежал на мне, беспомощной пленницей чьих рук я была, даже хрюкнул от удовольствия.

Теперь мне приказал мужчина, и повиноваться следовало немедленно или, по крайней мере, приложить все возможные усилия, чтобы повиноваться. Если мужчине придётся повторить команду то, как уже было сказано, рабыня должна быть наказана. Однако если девушка по той или иной причине думает, что возможно команда была отдана, например, по невнимательности или по ошибке, или что владелец мог бы передумать, она могла бы, скажем, попросить или переспросить. Конечно, если она уверена относительно умысла и серьезности команды, если, например, её спросили, должна ли команда быть повторена дважды, то в такой ситуации она даже не заикнётся о пересмотре приказа. Но если она переспросит с уважением, и очевидно, что это не её женская хитрость, а действительно не понятая или не услышанная команда или она боится, что, возможно, не расслышала её правильно, то обычно ей не возбраняется уточнить вопрос, и зачастую избежать порки. В таких случаях повторение команды не расценивается как серьёзная причина для наказания. Девушку вообще редко наказывают за то, что она попыталась быть приятной, по крайней мере, в первый раз. Однако если её усилия раз за разом терпят неудачу, то это становится поводом для другого разговора. В таких случаях плеть становится абсолютным и великолепным корректирующим инструментом улучшения женского поведения.

Как же мне не хотелось двигаться в тот момент. Он находился внутри меня! Но я была рабыней, и должна была повиноваться.

— Ты неплохо извиваешься, Дорин, — заявила Тупита, прыская от смеха.

— Все сюда, смотрите, как рабыня танцует! — закричал мужчина от входа.

— Не останавливайся, шлюха, — предупредила Тупита.

Я застонала. Я не хотела двигаться, ведь на мне и во мне по-прежнему был мужчина! Но приказ был отдан, и теперь у меня не оставалось выбора, я двигалась. Мужчина на мне просто замер, наслаждаясь процессом. Именно я, рабыня, должна была приложить все усилия! И я крутила бёдрами и извивалась под ним. И через некоторое очень недолгое время, к моему ужасу, я вдруг осознала, что начала возбуждаться.

Я захныкала от обиды.

— Вы только посмотрите, — крикну кто-то. — Она разогревается!

Я кожей чувствовала взгляды мужчин, толпившихся перед входом в альков.

— Нет! — всхлипнула я.

Я была женщиной Земли. Я должна оставаться холодной! Я не должна быть «горячей»! Но сразу пришло осознание того, что я больше не женщина Земли. Теперь я всего лишь гореанская рабыня.

— Давай, давай, ублажай его, — подбадривала меня Тупита.

— Да, Госпожа! — глотая, слёзы ответила я. — Да, Госпожа!

— Айи-и-и! — завыл державший меня не хуже любой цепи самец.

Никто не делает тайны из того, что техники этнического танца, благодаря своеобразным движениям бёдер и тренировкам по управлению мышцами живота и прочим особенностям, находят восхитительное применение в сексе. Стоит ли удивляться, что эмиры, паши и калифы в течение многих столетий требовали от своих наложниц и рабынь заниматься именно этим видом танца. Кроме того, эти танцы возбуждают и саму женщину, поскольку она не может не понимать, что одета как рабыня, выставлена на показ как рабыня и должна танцевать как рабыня. А позже, конечно, если она — действительно рабыня, она должна удовлетворить, причём многократно, ту страсть что она пробудила в мужчине своим танцем. Если хотите, чтобы женщина стала мечтой об удовольствии для мужчины, просто позвольте ей заниматься этим видом танцев.

— А-а-ай, А-а-аргх! — уже начал задыхаться мужчина, лежавший на мне.

Я и сама уже начала чувствовать невероятные эмоции, которых я ещё никогда прежде не испытывала, и которых полностью не могла понять. Но в тот раз мне не хватило времени на то, чтобы окончательно осознать, что именно со мной происходило. Он вдруг вцепился в мои бёдра так, что я едва могла шевелить ими, а не то что «танцевать», и, подтянув меня вплотную к себе и издав животный рык, бушующей волной выплеснул в меня накопленную страсть. А потом он просто встал и ушёл, изобразив напоследок нечто вроде одобрительного причмокивания губам. Признаться, я испугалась, что после общения с ним на моей коже останутся синяки.

— Господин? — спросила я, удивлённая тем, что он оставил меня так скоро.

— Я! Я следующий! — объявил радостный мужской голос.

И снова мои ноги схватили за щиколотки и развели в стороны. От порога донёсся довольный смех Тупиты.

— Ой! — только и смогла произнести я, будучи решительно взятой новым клиентом таверны.

— Танцуй, — скомандовала Тупита.

Внезапно, в памяти всплыло, что в тот момент, когда первый владелец моего использования уносил меня на плече со сцены в альков, Хендоу объявил, что будут выбраны, ещё четырнадцать острак!

— Танцуй давай! — издевательски засмеялась Тупита.

И я начала свой следующий танец.

Судя по всему, дело шло к рассвету. Я осталась в алькове одна. Теперь я лежала на животе, мои руки, были прикованы к кольцам в полу по обе стороны от головы. Один из мужчин, когда я ещё лежала на спине, приковал меня за левую ногу, а потом, освободив от наручников, связал мне руки за спиной. Ему захотелось, чтобы я уселась на него верхом, и «станцевала» для него в такой позе. Закончив, он, молча, как и все до него, вышел из алькова, оставив меня лежащей на боку стороне. Именно следующий после него, развязав меня, уложил на живот и приковал мои запястья по сторонам головы, почти так же, как это сделал самый первый, и как я пролежала большую часть ночи, только теперь я оказалась спиной вверх. Лишь закончив с руками, он снял браслет с моей левой лодыжки.

Я потеряла счёт прошедших через меня мужчинам, но, можно было не сомневаться, что их было, считая первого владельца моего использования, пятнадцать. Все кому посчастливилось купить выигрышные остраки.

Было тихо. Снаружи, из таверны не доносилось ни звука.

Я не могла сказать, был ли занавес на входе закрыт моим последним посетителем, когда он уходил или же он оставил его открытым.

Я лежала одна, в алькове, на животе, с прикованными к полу руками.

Девственность прежней Дорин Уильямсон, разыгранная в лотерею, осталась в прошлом. В пролом же осталось и её первое использование. Уверена, что Тэйбар, поймавший меня на Земле и доставивший сюда, чтобы сделать рабыней, может быть доволен. Не сомневаюсь, ему доставит удовольствие известие о том, что его «современную женщину» научили тому, что значит её пол на Горе.

Немного поёрзала животом по мехам попытавшись унять зуд в том месте, где моей же кровью был выведен «Кеф». Цепи что шли от браслетов к кольцам, я зажала в ладонях.

Да, подумала я, этой ночью мне преподали нечто такое о моём поле, чего я до сих пор не подозревала. Я поморщилась, кажется, после использования мужчинам, от меня воняло их и своими выделениями.

Тупита поведала мне, что снаружи, на фасаде таверны, вместе с другими такими же, теперь красуется прибитый к стене, лист бумаги с заключением о моей невинности и отметкой о его аннулировании, сделанной моей же собственной девственной кровью и белая ленточка, которая была на моём ошейнике в начале вечера.

Теперь, насколько я понимала, мой ошейник был украшен другой лентой, красной. Отныне, я была «рабыней красного шёлка».

Интересно, спрашивала я себя, что подумали бы обо мне мужчины, работавшие вместе со мной в библиотеке. Интересно, воспользовались бы они ситуацией, употребив меня в целях своего удовольствия? В конце концов, это было бы их право. Ведь я теперь была рабыней.

Я лежала в тишине алькова. Зато внутри меня не было ни тишины, ни спокойствия.

Я пыталась собрать свои чувства и разобраться в них. Я была смущена, сбита с толку. Первый мужчина, в целом, был очень нежен и чуток со мной. Думаю, что за это, я теперь всегда буду вспоминать о нём с чувством благодарности. Всё же, он вполне мог обращаться со мной иначе, ведь я для него была ничем, всего лишь шлюхой в ошейнике, девственность, которой он выиграл в лотерею. Конечно, после того, как он лишил меня девственности, он стал относиться ко мне с куда меньшей любезностью и терпением. В его руках, у меня появились первые подлинные намеки того, что означало быть рабыней в руках мужчины. Под вторым мужчиной я только начала чувствовать приближение невероятных ощущений, но он оказался слишком нетерпеливым в получении своих собственных удовольствий. Не дав мне познать того, что уже накатывало на меня, он вцепился в мои бёдра и, удерживая их в своих руках, воспользовался моим телом в качестве беспомощного сосуда для его удовольствия. Он просто использовал меня и ушёл. Такое использование, да ещё и на виду у всех желающих, в том числе и Тупиты, недвусмысленно дало мне понять значение стального кольца на моей шее. Мимолётное чувство стыда, также быстро исчезло, как и появилось, стоило мне вспомнить, что теперь я была рабыней, для которой такие чувства под запретом. Более того, хотя те невероятные эмоции и не успели захватить моё тело целиком, зато они подготовили меня к следующему мужчине, благодаря чему я ещё более страстно, чем мне, возможно, теперь хотелось бы вспоминать, «танцевала» для него. Беспомощная в цепях и рабском капюшоне, оставленная практически один на один с моими ощущениями, я вдруг обнаружила свою сексуальность, глубинную сексуальность используемой женщины. Безусловно, как я поняла позже, это было только нечто похожее на начало ответа мужчине. В тот момент, когда в альков вошел четвёртый мужчина, и ещё ничего не делая, даже не трогая меня, стоял надо мной, я фактически потянулась к нему животом, словно прося его об использовании. Ответом мне был мужской смех. Смущённая и оскорблённая до глубины души, я упала обратно на меха, снова охваченная стыдом, доставшимся мне от гротескного антисексуального Земного воспитания, в котором в заслугу женщине ставится отсутствие у неё глубоких сексуальных потребностей, в то время как любой признак их наличия или даже простое проявление интереса к противоположному полу, считается угрозой для свободы личности и порицается. Но если я действительно хотела мужских прикосновений, почему я не могла попросить его или попросить о нём? Что ещё мне оставалось делать, мне рабыне? Кроме того, раз уж мои потребности и интересы, а также невероятная глубина и мощь моих желаний доказали, что я был «ничтожеством» и не имеющей «достоинств», тогда чего мне стыдиться! И пусть я теперь считалась «ничего не стоящей», зато мужчины готовы были платить за меня большие деньги! Я была ничтожеством, потому что я была всего лишь имуществом! Я была ничтожеством, потому что я была невольницей! Я была ничтожеством, потому что я относилась к тому виду женщин, которых можно было выставить на прилавок и продать как простой товар в магазине! Я была ничтожеством, потому что теперь я относилась к категории находящегося в собственности домашнего животного! Конечно, у меня не было и не могло быть «достоинства»! Я оказалась вне «ценности» и «достоинства» тех видов, что касались свободных людей. Я была всего лишь рабыней! Но таким образом, у меня появлялась иная свобода. Теперь я была свободна жалобно просить о прикосновении и использовании, быть непристойной и сексуальной, и любить так, как я того желала! У меня не было ничего, что нужно было бы скрывать, ничего, что требовалось бы держать в секрете. Я принадлежала своему владельцу, вся я, целиком, со всеми моим мыслям, моей любовью, моим телом, всем, чем я была и могла быть!

Да, в тот момент, на какое-то мгновение, упав на меха, я была готова стенать от стыда. Но стоило мужчине присесть около меня и несколькими искусными невероятными прикосновениями зажечь, а потом и взять меня, причём, не обращая никакого внимания на мои чувства, я начала подпрыгивать и извиваться под ним. Именно тогда до меня дошло, что смеялся он надо мной не потому, что он получал удовольствие от того, что унижал меня Земную женщину, а потому что он был удивлён моей очевидной готовностью, необычной в такой сырой рабыне. Я поняла, что эта готовность и отзывчивость, исходящие от новообращённой клеймёной шлюхи, действительно должна была удивить его. Войдя же в меня, я уверена, он сполна получил своё удовольствие.

Лёжа на мехах в тишине алькова я пыталась разобраться в своих чувствах. Несомненно, до некоторой степени, то воспитание, которое я получила на Земле, пыталось бороться с теми свободами, что мне давала неволя. Действительно, некоторые женщины пытаются внести фригидность своей прошлой свободы в неволю, но плеть очень быстро выбивает из них эту дурь. Им незамедлительно дают понять, что теперь они относятся к иному виду женщин, и после того как они выясняют, что никакого другого выбора им не оставили, женщины нетерпеливо и с благодарностью уступают своему рабству. Как нетрудно заметить некоторые из «свобод неволи», в некотором смысле, также являются и «потребностями неволи». Например, мало того, что женщина отныне свободна полностью открыть себя для восхищения мужчин, быть цельной, чувствовать так глубоко и широко, как это только возможно, быть волнующей, отзывчивой и потрясающей настолько, насколько она сможет, но она просто должна быть такой и, более того, приложить к этому все свои силы. Быть именно такой от неё требуют. Кроме того истинность её реакций может быть проверена и оценена, а отказ повиноваться и быть привлекательной, может стать причиной не только сурового наказания, но даже и смерти. Соответственно, теперь моё земное воспитание могло немногим более чем попытаться противиться моим женским потребностям и желаниям, и, как мне кажется, с каждым часом проведённым на Горе, попытки эти становились всё менее и менее эффективными. Мои потребности и моя действительность, теперь доказывали устарелость той идеологии, недостаток в ней разумности, историческую абсурдность, указывали на её идиосинкразию, нелепость, опровергая её и отбрасывая. В мире, где законы природы не пустой звук, оставшись без постоянного подкрепления пропагандой, такая идеология рассыпалась как карточный домик. Тем более, что мне, как рабыня, желала я того или нет, оставалось только одно, игнорировать её. Безусловно, конечном итоге, её подрывала, прежде всего, такая простая и глубинная вещь, как моя собственная женственность. Бедность, пустота и ошибочность этой идеологии, как мне кажется, я признала уже давно, ещё на Земле.

Я лежал на мехах, пытаясь разобраться в моих чувствах и реакциях. Интересно, кем теперь была та девушка, что лежала здесь. Она казалась мне совершенно отличающейся от прежней Дорин Уильямсон, когда-то давным-давно работавшей в библиотеке. Конечно, её всё ещё звали «Дорин», вот только теперь это было её единственным именем, и даже не именем вовсе, а рабской кличкой, данной ей точно так же, как дают кличку животному. Эта кличка была, подобно ошейнику, надета на неё желанием рабовладельца. И на эту кличку она должна была, подобно любому другому домашнему животному, отзываться.

На моей голове по-прежнему был надет рабский полукапюшон. Я лежала и размышляла о тех чувствах, которые мне пришлось испытать. Если отбросить незначительные эпизоды разочарования или стыда, само собой, бывшие результатом моего Земного воспитания, то я лицом к лицу оказалась перед различными бесспорными доказательствами моей чувственности и отзывчивости моего тела. Я вдруг обнаружила, что меня захлестнула волна удивительных по своему разнообразию и силе смешанных эмоций и чувств. Иногда я был смущена отсутствием понимания этих чувств, и иногда они восхищали и интриговали меня. Иногда я чувствовала, что отчаянно хотела их продолжения и стремилась к ним и к другим таким же, то очаровывающе тонким, то вдруг почти подавляющим, заставлявшим меня чувствовать себя их беспомощной пленницей. Они чудесным образом появлялись во мне, некоторые подобно взрыву, другие медленно, словно всплывая из глубин моего я. Временами меня охватывал настоящий страх, когда я ощущала, что где-то, пока ещё далеко, находятся чувства и эмоции, столь невероятные и подавляющие, что, и я это сознавала, стоит мне я оказаться в их объятиях, и я стану совершенно беспомощной перед ними, перед чувствами, которые были столь же подавляющими и непреодолимыми для меня, как вращение земли и приливы моря.

Если говорить коротко, я оказалась на грани понимания своей женственности. Безусловно, что бы и как бы ни было сделано со мной тогда, я ещё не могла до конца понять чего-то крайне важного, а именно, того, как мое тело и моя нервная система могли измениться во время моего использования. Того как моя беспомощность и потребности могли углубиться, вырасти и усилиться до такой степени, что могли стать больше и выше меня, сделав меня их беспомощной пленницей. И хотя я уже была почти готова к, как в своё время шокировав меня выразилась Ина, тому, чтобы «умолять об этом и царапать пол», у меня всё ещё не было ясного представления относительно того, до какой степени мой живот и моё тело могли быть охвачены «рабскими потребностям». У меня всё ещё не укладывалось в голове то, что девушка могла разбить себе лицо о прутья её клетки, в отчаянной попытке дотронуться до охранника, или сдирая кожу на обнажённом животе ползти к ненавистному рабовладельцу только ради того, чтобы почувствовать удар его руки или ноги. Короче говоря, хотя я уже удалилась на тысячи миль от той наивной девушки из библиотеки, у меня все ещё не было практически никакого понимания того, что в действительности представляет рабский секс. Я ещё не испытала даже самого слабого рабского оргазма. Но в контексте моих реакций, пока сфокусированных в основном на простых телесных чувствах и эмоциях, я уже могла начать догадываться о его цельности. Именно в жизни рабыни в целом это находит своё место столь всеобъемлюще. Жизнь рабыни наполнена такой модальностью бытия, которая усиливают её чувства и эмоции, которые, в свою очередь, увеличивают и обогащают модальность её существования. Жизнь рабыни — последовательное, единое и неделимое целое.

Я услышала, что кто-то отодвинул занавес. Испугалась. Кто-то вошёл в альков. Я вжалась в меха, и вдруг почувствовала непроизвольное движение, напугавшее и одновременно смутившее меня. Мои бёдра сами собой, немного приподнялись, совсем чуть-чуть, над мехом покрывала. Едва осознав произошедшее, я стремительно, ещё сильнее прижалась к полу. Память услужливо подсказала, что как то раз, в зоопарке, я видела, как самка бабуина, напуганная подкравшимся к ней доминирующим самцом, фактически таким же образом повернулась к нему задом и робко предложила ему себя. Я знала, что точно такой же стиль поведения распространён и среди шимпанзе. Это своего рода форма умиротворения самца, демонстрация ему женского подчинения.

Мужчина опустился подле меня на колени или на корточки, провёл руками по моим бокам. Какие сильные у него были руки! И снова моё тело без какого-либо участия мозга, среагировало тем же самым образом. Только, думаю, на сей раз, оно приподнялось не столько от страха, сколько в ответ на его прикосновение.

— Интересно, — послышался хрипловатый голос Хендоу, моего хозяина.

Я всхлипнула и попыталась прижаться к полу, мне захотелось зарыться в меха, спрятаться под ними.

— Не огорчайся, рабыня, — сказал мужчина. — Ты же знала, что именно для такой работы я тебя и купил.

Я почувствовала, что он вставил ключ в замок браслета. Мои руки, одна за другой были освобождены от кандалов. Меня перевернули на спину. Теперь из ограничений на мне остался только полукапюшон.

— Болит где-нибудь? — осведомился Хендоу.

— Немного, — ответила я, прислушавшись к ощущениям.

— Внутри? — уточнил он.

— Там тоже, немного, — кивнула я.

Моё тело, затекло после долгого лежания в одной позе на жёсткой поверхности, но хотя ощущения притупились, я ощутила тупую саднящую боль в некоторых местах. Позднее, я обнаружила на своей коже множество синяков и ссадин. Некоторые мужчины обращались со мной меня с излишней грубостью. Впрочем, для них это было допустимо. Ведь я была рабыней.

Вдруг холодный металл лёг на мою талию. Хендоу туго опоясал меня цепью, и запер её на висячий замок на моём пупке. Сзади на этом своеобразном пояса, имелись пара лёгких женских кандалов, которые, как я узнала позднее, назывались «рабскими браслетами»

— «Господин?» удивлённо спросила я.

Я не понимала, почему я был закована на этот раз.

— На тебя будут надевать это на ночь, — пояснил он, — по крайней мере, в течение следующих трёх ночей.

— Да, Господин, — пробормотала я, озадаченно.

— И в ближайшие три дня тебя не будут выводить в зал, — сообщил он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я, предположив, что именно это я должна была говорить.

— Это позволит зажить твоим синякам, а заодно даст тебе возможность собраться с мыслями и поразмышлять над случившимся.

— Да, Господин, — сказала я, пребывая в некотором недоумении.

— Как и прежде, в течение этих трёх дней Ты будешь работать на кухне, — сообщил мне Хендоу.

— Да, Господин, — отозвалась я, вздрогнув от страха.

— Не бойся, — успокоил меня он. — Работать Ты будешь в железном поясе.

— Теперь? — удивилась я, в конце концов, я уже была красным шёлком.

— Именно теперь, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин.

— Железный пояс, браслеты ночью, работа на кухне, и у тебя будет возможность покипеть на медленном огне, — пояснил Хендоу.

— В каком смысле покипеть на медленном огне, Господин? — испуганно и непонимающе спросила я.

— Узнаешь, — буркнул он, не вдаваясь в подробности.

К моему удивлению, Хендоу очень аккуратно поднял меня на руки и отнёс вниз в подвал, прямо к входу в мою конуру. Там, перед конурой, он надел на меня железный пояс, и только затем снял с моей головы капюшон. После капюшона даже погружённый в полумрак подвал показался мне ярко освещённым. Сразу обратила внимание, что в конуре теперь лежало целое одеяло, а не часть его, как раньше.

— Спасибо за одеяло, Господин, — поблагодарила я.

— Ползи в конуру, — приказал хозяин. — И ложись.

Когда я оказалась внутри, он укрывал меня одеялом, даже, как мне показалось с некоторой нежностью.

— Спокойной ночи, Дорин, — пожелал мне Хендоу.

— Спокойной ночи, Господин, — ответила я.

Мужчина закрыл и запер дверь конуры. Я смотрела ему вслед сквозь прутья решётки, пока он не вышел из подвала, по пути задув маленькую масляную лампу, висевшую у входа. Он ушёл наверх, а я опять осталась одна, наедине со своими мыслями, сомнениями и переживаниями. А снова носила железный пояс. И я никак не могла понять почему. Ровно до тех пор, пока не проснулась в темноте. Я не знала, рассвело ли снаружи, день там или ещё ночь. Я отчаянно потянула руки вниз, не получилось. Вверх из браслетов, тоже бесполезно. Я попыталась изогнуться, ничего не вышло. Попробовала стиснуть бёдра, мешал железный пояс. Вот тогда-то, внезапно, почувствовав себя совершенно беспомощной, я осознала, что мне предстоит целых три дня ждать прикосновения мужчины.

12. Зал

Я встала на колени у ног привлекательного парня и, поцеловав и облизав его щиколотку, посмотрела на него. Каким он казался большим и сильным по сравнению со мной.

— Я буду счастлива, — прошептала я, — если господин сочтет меня достаточно привлекательной, чтобы отвести в альков.

— Я здесь, — воскликнула Тупита, падая на колени рядом со мной, а потом, посмотрев на меня, зло бросила: — Пошла вон отсюда!

Но парень смотрел вниз именно на меня.

— Мое использование уже включено в цену напитка господина, — напомнила я. — Вам нет нужды платить больше.

— Убирайся, — прошипела Тупита.

— Ты — Дорин, та самая, которая танцует, не так ли? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — ответила я.

— Ты уйдёшь или нет! — возмутилась Тупита.

— Заткнись, — небрежно бросил ей посетитель.

— Да, Господин, — поспешила ответить она. — Простите меня, Господин.

— Но, я вижу, сегодня вечером Ты не танцуешь? — осведомился он.

— Нет, Господин, — подтвердила я. — Сегодня вечером я — только пага-рабыня.

Красной шёлковой ленты больше не была на моём ошейнике. Обычно девушка носит её только в течение первой недели.

— Я видел, как Ты танцуешь, — сказал парень. — У тебя довольно хорошо получается.

— Спасибо, Господин, — вполне искренне поблагодарила его я.

— На самом деле, даже слишком хорошо, — заметил он, и на его лице появилось мечтательное выражение.

— Позвольте мне станцевать для Вас одного, в алькове, — прошептала я.

Он улыбнулся. Я видела, что эта мысль его заинтриговала. Похоже, он был не прочь понаблюдать за танцующей только для него одного рабыней, демонстрирующей красоту своего танца и тела персонально для него.

— Пожалуйста, Господин, — принялась упрашивать я.

— Ты хотела бы пойти в альков, не так ли? — поинтересовался парень.

— Да, Господин, — со всем пылом заверила его я.

— И Ты хочешь танцевать для меня и готова просить об этом? — уточнил заинтересованный посетитель.

— Я люблю танцевать, Господин, — призналась я, — но даже если бы и не любила, то я станцевала бы для вас и умоляла бы об этом!

— Ты хороша в принесении плети мужчине в своих зубах? — полюбопытствовал парень.

— Да, Господин, — закивала я.

— А разве Ты не женщина с Земли? — спросил он якобы удивлённо.

— Когда-то я была женщиной с Земли, — ответила я. — Но теперь, я — только гореанская рабыня.

— В банях, на стене я видел написанные там названия таверн и имена рабынь, — сообщил он.

— Ох? — встревожено вздохнула я.

— Посетители иногда оставляют под именами свои оценки их желанности в соответствии со своим мнением, — пояснил парень.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Я могу говорить, Господин? — тут же влезла Тупита, почти кошачьим движением выгнув тело.

Я сразу подумала, что должна как можно скорее научиться делать так же.

— Да, — позволил он.

— А рабынь таверны Хендоу, там тоже оценивают? — полюбопытствовала женщина.

— Всенепременно, — улыбнулся посетитель.

— И разве имя Тупиты не возглавляет список? — спросила она, бросая на меня многозначительный взгляд.

— Нет, — остудил её парень.

— Кто же тогда первая? — удивилась наша старшая рабыня.

— Ингер, — сообщил он.

— Значит, моё имя должно быть вторым, — уверенно заявила она.

— Нет, — развёл руками парень, — оно было третьим.

— И кто же тогда вторая? — сердито спросила она.

— Дорин, — улыбнулся посетитель.

— Тот, кто составлял рейтинг, просто ошибся, — раздражённо заявила Тупита.

— Я смогу дать тебе своё заключение об этом, немного позже, — пожал он плечами. — Я уже использовал тебя прежде. Надо признать, Ты довольно таки хороша. И даже превосходна. Лично у меня в этом нет ни малейшего сомнения. Но сегодня вечером я хочу попробовать кое-что другое. Я решил испытать танцовщицу, Дорин.

— Спасибо, Господин! — облегчённо вздохнула я.

Сегодняшний вечер для меня не задался с самого начала. Мне всё ещё не удалось найти владельца для своего использования. Была середина недели, и посетителей в таверне было немного. Большинство мужчин получают свою плату в конце недели. И вообще, мне показалось, что этим вечером многие из мужчин пришли в таверну только за тем, чтобы выпить и поговорить. Было ещё несколько посетителей рассевшихся вдоль стены, где обычно потише, чтобы сыграть партию другую в каиссу, гореанскую настольную игру типа шахмат. Сама каисса меня не интересовала, но мужчины засев за неё обычно настолько увлекались этим занятием, что казалось, могли полностью забыть даже о красивой рабыне, хныкающей на животе подле них. Из-за этой каиссы нам порой приходилось часами ожидать, пока на нас обратят внимание! Кроме того я вышла в зал слишком поздно. Это всё из-за Тупиты, назначившей меня сегодня уборщицей в подвале, в котором держали рабынь. С обязанностями я справилась, а вот в зале оказалась, когда всех клиентов разобрали.

— Само собой, Тупита, подобные оценки зачастую весьма субъективны, — заметил посетитель, потрепав рабыню по голове, словно собаку. — Думаю, не будет разумно относиться к ним всерьёз. Женщина, которая кажется сладким десертом одному мужчине, может, по той или иной совершенно не зависящей от неё причине, быть всего лишь овсянкой для другого.

Не могла не согласиться с этим утверждением. Рабыни, некоторых из которых я считала объективно красивыми и, даже изумительными, иногда оценивались совершенно по-другому разными мужчинами. Почему, например, один мужчина предлагает золото за девушку, которую другой не купил бы даже за медь? Возможно, потому что первый видит в ней нечто такое, за что не жалко золота, а другой этого не замечает. Кто может знать это наверняка?

— Но я же ждала вас этим вечером, Господин! — разочарованно воскликнула Тупита.

— Падай на живот и ползи к другому клиенту, — небрежно посоветовал ей парень, выбравший меня, и добавил: — Рабыня.

— Да, Господин, — сердито ответила женщина, и, поднявшись, обожгла меня злым взглядом и поспешила прочь, позванивая колокольчиками.

Я посмотрела на него с благодарностью. Он был очень силён и красив, а для него была никем, всего лишь рабыней. А ещё я просто жаждала его прикосновения.

— Она рассердилась, — заметил он, глядя вслед Тупите.

— Да, Господин, — вздрогнула я.

— Мне позвать её обратно и выпороть? — поинтересовался парень.

— Пожалуйста! Нет, Господин! — взмолилась я. — Она всего лишь хотела вас.

— Она — первая девка здесь, не так ли? — полюбопытствовал он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Разве Ты не боишься её? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Долгое время, особенно в первые недели моего здесь пребывания, она отбирала от меня мужчин, — призналась я.

— Не думаю, что у неё и впредь будет получаться это столь же легко, как и прежде, — заметил посетитель, глядя на меня с высоты своего роста.

— Возможно, Вы правы, Господин, — вздохнула я, опустив голову. — Я не знаю.

Безусловно, он не был первым мужчиной, которого я отбила у Тупиты. Однако обычно, если быть честной перед собой, она всё ещё справлялась с этой задачей лучше меня, и увела у меня из-под носа куда больше клиентов, чем я у неё. Ни для кого не секрет, конечно, что рабыни отчаянно конкурируют друг с дружкой за внимание мужчин.

— А тебе не страшно? — полюбопытствовал парень.

— Нет, по крайней мере, не очень, — отмахнулась я. — Если она причинит мне слишком сильную боль, сделает так, что я не смогу танцевать или появиться в зале, наш господин не обрадуется.

— Понимаю, — кивнул он.

Также, хотя я предпочла об этом умолчать, посчитав, что не стоит рассказывать о своих мыслях всем подряд, мне казалось, что я становлюсь всё более популярной среди клиентов, и не только среди них. Для меня не было секретом, что я нравилась нескольким работникам моего владельца, среди которых был и правая рука Хендоу — Мирус. А ещё, я иногда думала, что могла бы понравиться даже моему хозяину. Немного. Хотя как раз это пугало меня гораздо больше, чем месть со стороны Тупиты, поскольку он был огромным, толстым и звероподобным. На мой взгляд, этих доводов, было достаточно, чтобы у Тупиты появился повод, по крайней мере, на какое-то время задуматься, прежде чем пускать в ход стрекало или палку для битья по пяткам, даже если у неё было огромное желание это сделать.

— Но Ты же должна, как минимум, опасаться её, — заметил парень. — В конце концов, она — старшая рабыня.

— Да, Господин, я немного боюсь её, — призналась я.

— Тогда почему Ты решилась приблизиться ко мне? — удивился он. — Стоило ли так рисковать? Почему Ты оказала мне почтение? Почему Ты по-рабски, губами и языком, обслужила мои ноги? Наконец, почему Ты стоишь здесь на коленях? Почему Ты смотришь на меня так, как Ты смотришь? В чём причина твоей дрожи?

— Просто я хочу Вашего прикосновения, — прошептала я.

Он смотрел на меня, стоящую на коленях у его ног, и молчал.

— Просто, я не могу помочь себе, — всхлипнула я.

— Почему?

— Потому, что я — женщина и рабыня, — прошептала я, сглотнув слёзы.

— Веди меня к алькову, — приказал мужчина.

— Да, Господин, — нетерпеливо и с благодарностью воскликнула я, вскакивая на ноги.

Я, походкой рабыни, пошла пред ним к алькову. Рабские колокольчики весело звенели на моей щиколотке, извещая зал о моём триумфе.

13. Интриги

Пребывая в приподнятом настроении, я покинула танцевальную платформу и, весело смеясь, проскользнула через расшитый бисером занавес прочь из зала. Перед тем как сбежать со сцены, мне пришлось вдоволь поползать по ней на коленях, чтобы торопливо собрать монеты брошенные мне в благодарность за исполненный танец. В этот раз их накидали так много, что в одну руку они не поместились, и мне пришлось складывать их в поднятый подол, удерживаемой другой рукой танцевальной юбки. Да, теперь я выступала в прекрасной развевающейся алой юбке, с высоким разрезом справа, пошитой специально для моих танцев из прозрачного шёлка. Также мне разрешили алый топик, сделанный из той же материи. Таким образом, оставались обнажены живот и правое бедро. Юбка была довольно длинной, для рабыни конечно, и заканчивалась низко на бёдрах. Дополняли мой танцевальный наряд двойной пояс с бренчащими монистами, повязанный, как и в тот раз, когда я вышла танцевать свой девственный танец несколько недель назад, одна петля высоко и туго на талии, вторая слабо, и болтаясь ниже пупка. Из украшений на мне были: тройное ожерелье монист вместе с рабскими бусами из стекла и дерева, рабские колокольчики на левой лодыжке, несколько ножных браслетов на правой, на обоих запястьях браслеты, на плече левой руки была намотана блестящая проволока. Венчали всё это варварское великолепие рубин на лбу, удерживаемый на цепочке охватывавшей голову, и вплетённые в волосы нитки жемчуга. Само собой, обуви на мне не было.

Собранные монеты, все до одной, я должна была сдать Мирусу. Обычно он занимался их подсчётом, пока я раздевалась.

— Похоже, сегодня вечером у нас полный зал, — заметил Мирус, поджидавший меня в проходе.

— Да, Господин! — радостно отозвалась я.

Из зала до сих пор доносились довольные мужские голоса призывавшие выступить ещё, и их удары ладонями по плечам в знак того, что мой танец пришёлся им по душе. Я выжидающе посмотрела на Мируса. Должна ли я поторопиться назад в зал?

— Нет, — покачал он головой. — Оставайся здесь.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Сыпь сюда, — велел мужчина, указывая на открытый мешок для денег.

Я аккуратно пересыпала монеты из подола и пригладила юбку.

— Ты хорошо танцуешь, — сказал Мирус.

— Спасибо, Господин! — поблагодарила я, покраснев от удовольствия.

А ведь в свою бытность на Земле я даже представить себе не могла, что когда-то буду танцевать как рабыня перед рабовладельцами.

— Ты приносишь неплохую прибыль таверне Хендоу, — сообщил он мне.

— Я рада тому, что Вы мною довольны, — ответила я, снимая с головы и отдавая Мирусу рубин вместе с его цепочкой.

Рубин мужчина сразу прибрал в свой кошель, а я принялась выплетать нитки жемчуга из моих волос.

— Наши доходы выросли на двадцать процентов по сравнению с прошлым месяцем, — зачем-то поведал мне Мирус.

— Я очень рада, — сказала я, будучи действительно очень довольной.

Жемчуг, вслед за рубином исчез в кошеле Мируса.

— Ты открыла в себе талант танцовщицы, — заметил он.

— Я побывала в руках мужчин, — засмеялась я, — таких мужчин как Вы, мой Господин, тех, кто знает, как превратить девушку в женщину, а женщину в рабыню.

— Думаю, что может оказаться так, что Ты одна из самых прекрасных танцовщиц во всём Брундизиуме, — высказал своё мнение мужчина, немало поразив меня. — И Ты действительно необыкновенно хороша.

— Спасибо, Господин, — искренне поблагодарила я.

— Инвестиции Хендоу в тебя полностью себя оправдали, — усмехнулся он. — И окупились уже многократно.

— Я рада слышать это, — ответила я.

Я правда чувствовала радость от его заявления, но ещё больше я чувствовала облегчение. Я даже думать не хотела, что было бы сделано со мной получись всё наоборот. Можно предположить, что в этом случае, возможно, плеть была бы ещё не самым худшим из того, что могло меня ожидать.

— Но тебе всё ещё многому предстоит научиться, — добавил Мирус.

— Я надеюсь, что господин согласится преподать мне кое-что из этого, — улыбнулась я.

— Ах Ты нахальная тарскоматка, — усмехнулся он.

Я засмеялась, но вообще-то в моей шутке была огромная доля правды. Мирус был одним из тех мужчин, к которым я, когда мои потребности становились совершенно невыносимыми, могла приползти и умолять о снисхождении. И он знал это! Мужлан! Конечно, ведь я ползала к нему достаточно часто! Впрочем, когда мои потребности захлёстывали меня, я была готова ползти с мольбами к любому мужчине, пусть даже к землянину, вот только они, к моему расстройству, разочарованию и страданию, скорее всего понятия не имеют, что надо делать с рабыней. Я была рада тому, что оказалась на Горе, где мужчины хорошо знали, как следует обращаться с порабощенными женщинами.

Сняв с шеи мониста и бусы, первые я отдала Мирусу, а он их сразу прибрал в свой мешок, куда до этого я ссыпала монеты, а вторые я сама уложила в коробку, стоявшую на полу рядом с занавесом.

— Ты хорошо освоилась в своём рабстве, Дорин, — заметил он.

— Спасибо, Господин.

Я подняла на него взгляд. Он опять заставил меня почувствовать жар между моих бёдер. Что поделать, я была всего лишь рабыней.

— Ты была прекрасна сегодня, Дорин, — воскликнула Ина, пробегавшая мимо, позванивая рабскими колокольчиками.

— Спасибо, — крикнула я вслед подруге, торопившейся в зал.

Ина теперь носила лоскуток прозрачного жёлтого шёлка. С недавних пор девушки в таверне Хендоу всё чаще появлялись в зале не голыми, как прежде, а прикрытыми, пусть и небольшим, но куском ткани.

— Мы становимся довольно респектабельными, — заметила Сита, жадно хватая выданный ей крошечный лоскут шёлка.

Одна только Тупита бросила на меня взгляд полный ненависти. Безусловно, при этом от своего шёлка она не отказалась. Кстати, в большинстве пага-таверн, девушки обычно пусть и скудно, но одеты. Это только в самых захудалых, самых дешёвых и низкопробных тавернах рабыни служат голыми, совсем как женщины завоеванного города на победном пиру их завоевателей, которые уже или скоро станут их владельцами.

Конечно, рабский шёлк, что обычно носят женщины в пага-тавернах, а зачастую и в борделях, если там вообще когда-либо разрешают рабыням одеваться, практически прозрачен. Он оставляет совсем немного сомнений относительно красоты рабыни. Некоторые девушки утверждают, что они чувствуют себя в нём ещё более голыми, чем если бы они, правда, были голыми. Но большинство девушек, и я уверена, даже те, кто такое заявляют, были бы благодарны за даже пучок паутины, лишь бы он хоть немного оградил их от властных оценивающих глаз мужчин, даже притом, что они должны распахнуть его или снять немедленно по первой же прихоти господин. Кроме того, я думаю, что большинство девушек знает, что они очень красивы в таком шёлке, и, скорее всего, именно за это они любят его и дорожат им. А вот свободных женщин Гора, как мне кажется, приводит в ужас даже мысль о том, чтобы посмотреть на такой материал. Очевидно, они находят его скандально оскорбительным, а может быть сильно волнующим их. Я уж не говорю о том, что с ними случится, если им предложить коснутся им тела. Некоторые свободные женщины, попав в плен, когда такую материю бросают им под ноги, заявляют, что предпочли бы смерть надеванию этого. Правда, когда им предлагают сделать такой выбор не на словах, а на деле, надевают они его достаточно быстро. И насколько я знаю, такие женщины потом превращаются в превосходных рабынь. Кстати, гореане полагают, что любая женщина, при должном обращении, становится превосходной рабыней. Я думаю, что это вполне может быть правдой. Во всяком случае, в отношении меня это верно на все сто процентов. Существует немало способов, которыми рабыни носят такой шёлк. Например, можно носить его, перебросив через плечо спереди с сзади тела, или повесив на шею спустив спереди вниз прямо, или перекрестив, распахнутым или потно прижатым, повязав коротко, или длинно. Иногда девушке приказывают повязать его на манер бюстгальтера и трусиков, или просто трусиков. Иногда его делают в виде узкой ленты, и просто в несколько витков обматывают вокруг тела рабыни. А завязывание рабского пояса совместно с таким шёлком, дополнительно подчеркивающее фигуру девушки и недвусмысленно дающее ей понять её неволю, само по себе является искусством. Зачастую, также, и особенно в пага-тавернах, такой шёлк носят в виде коротких туник. Большинство из них делаются запахивающимися, поскольку их можно легко и изящно снять с рабыни. У некоторых рабских туник, обычно на левом плече, где он может быть легко достигнут, как праворуким мужчиной, так и праворукой рабыней, имеется легко развязываемый, раздевающий узел. Рывок за раздевающую петельку, и туника, изящно падает к ногам девушки.

Я опустилась на пол прямо у ног Мируса, легко и без сомнений, как и положено девушке-рабыне, даже не задумываясь о том, что сижу в ногах мужчины, и, сдёрнув браслеты с правой щиколотки, положила их в коробку стоявшую слева от меня. При этом, я решила сделать вид, что совершенно не замечаю того, как смотрел на меня Мирус.

Мелькнула мысль, что я сижу, как домашнее животное у его ног. Мелькнула и погасла, ведь фактически я и была домашним животным, и все мы, девушки в таверне, были, по крайней мере, в некотором смысле, именно домашними животными. Но мы были тысячекратно больше, чем просто домашние животные, мы были рабынями, полными рабынями.

Следом за ножными в коробку легли ручные браслеты, а затем и проволока с плеча моей левой руки. Я попытаалсь развязать шнурок с колокольчиками на моей левой щиколотке, но завязанный рукой мужчины узел никак не поддавался. Все мои потуги кончились ничем, узел не поддавался моим тоненьким пальцам.

— Давай помогу, — наконец не выдержал Мирус и присел подле меня.

Это именно он повязал этот шнурок на моей ноге. Мужчины частенько крепят рабские колокольчики на своих девушек. Это один из атрибутов их неволи. Полагаю, всё дело в том, что им доставляет особое удовольствие видеть на нас такие атрибуты рабства, точно так же, как клейма и ошейники. Некоторые мужчины даже, одевая своих девушек, предоставляют рабыне право самой выбрать такие вещи, как одежда, косметика, духи, украшения и тому подобное, но само собой, весь её ансамбль, подвергается предварительному одобрению рабовладельца. В действительности, чаще всего это не более чем простая туника или соблазнительный рабский шёлк, возбуждающие украшения, в которых она должна будет встречать гостей своего господина, и прислуживать им, демонстрируя себя, как одно из его сокровищ. Само собой, от неё ожидается, что прежде чем выйти к гостям, она представит себя перед хозяином для всестороннего осмотра. Она имущество, и принадлежит ему.

Мирус взял мою лодыжку. Какие у него сильные руки! Я поспешно опустила голову так, чтобы он не мог видеть моих глаз. В его пальцах узел продержался недолго, и через пару мгновений развязанный шнурок, звякнув колокольчиками, шлёпнулся в коробку.

Но мужские руки остались на моих лодыжках. Теперь я, уже не скрывая интереса, посмотрела на Мируса.

— Ты голая под шёлком? — спросил он.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

Конечно же, он знал это. Ведь шёлк был практически прозрачным. Надо быть слепым, чтобы не видеть того, что находится под ним.

— Значит, голая рабыня? — уточнил мужчина.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Это, почему-то, является намного более тревожащим и значимым фактором, чем первое. Почему-то нагота рабыни выглядит намного более вызывающей, чем нагота свободной женщины. Несомненно, это имеет отношение к тому, что она собственность принадлежащая мужчине. Также, выражение «голая рабыня» предлагает, что она не просто голая, а, если можно так выразиться, беспомощно голая, поскольку рабыня сама по себе беспомощна. В этом выражении имеется подтекст, что девушка уязвимо и возбуждающе голая, как может быть беспомощной, уязвимой и возбуждающе голой только рабыня.

Он пристально смотрел на меня.

— Да, Господин, — прошептала я. — Под шёлком, я полностью голая, как голая рабыня.

Я почувствовала, что рабское возбуждение становится почти неконтролируемым. Это уже никак не зависело от моих желаний. Давно, несколько недель назад, мужчины разожгли рабский огонь в моём животе. Они разбудили меня, как женщину и как рабыню.

Безусловно, тогда у меня ещё не было никакого понимания того, что могло стать окончательным результатом этого. Тогда, несколько недель назад, я всё ещё была не более чем сырой рабыней.

Мирус неожиданно для меня выпустил мои щиколотки из своих рук и встал на ноги.

— Господин? — разочарованно выдохнула я.

— Встань, — скомандовал он. — Пояс.

Я протянула руки за спину, чтобы развязать двойной пояс с мониста, и снять с себя обе петли. Монеты на этом поясе, как и те, что были на ожерелье, должны быть тщательно пересчитаны Мирусом.

— Ты хорошо смотришься с руками за спиной, — заметил он.

Я удивлённо уставилась на него.

— Теперь твои руки связаны за спиной, — сказал мне мужчина.

— Да, Господин, — растерянно ответила я.

Теперь я должна была держать руки за спиной со скрещенными запястьями. Я была «связана желанием господина». Я не имела права, под угрозой наказания, оторвать одну руку от другой без разрешения хозяина. Известно множество способов «связывания желанием господина». Положение рук за спиной — одно из самых простых и, конечно, самых красивых. В этом случае фигура девушки выставляется напоказ наиболее полно, подчёркивается красоту её выпяченной груди, а сама рабыня выглядит совершенно беспомощно. Эти узы, «узы желания» её господина, не менее ясно дают ей понять власть рабовладельца над ней, чем цепи и верёвки. При другом распространённом способе такого «связывания» девушка должна встать на колени, держась за щиколотки. Есть положение и посложнее, когда невольнице приказывают сесть на пол, просунуть правую руку вперед под коленом правой ноги, так чтобы она прошла по внутренней стороне бедра и по внешней стороне и ниже правой икры и обхватить правую лодыжку, и точно так же сделать и левой рукой. Девушка в таком положении совершенно беспомощна и не может не то что подняться, но и шевелится с трудом. А кроме того очень скоро для неё становится очевидно, что она не может свести ноги. В таком положении девушку могут продержать в течение многих часов, и, конечно, её можно связать не только «желанием господина», но и просто верёвкой.

Само собой все способы таких уз могут сопровождаться различными уточняющими командами. Например, в позиции, в которую была помещена я, с руками «связанными» за спиной, мне могли приказать, правда в этот раз Мирус этого не сделал, чтобы я отвела плечи максимально назад, что, конечно, ещё больше выпятило бы мою грудь вперед для осмотра и удовольствия рабовладельца.

— А думаю, что мне будет трудно снять пояс, — улыбнулась я, — будучи связанной, таким образом.

Он встал вплотную ко мне, и, обхватив меня руками, пристально глядя в глаза, сказал:

— Ничего, я сам сниму его.

В этот момент, откинув занавес, из зала появилась Тупита, и сразу зло уставилась на меня. Было не похоже, что она обрадовалась, увидев меня в объятиях Мируса, который, пожалуй, для девушек был самым желанным мужчиной из всех работников таверны Хендоу, и правой рукой моего владельца. Во взгляде Тупиты, обращённом на меня, читалась дикая ненависть. Ей не надо было объяснять причину положения моих рук. То, что я была «связана желанием господина» она прекрасно видела и понимала. И кстати, это могло быть сделано с ней самой, так же легко, как и со мной, достаточно было одного слова Мируса.

Тупита подошла вплотную к Мирус, и лизнула его плечо.

— Вы позовете меня сегодня вечером? — промурлыкала рабыня.

— Нет, — отрезал тот. — Возвращайся в зал.

— Да, Господин, — сказала она и, метнув в меня полный ярости взгляд, проскользнула за занавес.

— Ты хороша даже для Тупиты, — усмехнулся Мирус. — Благодаря тебе, она становится всё старательнее и отчаяннее в деле доставления клиентам удовольствия.

— Я тоже старательная и отчаянная в этом, — заметила я.

— Да, — кивнул мужчина, — но только не из-за неё.

— Нет, Господин, — улыбнулась я.

— Просто Ты — рабыня, — шепнул он мне на ухо.

— Да, Господин, — признала я, закрывая глаза и наслаждаясь его руками окружавшими моё тело!

— Ты — роскошная прирождённая рабыня, — сказал он.

— Я знала это ещё когда жила на Земле, — призналась я ему шёпотом.

Ведь я, и на самом деле, время от времени, спрашивала себя, не была ли я рабыней в прошлых жизнях, в другие эпохи, возможно во времена Античности или на Средневековом Ближнем Востоке, во времена когда люди жили в гармонии со своими истинными ценностями и с законам природы, когда они действительно были самими собой, и ещё не были поражены, согнуты и извращены нигилизмом и идеологическим безумием. И, частенько, вспоминая, или как мне казалось, что вспоминая, те времена и места, их естественность и правильность, их наслаждения и экстазы, я, погружённая в одиночество и тоску, словно изгнанница из них в сексуальной пустыне моего собственного мира и эпохи, горько плакала. Но независимо от истинности или ошибочности этого, от объяснений и причин того, что пряталось глубоко внутри моего я, было ли оно всплывшими воспоминаниями моих прошлых жизней или просто плодами необузданного генетического наследия, оно было совершенно аномальным в те времена, когда меня угораздило родиться, абсолютно нетипичным для всего, чему меня учили. И глубоко внутри меня всегда таилась уверенность, что они мне лгали. Это было неопровержимо. Я знала, что та, кто была тогда Дорин Уильямсон, родилась для ошейника. Правда, в то время я никак не ожидала, что носить его мне придётся по-настоящему. Откуда мне было знать, что где-то существует и ждёт меня такой мир как Гор, где, как выразился мой похититель Тэйбар «таких женщин, как я покупают и продают».

— Конечно, — кивнул Мирус.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— А кем был твой хозяин на Земле? — полюбопытствовал он.

— На Земле у меня не было хозяина, — грустно улыбнулась я.

— У тебя, у такой женщины, какой Ты являющейся, прирождённой рабыней, не было хозяина? — удивлённо спросил Мирус.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Так значит, юридически, на Земле Ты не была рабыней? — уточнил он.

— Нет, Господин, — улыбнулась я. — Юридически, я не была рабыней, пока меня не доставили на Гор.

— Похоже, мужчины на Земли несколько ненаблюдательны, — проворчал Мирус.

— Возможно, некоторые из них, всё же наблюдательны, Господин, — пожала я плечами.

— Ничего, зато они предоставили нам шанс, исправить их недосмотр.

— Это верно, — согласилась я, улыбнувшись.

— Но, Тебя должны были сделать рабыней юридически ещё на Земле, — заявил он, в упор, глядя мне в глаза.

— Да, Господин, — согласилась я с ним.

Полагаю, что его утверждение было недалеко от истины. Но в таком случае, как мне кажется, очень многие женщины на Земле должны были бы оказаться в рабстве. Уверена, что большинству из тех женщин, с которыми я была знакома, неволя пошла бы только на пользу, и значительную. Конечно, иногда размышляя над поведением той или иной из моих знакомых, я приходила к выводу, что, возможно, они были весьма похожи на рабынь. Разумеется, рассматривая себя и свои поступки, я не сомневалась в том, что и я похожа на рабыню. Полагаю, именно по этой причине, по крайней мере, по большей части, а также и для выяснения правды и своей готовности к ней, я сшила то крошечное платьице из красного шёлка.

— Впрочем, — продолжил Мирус, — даже если тебе как-то, не понимаю как, удалось избежать ошейника в твоём собственном мире, после того, как Ты попала сюда и стала носить его по закону, то и оказавшись снова на Земле тебе от него уже не избавиться. Это практически универсальное правило.

— Нет, Господин, — заверила я его.

— Почему нет? — удивился он.

— Не знаю, Господин, — пожала я плечами.

— Конечно же, это должно быть так и никак иначе, — уверенно сказал он.

— Да, Господин, — кротко ответила я, в конце концов, у меня его правота сомнений не вызывала.

— Здесь, рабыни всегда будут носить свои ошейники, — заявил Мирус.

— Да, Господин, — согласилась я.

В этом я тоже нисколько не сомневалась. Конечно, здесь, на Горе, с такими женщинами, как я, разобрались бы мгновенно, взяли бы их в оборот, подготовили к продаже и продали на невольничьем рынке.

— Но, по крайней мере, теперь Ты в ошейнике, как и должна быть, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Теперь Ты, наконец, рабыня по закону.

— Да, Господин, — признала я, немного испугавшись.

Да, действительно, теперь, здесь, в этом мире, как, возможно, я была бы в Урарту, Шумере, Вавилоне, Ассирии, Халдее, древних Египте, Греции, Риме, Персии или Берберии, я — рабыня юридически, женщина, которую держат в рабстве полностью на законных основаниях.

— Это пугает тебя, — осведомился Мирус, — то, что твой рабский статус узаконен?

— Иногда, — прошептала я.

— Это ужасает тебя? — уточнил он.

— Иногда.

— Но ведь это не имеет никакого значения, — заметил он.

— Я знаю.

— Ты — рабыня, нравится это тебе или нет. Просто, Ты являешься ей, и ничем больше. В любом случае у тебя нет абсолютно никакой возможности изменить свой статус, не больше, чем у вуло или тарска.

— Я знаю, — дрогнувшим голосом повторила я, почувствовав, как его руки легли на мои бедра.

Иногда меня пугал ошейник на моей шее. Я знала его значение, знала, что он, как и клеймо, выжженное на моём бедре, отмечал меня как рабыню, знала, что он помещал меня во власть рабовладельцев, знала, что со мной могло быть сделано всё что им будет угодно.

Мирус умеренно сдавил мои ягодицы. Он был господином. Я была рабыней.

Я попыталась прижаться к нему животом, но его руки остановили меня.

— Ты имущество в ошейнике, — сказал мне мужчина.

— Я знаю! Знаю! — отчаянно шептала я.

— А ещё Ты — превосходная шлюха в ошейнике, — шепнул он, склонившись над моим ухом.

— Но ведь Тупита — ваша фаворитка, — испуганно прошептала я.

— Уже нет, — улыбнулся Мирус.

— Тогда кто же? — задохнулась я.

Его руки по-прежнему сжимали мои бёдра, при этом, не давая мне прижаться к нему.

— Дорин, — огорошил меня он.

— Нет! — попыталась выкрикнуть я, но мой голос сорвался.

— Ты так боишься Тупиту? — поинтересовался Мирус. — Она — всего лишь рабыня.

— Я, тоже, всего лишь рабыней, — напомнила я, — но она, ещё и старшая рабыня!

— Она теряет свой авторитет среди девушек, — пожал он плечами. — Она уже, и возможно, долгое время не первая среди них.

— О-о-о? — протянула я заинтересованно.

Признаться, меня это заинтриговало. Оказывается, положение Тупиты вскоре могло быть понижено, до того же уровня, что и у всех остальных, и она может стать всего лишь ещё одной шлюхой среди нас. Значит, она сама будет вынуждена становиться на колени перед другой девушкой, подвергаться наказаниям, ей назначенным и обращаться к ней не иначе, как «Госпожа».

— В таком случае, кто же будет теперь старшей среди рабынь? — полюбопытствовала я.

— Ну, не Ты, это точно, — усмехнулся Мирус. — Ты, всё же с Земли.

— Я и не хотела бы быть старшей рабыней, — призналась я.

— Кроме того, Ты не тот тип женщины, которая могла бы отдавать приказы, — объяснил мужчина. — Ты из тех, кому нужно приказывать.

— Я готова исполнить любой ваш приказ немедленно, — намекнула я ему.

— Ты больше не боишься Тупиту? — спросил он.

— Я — рабыня, — тихо ответила я. — Я должна повиноваться.

— Я думаю, что, лучше всего на роль старшей подойдёт Айнур, — предположил Мирус.

— А почему не Сита? — поинтересовалась я.

— У неё слишком близкие отношения с Тупитой, — пояснил он. — Как на твой взгляд, Айнур была бы хорошей первую девушкой? — спросил Мирус.

— Думаю, да, — кивнула я. — Она будет строга, но, как мне кажется, справедлива.

— Хм, также, решил и Хендоу, — хмыкнул Мирус.

— Наверное, это правильно, — не могла не согласиться я.

— Похоже, Ты испытываешь большое уважение к мнению Хендоу, — заметил мужчина.

— Он — мой Господин, — осторожно ответила я.

По правде говоря, я, действительно, испытывала большое уважение к мнению Хендоу и к его умственным способностям. Он выглядел грубым и звероподобным, и тем не менее, я ни разу, после нашего первого общения, не усомнилась в его честности и сообразительности, ни, что не менее, с моей точки зрения, важно в его дальновидности и врождённой проницательности. Мои самые тайные мысли, казалось, были открыты для него. Он мог читать меня как книгу, или, что даже правильнее, как нагую испуганную рабыню.

— А ещё, именно он купил тебя, — напомнил мне Мирус.

— Да, это точно! — рассмеялась я, и осеклась, почувствовав его большие пальцы по бокам моего живота.

— О-о-о, — протянул он, — Ты даже представить себе не можешь, как мне нравятся эти округлые женские животики. В них мужчина может потерять себя от удовольствия. Терпеть не могу женщин с плоскими животами.

Я ничего ему не ответила. Я всецело отдалась тем ощущениям, что вызвали во мне его пальцы. Они не причиняли мне ни малейшей боли. И конечно, я была довольна, что Мирус, такой мужчина, настоящий господин, считал тот вид женщин, к которому принадлежу и я, несколько отличающийся от статистических норм женщин, принятых на Земле, привлекательным. А ведь я сама страстно хотела, чтобы он нашёл меня привлекательной. Твёрдые, плоские животы в женщинах, считающиеся на Земле эталоном привлекательности, куда менее популярны среди мужчин на Горе. Возможно, у гореан такие животы скорее ассоциируются с мальчиками или юношами. Мне трудно судить. Кстати, иногда перед продажей, девушку даже заставляют выпить около литра воды, чтобы её живот ещё немного округлился. Именно так поступили и со мной в Рынке Семриса. Точно так же и, возможно по тем же причинам, гореанские мужчины в целом склонны к предпочтению женщин нормального размера, с соблазнительными грудями и очаровательными широкими бёдрами, в противоположность необычно высоким плоскогрудым узкобёдрым женщинам с мужскими ягодицами. Соответственно, таким женщинам, считающим себя необычайно желанными по Земным стандартам, вероятно, нечего опасаться петли работорговца, конечно, если они не могут компенсировать это другими способами, например, необычной красивым лицом или чрезвычайно высоким интеллектом. Женщина, которая считает себя красавицей на Земле, на Горе, к своему удивлению, могла бы оказаться на работе в общественных кухнях или прачечных. Скорее всего, ей для начала пришлось бы учиться, и возможно длительно и мучительно, тому, как надо доставлять удовольствие мужчинам, если можно так выразиться, в пределах её физических ограничений. И некоторые из этих девушек, насколько мне известно, в конечном итоге, несмотря на эти ограничений, становятся драгоценностями и сокровищами своих владельцев. Впрочем, зачастую, самыми важными критериями для выбора рабыни, являются не столько внешние данные, сколько такие вещи, как наличие чрезвычайно сильных женских желаний и невероятных эмоциональных глубин.

— Возможно, Господин желает снять с меня пояс, — напомнила я. — Я бы и сама сняла, но Вы меня связали.

— Ты знаешь, что Ты красива? — не обращая внимания на мои слова, спросил Мирус.

— Некоторые мужчины оказались достаточно любезными, чтобы сообщить мне об этом, — разыграв смущение, ответила я. — Признаться, я не уверена в том, что они не пошутили над бедной рабыней.

— Не пошутили, — совершенно серьёзно сказал он. — Они сказали правду.

— Спасибо, Господин, — так же серьёзно поблагодарила я.

Что и говорить, мне доставило удовольствие то, что Мирус посчитал меня красивой. Он и сам был сильным и красивым мужчиной и господином. Такому хотелось служить и принадлежать, и не только мне.

— Ты что-нибудь слышала об оценках рабынь, вывешенных в общественных банях? — осведомился он.

— Да, я слышала об этом, — кивнула я, густо краснея.

— Некоторые уже ставят тебя на первое место среди девушек таверны Хендоу, — поведал мне Мирус.

— Выше Ингер? — удивилась я. — Выше Айнур и Тупиты?

— Да, — ответил мужчина. — По крайней мере, некоторые из мужчин считают так.

— Но ведь в действительности я же ничем не лучше их, — растерялась я. — Я уверена в этом.

— А вот это уже дело мужчин, решать, кто из вас лучше, — заметил он.

— Да, Господин, — испугалась я.

— Но, — усмехнулся Мирус, — в чём-то Ты, вероятно, права. Вы все, несомненно, в конечном счете, очень близки по своим способностям. Все вы изумительные рабыни. Всё же, эти оценки весьма субъективны. Какие-то женщины больше нравятся одному мужчине, а какие-то другому. Кроме того, Ты появилась недавно, и таким образом, ещё не приелась посетителям, это, по крайней мере, частично объясняет твоё высокое положение в рейтинге. Возможно, позже, достигнув пика, твоя популярность спадёт до обычного уровня просто соблазнительной и изумительной рабыни.

Я смотрела на него, ожидая продолжения. Признаться мне было интересно его мнение обо мне.

— Не стоит забывать и то, что Ты — танцовщица, — продолжил мужчина, — а это, несомненно, повысило твои оценки. Многие танцовщицы, даже весьма слабые, держат высокий рейтинг.

— Да, Господин, — поддакнула я.

— Но одно, всё же бесспорно, — улыбнулся он, — такие оценки, даже, несмотря на их субъективность, а зачастую и глупость, и всю чушь и нелепицы вокруг них нагороженные, указывают на то, это Ты красива и желанна.

Я испуганно уставилась на него.

— Скажу больше, похоже, Ты — одна из самых красивых и желанных рабынь в Брундизиуме, — сообщил он.

— Я в ваших руках, Господин, — шёпотом напомнила я ему.

Я бы с радостью прижалась к нему животом, но не могла сделать этого. Он по-прежнему удерживал меня на некотором расстоянии от себя. Я жаждала дотронуться до него, но и этого мне было не позволено. Он «связал» мои руки за спиной своим желанием.

— Хендоу получил за тебя несколько предложений, — поведал Мирус, — очень заманчивых, но продать тебя он отказался.

Поразительно. Оказывается, я запросто могла сменить владельца!

— Ты хотела бы узнать об этих предложениях? — спросил он.

— Любопытство, не подобает кейджере, — кротко, потупив глаза, ответила я.

— Ну как хочешь, — пожал мужчина плечами.

— О, пожалуйста! Пожалуйста! — сразу заканючила я, опасаясь, что переиграла, впрочем, сразу успокоилась, увидев улыбку мужчины.

— Два предложения купить тебя поступили от владельцев других таверн, — сообщил он. — Но были несколько и от частных лиц.

Меня сразу заинтересовало, на что могло быть похоже, быть в собственности частного владельца. Уж я бы, конечно, постаралась изо всех сил хорошо служить такому мужчине. Я знала, что почти все девушки надеются, когда-нибудь, оказаться в руках одного господина.

— И сколько они предлагали? — дрожа от нетерпенья, спросила я.

— Ты — рабыня, не так ли? — уточил Мирус.

— Да! — отчаянно закивала я.

— Был один, который предложил за тебя семь тарсков, — сообщил он.

— Семь! — ошеломлённо воскликнула я. — Но я же не могу стоить так много.

— Верно, — кивнул он, и с улыбкой добавил: — Лично я предложил только пять.

— Пять! — вскрикнула я.

— Именно так, — признал он.

— Вы предложили за меня пять тарсков серебром? — восхищенно спросила я.

— Да, — подтвердил Мирус.

Я сразу попыталась представить, каково это могло бы быть, принадлежать Мирусу. Рабыни часто задаются вопросом, на что могло быть похоже, быть собственностью того или иного мужчины. Да, решила я, это было бы чрезвычайно привлекательно. Эх, если бы он только меня купил, я бы тогда постаралась превосходно служить ему. Конечно, я должна буду служить как можно лучше любому мужчине, который купил бы меня, в конце концов, я была гореанской рабыней, а, следовательно, ничего другого мне не оставалось.

— Но я не стою и пяти тарсков, — засмеялась я.

— Верно, — согласился со мной он.

— Зачем же тогда, Вы предложили за меня так много? — удивилась я.

— Пьян был, — поморщился мужчина.

— Предполагается, что сегодня вечером, я больше не выйду в зал, — прошептала я.

— Я знаю, — кивнул он.

— Конечно, ведь это господин составлял график, — понимающе засмеялась я.

— Само собой, — усмехнулся мужчина.

— Тогда вызовите меня в свою комнату, — шепнула я. — И я докажу Вам, что возможно, в конечном итоге, могу стоить пять тарсков!

— Возможно, я позову Тупиту, — заметил он.

— Нет, Вы позовёте Дорин, — улыбнулась я.

— А Ты знаешь, что Хендоу подумывает об ограничении твоего использования? — поинтересовался Мирус.

— Нет, не знаю. А почему? — спросила я.

— Думаю, что он испытывает к тебе нежные чувства, — предположил он.

— Я довольна, если мой господин доволен мною, — сказала я.

— Он когда-нибудь приказывал привести тебя к нему? — осведомился Мирус.

— Нет, — покачала я головой.

— Интересно, — задумался Мирус. — Обычно он тщательно обрабатывает и дрессирует новых девушек.

Я непроизвольно задрожала. У меня не было сомнений, что Хендоу, мой господин, мог превосходно знать, как нужно обращаться с женщинами. Он казался таким далёким и могущественным. Он был владельцем всей таверны и всех девушек. Нас у него было двадцать семь. Честно говоря, я побаивалась его.

— На самом деле, я сомневаюсь, что он действительно введёт для тебя ограничения, — высказал Мирус своё мнение.

— Почему Вы так думаете? — полюбопытствовала я.

— Не думаю, что это было бы хорошо для тебя самой, — пояснил он.

— Я понимаю, — кивнула я.

Как было замечено, что отношения между мужчиной и женщиной, имеют тенденцию к значительному улучшению, когда женщина подвергаются его использованию. Когда женщина знает, что этот мужчина может, если он того пожелает, просто швырнуть её к своим ногам и немедленно начать использовать как женщину, то она, скорее всего, будет вести себя с ним совсем иначе, чем с тем, у кого этой власти над нею нет.

— Ты не вызывала у него недовольства в последнее время, не так ли? — поинтересовался Мирус.

— Насколько я знаю, нет, — ответила я. — По крайней мере, я надеюсь на это.

— Он кое-что собирается сделать тебе, — предупредил меня Мирус.

— Что? — со страхом спросила я.

— Ну, раз уж Ты в последнее время не вызывала его недовольства, — заметил мужчина, — можно сделать вывод, что это не планируется сделать в качестве наказания.

— Что же тогда? — озадаченно спросила я.

— А Ты сама ничего не слышала? — осведомился он.

— Нет, — покачала я головой.

— Завтра в таверну должен прибыть кожевник со своими инструментами, — сообщил он.

— Зачем? — поинтересовалась я.

— Извини, — сказал Мирус. — Я думал, что кто-нибудь расскажет тебе.

— О чём? — не поняла я.

— Ничего такого, чего стоило бояться, — ушёл он от ответа.

— Чего именно? — не отставала я.

— Это было сделано со многим рабынями, — пожал он плечами.

Я испуганно смотрела на него.

— Так Ты не помнишь, ничего такого, что могло вызвать недовольство Хендоу? — ещё раз перепросил Мирус.

— Я так не думаю, — ответила я.

— Именно так я и подумал, — кивнул он словно своим мыслям. — Значит, это делается просто для того, чтобы улучшить тебя, сделать тебя ещё желаннее.

— Пожалуйста, Господин, — взмолилась я. — Я всего лишь беспомощная рабыня. Что собираются сделать со мной?

— Хендоу собирается проникнуть тебе уши, — наконец, сказал он.

Я недоверчиво уставилась на него.

— Это правда, — с сочувствующим видом сказал он.

Теперь мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы не расхохотаться.

— Что с тобой? — удивлённо спросил он, заметив мою реакцию.

Я всё-таки не выдержала и хихикнула.

— Не понял, — опешил мужчина и с глупым видом заморгал глазами.

— И это — всё? — на всякий случай уточнила я.

— Всё? — совсем обалдев, переспросил он. — Разве Ты не понимаешь всей серьезности этого?

— Но я сама всегда хотела проникнуть уши, — призналась я. — Просто никак не могла набраться храбрости.

— Ты хотела этого? — ошеломлённо повторил Мирус.

— Ну да, — кивнула я.

— Вот это рабыня! — кажется, он даже задышал тяжелее от восхищенья.

— А в чём дело-то? — спросила я.

Безусловно, я была рабыней, и не только внешне, но внутренне, в моём сердце, причём в этом мире, желала ли того или нет, по всем нормам местного законодательства.

— Надеюсь, Ты понимаешь что, если с тобой будет сделано такое, — наконец смог выговорить Мирус, — то после этого ни один мужчина не сможет смотреть на тебя иначе, чем как на рабыню!

— А я кто? — смеясь, утонила я. — Я и есть рабыня.

— Но ведь это же — варварство, — напомнил он.

— Возможно, — пожала я плечами.

— Но как возбуждающе, Ты будешь выглядеть с проколотыми ушами! — воскликнул Мирус.

Я довольно улыбнулась.

— Так Ты не возражаешь? — поинтересовался мужчина, всё ещё с недоверием в голосе.

— Нет, конечно, — заверила его я.

— Хм, интересно, — хмыкнул он. — Я кстати слышал, что после того как это уже сделано, очень немногие девушки по-прежнему выражают неудовольствие этим. В действительности, большинство взволнованы тем, что их уши проколоты, и стремятся продемонстрировать себя мужчинам в своём новом статусе. Они даже восхищаются и упиваются новыми украшениями, которые так возбуждающе улучшили их внешность.

— Я могу их понять, — кивнула я.

— А Ты можешь себе представить то фантастическое разнообразие и множество новых украшений, которое становится для них доступным?

— Да, Господин.

— Насколько же красивой Ты будешь в таких украшениях!

— Я надеюсь, что Господин будет мною доволен, — сказал я.

— А я надеюсь, что Ты понимаешь ту опасность, которая может быть связана с проколотыми ушами, — заметил Мирус

— Опасность чего, Господин? — несколько испугалась я.

— Опасность, связанная с тем, что Ты станешь ещё желаннее для сильных мужчин, — объяснил он.

— Я понимаю, — кивнула я и задумалась.

Конечно, я осознавала, что такие вещи как моя одежда, или точнее её почти полное отсутствие, клеймо, выжженное в моём теле, ошейник, надетый на меня мужчинами, и который я не могла снять, а также и многое другое и, прежде всего, мой статус рабыни, делали меня намного более сексуально привлекательной для мужчинам, чем я была бы без них. Но я никогда не думала в том направлении, или, точнее, не придавала такого значения, идее, что в этой культуре подобные последствия могли быть вызваны такой мелочью, по крайней мере, с точки зрения землянки, таким пустяком, как проколотые уши или серёжки в них. Безусловно, я была уверена, что проколотые мочки ушей и ношение серёжек, были возбуждающим фактором даже для мужчин Земли. Во всяком случае, для тех из них, кто был способен отреагировать на такие вещи, как прокалывание плоти женщины, с его аллегорией проникновения и соответственно подчинения их власти мужчины, и использование этих проколов, для установки прекрасных украшений. Я ощущала варварский и сексуальный подтекст этого ещё на Земле, и, возможно именно из-за этого боялась проколоть уши уже там. Само собой, здесь это будет сделано со мной, хотела я того или нет. Никакого недовольства по этому поводу, я не испытывала. Скорее, я была чрезвычайно рада.

— Хотелось бы мне поскорее увидеть тебя в таких украшениях, — прошептал, Мирус склонившись к самому моему уху и обдав горячим дыханием.

— Поцелуйте меня, — прошептала я в ответ.

Мои руки по-прежнему были скрещены за спиной, и я не могла разъединить их без его разрешения.

— Возможно, если бы твои уши были бы уже проколоты, — сказал он, — я был бы не в силах противиться твоей просьбе.

— Тогда я хочу, Господин, — прошептала я, — что это произошло как можно скорее.

— Уже скоро, — тяжело дыша, пообещал мужчина.

По моему телу пробежала лёгкая дрожь, я вдруг немного лучше, чем прежде поняла, что означали в этом мире, проколотые уши.

Его руки ослабили хватку на моих бёдрах и скользнули выше, чтобы заняться узлом пояса на моей талии. Воспользовавшись моментом, я всем телом прижалась к нему.

— Я дал тебе разрешение прижаться ко мне? — строго спросил мужчина.

— Нет, Господин, — почти простонала я. — Простите меня, Господин.

Я поспешно отстранилась от него, так, чтобы наши тела не соприкасались. Но между моими грудями и его широкой сильной грудью оставалось не больше дюйма воздуха и тонкая прозрачная ткань рабского шёлка. Я чувствовала себя необыкновенно оживлённой и неудовлетворённой, горячей и возбуждённой, совершенно беспомощной. Я была полностью под его контролем, я даже «связана» была его желанием. Мой обнажённый живот горел. Меня необыкновенно волновала, его близость ко мне. О, как я жаждала преодолеть это малое, и одновременно огромное расстояние между нами и прильнуть своим животом к его. Я чувствовала его руки за моей спиной прямо под моими скрещенными его желанием запястьями.

— Пожалуйста! — взмолилась я.

Наконец, я почувствовала, что он расстегнул большой зажим пояса на моей спине, соединявший обе петли мониста.

— Пожалуйста, — простонала я.

Мирус снял с меня пояс и бросил его рядом с мешком, в котором лежало ожерелье и заработанные и собранные мною со сцены монеты. Покончив с поясом, он пристально посмотрел на меня сверху вниз. Моя голова едва доставала до его плеч.

— Ты умоляешь меня? — спросил мужчина.

— Да! — воскликнула я.

— Кто меня умоляет? — уточнил он.

— Дорин умоляет, — выдохнула я.

— Дорин, что? — не отставал он от меня.

— Рабыня Дорин умоляет господина! — уже простонала я.

— К моим губам, рабыня, — наконец, сжалившись надо мной, приказал Мирус.

С благодарностью и нетерпением я рванулась вперёд, к его губам, приподнявшись на цыпочки, наполовину повиснув в его руках, придержавших меня за подмышки, и растаяла от захлестнувшего меня удовольствия.

— Развяжите меня! — взмолилась я.

Я не смогла бы описать, как мне хотелось обнять его в тот момент, и прижаться к нему всем телом.

— Ты хочешь, чтобы тебя наказали? — осведомился мужчина.

— Нет, Господин! — разочарованно простонала я.

Мы слились в поцелуе, на некоторое время полностью потеряв связь с реальностью. Я перестала ощущать себя отдельным существом, на время поцелуя став частью державшего меня мужчины. Если бы часть моего сознания не следила за тем, чтобы держать руки за спиной, то я, скорее всего, потеряла бы сознание от счастья, что наконец-то оказалась в его власти. Казалось, что прошла вечность, и одновременно пролетело мгновение, когда он престал придерживать меня на весу, и немного отстранился.

— Я всё ещё связана! — простонала я.

— И можешь продолжать оставаться таковой, — прохрипел Мирус.

— Как будет угодно Господину! — прошептала я, уже ощущая в нём его нетерпеливое желание.

Но мужчина, вопреки своему и моему желанию, не прижал меня к себе, а отстранил ещё дальше, на вытянутые руки, окидывая меня горящим взглядом.

— Вы уже забрали рубин на цепи, что был на моём лбу, жемчуг, который был в моих волосах, — страстно прошептала я. — Получили монеты, брошенные посетителями на сцену, и собранные мною для Вас. Ожерелье, пояс, украшения, рабские бусы, колокольчики уже в коробке! На моём теле остался только шёлк! Вы же хотите забрать его у меня!

На лице Мируса появилась мечтательная улыбка.

— Сорвите с меня шёлк, — предложила я. — Возьмите меня прямо здесь, на полу, в коридоре! Я готова! Я умоляю об этом!

— А как насчёт, проверить монеты, — напомнил он.

— Конечно, Господин! — всхлипнула я, понимая, что мужчина только что напомнил мне, что я — рабыня.

— Открой рот, — скомандовал он.

Его палец быстро и умело пробежался по всем закоулкам моего рта. Мирус отличался педантизмом. Ещё ни разу он не пропустил моего обыска на предмет утаённых монет.

— Стой спокойно, — велел он.

— Да, Господин, — отозвалась я.

Мне рассказывали, что некоторые девушки иногда пытаются проглотить мелкие монетки. Лично мне кажется, что это глупостью. Ведь в этом случае, монета может быть достаточно легко и быстро извлечена из её тела такими простыми и весьма неприятными способами, как вызов рвоты или слабительным. Кроме того в случае малейшего подозрения её экскременты могут быть подвергнутым внезапной проверке. Но даже если ей сильно повезёт и удастся утаить монету, то остаётся вопрос, зачем она ей нужна? Обычно у рабыни мало шансов воспользоваться ей. Кроме того крайне трудно найти место, чтобы спрятать такие объекты в клетке или конуре. Не стоит забывать и о том, что невольница постоянно находится под наблюдением, того или иного рода. За ней присматривают и свободные люди, и другие рабыни. И последнее, если кто-либо, например, торговцы, стражники или любой свободный человек заметит, что у неё имеется монета, или тем более монеты, то женщина должна быть готова к тому, чтобы иметь безукоризненное объяснение этой странности, которая, скорее всего, будет сообщена её хозяину. В большинстве городов рабыням запрещено даже касаться денег, за исключением ситуации, когда ей это по той или иной причине это позволено или приказано. Им просто не могут принадлежать деньги, точно так же, как и любому другому виду домашних животных.

Я замерла перед Мирусом, глядя на него сквозь слезы обиды, заполнившие мои глаза.

— Чем это Ты тут занимаешься? — поинтересовался Хендоу, внезапно подошедший из глубины коридора.

Я, даже не задумываясь, упала на колени и уткнулась головой в пол перед своим господином. Но руки я по-прежнему держала сзади, не забывая, что всё ещё связана желанием мужчины.

— Она танцевала, — пояснил Мирус. — Мы только что закончил её проверку на предмет утаённых монет.

— Подними голову, — приказал мне Хендоу.

Я немедленно выпрямилась, приняв предписанную мне позу, широко разведя колени, но держа руки за спиной. Женщина перед мужчинами, рабыня перед рабовладельцами.

— Полагаю, что все монеты сосчитаны, — заметил мой господин.

— Честно говоря, ещё считал, — признался Мирус.

— А почему она до сих пор не в зале? — спросил Хендоу.

— Сегодня вечером она больше не должна выходить в зал, — пожал плечами Мирус, — если только Вы не захотите послать её туда.

— Это согласно твоему графику? — осведомился Хендоу.

— Да, — кивнул Мирус.

— Ну, тогда ладно, — кивнул Хендоу, и, откинув занавес, вышел в зал.

— Встань, — приказал мне Мирус.

Я снова оказалась перед ним, всё так же держа руки за спиной. Мужчина окинул меня пристальным взглядом. Я немного выпятила грудь и отвела руки назад, подчеркивая свою фигуру.

— Пожалуйста, — всхлипнула я.

— Ты должна вернуться в рабский подвал, — сообщил мне Мирус, — и занять место в своей конуре.

— Но сейчас я ещё не нахожусь в своей конуре, — надулась я.

— И где же Ты сейчас находишься? — полюбопытствовал он.

— В Ваших руках, — ответила я.

— Не думаю, что Хендоу обрадуется тому, что я задержу тебя, — усмехнулся мужчина.

— Любой из работающих на него мужчин имеет право использовать меня, — напомнила я, — а Вы — один из его мужчин.

— Верно, — кивнул он.

— Разве Вы не вызовете меня в свою комнату сегодня вечером? — жалобно спросила я.

— Возможно, будет лучше, если я воздержусь от этого, — задумчиво сказал Мирус.

— Как будет угодно Господину, — безразлично сказал я, пожимая плечами.

Конечно, убрать руки из-за спины я не отважилась.

Мужчина, насмешливо посмотрел на меня, и я надменно вскинув голову, отвела от него взгляд. Конечно, он меня пока не прогнал от себя, и надежда во мне ещё теплилась. Я не могла видеть его глаз, но предположила, что он мог сейчас рассматривать вопрос о необходимости моей порки. Причём, для этого ему даже не требовалось какого-либо повода, достаточно было просто его прихоти.

— Похоже, кто-то тут думает, что она — свободная женщина? — предположил Мирус.

— Нет, Господин, — ответила я.

— Да, — протянул он, — а мне почему-то показалось, что Ты могла бы подумать именно об этом.

— Нет, Господин, — заверила его я. — У меня нет подобных заблуждений относительно своего статуса.

Уверена, он в этот момент смотрел на меня. И у меня не было ни малейшего сомнения, что смотрел он на меня, как на рабыню.

— Я могу идти? — спросила я.

— Ты бы остереглась, рабыня, — предупредил Мирус.

— А что если, я спрятала монету в своём топике? — предположила я. — Или в складке моего рабского шёлка?

— Ты это серьёзно? — удивленно спросил он. — Что-то я сомневаюсь.

— А откуда Вы знаете наверняка, если не проверили? — спросила я.

— Ты неплохо выглядишь в рабском шёлке, — заметил Мирус.

— Спасибо, Господин.

— Но без него Ты выглядела бы куда лучше, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — признала я.

Мужчина медленно протянул руки к тыльной стороне моей шеи, и не торопясь развязал узел алого шёлкового топика. Потом, также неспешно стянул его с меня. Я придвинулась к нему так близко, как только было можно, не дотрагиваясь до его тела. Я пока не смела прикоснуться к нему.

Мирус чуть наклонился вперед и, прикрыв глаза, вдохнул аромат моих духов. Это были духи того рода, которые никогда ни одна свободная женщина на Горе не использовала бы ни при каких обстоятельствах. Это были рабские духи. Такие духи словно кричат мужчинам: «Это — рабыня. Используйте её по своему желанию».

— И где теперь твоё высокомерие? — поинтересовался он.

— Его нет, — ответила я.

— Я вижу слёзы в твоих глазах, — заметил Мирус.

— Мои потребности сильнее меня, — призналась я, — я беспомощна перед ними.

Мужчина поднял руку, разжал пальцы, и лёгкий лоскут шёлка плавно спланировал на пол к его ногам.

— Ты можешь встать на колени, — усмехнулся он.

Мне не требовалось второго приглашения. Я оказалась перед ним на коленях, и подняла на него взгляд полный надежды и тоски.

— Говори, — приказал мне Мирус.

— Я, Дорин, рабыня, прошу господина использовать меня, — торопливо проговорила я.

Он надменно, сверху вниз посмотрел на стоящую перед ним на коленях и ёрзающую под его взглядом рабыню, страдающую от неудовлетворённости и изо всех сил пытающуюся удержать руки за спиной.

— Ты готова, не так ли? — осведомился Мирус.

— Да, Господин! — воскликнула я и, всхлипнув, попросила: — Пожалуйста, господин, дотроньтесь до меня!

— Ты умоляешь меня об этом? — уточнил он.

— Да, Господин! — простонала я. — Я умоляю об этом!

— С тех пор, как я впервые увидел тебя, с того самого момента, когда размотал транспортировочное одеяло обнаружив в нём тебя, беспомощную, в рабских наручниках, с того самого момента, как Тебя доставили в этот дом из Рынка Семриса, я мечтал о том, что однажды Ты станешь настолько горячей и переполненной потребностями, что будешь стоять передо мной на коленях и умолять о моём прикосновении.

Признаться, я была удивлена и обрадована тем, что услышала это признание, от столь сильного и властного мужчины, каким был этот гореанин, правая рука Хендоу, моего господина. Конечно, мне доставило удовольствие то, что он нашел меня привлекательной в первые же минуты моего здесь нахождения. Но это, ни в малейшей степени не уменьшило тех отчаянных потребностей, что бушевали во мне. Это не снизило того напряжения, что заставляло ёрзать моё тело. Это нисколько ни ослабило, ни успокоило моих страданий. Я по-прежнему стояла перед ним на коленях, беспомощная перед ним и своими желаниями.

— Интересно, — задумчиво проговорил Мирус, — что можно сделать с женщиной.

— Пожалуйста, Господин! — заплакала я.

Я, та, кто когда-то была Дорин Уильямсон, застенчивой, хорошенькой библиотекаршей на Земле, теперь была охвачена рабскими потребностями. Безусловно, даже тогда, стоя на коленях перед Мирусом, я ещё понятия не имела, насколько острыми такие эмоции могут стать в дальнейшем. А он всё стоял надо мной, и удивленно смотрел вниз.

— Высмеивайте меня, бедную рабыню, охваченную её потребностями, но я умоляю Вас, прикоснитесь ко мне! — взмолилась я, но, так и не дождавшись ответа, продолжила: — Я - нагая рабыня, стоя на коленях перед вами, прошу вас использовать меня так, как Вы пожелаете!

Казалось, он наслаждался моим отчаянием. На какое-то глупое мгновение мне вдруг стало жаль, что я не могла снова превратиться в холодную женщину с планеты Земля, ту, у которой нет таких потребностей или они необыкновенно низки. Мне вдруг невыносимо захотелось, стать практически инертной, фригидной женщиной с надёжно подавленными потребностями, или лучше такой, которая может убедительно притворяться в этом. Всё же не иметь никаких потребностей, если бы это, действительно, было возможно, для любой женщины было бы настоящей трагедией. Впрочем, если в женщине присутствует хоть какая-то потребность вообще, то её разжигание, раздувание, расширение и углубление, при условии гореанской опеки за этим процессом, становиться только вопросом времени. Стоит только женщине попасть в опытные руки, и её потребности будут выявлены, вытащены на свет, освидетельствованы и поддержаны. Потом их тщательно культивируют и выращивают, и они просто вынуждены расти, увеличиваясь в размере и интенсивности, чтобы постепенно стать такими, что начнут периодически и непреодолимо сами появляться внутри её тела подобно силам природы, стихии или катаклизму. И она уже бессильна остановить или как-то повлиять на них, точно так же как она бессильна остановить или повлиять на морской прилив, вращение земли, восход и закат солнца. Отныне, они всегда будут с ней, тлеющие под кожей и в любой момент готовые вспыхнуть и сжечь её в огне страсти. Отныне они определяют условия её существования. Отныне она должна будет на своём опыте понять то, о чём гореане говорят: «рабские огни, горят в её животе». Она узнает и то, что эти огни, даже если они кажутся лишь еле тлеющими угольками, могут быть внезапно раздуты в яростный всепоглощающий пожар всего лишь командой, прикосновением или даже взглядом. Всё это женщина должна будет изучить и покориться им, хочет она того или нет. Её желание теперь не имеет никакого значения, поскольку отныне она — всего лишь рабыня. Что касается меня самой, то, конечно же, я не возражаю против таких вещей. В этом мире я узнала, что нечувствительность это не признак достоинств, а всего лишь физиологическая неполноценность.

Я сквозь слезы смотрела на Мируса. У меня больше не осталось гордости. Я была теперь всего лишь голой рабыней охваченной рабским пожаром. Я в отчаянии корчилась перед ним. Я ничем не могла помочь себе, и хоть как-то попытаться сбросить охватившее меня напряжение, мои руки всё также были связаны за спиной его желанием. И всё же, несмотря на все мои мучения, я не желала быть кем-то иным, кроме той, кем я была. Прежде я понятия не имела о существовании таких потребностей, таких чувств, таких эмоций. Теперь я была в тысячу раз живее, чем когда-либо за всё время моего существования на Земле. И, в конечном итоге, не надо забывать, что боль таких глубоких потребностей, всего лишь, если можно так выразиться, обратная сторона монеты, с другой стороны которой находится невероятное чувство удовольствия от удовлетворения этих потребностей, удовольствия, в свете которого мучение от этих потребностей, пусть ужасных и пугающих, кажется незначительной расплатой. Да, мы можем быть полностью во власти наших владельцев, как простые домашние животные, вплоть до того, что они вправе решать жить нам или умереть, но находясь во власти этих бескомпромиссных зверей, которым мы принадлежим подобно имуществу, с которым можно сделать всё, что пожелают, но именно в их власти, стоит им только захотеть, открыть нам дорогу к невыразимым восторгам и погрузить в экстаз, которого свободная женщина не может даже начать представлять.

— Земная женщина просит об использовании? — усмехнулся Мирус.

— Да! — признала я. — Она просит об использовании!

— Это не типично для женщины с Земли, не так ли? — спросил он.

— Я не знаю!

Конечно, мне не трудно было представить себя стоящей на коленях перед греческим или римским рабовладельцем, или христианской рабыней перед сарацином в Дамаске где-нибудь в 14-ом столетии, или захваченной пиратами английской леди, у которой ещё не было времени изучить, что такое прикосновения мужчин, в гареме принца Берберии в 19-ом. В действительности, я не раз себе это представляла раньше, задаваясь вопросом, не делала ли я всего этого в своих прошлых жизнях. Мысль об этом, как это ни странно, не казалась мне чем-то незнакомым. Безусловно, во мне живут глубокие и безжалостные женские потребности, и они всегда жили во мне, даже на Земле. Конечно, на Земле они не горели так ярко, как они были раздуты теперь, а также, в то время я понятия не имела о том, насколько глубоки, потрясающи и подавляющи они могут стать. Впрочем, я всё ещё, в действительности, оставалась сырой рабыней, пока плохо знакомой с суровостью своего положения. Я ещё даже не начала изучать свой ошейник.

Мужчина, молча, смотрел на меня.

— Уверена, что я не первая женщина с Земли, которую Вы видите у своих ног, умоляющей об использовании, — предположила я.

— Нет, — признал Мирус.

— Что?

— Нет, — повторил он.

— Их было больше чем одна? — заинтересовалась я.

— Конечно, — кивнул он.

— Ох, — вздохнула я, немедленно почувствовав горячую волну ревности к тем другим девушкам. — На Горе мы достаточно быстро учимся умолять об этом, не так ли?

— Это точно, — ухмыльнулся гореанин.

— Я здесь. Я у ваших ног. Я голая. Я в ошейнике. Я собственность. Я прошу использовать меня. Я не могу сделать ничего больше, — проговорила я, глядя ему в глаза.

Теперь мне оставалось только ждать. Что делать со мной дальше, решить было ему.

— Возможно, я мог бы отправить тебя в зал, — предположил Мирус.

— Только не сегодня вечером, — взмолилась я. — Используйте меня сами!

— Расписание можно и пересмотреть, — заметил он.

— Как будет угодно Господину, — с горечью в голосе сказала я, признавая, что, была во власти составленного им расписания.

— Конечно, я мог бы разогреть тебя для клиентов Хендоу, — словно размышляя вслух, проговорил мужчина.

— Разогреть меня? — усмехнулась я. — Да я уже пылаю!

— Ну да, если я пошлю тебя в зал сейчас, в твоём нынешнем состоянии, — кивнул он, — Ты, скорее всего, упадёшь на живот перед первым же мужчиной, сандалии которого увидишь.

— Возможно, Господин, — не стала спорить я.

Конечно, если бы он оказался столь жесток, что отказал бы мне в своём прикосновении, то я, ведомая моими потребностями, сумела бы найти того кто не отказал бы мне в помощи. Но, в этом случае, это был бы уже не Мирус, конечно, кто воспользовался бы теми огнями, что пылали в моём животе. А именно для него они горели. Особенный мужчина ужасно важен для женщины. Он — часть того целого, что зажигает её. Безусловно, рабыня настолько переполнена потребностями и страстью, что для неё будет не трудно увидеть красоту в любом мужчине. Однако если бы меня снова отправили в зал, даже в том состоянии, в котором я пребывала в тот момент, признаться, я не думаю, что упала бы на живот перед первым встречным мужчиной. Я всё же пока была в состоянии контролировать себя настолько, чтобы осмотревшись, выбрать того, кто был бы самым подходящим, самым зажигающим для единства моих потребностей, и пасть ниц именно перед ним. Нет, я ещё не была в настолько отчаянном состоянии, что была готова ползти на животе к первому же мужчине, что окажется в поле моего зрения. Тогда, я даже не понимала, что могла бы когда-нибудь дойти до столь отчаянного состояния, что стала бы делать именно это. Тогда я ещё не верила в это. Позже, мне довелось узнать, насколько я была неправа.

— Однако, если бы Ты сделала это, — продолжил Мирус, — это не пошло бы на пользу нашему делу, скажем так, не вписалось бы в новый имидж таверны, раз уж мы улучшили обстановку в зале, выдали рабские шелка девушкам и сделали много чего ещё.

— Ох? — удивлённо вздохнула я.

— Мы не хотели бы, чтобы посетители думали, что рабыни пага-таверны Хендоу излишне уступчивы, — пояснил он.

— Разве такое возможно? — озадаченно посмотрела я на него.

— Клиенты должны постараться, чтобы добиться своего, — сказал Мирус.

— Добиться рабыни? — поражённо переспросила я.

Ещё несколько мгновений назад, я скорее предположила бы, что меня ужасно накажут за подобное. Мы должны нетерпеливо мчаться к мужчине по самому минимальному проявлению его желания. Мы могли быть «получены» просто по щелчку его пальцев.

— Просто некоторые мужчины хотели бы думать, что девушки, по крайней мере, смотрели бы на него прежде, чем броситься на живот к его ногам.

— Теперь понимаю, — кивнула я.

— Конечно, он по-прежнему может просто выбрать ту, которая понравится ему, возбудит его желание, и, подозвав её к своему столу, просто скомандовать ей.

— Конечно, Господин, — признала я.

— Но Ты кажешься озадаченной, — заметил Мирус.

— Как же на самом деле, мы сможем сыграть для них недоступность, чтобы добиться такого эффекта? — спросила я.

— Например, сначала удостовериться, что он заплатил за свой напиток, — подсказал он.

— Ага, понятно, — улыбнулась я. — Господин состязается с рабыней.

Я решила, что, скорее всего, имел в виду ту ситуацию, о которой нас предупреждали во время обучения, о рискованной игре в «симулирование незаинтересованности». Подразумевалась ситуация, при которой хозяин приказывает своим женщинам, играть «холодность», обычно в отношении гостей его ужина, которым он намеревается предоставить рабынь на ночь. Девушка должна, даже если её живот бушует от одного прикосновения гостя, попытаться сымитировать свою незаинтересованность, и даже ненависть, но в то же время готовность, в случае желания господина, служить ему со всем совершенством рабыни. А потом она должна делать вид, что постепенно, под напором желания мужчины отдаётся ему, позволяя выходить наружу своим истинным чувствам. Таким образом, рабыня должна попытаться произвести впечатление того, что была обольщена и покорена им, а затем, позже, спустя какое-то время, она появляется перед «завоевавшим» её сердце мужчиной, и, становясь на колени подле него, облизывает и целует его, чтобы быть посланной в его комнату, чтобы она могла подготовить для него постель и саму себя. Впрочем, эта игра, скорее редкость, чем правило, и большинство рабовладельцев этим либо не занимаются вовсе, либо это делается нарочито демонстративно, как не более чем шутка. Также, это может быть рискованно для самой девушки, поскольку она обычно действуя в соответствии с обязательствами на неё наложенными, по крайней мере, в седьмом ане, если до гостя к этому времени всё ещё не дошла суть розыгрыша, должна сообщить владельцу своего использования суть шутки своего господина. А вот оценит ли он шутку или нет, это большой вопрос. Многие девушки освежили своё знакомство с плетью после таких шуток, в которых они по большому счёту были лишь статистами. Они просто повинуются своему господину, как и должны, будучи рабынями. Но я полагаю, что, в конце концов, девушка должна ожидать периодические встречи с плетью. Ведь она — рабыня. С другой стороны далеко не каждый мужчина будет пороть невольницу за то, что она сделала вид, что он не привлекает её, хотя фактически она готова пресмыкаться перед ним на животе, особенно если сделано это по приказу её господина. К подобным уловкам, но конечно, но без подлинной и окончательной сдачи, зачастую прибегают, используя «девушек-приманок», рабынь которые служат живцом, капитаны, нуждающиеся в пополнении команды, владельцы рабочих бригад, и прочие заинтересованные люди. Само собой, работа такой приманкой, занятие весьма опасное, учитывая проницательность большинства гореанских мужчин. Однако такая хитрость может продержаться, по крайней мере, несколько минут со многими мужчинами, и в течение часа с некоторыми из них, чего вполне достаточно в целях владельца или людей владельца, обычно незаметно дежурящих поблизости. Кстати нетрудно догадаться, почему девушка, служащая на таком ужине, по-настоящему не заинтересована, если не сказать в ужасе, от перспективы остаться с данным гостем ещё и на ночь. Такие шутки могут развлечь её господина и его гостя, вот только не её саму. Но их рассматривают, как весьма полезные с точки зрения воспитания рабыни.

Я смотрела на мужчину, ожидая его ответа.

— Да, — кивнул он.

— И мы, при этом, должны оставаться пага-рабынями в полном смысле этого слова, — предположила я.

— Да, — подтвердил Мирус, — хотя теперь, по крайней мере, иногда, вы будете одеты в шёлк.

— Понимаю, Господин.

— Единственная разница только в том, что теперь этот шёлк может быть либо, сдёрнут с вас посетителем, либо самой рабыней по его команде, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — улыбнулась я.

Мы по-прежнему должны были оставаться всё теми же горячими и готовыми к использованию пага-рабынями, жаждущимися служить мужчинам, а шёлк не больше, чем приглашение к его удалению. Это кстати ничем не отличалось от того, что имело место даже в самых престижных пага-тавернах. Свободным женщинам в таких местах вообще появляться не разрешали. Обычно, единственные женщины, которых можно было здесь встретить, были рабыни в ошейниках хозяина таверны или его посетителей. Бывает, что мужчина заходит в такое место со своей собственной невольницей, чтобы уединиться с ней на какое-то время, воспользовавшись средствами альковов. Такие места отлично подходят для демонстрации женщине своего превосходства. В конце концов, эти места, независимо от их стоимости, местоположения, назначений, качества еды и напитков, красоты рабынь или качества музыки существовали, точно так же, как и таверна Хендоу для удовольствий мужчин. Это было назначением этих мест, располагались ли они в высоких башнях, выходя на изящные мосты, или так близко причалов, что можно было расслышать плеск волн о сваи, играла ли в них дюжина музыкантов или единственный, вечно пьяный цехарист, были ли девушки богато одетыми в шелка или абсолютные голыми, за исключением их клейм и ошейников, были ли в альковах цепи золотыми, а меха роскошными, или просто верёвки и соломенные циновки. Везде, непременным атрибутом этих мест были пага-рабыни.

— Но возможно, в твоём случае мы могли бы сделать исключение, — заметил Мирус.

— Господин? — не поняла я.

— Думаю, будет лучше, если мы не позволим им узнать, что Дорин, наша танцовщица, стала такой горячей рабыней.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Если она будет казаться гордой, холодной, надменной и равнодушный, то возможно это пойдёт на пользу таверне, поскольку посетители будут жаждать получить её в свою власть, чтобы оказавшись с нею в алькове, сломить её сопротивление, а затем, окончательно приручив, превратить её во всего лишь ещё одну пищащую и извивающуюся шлюху пага-таверны.

— Со мной будет сделано всё, что пожелают мои владельцы, — отозвалась я. — Но означает ли это, что мне приказано попытаться скрыть мою страсть?

— Нет, — покачал головой Мирус. — Ты не тот тип танцовщицы. Ты слишком красива и слишком заметно, что Ты полна потребностями. Ты должны оставаться такой, как Ты есть, уязвимой, горячей и восхитительной.

— Спасибо, Господин, — с облегчением вздохнула я. — Ещё раз Вы поиздевались над рабыней.

— Ты возражаешь? — осведомился он.

— Нет, Господин, — ответила я.

Как будто имело какое-то значение, против чего могла бы возражать рабыня!

Мужчина улыбнулся.

— Это всего лишь один из способов поиграть со мной, — пожала я плечами.

— Ты всё ещё горишь? — поинтересовался Мирус.

— Да!

— Ты всё ещё умоляешь?

— Да, да и ещё раз да! — выкрикнула я.

— Ну, тогда, — на миг задумался он, — думаю, что теперь мы можем отправить тебя в твою конуру, с цепью запертой вокруг талии, ну Ты помнишь её, там ещё браслеты сзади.

— Пожалуйста, нет, Господин! — заплакала я.

Но вместо того, чтобы приказать мне уйти, Мирус вдруг присел и сгрёб меня в свои руки. Я запрокинула голову и закрыла глаза. Его мощь ошеломила меня. Как никогда прежде я ощутила свою слабость и мягкость, потерявшись в его объятиях.

— Развяжите меня, — срывающимся голосом взмолилась я. — Позвольте мне обнять Вас!

— Нет, — отрезал мужчина.

Его голос, вдруг стал каким-то хриплым и наполненным желанием.

Мне оставалось только прикладывать отчаянные усилия, чтобы удержать руки за спиной!

Мужчина опрокинул меня на спину. Никакой нежности. Прямо на каменные плиты коридора, рядом с расшитым бисером занавесом. Моё тело само прыгнуло ему навстречу, с благодарностью прожимаясь к мужскому телу. Я была счастлива, почувствовать его вес на себе. Я была раздавлена, расплющена. Наверное, завтра моя спина будет в синяках и ссадинах оставленных шершавым неровным камнем. Наружу рвался мой крик блаженства и осознания моей неволи.

— Самое время преподать тебе твою неволю, — прорычал мужчина.

— Я подчиняюсь! — простонала я. — Я подчиняюсь!

— Ты развязана, — наконец произнёс он столь долгожданные слова.

Я мгновенно вытянула руки из-под спины и вцепилась в него.

— Ты просто невероятная рабыня для удовольствий, — прохрипел Мирус.

— Господин! — всхлипнула я.

— Тебе нужен только этот мир, и ошейник чтобы высвободить твои способности, — сказал он.

— Да, — прошептал я. — Пожалуйста, пожалуйста.

Я была в полном восторге, как женщина и как рабыня.

— Господи-и-ин! — приглушённо вскрикнула я.

— Кажется, женщина с Земли уже называет мужчину Господином, — усмехнулся Мирус.

— Да, Господин! Да-а-а, Господи-и-ин! — с трудом выговорила я.

Конечно, я называла его «Господином»! Он, как и все другие были моими «господами», и теперь, не только согласно законам природы, но также и, по юридическим законам.

В его руках я чувствовала себя ошеломлённой, и не могла поверить в то, что мне посчастливилось ощутить. Из меня рвался неудержимый тонкий жалобный крик, словно умоляя о пощаде, о небольшой паузе, о мгновении милосердия.

И мужчина сжалился надо мной. Он предоставил мне время прийти в себя.

Я, сквозь слёзы, смотрела на Мируса. Да, мне всегда, даже на Земле, хотя я, одновременно, страшилась этого, хотелось оказаться во власти мужчин, столь сильных, столь внушительных и господствующих, перед которыми я, согласно всем законам, писанными и неписаным, могла бы быть только рабыней. И вот теперь я оказалась на Горе, где мои тайные желания сбылись, я окружена именно такими мужчинами, и я в ошейнике.

Я тихонько простонала.

— Оххх, — пораженно отозвалась я, выгибаясь дугой.

— Возможно, теперь Ты земная женщина, наконец-то готова к рабскому оргазму, — усмехнулся Мирус.

— Господин? — удивилась я.

— У тебя необыкновенно отзывчивое тело, — пояснил он. — Так что, даже, несмотря на то, что Ты очень недолго пробыла рабыней, возможно, Ты всё же уже готова к такому оргазму.

— Да, Господин, — пробормотала я.

Я в ужасе попыталась вспомнить те ощущения, которые я испытала только что, и которые оказались всего лишь намёком, просто прелюдией к по-настоящему сильным ощущениям.

Неужели он сможет сделать со мной такое? Неужели кто-то вообще способен сделать это со мной?

— Ты слышишь меня? — спросил Мирус.

— Да, Господин, — ответила я, попытавшись отстраниться от тех ощущений, что прокатывались по моему телу, но это было очень нелегко сделать, будучи пленницей его объятий.

— Думаю, что Ты можешь быть готова к своему первому рабскому оргазму, — повторил мужчина.

— Я не понимаю, Господин, — призналась я.

— Как мне кажется, пришло время тебе узнать, что это такое.

— Да, Господин, — всхлипнула я, и вдруг…, - Ай! А-а-ай О-О-Огхх!

Это снова накатило на меня, подняло и куда-то понесло. Наверное, мой взгляд в это мгновение стал совершенно диким.

— Нет, — отрезал мужчина. — Больше никакого милосердия.

Я стонала, извивалась, дёргалась, вскрикивала.

— Как приятно держать тебя в своих руках, — прорычал мой мучитель.

— Не отпускайте меня, — молила я. — Пожалуйста, не останавливайтесь!

Теперь я сама не хотела, чтобы он остановился.

— А Ты небезынтересна, — заметил Мирус.

Опять моё тело начало исторгать из себя приглушённые неконтролируемые крики. Моё лицо стало мокрым от слёз.

— Что-то не так? — полюбопытствовал мужчина, не останавливаясь ни на секунду.

— Нет, не-е-ет! — прорыдала я.

— Ты хочешь, чтобы я остановился?

— Не-е-ет! — отчаянно выкрикнула я.

— Нет, что? — издевательски любезно спросил Мирус.

— Нет Господин, Господи-ин, Господи-и-иннн! — провыла я. — Про-о-остите-е-е меня-я-я-а, Господи-и-ин!

Меня затрясло, я ошеломлённо вскрикнула, и начала издавать беспорядочные тонкие, беспомощные звуки.

Что интересно, ещё в доме моего первичного обучения, я заметила, что женщины самых разных типов, например, уроженки Земли и Гора, издают практически идентичные звуки, находясь в состоянии оргазменного экстаза. Эти звуки следует отличать от обычных вскриков, которые действительно в основном связаны с культурой, воспитанием и происхождением. Теперь я с удивлением обнаружила, что именно такие звуки рвались на волю из моего извивающегося тела.

— Охх! — тихонько выдохнула я расслабляясь.

И вдруг…, я вцепилась в лежащее на мне мужское тело. Во мне снова начало разрастаться, расширяться, разгораться это ощущение. Теперь оно испугало меня.

— Господин!

— Ничего не бойся, — прошептал он мне. — Твоё тело оттачивается и обучается.

Я снова задыхалась, извивалась и кричала.

— О, да, — протянул Мирус, — Ты доставишь своим владельцам огромное удовольствие.

Владельцам, подумала я? Да понимает ли он то, что он делает со мной! Может ли он быть не осведомлён о том, что я сейчас ощутила?

— О, да, Ты преуспеешь в этом, — продолжил он. — Ты, моё необыкновенно страстное маленькое животное.

— Я надеюсь, что я мои владельцы останутся довольны мною, — тяжело дыша, проговорила я.

Неужели он не знал того, какие ощущения он только что заставил меня пережить?

— Вот теперь я уверен, что Ты по-настоящему готова к первому из твоих рабских оргазмов, — сообщил мне Мирус.

— Господин?

— Вызов их в рабыне — это одно из удовольствий обладания рабыней, — объяснил он.

— Простите меня, Господин. Вы доставляете мне огромное удовольствие. Но я даже не понимаю того, о чём Вы говорите, — призналась я.

— Сначала, — сказал мужчина, — Ты будешь способна только к слабым рабским оргазмам, но не бойся, Ты ещё вырастешь и преуспеешь в этом.

— Я не понимаю, — пожаловалась я.

— Ты очень красива, нежна и находишься в моих руках, — заметил он.

— Да, Господин.

Я была благодарна ему за то, что он старался говорить со мной столь доброжелательным тоном.

— Ты голая. Ты в ошейнике. Ты в собственности, — перечислил он.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Кто Ты? — спросил Мирус.

— Я — рабыня, Господин, — ответила я, озадаченная его вопросом.

— И Ты отдаёшь себя своим владельцам полностью, всю без остатка?

— Да, Господин, — чуть слышно шепнула я.

Я знала, что не имела ни права, ни возможности солгать относительно этого. Гореанские рабовладельцы или, по крайней мере, большинство из них, весьма квалифицированы, и читают женщин, так же легко, как открытую книгу. Мой Господин, Хендоу, пугающе опытный специалист в этом вопросе. Впрочем, я не думала, что смогла бы одурачить Мируса или любого другого в данных вопросах. Когда самые тайные мысли девушки могут быть прочитаны так же легко, как номер лота рабыни, написанный на её груди, единственное что ей остаётся — полная честность. А учитывая, что от гореанской рабыни всегда требуется полное и безоговорочное подчинение, то в таких суровых обстоятельствах и неё остаётся только выбрать один их двух вариантов действий, умереть или стать по-настоящему истинной, полной рабыней, в душе, в уме и в поведении. Выбор невелик, и подавляющее большинство предпочитает выбрать второе — действительность истинной неволи.

— А теперь приготовься отдаться мне полностью, — велел Мирус.

— Да, Господин, — простонала я, внезапно пораженная тем, что начала понимать оргазм в его природной форме мужского доминирования, усиленный, расширенный и углубленный в рамках института полного женского рабства. Я отдалась, не только как женщина мужчине, но и как рабыня господину!

В тот момент, я больше не слышала шума таверны находившейся за занавесом. В тот момент существовали только я и Мирус.

— Позвольте мне кончить! — взмолилась я.

— Жди! — приказал он.

Я была его полной пленницей!

— Пожалуйста! — задыхалась я.

Я голая. Я в руках мужчины, сандалии которого я была готова вылизать.

— Господи-и-ин! — простонала я.

Могло ли что-то, что всё ещё оставалось во мне от гордой женщины с планеты Земля попытаться сопротивляться этому?

— Господи-и-ин! — закричала я.

— Нет, — сурово отрезал Мирус.

Нет, то, что осталось во мне от земной женщины, было совершенно бессильно!

— Пожалуйста, пожалуйста-а-а! — шёпотом причитала я.

— Нет, — стоял на своём мужчина.

Значит, что то, что оставалось во мне от земной женщины, исчезло, и на её месте теперь появилась только испуганная гореанская рабыня, оказавшаяся на краю познания того, чем она являлась.

Я больше не хотела простых ласк и поцелуев с уважением, предписанным банальной земной этикой. Я должна была быть завоевана!

— Пожалуйста! — зарыдала я.

— Нет, — снова отказал мне Мирус.

Мне больше не разрешено даже клочка собственного достоинства или гордости. Моя капитуляция перед мужчиной ничего общего не имела с тем, что было принято на Земле. Ничего общего с той лёгкой бессмысленной рябью эмоций, указывавшей на приемлемое выражение чувств, наибольшее, на что были способны многие из землян. Нет, скорее это был результат его воли и власти, его принуждения, решительности и применения ко мне его силы, делавшей меня беспомощной. Он просто брал меня так, как он хотел меня брать. Это не было актом компромисса. Это был акт получения им удовольствия от обладания мной. Это был манифест его ошеломительной власти и моей беспомощной слабости, его триумфа и моего поражения. Это был акт его бескомпромиссной власти наложенной на меня, и которой я, женщина, не в силах была сопротивляться.

— Позвольте мне кончить! — умоляла я.

— Жди, — его ответ был неизменным.

Я застонала. Мне не нужна была вежливость в любви. Я хотела быть уверенной, что находилась в руках мужчины, который способен к тому, чтобы возбуждаться, и которого возбуждала я. Я хотела быть в руках того, кто нашел бы меня по-настоящему изумительной, чьей яростной власти я могла бы покориться, и чьи жестокие и ненасытные аппетиты я могла бы вызвать. Я хотела быть в руках настоящего мужчины. Я не хотела ошибаться в том, владеют мной или нет. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались так, как если бы я была хрупким цветком, и могла бы сломаться от прикосновения. Я не хотела бороться со сном во время акта любви. Я хотела, чтобы он обладал и покорял меня, а если случилось бы так, что он остался недоволен мной, то я не хотела бы, чтобы дрогнула его рука держащая плеть.

— Я готова! Я прошу позволить мне подчиняться вам, как рабыне!

— Ещё нет, — Мирус был безжалостен.

Я начал рыдать от желания уступить его натиску.

Он не собирался просто наслаждаться мной или получать удовольствие вместе со мной. Он декларировал свою власть надо мной. Я не должна была быть просто использована, пусть даже использована как простая рабыня, как это иногда нравится делать нашим гореанским рабовладельцам. Я должна была капитулировать полностью и без остатка. Это даже не было просто актом любви. Произошедшее со мной было намного значимее и опустошительнее для меня, чем просто это. Надо мной доминировали, мной владели. Я должна была капитулировать, как рабыня, полностью!

— Пожалуйста!

— Нет!

Я должна была быть побеждена, окончательно.

— Пожалуйста!

— Мне необходимо заткнуть тебе рот? — строго спросил Мирус.

— Нет, Господин, — простонала я.

— Ты готова? — уточнил мой мучитель.

— Да, да, Господин! — закричала я.

— Теперь Ты можешь отдаться, — наконец разрешил он, — как рабыня.

И я сдалась на его милость, полностью, без компромиссов, как рабыня своему господину.

А чуть позже, придя в себя, всё ещё не веря в случившееся со мной, я посмотрела на него, дикими от переполнявших меня эмоций глазами.

— Господин, — одними губами проговорила я, признавая, что то, что я принадлежала мужчинам, было абсолютно верно.

Замерев, почти не дыша, я лежала в его руках, ошеломлённая, напуганная рабыня. Мой опыт, в контексте обусловленном моей смиренной капитуляцией в отношениях между нами, между господином и его рабыней, теперь был полным.

Мирус поцеловал меня. На этот раз очень нежно.

На Земле я даже представить себе не могла, что такие мужчины где-то существуют. Я могла только мечтать о них, о мужчинах, перед которыми я совершенно справедливо могла быть только презренной рабыней. Но оказавшись на Горе, я стала собственностью именно таких мужчин. И теперь, голая, в рабском ошейнике и клеймом на бедре, я лежала в руках одного из них.

— Что это было? — спросила я. — Чем было то, что Вы со мной сделали?

— Ничем, — ответил Мирус.

— Господин! — возмутилась я.

— Это был рабский оргазм, — снизошёл он до объяснений.

Я вздрогнула в его руках.

— Конечно, такой, какой был возможным для тебя.

— Да, Господин! — сладко улыбнулась я.

Оказывается у меня только что был рабский оргазм, с любопытством подумала я.

— Весьма слабенький, если быть совсем честным, — добавил он.

— Слабенький! — воскликнула я. — Пожалейте бедную рабыню, прошу вас, Господин. Не дразните её так.

Мне никогда прежде не доводилось испытать ничего даже близкого с такой подавляющей мощью. Я всё ещё оставалась под впечатлением произошедшего со мной. Оказавшись во власти этих ощущений, я была ошеломлена и совершенно беспомощна.

— Тебе ещё предстоит расти и расти до большего, — пояснил Мирус. — Ты в самом начале пути. Это сейчас они такие слабые.

— Неужели может быть сильнее? — поинтересовалась я.

— Ты поднялась только на первую ступень того, что мужчины могут заставить тебя почувствовать, рабыня Дорин, — улыбнулся мужчина.

По телу пробежали мурашки, заставившие меня вздрогнуть. До настоящего времени я даже не представить себе не могла, что власть мужчин надо мной могла быть настолько огромной.

— Ты хотела бы почувствовать такое снова и сильнее? — спросил он.

— Да, — прошептала я. — Да!

Насколько же глубоко мы были в их власти! Мужчины держали нас в рабстве не только силой боли, но также и силой удовольствия. В лице Мируса, они позволили мне ощутить вкус невероятного наслаждения, возможно лишь для того чтобы заронить во мне некое подозрение относительно того, какими могли бы быть эти ощущения в будущем. Теперь в их власти было предоставить мне такие удовольствия, или отказать мне в них. Только ради этого я готова была повиноваться им со всем возможным совершенством!

— На что Ты готова пойти, чтобы пережить это снова? — поинтересовался Мирус.

— Пожалуйста, не заставляйте меня говорить этого, Господин, — взмолилась я.

— И что здесь происходит? — откуда-то сверху донёсся зычный мужской голос.

Мы с Мирусом мгновенно отпрянули друг от друга. Только он сразу оказался на ногах, а я на коленях, опустив голова до каменных плиток пола.

— Ты что взял её здесь в коридоре? — спросил Хендоу.

— Ну да, — ответил Мирус.

Конечно, со своего места я не могла видеть лица Хендоу, но почему-то была уверена, что господин не был обрадован случившимся. Мне показалось, что и Мирус испытывал неловкость перед ним. По моему телу пронеслась горячая волна страха.

— Ты, что тренировал её? — спросил Хендоу.

— Да, — ответил Мирус.

— Лучше места не нашлось? — осведомился Хендоу.

— Я ещё и получил удовольствие от неё, — раздражённо отозвался Мирус.

— И как она тебе? — сразу заинтересовался Хендоу.

Кажется, в этот момент я покраснела.

— Для сырой рабыни, очень даже ничего, — ответил Мирус.

Поведение и достоинства рабыни, как и другие её особенности, могут обсуждаться открыто, впрочем, как и таковые параметры любых других животных. Ведь рассказывая про свою собаку или лошадь, никто не будет стесняться их присутствия.

— Она сдалась тебе? — уточнил Хендоу.

— Куда бы она делась, — сказал Мирус.

— Полностью? — как будто удивился Хендоу.

— Само собой, — несколько сердито ответил Мирус.

— Подними голову рабыня, — скомандовал мне Хендоу.

Я немедленно повиновалась ему.

— Ты отдалась? — спросил меня Хендоу.

— Да, Господин.

— Полностью? — теперь уже обращаясь ко мне, уточнил он.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Ему? — спросил мой господин.

— Да, Господин, — испуганно подтвердила я.

— Ну и как, она достигала рабского оргазма? — осведомился Хендоу.

— Да, — кивнул Мирус.

— Рабыня? — позвал он меня.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Это — твой первый, не так ли? — поинтересовался Хендоу.

— Да, Господин, — шёпотом ответила я и закусила губу.

— Возможно, Вы предпочли бы довести её до этого состояния лично, — осторожно начал Мирус. — Если это так, то я этого не знал. В таком случае, вам стоило бы известить меня о своих намерениях, конечно, я бы уважал их, если бы знал о них.

— Какое значение имеет то, кто вызывает в девке её первый рабский оргазм? — отмахнулся Хендоу.

— Никакого, конечно, — пожал плечами Мирус.

— Тебе понравилось это, рабыня? — спросил меня Хендоу.

— Да, Господин, — пискнула я, испуганная тем, что впервые видела его в таком состоянии.

— Это всё? — уточнил он.

— Я полюбила это, — прошептала я испуганно.

— Что именно Ты полюбила? — раздражённо переспросил Хендоу.

Я ошеломленно уставилась на него. Но я же скромная застенчивая девушка. Я робкая. Я с Земли. Я не могла вслух произнести такие слова.

— Она всего лишь сырая рабыня, — попытался вступиться за меня Мирус. — Возможно ….

— Помолчи! — отмахнулся от него Хендоу.

Мирус дернулся, как от удара. Его скулы напряглись. Я был поражена. Как Хендоу мог говорить так со свободным человеком? А ещё я никогда прежде не видела его, в таком состоянии.

— Я ухожу, с вашего позволения, — ледяным тоном заявил Мирус.

— Стой, где стоишь, — небрежно бросил Хендоу.

— Я не знал, что рабыня представляла интерес для Вас, — попытался объяснить Мирус.

— Она так же бессмысленна для меня, как и любая другая рабыня, — сказал Хендоу.

— Конечно, — кивнул Мирус.

Хендоу снова обратил внимание на меня. В его глазах, не предвещавших для меня ничего хорошего, плескалась жестокая ярость. Я должна была ответить на его вопрос. Но, как же это было трудно для меня! В мою бытность на Земле мне было трудно назвать тот вид танца, которым я занималась и который любила, его настоящим названием. Вместо «танца живота» я всегда говорила «восточный танец». Но под пристальным взглядом Хендоу, я спасовала. Мне было невозможно выдержать пристальный взгляд настоящего господина.

— Мой рабский оргазм, — с трудом выдавила я из себя.

— Говори громче, рабыня, — потребовал Хендоу.

— Мой рабский оргазм, — уже громче повторила я.

От сказанных мною слов, тело начала колотить неудержимая дрожь.

— И Ты хочешь испытывать это снова и снова, не так ли? — спросил мой хозяин.

— Да, Господин, — признала я, и мои глаза, внезапно наполнились слезами.

Какой же беспомощной я была перед такими мужчинами.

— Ты хочешь этого отчаянно? — уточнил он.

— Да, Господин! — всхлипнула я.

— Возможно, теперь Ты понимаешь, что это привязывает тебя к рабству куда крепче, чем ошейники и цепи, — заметил Хендоу.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Значит, Ты понимаешь и то, что теперь Ты порабощена гораздо полнее, чем когда-либо прежде, — сказал он.

— Да, Господин, — прошептала я.

Это было правдой. Я жаждала этих невероятно потрясающих ощущений. Теперь я была готова на всё, только бы пережить их снова. Ради того, чтобы мужчины позволили мне снова испытать их, я готова была стать для них самой прекрасной из всех рабынь. Внезапно, спрятала лицо в ладонях, и зарыдала в голос.

— Хендоу, — попытался протестовать Мирус.

— Ты посчитал монеты? — поинтересовался у него Хендоу.

— Нет ещё, — сердито буркнул тот.

— Возможно, тебе, стоит рассмотреть возможность выполнения этого, когда у тебя появится свободное время, — заметил Хендоу.

— Конечно, — проворчал Мирус. — Вы хотите, чтобы я послал эту рабыню в зал, или в ваши покои?

— Если не ошибаюсь, то согласно расписанию, ей нечего делать в зале этим вечером.

— Понятно, — кивнул Мирус. — Значит, сейчас она отправиться мыться, а потом я пошлю её в ваши покои.

— Нет, — остановил его Хендоу. — Девка отправится в конуру и будет заперта там, с цепью на животе и прикованными к ней сзади руками.

— Я прослежу, — сказал Мирус.

— Нет, за этим проследит Тупита, — отрезал Хендоу.

— Хорошо, — не стал спорить Мирус.

Хендоу развернулся и ушёл. Я мгновенно ткнулась головой в пол, и стояла в такой позе, пока его шаги не стихли за поворотом. Подняв голову, я удивлённо посмотрела на Мируса, кажется удивлённого не меньше меня самой.

— Не понимаю, — пробормотал мужчина, уставившись в ту сторону, где скрылся Хендоу. — Ничего не понимаю.

— Господин? — позвала его я.

— Хендоу — мой друг, — растерянно сказал Мирус. — Мы умерли бы друг за друга.

— Господин, — снова позвала я, протянув к нему руку.

— Нет, — сердито, бросил он, отстраняясь от меня как от заразной.

У меня перехватило дыхание от обиды. Его отношение ко мне вдруг стало совершенно другим, по сравнению, с тем каким было несколько минут назад. Он смотрел на меня сердито, если не сказать зло.

— Ты красотка, не правда ли, Дорин? — спросил он.

— Я не знаю, Господин, — прошептала я.

— Это не далеко от истины, — сказал он с горечью. — Возможно, Ты даже слишком красива.

Всхлипнув, я опустила голову и уставилась в пол.

— Но Ты — всего лишь рабыня, — добавил Мирус.

— Да, Господин.

Он отвернулся от меня и, откинув занавес, вышел в зал.

— Тупита! — услышала я, его голос. — Тупита!

Но первой кто появился в коридоре, была не Тупита. Из-за портьеры выскользнула Сита, в переброшенной через плечо шёлковой ткани. Она плюхнулась рядом со мной на колени и сразу же полюбопытствовала:

— Что случилось?

— Я не знаю, — растерянно пожала я плечами.

— Проблема с Мирусом? — уточнила рабыня.

— Хендоу рассердился, как мне кажется, — ответила я.

— Это имеет какое-то отношение к тебе? — спросила Сита.

— Кажется да, — кивнула я.

— Слушай, а правда, что Хендоу к тебе расположен? — шепотом спросила она.

— Я так не думаю, — призналась я.

— Ходят слухи о том, — опасливо оглянувшись, зашептала Сита, — что у нас со дня на день может появиться новая старшая рабыня. Ты случайно ничего про это не слышала?

— Я слышала кое-что об этом, — кивнула я. — Но не знаю, насколько это всё правда.

— Если что, похлопочи за Ситу, — шепнула она.

— Но Ты же подруга Тупиты, — удивилась я.

— У Тупиты нет, и никогда не было никаких подруг, — усмехнулась Сита, заставив меня, озадаченно уставится на неё. — Ты просто намекни про Ситу перед владельцами. Если я буду первой среди девушек, то я о тебе не забуду, Ты будешь второй.

— Говорят, что Тупита теряет свой авторитет среди девушек, — осторожно сообщила я.

Кстати, нас у Хендоу было двадцать семь.

— Так оно и есть, — кивнула Сита. — Я проследила за этим. Кто, по-твоему, помог ей его растерять?

— Хм, интересно, скольким из нас Ты предложила должность второй девушки? — поинтересовалась я.

— Только тебе, — страстно заверила меня она, заставив улыбнуться. — Правда-правда. С другими мне хватало намёков непопулярность Тупиты, её произвол, протекционизм, и, само собой, на обещание более легкой жизни под моим командованием.

— Чем же я такая особенная? — удивилась я.

— Из-за Хендоу, — прошептала женщина.

— Не понимаю, — призналась я.

— Ты ему нравишься, — уверенно заявила интриганка. — Я в этом уверена.

— Не может быть, — отмахнулась я. — Я сама слышала, как он сказал, что я для него всего лишь бессмысленная рабыня.

— Ага, все мы бессмысленные, вот только мужчины готовы убивать из-за рабынь, — усмехнулась моя собеседница.

Я вздрогнула, вдруг осознав, что Сита только что сообщила мне чистую правду.

— Похлопочи за Ситу, — шепнула рабыня.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент занавес разошёлся, и в коридоре появилась Тупита.

— Ты — глупая рабыня, — крикнула мне Сита, моментально вскочив на ноги. — Тебе ещё учиться и учиться, как надо ублажать мужчин!

— Да, Госпожа, — покорно признала я, пряча усмешку.

— Что это с Мирусом случилось? — спросила Тупита. — Я его ещё никогда таким сердитым не видела.

— Это связано с Хендоу, — подсказала Сита. — Хозяин рассердился на Мируса.

— Это как-то связано с этой рабыней? — осведомилась Тупита.

— Само собой, — закивала Сита. — Я вынудила её признаться. Ты посмотри на неё. Невооружённым взглядом видно, что её недавно использовали.

— Что, прямо здесь? — удивилась Тупита.

— Вот именно, что здесь, — усмехнулась Сита.

— Возвращайся в зал, — приказала ей старшая рабыня.

— Тупита! — попыталась возмутиться Сита.

— Там за столом номер пятнадцать сидит мужчина. Он в дурном расположении духа. Насколько я знаю, у него дома проблемы с его свободной спутницей. Падай на живот перед ним. Помоги ему утешиться.

— Да, Госпожа, — отозвалась Сита и, бросив взгляд на меня, развернулась и вышла в зал.

— Так значит, между Мирусом и Хендоу, произошло что-то неприятное? — уточнила Тупита.

— Возможно, Госпожа, — ответила я. — Я не знаю.

— И скорее всего из-за тебя? — предположила женщина.

— Возможно, Госпожа. Я не знаю, — повторила я.

— Интересно, что же тут могло произойти, — задумчиво проговорила она.

Тупита, не сводя с меня глаз, медленно обошла вокруг меня.

— Да, — кивнула она своим мыслям. — Полагаю, это вполне возможно.

Наконец женщина замерла передо мной.

— Ты знаешь, что должно быть с тобой сделано? — осведомилась она.

— Я должна быть заперта в конуре, с цепью на талии и прикованными к ней сзади руками, — вздохнув, сообщила я.

— Значит, тебя использовали здесь? — сказала Тупита, осматриваясь.

— Да, Госпожа, — ответила я.

— Ох уж этот мой нетерпеливый Мирус, — покачала она головой.

Я, молча, смотрела на неё.

— Ты хоть хорошо ему отдалась? — полюбопытствовала женщина.

— Да, Госпожа, — прошептала я.

— О, да, Мирус умеет хорошо преподать нам наше рабство, не так ли? — поинтересовалась женщина.

— Да, Госпожа, — признала я. — Пожалуйста, не наказывайте меня, Госпожа.

— Интересно, почему бы это я должна это сделать? — усмехнувшись, спросила она меня.

— Я думала, что Вы могли рассердиться на меня, — всхлипнула я, — из-за Мируса.

— У всех мужчин этого дома имеется право свободного доступа к любой из нас, — пожала Тупита плечами. — А Ты слишком соблазнительна.

— Так значит, Вы на меня не сердитесь? — спросила я.

— Конечно, нет, — отмахнулась женщина. — А что Ты должна была делать? Сопротивляться? Ты — всего лишь рабыня.

— Спасибо, Госпожа, — облегчённо вздохнула я.

— Следуй за мной в подвал, — скомандовала старшая рабыня. — Цепь и браслеты я надену на тебя там. И можешь не бояться, я не собираюсь затягивать цепь на животе ни на звено больше, чем необходимо.

— Спасибо, Госпожа, — искренне поблагодарила её я.

— И ещё, позже, я принесу тебе из кухни кекс, — пообещала Тупита. — Я положу его на пол в твоей конуре. Руками Ты, конечно, воспользоваться не сможешь, но, я думаю, что Ты справишься и так.

— Спасибо, Госпожа, — уже несколько удивлённо сказала я.

— Просто не отзывайся обо мне плохо при Хендоу, — усмехнулась женщина.

— Да, Госпожа, — пообещала я.

— Если я всё же останусь первой девкой, — вздохнула она, — я сделаю тебя третьей, второй после меня самой и Ситы.

— Спасибо, Госпожа, — сказала я.

Я поднялась на ноги и проследовала за Тупитой по коридору к лестнице, ведущей в рабский подвал, где было расположено большинство конур. Старшая рабыня, сдержав своё слово, не стала затягивать цепь на талии слишком туго, по крайней мере, не туже, чем было необходимо. И она, правда, сходила на кухню и принесла мне оттуда кекс.

— Просто не говори обо мне плохо с Хендоу, — напомнила Тупита.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

Лежа на боку и повернув голову, я понемногу съела принесённую женщиной сдобу. Потом, одними зубами, как смогла, я натянула на себя одеяло, и вытянулась в темноте своей конуры. Немного подёргав руками, закованными в рабские браслеты, убедилась, что ни они, ни цепь мне особо не мешали, но сидели на мне плотно и надёжно. И держали они меня отлично. Я вспомнила, что мужчина сделал со мной, и насколько рабыней он меня сделал. А Хендоу подтвердил, что я ещё никогда не была столь полно порабощена, как теперь. А ещё меня теперь преследовали воспоминания о тех потрясающих ощущениях. Да, Хендоу был прав. И я теперь не знала, плакать ли о власти мужчин надо мной, или кричать от радости. Я, правда, не знала. Да, я была рабыней, и, несмотря на свою уязвимость и связанные с моим статусом страхи, мне это нравилось. Теперь мне оставалось только постараться хорошо служить мужчинам.

А ещё меня пугали интриги рабынь, Тупиты, Ситы, да и других девушек тоже. Вот чего мне точно не хотелось, так это быть вовлеченной в них.

Я лежала на полу в конуре, в темноте рабского подвала таверны Хендоу, и любила всех мужчин Гора. На самом деле, несмотря на те сильные чувства, что я испытывала на Земле и мою интуицию, я не начала понимать свой пол, пока не оказалась порабощена, пока не оказалась на своём месте, предписанном мне природой, под властью сильных и бескомпромиссных мужчин. Теперь я любила свой пол. Теперь мне нравилось быть женщиной. Это было изумительно! Это было замечательно!

14. Наказание

Я стояла на коленях на ковровой дорожке у подножия возвышения, увенчанного креслом моего господина, Хендоу из Брундизиума. Ворс ковра щекотал мой лоб. Ладони рук прижимались к полу по обе стороны от головы. Меня вызвали в его апартаменты. Я часто вздрагивала.

Честно говоря, меня пугала эта комната. Мне уже приходилось бывать здесь прежде. Это была своего рода приёмная, или кабинет моего хозяина, Хендоу. Также, я отлично помнила, что в одной из стен имелась панель, которая открывшись, выпускала сюда Борко, серого охотничьего слина. Где-то в темноте примитивного и ужасного мозга этого животного намертво отпечаталось моё имя и мой запах. Теперь достаточно было только команды хозяина, и следопыту даже не понадобится что-либо из моих вещей. От воспоминания о прикосновениях его пытливого носа меня передёрнуло.

Я понятия не имела, по какой причине была вызвана в приёмную моего владельца.

— Подними голову, — приказал мне Хендоу из Брундизиума. — Встань. Теперь подойди ко мне и встань на колени там передо мной.

Я поднялась по широким, покрытым ковром ступеням и опустилась на колени. Мужчина немного наклонился вперед.

— Поверни голову влево, — велел он. — Теперь вправо. Хорошо.

Мои уши были проколоты. Это произошло вчера утром. Кожевник проткнул мочки моих ушей, а пришедший вместе с ним кузнец вставил в проколы крохотные, временные штырьки, чтобы не дать ранкам зарасти. Казалось, что мой господин просто захотел осмотреть результаты работы приглашённых мастеров, и, похоже, они ему понравились. Могу добавить, что и я была рада, что господин оказался доволен работой.

— Можешь вернуться к подножию и встать там, — указал он.

Я, склонив голову, попятилась вниз и замерла там, выпрямившись перед моим хозяином, как это и ожидалось от рабыни. Полагала, что меня сейчас отпустят, но ошиблась. Хендоу, молча, смотрел на меня. Меня опять начали терзать подозрения. Я снова испугалась.

— Я могу встать на колени, Господин? — осторожно поинтересовалась я.

Признаться, я чувствовала бы себя куда комфортнее, стоя на коленях в присутствии такого мужчины, как Хендоу. Тем более что я уже была напугана до слабости в коленях, причём в прямом смысле этого слова, так что мне было бы легче стоять на коленях, чем на ногах. По крайней мере, не надо было бы следить за тем, чтобы не пошатнуться или не упасть.

— Нет, — отрезал Хендоу.

Пришлось стоять. Я задрожала сильнее. Я не так далеко стояла от мужчины, чтобы у него возникли затруднения в считывании реакций моего тела. Любое, даже самая минимальная дрожь моего тела, малейшая слабость в ногах были ему превосходно видны.

— Ну что ж, эти люди своё дело знают туго, — отметил он. — Твои уши проколоты просто превосходно.

— Да, Господин, — отозвалась я. — Спасибо, Господин.

Конечно же, я и сама была довольна тем, что работа была сделана на высоком уровне. Признаться, я сама была рада носить на себе такие украшения, ведь они могли сделать меня ещё привлекательнее для мужчин. Кроме того, у меня уже появилось некоторое понимание того, какое значение имеет ношение сережек для гореанских мужчинам, и того, какое влияние оно на них может оказать.

— Сними свою одежду, — приказал мне Хендоу.

Я дотянулась до раздевающего узла, завязанного на левом плече, и, потянув за свободный кончик, позволила короткой шёлковой тунике, которая в тот момент была на мне, изящно стечь к моим ногам. Дело было утром, так что на мне была туника, сделанная из тонкой, но непрозрачной шёлковой ткани, а не из прозрачного шёлка, в котором мы обычно выходили в зал вечером, чтобы обслуживать клиентов нашего хозяина. Тунику из такого шёлка мы могли бы носить даже вне таверны. Безусловно, это был шёлк того вида, который позволят носить только рабыням для удовольствий. Всё же мы одевались согласно предпочтениям мужчин. Кстати, за всё время моего здесь нахождения, мне ни разу не разрешили покинуть территорию таверны. Нет, мне, конечно, было предоставлено определенное время на то, чтобы выходить и заниматься на свежем воздухе в маленьком закрытом со всех сторон дворике позади таверны, но и только.

Я осталась совершенно обнажённой перед Хендоу. Туника жёлтой шёлковой лужицей растеклась вокруг моих ног.

Мужчина внимательно рассматривал меня.

Теперь, я была более чем уверена, что он пытался прочитать моё тело. Дрожь охватила меня с новой силой. В какой-то момент мне показалось, что он мог заглянуть внутрь меня и узнать все мои самые сокровенный тайны и даже мысли. Я покачнулась, едва устояв на ногах, настолько ослабли мои колени. Удержать равновесие удалось с трудом.

— Ты боишься? — спросил Хендоу.

— Да, Господин, — призналась я.

— Почему? — полюбопытствовал он.

— Я в присутствии своего господина, — объяснила я.

Мужчина кивнул и продолжил рассматривать меня.

Я задышала несколько увереннее. Мне показалось, что, возможно, он всего лишь захотел полюбоваться на мою красоту, если конечно таковая у меня имелась с его точки зрения. Такое весьма обычно у гореанских мужчин. Они не видят ничего предосудительного в том, чтобы приказать своим рабыням раздеться и покрутиться перед ними, принять те или иные соблазнительные позы, подвигаться определенным образом, или иным способом продемонстрировать свою красоту. Гореанские мужчина, сильные мужчины, вообще очень ценят красоту женщины. Не будем забывать и о том, что в случае с рабыней, речь идёт об их собственности, ведь девушка им принадлежит. Таким образом, мужчины могут командовать ею, требовать от неё выступать именно так, как это нравится владельцам, а женщина соответственно должна повиноваться им со всем возможным совершенством. Она — их рабыня. Полагаю, что это, по крайней мере, частично, следствие понятного желания ценить и получать удовольствие от своего имущества, или, от того, что можно было бы рассматривать, как драгоценности или сокровища. Например, мы не увидели бы ничего странного, если бы земной мужчина, время от времени, вынул бы монету или марку из своей коллекции и провёл бы некоторое время, любуясь этим, тщательно исследуя и осматривая предмет своей гордости. Ведь в его руках предмет его увлечения, если не сказать страсти. Точно так же, ничего странного не увидит гореанин, если, скажем, городской чиновник, генерал или Убар мог бы любить время от времени садиться в своих садах удовольствий и разглядывать принадлежащих ему женщин, крутящихся перед ним нагими или одетыми согласно его предпочтениям. Столь же понятно, что не столь богатый и не занимающий высокий пост человек мог бы, точно так же, как и они, но на более скромном уровне, наслаждаться видом его девушки или девушек, которыми он владеет. И, как знать, возможно, такому бедняку вид одной единственной, зато любимой рабыни доставит куда больше удовольствия, чем богачу вся его коллекция. Если какой-либо мужчина, вдруг, возможно на улице или в транспорте, замечает женщину, с его точки зрения привлекательную, разве он не будет, пусть и украдкой, с удовольствием рассматривать её? А случись так, что предмет его интереса оказался бы в его власти, как владельца, если бы рассматриваемая им женщина вдруг оказалась его собственностью, его имуществом, разве было бы что-то удивительное в том, что он мог бы просто приказать, возможно, перед этим дав ей то имя, которое понравилось бы ему: «Сними свою одежду, и покажи мне себя». Конечно, те, кому такие соображения просто непостижимы, из-за того, что их сексуальность находится на крайне низком уровне, врятли будут в состоянии понять смысл сказанного. Ведь, если мужчина приказал женщине, раздеться, и, возможно, потребовал от неё продемонстрировать себя, то весьма обычно, что это может закончиться её использованием. С другой стороны это тоже не всегда обязательно. Иногда рабовладелец, насладившись красотой своей женщины, может просто приказать ей одеться и вернуться к исполнению прежних обязанностей. Надо ли объяснять, как разочаровывающе может подействовать такой приказ на возбуждённую рабыню. Ведь довольно трудно сняв себя одежду перед мужчиной и, возможно, быть вынужденной продемонстрировать ему себя во всей красе и при этом не оказаться охваченной горячей тревожащей волной своих собственных пробуждающихся потребностей.

— Интересно, — протянул Хендоу.

— Господин?

— Ты довольно красива, — сказал он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Но в мире много женщин красивее тебя, — продолжил хозяин.

— Господин? — удивилась я.

— Что же, тогда, такого особенного есть в тебе, чего нет в них? — спросил он.

— Я не понимаю вас, Господин, — призналась я.

— Ты, правда, земная женщина? — уточнил Хендоу.

— В некотором смысле, Господин, конечно, да — кивнула я, — в том смысле, что я — женщина, родившаяся на Земле. Но с другой стороны, я уже давно не земная женщина. Теперь я всего лишь гореанская рабыня.

— Чему Ты научилась на Горе? — поинтересовался мужчина.

— Я научилась тому, что к мужчине следует обращаться «Господин», — ответила я.

— Поясни, что Ты имела в виду, — потребовал он.

— Господин? — не поняла я.

— Почему Ты должна обращаться к мужчинам не иначе как «Господин», — пояснил Хендоу.

— Я поняла, Господин, — кивнула я. — Простите меня, Господин. Я сказала неточно. Я сразу должна была выразиться яснее. На Горе я узнала, что мужчины — мои владельцы.

— Именно поэтому для тебя является правильным называть любого из них «Господин», — сказал он.

— Да, Господин.

— Я приказал проколоть твои уши, — заметил Хендоу.

— Так было угодно вам, Господин, — отозвалась я.

— Теперь Ты всего лишь девка с проколотыми ушами, — сказал он.

— Да, Господин, — озадаченно ответила я.

— Ты знаешь, что это означает? — осведомился мужчина.

— Я не уверена, — призналась я.

— Отныне, у тебя нет никакой надежды, оказаться вне ошейника, — пояснил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

Я пришла к выводу, что он, по некой своей причине или причинам, решив сделать меня ещё более возбуждающей для своих клиентов и мужчин вообще, приказал проколоть мне уши. А возможно, подумала я, в некотором роде, он захотел, подтвердить на мне моё рабство, сделав его намного глубже. Впрочем, меня это совершенно не волновало. Я была рабыней!

— Ты знаешь, почему я решил проколоть твои уши? — спросил Хендоу.

— Нет, Господин.

— Существует множество причин, по которым с рабынями делают это, — сказал он, и на некоторое время задумался.

— Господин?

— Это улучшает её как рабыню, — продолжил он. — Это делает её более возбуждающей и более обольстительной для мужчин, и одновременно она сама становится более легковозбудимой.

— Да, Господин, — сказала я, краснея с головы до пят.

— Есть и просто экономические соображения. Это поднимает цену рабыни.

— Конечно, Господин, — понимающе кивнула я.

— В общем, причин множество, — пожал он плечами. — Те, что я назвал, только одни из них.

— Понимаю, Господин, — сказала я.

— Кроме того, — добавил Хендоу, — я решил, что в твоём случае, это особенно обосновано.

— Господин?

— Теперь Ты — девка с проколотыми ушами, — сказал мужчина, — но, более того, Ты была ей ещё до того, как твои уши прокололи.

— Да, Господин, — ответила я, несколько озадаченная его словами.

— Я презираю тебя, — вдруг выплюнул Хендоу.

Я опустила голову. Ничего удивительного с том, что он мог презирать меня, не было, да я в этом и не сомневалась. Но, почему-то я подозревала, что его чувства ко мне были куда более сложными. Во мне крепла уверенность, что они уже превысили простое презрение к распутной девке-невольнице.

— Итак, — проговорил он, — согласно моему решению твои уши проколоты.

— Да, Господин.

— Вы принадлежишь ошейнику. И теперь, как уже было замечено, в нём Ты и останешься.

— Да, Господин.

— Неужели тебя это не беспокоит, не заставляет стыдиться?

— Нет, Господин, — призналась я.

— Какая Ты оказывается нахальная, бесстыдная рабыня, — презрительно бросил Хендоу.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

— Значит, Тебе нравится быть рабыней, — заключил он.

— Я — рабыня, — признала я. — Таким образом, я должна открыто признать то, что прежде от всех срывала, но что всегда скрывалось в моём сердце, и, признав это открыто, находить в этом счастье и удовольствие.

— Ты шлюха, которой нравится быть рабыней, — ухмыльнулся мужчина.

— Да, Господин, — кивнула я.

Я предположила, что не стоило сообщать ему, до какой степени мне это нравилось!

— Мы подумываем о назначении новой первой девки, — сказал Хендоу.

— До меня доходили слухи об этом, — признала я.

— И что Ты думаешь о Тупите? — полюбопытствовал мой хозяин.

— Я за неё, — ответила я.

Мужчина улыбнулся. Полагаю, что для него не было секретом, как жестока была Тупита ко мне в начале, и что теперь мы с ней фактически конкурировали, если не сказать враждовали. С другой стороны я пообещала Тупите, что не буду говорить о ней плохо. В конце концов, той ночью она не стала затягивать цепь на моём животе излишне туго, хотя вполне могла это сделать.

— Она предлагала тебе, за твою поддержку, положение второй девки? — предположил мужчина.

— Третьей, — поправила я.

— И кто бы в таком случае была вторая? — поинтересовался он.

— Сита, — ответила я.

— Похоже, Тупита считает, что Сита её союзница, — криво улыбнулся Хендоу.

— Да, Господин, — кивнула я.

— А что Ты думаешь о Сите, как о старшей рабыне? — спросил хозяин.

— Думаю, она была бы не хуже на этом посту, — осторожно заметила я.

— Ты готова поддержать её кандидатуру? — осведомился Хендоу.

— Да, — ответила я. — Я готова поддержать Ситу.

Я стояла перед ним, опустив голову и смотря в пол под ногами. В действительности, мне крайне не хотелось ввязываться в эти интриги.

— А она что тебе пообещала? — полюбопытствовал мой господин.

— Положение второй девушки, — сообщила я.

— Значит, я так понимаю, Ты предпочтёшь поддержать Ситу, а не Тупиту.

— Нет, Господин, — замотала я головой.

— То есть Ты предпочитаешь кандидатуру Тупиту, — решил он.

— Я поддерживаю обеих, — пробормотала я.

— Эй, — воскликнул Хендоу, — у меня в таверне, может быть только одна первая девка!

— Да, Господин, — согласилась я.

— Так кого из них предпочла бы Ты? — поинтересовался моим мнением мужчина.

— Из этих двоих, пожалуй Тупиту, — ответила я.

— Почему? — не отставал он.

— Сита предаёт Тупиту, — постаралась объяснить я. — Она делает вид, что является её подругой, но на самом деле это не так.

— А Ты, значит, думаешь, что Тупита, если их поменять местами, вела бы себя как-то иначе? — усмехнулся Хендоу.

— Я не знаю, Господин, — честно призналась я.

— Значит Ты на стороне Тупиты вовсе не потому, что она принесла тебе кекс? — вдруг спросил он.

Я пораженно посмотрел на него.

— Она была здесь до тебя, и после нескольких ударов плетью сама всё рассказала, — пояснил хозяин. — Должно быть, она просто ужасно хотела остаться на положении первой девки, что рискнула украсть что-то с кухни. Само собой, она рассчитывала остаться не пойманной.

— Господин?

— Недостача была сразу замечена старшим поваром, — пожал он плечами. — Только у Тупиты, старшей рабыни, кроме моих работников и назначенных помогать на кухне рабынь, мог быть доступ к еде прежде, чем была замечена недостача. Стоило лизнуть её пальцы, и стало ясно, что на них присутствуют следы сахара. А крошки нашлись на следующее утро в твоей конуре.

— Понимаю, — кивнула я.

— Ей назначили всего-то пять плетей, — сообщил Хендоу.

— Господин добр, — сказал я, вздрогнув.

А ведь могли назначить и тысячу, а то и вовсе — убить. Она была всего лишь рабыней.

— Что Ты думаешь об Айнур? — поинтересовался мужчина.

— Думаю, что она была бы хорошей старшей рабыней, — признала я.

— Ты можешь предложить кого-то лучше? — уточнил Хендоу.

— Нет, Господин, — покачала я головой.

— Очевидно, что и Тупита и Сита хотели заручиться твоей поддержкой в этом вопросе, — заметил он.

— Уверена, что каждая из них пыталась договориться сразу с несколькими девушками, — предположила я.

— В той или иной мере, — кивнул мой господин, — но не настолько, насколько Ты могли бы подумать.

— Ох? — выдохнула я.

Наверное, моё удивление слишком явно проявилось на моём лице.

— Они обе, очевидно, думали, что Ты могла бы иметь некое влияние на меня, — предположил мужчина. — А Ты тоже думаешь, что имеешь влияние на меня?

— Нет, Господин, — поспешно ответила я.

Ну какое влияние я могла иметь на Хендоу? Да я за всё это время даже видела его крайне редко, только второй раз здесь и несколько раз в зале таверны. Он ни разу не вызвал меня к себе для интимного использования, что было бы подходящее для рабыни. В действительности, это несколько озадачивало меня и даже заставляло усомниться в своей привлекательности, по крайней мере, для него. Само собой, он достаточно часто пользовался услугами других девушек. И кстати, мне показалось, что они очень боялись вызова в его покои, скорее всего из-за его уродства и грубости. Подозреваю, также, что он не был особо нежен с ними, и, несмотря на их к себе отношение, страдание и отвращение, вынуждал их служить себе с бескомпромиссным совершенством. На самом деле, могло показаться, что в рабском подвале, большинство девушек завидовали мне, за мою очевидную неприкосновенность в этом плане. Но что достаточно интересно, а возможно и парадоксально, лично я не расценивала его с таким же отвращением, как многие из моих сестёр по рабству. Да, как и все они, конечно, как своего господина я его боялась, но одновременно с этим, я испытывала к нему огромное уважение, к его силе, его проницательности и интеллекту, которые я не могла не ощутить в нём. Кроме того, не знаю почему, но иногда я чувствовала жалость к нему. Мне казалось, что его жизнь, должно быть, была очень трудна. Он сам упомянул, что когда-то был предан своим лучшим другом, оставившим его умирать. Тогда за него отомстил Борко. Если бы он только вызвал меня в свою спальню, я постаралась бы служить ему так хорошо, как только смогла бы. И хотя я и не стремился служить ему, но я не побоялась бы сделать это. В действительности, мне самой иногда было любопытно представить, на что это могло бы походить, интимно служить ему в его спальне. Всё же мужчины так сильно отличаются, один от другого. Возможно, именно эта моя готовность к вызову в его покои, как это ни парадоксально, обеспечила мою безопасность в этом вопросе. Я этого не знала. Возможно, по некоторым причинам, известный только ему одному, Хендоу находил особое наслаждение в принуждении напуганных им и ненавидевших его женщин к доставлению ему удовольствия, и, если не ошибаюсь, особенно это касалось женщин, которые считали его звероподобным и тошнотворным, тех, которые не могли питать к нему ничего кроме отвращения. Вот такую женщину он взял бы с удовольствием, а затем, вывернув её наизнанку, вынудил бы её отдаться, как настоящей рабыне. И кстати, когда они, дрожащие, все в синяках, едва способные идти сами, возвращались, в рабский подвал, в них оставалось немного сомнений относительно их женственности или власти их господина. Однако я не думала, что на этот раз была вызвана сюда для того, для чего обычно вызывали к нему рабынь. По крайней мере, ничто мне на это не намекало. Тем более, что обычно женщины посылали к нему вечером. Но вот для чего именно я была сюда вызвана, уверенности у меня не было. Возможно, конечно, ему просто захотелось осмотреть проколы в моих ушах. В конце концов, он это и сделал. Не исключено, также, что он пожелал полюбоваться на меня голую, как на своё имущество. У него было много разных девушек, и поскольку, как могло показаться, он задумался о смене «первой девки», он захотел узнать моё мнение. Он уже сделал и это.

Я стояла перед ним, у основания, покрытого ковром возвышения, нагая в ошейнике. Он смотрел на меня сверху вниз. Казалось, что этот огромный мужчина сидевший надо мной в своём кресле, был абсолютно спокоен и ленив. Но я-то чувствовала, что внутри него прячется существо взрывной энергии и темперамента.

— Почему Ты боишься? — снова поинтересовался Хендоу.

— Я в присутствии своего господина, — повторила я.

Да, я боялась. Он не отпускал меня, не разрешил встать на колени. Он просто сидел и, не говоря ни слова, внимательно рассматривал меня. И под его пристальным взглядом, я ещё острее ощущала своё клеймо и ошейник.

Я бросила на своего владельца быстрый взгляд.

Как это ни странно, но именно теперь, я понемногу начала осознавать значение тех крохотных, временных булавок с шариками на концах, вставленных в мои уши вчера утром. Перед моим владельцем теперь стояла девушка с проколотыми ушами. Конечно, девушке, где-нибудь на Земле, это не могло бы показаться вопросом большой значимости. Но я-то была не на Земле. Здесь к такому, так или иначе, рационально это или нет, относились как к чему-то многозначительному и важному. В некотором роде эти штырьки подтвердили моё рабство, возможно даже надёжнее, чем клеймо и ошейник.

— Ты — превосходная и очень ценная рабыня, — наконец заговорил Хендоу.

— Спасибо, Господин, — с облегчением поблагодарила я, решив, что, возможно, меня вызвали сюда, просто чтобы похвалить.

— Ты — великолепная танцовщица, — продолжил мужчина, — возможно, одна из лучших в Брундизиуме.

— Спасибо, Господин.

— Твоё имя стоит на одной из самых высоких сток на стене в общественных банях, — сообщил он.

— Спасибо, Господин.

— Прибыли таверны заметно пошли вверх, сразу после твоего первого выступления, — сказал Хендоу.

— Я рада, что я так ценна для моего господина, — вставила я.

— Мирус ведь позавчера вечером рассказал тебе об этом? — уточнил он.

— Кое-что, да, Господин, — кивнула я.

Кстати, я не видела Мируса с того самого вечера.

— Это всё, правда, — заметил Хендоу.

— Тогда я рада, Господин, — улыбнулась я.

— Ты думаешь, что Ты теперь высокая рабыня? — спросил он.

— Нет, Господин, — поторопилась ответить я.

— В тебе растёт гордость? — поинтересовался мужчина.

— Я так не думаю, Господин, — ответила я. — По крайней мере, я надеюсь что, это не так, Господин.

— По правую руку от тебя, — указал хозяин, — у стены, стоит сундук. Открой его и принеси мне то, что лежит внутри.

Я повернулась и подошла к стене. Там, как он и сказал, стоял сундук, тяжелый ящик, окованный железными полосами, и закрытый выпуклой крышкой. Перед сундуком я встала на колени, и подняла крышку. Внутри лежал всего лишь один предмет — рабская плеть.

Достав плеть из сундука, я встала и вернулась к возвышению. Поднявшись по ступеням, я опустилась на колени перед Хендоу. Я поцеловала плеть и, держа её обеими руками и опустив между ними голову, протянула вперёд, предлагая это инструмент наказания своему господину. Как только мужчина принял плеть из моих рук, я встала и вернулась к подножию возвышения, где стояла до этого, и посмотрела на Хендоу. Моя туника оказалась справа от моих ног.

Хендоу встал. Он и без того был очень крупным мужчиной, но в тот момент, стоя на вершине возвышения, он казался мне подавляюще огромным. Его правая рука сжимала плеть. Неуловимое движение кисти, и до того смотанные ремни угрожающе развернулись. Я был обнажена. Я была маленькой и слабой. На моей шее был ошейник. Его ошейник.

— Надеюсь, Ты помнишь как, когда Ты была в этой комнате впервые, несколько недель назад, — заговорил мужчина, — я сказал, что Ты красива.

— Да, Господин, — опасливо сказал я, не отрывая глаз глядя как жало плети немного, почти лениво, покачивалось на весу.

Внезапно Хендоу взмахнул плетью, и в комнате раздался громкий, подобный выстрелу, хлопок. Я вскрикнула от неожиданности и страха. Меня словно парализовало от ужаса, я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

— А теперь тщательно поройся в своей памяти, и вспомни, — сказал мужчина. — Когда несколько недель назад, в первую нашу встречу здесь, я сказал, что Ты очень красива, не задумалась ли Ты о том, что, это могло бы указать на интерес к тебе или на слабость с моей стороны? Не решила ли Ты, что сможешь использовать это в своих целях.

— Нет, Господин! — испуганно закричала я. — Нет, Господин!

Хендоу внезапно приблизился ко мне, неожиданно стремительно для столь крупного мужчины спустившись по ступеням. Его правая рука с плетью была занесена над головой.

— Пожалуйста, нет, Господин! — выкрикнула я, и в следующее мгновение почувствовала ожигающее кожу касание плети.

От страшной боли я выгнулась дугой, меня развернуло, и я повалилась на ковёр. Там кожаное жало плети, вырвав из меня полный боли и ужаса крик, ещё раз сообщило мне о неудовольствии моего господина. Новый удар, обрушился на мою спину словно молния. Я рыдала у его ног, прижимаясь животом к ковру.

— Да, Господин! — прорыдала я. — Да, Господин! Я подумала об этом, но я ничего не могла с этим поделать. Я всего лишь человек. Я — просто женщина! Не наказывайте меня за то, что от меня не зависело! Я только подумала и выкинула эту мысль из головы!

Я валялась на животе у его ног. Я больше не смотрела на плеть. Я не хотела, не только снова ощутить её, но даже видеть. Я боялась её, ужасно боялась. Она причинила мне непереносимую боль. Она — очень эффективный инструмент для наказания женщин. Неудивительно, что рабовладельцы, не задумываясь, используют её на нас. Она и множество других способов и устройств наказания, перед которыми мы абсолютно беспомощны, служат для поддержания среди рабынь железной дисциплины.

— Ты была наказана не за это, — заметил Хендоу.

— Я не понимаю, Господин, — всхлипнула я.

— Я не собирался бить тебя за то, чему Ты не можешь противостоять, — пояснил он. — Я понимаю, что твои мысли об этом были не более, чем девичьим капризом.

— Но за что же, тогда? — удивилась я.

— А я нуждаюсь в причине? — осведомился мужчина.

— Нет, Господин! — вскрикнула я. — Нет, Господин!

Рабыня принадлежит владельцу, как имущество, и он может сделать с ней то, что он пожелает.

— Значит, Ты не поняла, за что была наказана? — уточнил он.

— Нет, Господин, — всхлипнула я.

— Возможно, Ты глупа, — предположил мой хозяин.

— Возможно, Господин.

— Ты наказана за то, что солгала, — наконец, сообщил мне Хендоу.

— Да, Господин, — проговорила я.

Я лежала у его ног, пораженная и испуганная. Насколько проницательным оказался этот мужчина! Ведь тогда, несколько недель назад, всего один раз и лишь на мгновение, я рассмотрела и поспешно, в страхе, отбросила, идею, что я смогла бы использовать его интерес к своей выгоде, возможно управляя им, и несколько улучшить своё положение. Оказывается, он это ощутил или понял, вероятно, по некому мимолетному выражению на лице или движению моего тела, это стремительно всплывшее и столь же быстро отклоненное соображение, которое я сама еле-еле успела ухватить. Он не захотел наказывать меня за это, за то, что я не могла контролировать. Уже только за это стоило быть ему благодарной. Безусловно, продолжи я рассматривать такие вопросы, и тогда Хендоу рано или поздно продемонстрировал бы мне своей плетью или некими другими средствами, неприемлемость таких соображений. Причина того, что он ударил меня плетью в этот раз, была другой, а именно ложь ему, моему господину.

И вдруг моя спина в очередной раз взорвалась то боли. Отчаянно закричав, я, едва не срывая ногти, вцепилась в ковёр.

— Презренная шлюха! — прошипел Хендоу.

— Да, Господин! — прорыдала я.

Новый удар, и новый взрыв боли в спине, отзывающийся сначала вспышкой, а потом тьмой в глазах. Я беспомощна перед ним, как наказанная рабыня, которой и была.

— На колени, — скомандовал мне мужчина, — быстро, спиной ко мне.

Я, охваченная ужасом и болью, повиновалась ему. Чтобы подняться на колени пришлось приложить почти нечеловеческие усилия. Я встала на колени лицом к двери.

— На четвереньки, — обрушилась на меня новая злая команда.

Дрожа от страха, но повинуясь ему, я опёрлась руками в пол. Едва я сделала это, как Хендоу ещё дважды ударил меня плетью. Второй удар, сбил моё истерзанное, извивающееся тело на пол. Рыдая от непереносимой боли, я сжалась в комочек на ковре у ног мужчины.

— На колени. Встань так, как Ты стояла прежде, — приказал хозяин.

Я с трудом поднялась с пола.

— На четвереньки, — скомандовал Хендоу, и я, дрожа в ожидании следующего удара, встала на руки и колени.

Но удара не последовало, он присев подле меня, поднёс плеть к моим губам. Всё ещё пребывая в состоянии близком к панике, я снова и снова целовала тугую кожу, причинившую мне столько страданий.

— Сейчас я поставлю тебя в нужную мне позу, — предупредил меня Хендоу. — Не вздумай её изменить.

Господин вначале заставил меня встать на колени, потом пригнул мою головы вниз до самого пола, мои руки он уложил на затылок, дав понять, что их следует держать плотно сжатыми. От неожиданности и боли я дёрнулась и вскрикнула, но, внезапно взятая им в целях наказания, осталась на месте крепко удерживаемая сильными мужскими руками.

Наконец, закончив своё наказание, Хендоу отстранился от меня.

Лишившись поддержки, я без сил свалилась на ковёр, задыхаясь и не веря в случившееся. Только что я изучила ещё одну грань моего рабства, о которой прежде не имела понятия.

Я решила, что Хендоу поднялся на возвышение и, возможно, занял своё место на кресле. Я не знала. Я не осмеливалась оглянуться и посмотреть, что он делал.

Я, вздрагивая, лежала на полу, наказанная, наполовину уничтоженная рабыня. Никогда прежде я не сомневалась в его силе, но никогда прежде я не ожидала такой мощи. До сих пор я понятия не имела, каким он был мужчиной. Я едва могла поверить в то, что он сделал со мной, и в то с каким напором и категоричностью это было сделано.

— Ступай на кухню, — приказал он.

— Да, Господин, — задыхаясь, прорыдала я.

Его голос донёсся сверху и сзади от меня. Хендоу действительно находился на возвышении. Но сидел он или стоял, я не знала.

Я протянула руку и нащупала шёлковую ткань, лежавшую около меня.

— Нет, — остановил меня строгий мужской голос, и я испуганно отдёрнула руку. — Тебе отказано в одежде, вплоть до последующего приказа.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— И передай повару, чтобы он приставил тебя к тазам с грязной посудой, — велел Хендоу.

— Да, Господин, — сказала я.

Я с трудом поднялась на ноги. Меня качало из стороны в сторону. Кажется, в этот момент я поняла, из-за чего девушки возвращались отсюда в рабский подвал, едва ли не валясь с ног.

— Я могу говорить, Господин? — спросила я.

— Да, — разрешил хозяин.

— Я должна буду снова носить железный пояс? — поинтересовалась я.

— Нет, — ответил он.

Прежде, становясь на колени перед тазом с грязной посудой, работая вместе с Иной, и погружая руки по локти в горячую воду и пену, я была защищена моей девственностью. Однако теперь я буду точно так же, как и моя подруга выставлена и беспомощна.

Пошатываясь на подгибающихся ногах, я прошла по длинной ковровой дорожке к двери.

Теперь во мне больше не осталось никаких заблуждений, относительно того, что я могла бы быть в фаворе у моего господина. Я не питала больше никаких иллюзий относительно того, что он мог бы относиться ко мне как-то по-особенному, что я могла бы даже стать его привилегированной рабыней или высокой рабыней. Теперь-то я знала, и знала это хорошо, что я была для него только одной из его девок, ничем не отличающейся от любой другой из них.

— Рабыня, — словно плетью хлестнул меня его резкий голос, заставивший непроизвольно вздрогнуть.

— Да, Господин? — отозвалась я, быстро опускаясь на колени, но не оборачиваясь в его сторону.

Я не знала, понравится ли ему, если я обернусь, или нет. В конце концов, если бы господин хотел, чтобы я обернулась, то он мне, скорее всего, сообщил бы об этом.

— Ты помнишь того, кого зовут Мирусом? — спросил Хендоу.

— Да, Господин, — испуганно ответила я.

— Он больше на меня не работает, — сообщил он мне.

— Да, Господин.

— Ты отослана, — сказал он.

— Да, Господин, — кивнула я. — Спасибо, Господин.

Я встала и ушла из приёмной моего владельца, Хендоу из Брундизиума.

15. Капюшон и привязь

Я вздрогнула и проснулась, не понимая, что могло разбудить меня в это время. Тихий свист. Вот опять. Какой-то неясный тихий шум снаружи.

— Кто здесь? — испуганно спросила, натягивая на себя одеяло.

Я находилась в своей конуре, в рабском подвале таверны Хендоу. Было темно.

— Это — я, Тупита, старшая рабыня, — услышала я тихий шёпот.

— Госпожа? — удивлённо переспросила, быстро становясь на колени в темноте крошечной конуры.

Это действительно был голос Тупиты. В этом я не сомневалась. Но почему она не зажгла свет? Я ничего не понимала, но продолжала прижимать к себе одеяло.

Послышался знакомый, много раз слышанный звук вставленного в замочную скважину ключа. Потом два щелчка, один за другим. Тупита дважды повернула ключ в замке. Ворота конуры открыты.

— Госпожа? — позвала я.

— Я здесь по тайному распоряжению нашего господина, — шёпотом сообщила она. — Ты должна пойти со мной.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Ты расспрашиваешь меня? — уточнила женщина.

— Нет, Госпожа, — заверила её я.

— Вылезай, — скомандовала она мне. — Только тихо. Никто об этом не должен знать.

Я выползла из конуры. Одеяло осталось внутри. Я был раздета, причём уже в течение нескольких дней, с тех самых пор как была наказана в комнате моего владельца за то, что солгала ему. Впрочем, и помимо таких наказаний, ничего необычно не было в том, что я должна была быть голой. Девушек часто держат голыми в их зарешеченных жилищах. Да, даже если их не держат в клетке или конуре, они зачастую спят обнажёнными, чтобы быть в любой момент доступными для использования хозяином. В лучшем случае, они спят скудно одетыми или в такой одежде, которая может быть быстро снята с неё. По крайней мере, некоторые мужчины предпочитают, чтобы на их рабыне была хотя бы некоторая одежда для того, чтобы иметь возможность снять её. А заодно и дать понять своей женщине, что её раздевают по желанию господина.

— Что происходит? — спросила я.

— Скоро узнаешь, — прошептала Тупита. — Вставай на колени.

Я послушно опустилась на колени, и почувствовала, что женщина оттягивает мои руки назад. Холодное прикосновение металла к моим запястьям, тихие щелчки замков. Я закована в наручники!

— Что мы будем делать? — полюбопытствовала я.

— Сейчас мы пойдём в город, — сообщила она мне.

— Я не понимаю, — растерянно пробормотала я, и почувствовала, как на моём ошейнике защёлкнулся карабин.

Тупита взяла меня на поводок.

— Ты хочешь ещё поработать на кухне? — поинтересовалась он.

— Нет, — прошептала я, передёрнувшись от неприятных воспоминаний. — Конечно, нет.

— Сейчас я надену на тебя капюшон и заверну в плащ, — шёпотом поставила меня в известность Тупита.

— Но мне же не разрешают выходить из дома, — напомнила я.

— Сегодня всё по другому, — заверила меня женщина.

Меня окутал длинный тёплый плащ. Потом Тупита завязала его лямки у меня под подбородком.

— Пожалуйста, объясните мне, что происходит, — попросила я.

— Я — старшая рабыня, — напомнила мне она. — Ты спрашиваешь меня?

— Нет! — торопливо прошептала я.

— Кажется, я сообщила тебе, что я действую по распоряжению нашего господина, — прошипела женщина. — Мне следует сообщить ему, что Ты проявила неповиновение?

— Нет, Госпожа! — сразу пошла я на попятный. — Простите меня, Госпожа!

— Я действую согласно распоряжениям Хендоу, — снизошла она до объяснений. — Просто доверься мне.

— Да, Госпожа, — кивнула я.

Насколько же смелой была Тупита, подумала я, раз решилась использовать имя нашего владельца таким способом, произнося его с такой небрежностью, вместо того, чтобы использовать принятые среди рабынь выражения «господин» или «владелец».

— Открой рот, — приказала она.

Стоило мне открыть рот, как в нём оказался туго скрученный комок кожи, прижавший мой язык вниз, так что я едва два могла им пошевелить. Кляп тут же был подкреплён на месте широким, полностью закрывающим рот ремнём, снабжённым тремя меньшими по размеру ремешками, быстро затянутыми и застегнутыми Тупитой у меня на затылке, и одним, который крепился под подбородком. Один из трёх ремешков прошёл над ушами, а два других ниже. Стоило мне прекратить напрягать язык в бесполезной борьбе с кляпом, и комок кожи немного ослаб, но вскоре, видимо намокнув от моей слюны, расширился и, заняв всё свободное пространство, полностью закрыл мой рот.

— Ну что рот заткнут надёжно? — осведомилась Тупита.

Мне удалось издать лишь совсем тихое, жалостливое, утвердительное мычание. На большее я была не способна. Женщина накинула на меня капюшон плаща и, натянув его вперёд, полностью закрыла моё лицо и завязала его шнурки вокруг моей шеи. Я была надёжно скрыта от чужих глаз, впрочем, и мои ничего увидеть не смогли бы.

— А теперь следую за мной, дорогуша, — приказала мне Тупита.

Дёрнув поводок вверх, она дала мне понять, что надо подниматься на ноги. Похоже, женщина намотала привязь на руку, и теперь её кулак находился всего в нескольких дюймах от моей шеи. Таким образом она могла помочь мне идти вверх по лестнице.

16. Похитители

— Ну-ка, давайте посмотрим на неё, — проговорил грубый мужской голос.

Меня уложили на спину, на какую-то деревянную поверхность. Ноги мне быстро и широко развели в стороны и привязали. Плащ, всё ещё скрывавший меня разлетелся в стороны.

— Превосходно, — заявил голос всё того же мужчины.

Шнурок плаща до этого момента, ещё остававшийся завязанным на моей шее, был удалён. Чьи-то умелые руки быстро разобрались и со второй завязкой, державшей на месте капюшон плаща. Через мгновение капюшон был убран с моего лица.

— Превосходно, — повторил мужчина.

Я отчаянно заморгала, ослеплённая светом факела.

— Обычное клеймо кейджеры, — прокомментировал мужчина.

— Точно, — кивнул один из его товарищей.

— Это действительно Дорин, шлюха Хендоу, всё в порядке, — сообщил мужчина. — Я видел, как она танцует.

Пораженная внезапной догадкой, я, дико извиваясь, попыталась вскочить, но, мужская рука, схватившая мои волосы сзади, остановив мой порыв на полпути, опустила меня обратно на спину. Мои руки всё ещё оставались закованными в наручники у меня за спиной. В тот момент, когда я приподнялась, мне удалось увидеть, что мужчин в комнате, где я оказалась, было пятеро. Тупита, скромно прикрывшаяся плащом, стояла у одной из стен и улыбалась.

— Вы довольны? — спросила она у мужчин.

— Да, — кивнул один из них. — Мы довольны.

Когда я привстала, я разглядела, что лежала на столе, по обеим сторонам которого имелось по кольцу. Сквозь оба кольца была продёрнута одна верёвка, посредством которой, завязанной простыми узлами на щиколотках, мои ноги удерживались вплотную к этим кольцам.

— Красивая, — высказал своё мнение один из мужчин.

— Это точно, — поддержал его второй. — Ты только взгляни, на эти восхитительные рабские формы.

Я испуганно задёргалась и попыталась закричать, но получилось только чуть слышное мычание.

— Не бойся, моя прекрасная, соблазнительная, темноволосая кейджера, — сказал какой-то из мужчин, наклонившись надо мной. — Ого, смотрите, у неё уши проколоты.

— Замечательно, нам меньше мороки, — усмехнулся другой.

— Интересно, как там у неё с потребностями? — полюбопытствовал первый.

— У неё уши проколоты, — напомнил ему второй.

— Проверить не помешает, — заметил другой.

Через пару мгновений я начала извиваться, стонать, выгибаться. Кажется, конвульсивно дергая ногами, я содрала кожу на лодыжках в тех местах, где на них были наброшены верёвочные петлях. Из-под меня послышался металлический стук, сменившийся скребущими звуками. Это от резкого рывка моих рук в тугую натянулась цепь между браслетами, а потом они проскрежетали по столу, когда я попыталась вытянуть запястья их наручников. Пальцы свело. Я была абсолютно беспомощна в их власти.

— Да всё в порядке у неё с потребностями, — засмеявшись, прокомментировал стоявший рядом мужчина.

Тупита засмеялась.

— Замечательно, что есть такие рабыни, — усмехнулся другой.

— Заплатите мне, — потребовала Тупита.

— Этот ошейник тебе больше не подходит, моя дорогая, — заметил один из них, наклоняясь надо мной. — Давай-ка мы его снимем.

Конечно, сама я не могла снять с себя ошейник. Ошейники гореанских рабынь сделаны не для того, чтобы девушка смогла бы так просто взять и снять его. Если нет ключа, то тут требуются специальные инструменты.

— Да Ты не волнуйся так, моя дорогая, — ухмыльнулся он, похлопывая по моему клейму, — это останется при тебе.

Я испуганно, сквозь слёзы, смотрела на него.

— Не беспокойся, — успокаивающе проговорил мужчина. — Твоя шейка недолго будет оставаться голой. Нам же самим не нравятся голые шеи кейджер. Мы наденем на тебя другой ошейник.

Тупита протиснулась между мужчинами и, встав справа, плюнула мне в лицо.

— Теперь, — прошипела она, — я тебе отмстила! Ты думаешь, что Ты красивее и лучше меня, но это не так! Ты решила, что у тебя будет лёгкая жизнь потому, что мужчины хотят тебя больше чем остальных девушек Хендоу? Так вот не будет! Я проследила за этим! Ты думала, что сможешь отобрать у меня Мируса? Скоро я верну его себе! Это меня он любит, а не тебя! Это из-за тебя Хендоу прогнал его! Ты подорвала мой авторитет среди девушек и перед владельцами, именно из-за тебя теперь Айнур, глупая Айнур, стала первой девкой! Я ненавижу тебя и всех остальных рабынь, может кроме Ситы, единственной, кто осталась мне верна! Но я не собираюсь оставаться в доме Хендоу второй девушкой, тем более, если там нет Мируса! Я одним ударом прихлопнула двух уртов, сбежала и отмстила тебе.

Я отчаянно замотала головой из стороны в сторону. Нет, нет, нет!

— Ты даже донесла на меня, на мою доброту, на то, что а принесла тебе кекс, — выплюнула она. — А меня выпороли за это!

Я дико мотала головой. Всё было не так!

— Но я сделала так, что теперь у тебя больше не будет защиты и расположения Хендоу, которого тебе удалось очаровать, — брызгая слюной выкрикнула Тупита.

Я пораженно уставилась на неё.

— Теперь, Ты узнаешь, что такое плеть неудовлетворённого мужчины!

Я вздрогнула.

— Ты останешься рабыней, земная шлюха, — прошипела женщина, — а я буду свободна! И именно Ты, моя симпатичная противница купишь мне свободу! Помни об этом, шлюха! Как сладка месть!

Я замычала, жалобно глядя на Тупиту.

— Как нетрудно было тебя обмануть, глупая рабыня, — засмеялась она.

Слезы брызнули из моих глаз. Впрочем они не могли вызвать жалость в Тупите. Она ещё раз плюнула мне в лицо и презрительно отвернулась от меня.

— Заплатите мне, — потребовала она от того мужчины, который казался вожаком среди этих мужчин. — Мне надо оплатить поездку на тарне, и покинуть Брундизиум до рассвета.

Мужчина с интересом посмотрел на неё.

— Заплатите мне, — потребовала Тупита, протягивая к нему руку. — Я выполнила свою часть уговора. Моя работа закончена. Товар доставлен.

Мужчина прокачал головой, открыл свой кошель.

— Эй! Так не пойдёт, — возмутилась женщина. — Мы договаривались о пяти серебряных тарсках! О пяти!

Вожак похитителей держал в пальцах один единственный серебряный тарск.

— Мы договаривались о пяти, — повторила Тупита, — о пяти!

— Ты, правда, думаешь, что эта никчёмная девка стоит пяти? — усмехнулся мужчина.

Тупита сердито уставилась на него. Понятно, что ей не хотелось признавать, что я могла быть настолько значимой, чтобы меня можно было оценить в такую высокую цену, как пять серебряных тарсков. За неё саму, скорее всего, не дали бы так много.

— Сколько она стоит на самом деле, как и то, сколько она стоит по моему мнению, не имеет никакого значения, — заявила Тупита. — Возможно, она не стоит даже бит-тарска. Откуда мне знать? Я же не мужчина. Но мы договаривались о пяти серебряных тарсках за мою часть работы. О пяти!

— А мне показалось, что это я говорил об одном, — усмехался мужчина.

— Возможно, у тебя имеется письменный договор, — заметил другой похититель, услужливым тоном.

Конечно, Тупита, как и многие среди рабынь, как и я сама, не умела ни читать, ни написать. Да даже если бы и могла, она всё же была достаточно умной женщиной и рабыней, чтобы не посметь согласовать что-либо имеющее отношение к таким тайным делам на бумаге.

— Да, — внезапно согласилась она, бросив на меня злой взгляд. — Я кажется, вспомнила. Мы сошлись на одном.

Я поняла, что она хотела сохранить лицо передо мной. Кроме того, не надо забывать, что серебряный тарск — это монета значительной ценности. Хотя его курс колеблется от города к городу, но обычно серебряный тарск меняют на сто медных, каждый из которых в свою очереди может стоить, в зависимости от местности, от четырёх до десяти бит-тарсков, но в среднем восемь. Единственные золотые гореанские монеты, которые я мне посчастливилось видеть, были крошечными, почти чешуйками. Они были использованы в качестве мониста на моём костюме танцовщицы. Мне было известно, что в Брундизиуме имели хождение золотые монеты, называемые статериями, но я их никогда не видела.

Тупита выхватила серебряный тарск из пальцев главаря и с торжествующим видом сжала её в кулаке. Думаю, этого ей было более чем достаточно, чтобы оплатить поездку из Брундизиума. Женщина снова подошла к столу.

— Спасибо, прекрасная Дорин, — издевательски проговорила Тупита. — Я тебе очень благодарна. Мало того, что мне удалось отомстить Тебе, отправив в новое рабство и унижение, так Ты ещё предоставила мне средства для моего собственного спасения и свободы.

Она продемонстрировала мне серебряный тарск.

— Симпатичный, не правда ли? — спросила женщина.

Я слабо потянула руки из браслетов. Мои потуги вызвали только смех у мужчин и кривую ухмылку у женщины.

— Даже жаль, что Ты не стоишь больше, — развела она руками.

Слезы ручьём покатились из моих глаз.

— Пожалуй, пора оставить тебя, рабыня. Ты будешь хорошо смотреться связанная, в наручниках и во власти мужчин, — бросила мне Тупита и, отвернувшись, направилась на выход.

Но дверь оказалась заблокирована мужчиной, стоявшим прислонившись к косяку.

— Отойди в сторону! — сердито потребовала от него женщина.

Мужчина даже не пошевелился и, не сказав ни слова, наградил её презрительным взглядом.

Тупита резко повернулась, встав лицом к главарю похитителей.

— Что это у тебя в руке? — поинтересовался тот.

Женщина крепче сжала кулак со спрятанным в нём серебром.

— Разожми руку, — приказал ей мужчина.

— Что всё это значит? — возмутилась она.

— Я должен повторить команду дважды? — спросил главарь.

Тупита непроизвольно разжала руку, показывая серебряный тарск. Мужчина тут же схватил монету с её ладони.

— А у тебя есть разрешение касаться денег? — поинтересовался он.

— Что это значит! — попыталась возмутиться женщина.

— Впрочем, мы всегда можем осведомиться об этом у твоего владельца, — заметил главарь шайки.

— Это моё! — заявила Тупита мужчине.

— Твоё? — криво улыбаясь, уточнил тот.

— Да! — воскликнула она.

— Надеюсь, Ты знаешь, что животным не разрешают владеть деньгами, — усмехнулся мужчина.

Тупита моментально побледнела. Главарь похитителей, бросил монету обратно в свой кошель.

— Позвольте мне уйти, — попросила Тупита. — Я вас больше не побеспокою!

— Сними плащ, — приказал ей мужчина.

Тупита вздрогнула, отшатнулась, но послушно распахнула полы плаща, отбросив их назад, и, развязав шнурки, позволила своей одежде упасть на пол позади её.

Она предстала перед ними короткой тунике из непрозрачного рабского шёлка, того, в котором нам разрешалось ходить в течение дня вне зала. Теперь Тупита снова превратилась в очень прекрасную и очень напуганную женщину. Плаща не стало и всем стал виден ошейник на её тонкой шее. Само собой, если тот, кто продал бы ей остраку на полёт на тарне из Брундизиума, не увидел ошейника, рабской туники, и, конечно, её клейма, то, по крайней мере, теоретически, он мог не знать что она рабыня. Следовательно, у него был бы шанс не считаться юридически ответственным за пособничество в бегстве рабыни. И кстати, ножки у Тупиты были замечательные.

— Снимай тунику, — скомандовал главарь шайки.

Женщина дёрнула за кончик завязки раздевающего узла, и туника стекла на пол, раскинувшись вокруг ей стоп. Тупита была слишком хорошей и слишком мудрой рабыней, чтобы развлекаться перед гореанским мужчиной неповиновением, получив такую команду.

— Что всё это значит? — спросила голая рабыня.

Стоявший до этого у двери мужчина, шагнув к ней, рывком заломил её руки за спину, и моментально защёлкнул на них наручники. Теперь Тупита была закована так же надежно, как и я.

— А Ты не думала, что, возможно, мы наняты Хендоу, твоим хозяином, — усмехнулся главарь.

— Нет! — закричала Тупита, бросаясь на колени перед мужчинами. — Нет! Нет, пожалуйста, Господа! Сжальтесь надо мной!

— Но тебе повезло, мы не на него не работаем, — засмеялся мужчина.

Тупита облегчённо всхлипнула.

— Обыскать её, — коротко бросил вожак похитителей.

Я перевернулась на правый бок и немного сползла к краю стола. Увидев последовавший тщательный обыск, я, испуганно застонав, перекатилась обратно на спину.

— У неё было вот это, — объявил один из мужчин, брезгливо, двумя пальцами держа за шнурок маленький влажный кожаный мешочек.

Мучимая любопытством, я снова немного повернулась и увидела, как в ладонь главаря шайка высыпались несколько крошечных золотых монет, тех самых, которые украшали танцевальный костюм. Я услышала сдавленные рыдания, лежавшей на полу Тупиты. В ладони мужчины была сумма намного большая, чем серебряный тарск, который она намеревалась заработать на моей продаже этой ночью в Брундизиуме. Неудивительно, что она была готова уехать, даже оставшись без того тарска. Если бы Мирус по-прежнему работал в таверне, не думаю, что у неё получилось бы добраться до этих крошечных монеток. Слишком он был внимателен в таких делах.

— Проверь, как у неё с рабскими потребностями, — приказал старший.

С пола донёсся поражённый вскрик Тупиты, потом тяжёлый вздох, сменившийся протяжным стоном и всхлипыванием.

— Уже кипит, — усмехнувшись, доложил мужчина.

Приподнявшись на локтях, я увидела, как один из похитителей вздёрнул Тупиту на ноги. Мне показалось, что женщина была почти в шоке. Её волосы растрепались и наполовину закрывали лицо. Мужчина придерживал её сзади за плечи. Думаю, что если бы не эта поддержка, она бы не смогла удержаться на ногах. Руки Тупиты были скованы за спиной, так что удерживаемая таким образом, она демонстрировала свою роскошную грудь в самом выгодном свете. Зачастую работорговцы представляют вероятным покупателям свой товар именно таким способом. На сей раз, конечно, это было связано просто с удобством её удержания. Я окинула Тупиту оценивающим взглядом. У меня и раньше не было сомнений в её красоте, но сейчас, оказавшаяся в руках мужчин, лишившаяся амбиций первой девки, она была особенно хороша.

— Да, я не отказался бы владеть любой из них, — признал один из них.

— Пожалуйста! — простонала Тупита.

— Только не в Брундизиуме, конечно, — засмеялся другой.

— Да, — поддержал его третий. — Продать их придётся подальше от Брундизиума.

— Пожалуйста! — взмолилась женщина.

— Заткнись, — небрежно бросил главарь. — Похоже, Ты давно не чувствовала плеть.

Тупита замолчала немедленно.

— Ты больше не у добренького хозяина, — предупредил он. — Ты теперь не в доме Хендоу, где, как оказалось, девки подзабыли, что такое плеть.

Тупита опустила голову, не осмеливаясь встречаться с его глазами.

Этот мужлан, конечно, ошибался. Девушки в доме Хендоу знали, что такое плеть, и знали это превосходно. В действительности, для нас было довольно обычным делом испытать её на себе за малейшее неудовольствие кого-либо из мужчин. Просто, понимая и не понаслышке зная, какую боль она может причинить, постоянно живя под угрозой наказания, мы было поощрены изо всех сил стараться доставлять такое удовольствие, что в конечном итоге применение плети требовалось крайне редко, если только, возможно, для развлечения владельца.

— Нам надо вытащить этих рабынь из Брундизиума как можно скорее, — нервно заметил первый.

— И желательно до рассвета, — поддакнул второй.

— Это точно, с рассветом пропажу обнаружат, и на их след поставят слина, — подсказал третий.

— Ага, — кивнул четвёртый.

Я вспомнила о Борке, сером слине Хендоу. Как только будет обнаружено, наше отсутствие, его или других подобных животных, могут натравить на наши следы. Моё одеяло, конечно же, осталось в конуре. Этого было бы достаточно для любого охотничьего слина. Но Борко не нуждался даже в этом, обычном для других зверей стимуле. Он, запомнил моё имя и запах, так что для начала охоты было достаточно просто словесной команды. Я неудержимо задрожала. Мне совсем не хотелось быть разорванной в клочья, особенно учитывая, что никакой моей вины в моём исчезновении не было. Подобная судьба, конечно, могла ожидать и Тупиту. Похоже, она не зря беспокоилась о том, чтобы оказаться вне стен Брундизиума, как можно скорее.

— Подними голову, — приказал вожак Тупите. — Поздравляю, тебе даже не придётся платить за свой полёт на тарне из Брундизиума.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Тащи инструменты, — приказал главарь одному из своих подручных.

Конечно, в первую очереди они должны были снять с нас ошейники, которые идентифицировали нас как рабынь Хендоу. Это было само собой разумеющаяся процедура, смена ошейника рабыни, как можно скорее после её кражи. В конце концов, это усложняет задачу преследователя.

— Куда Вы собираетесь отвезти нас, Господин? — не удержалась и спросила Тупита.

Главарь шайки сделал шаг к ней и наотмашь, тыльной стороной ладони, хлестнул её по рту.

— Любопытство, — напомнил он, — не подобает кейджере.

— Да, Господин, — быстро ответила Тупита, на разбитой губе, которой появилась кровь.

— Заткните ей рот, — приказал мужчина.

Я с любопытством смотрела, как кляп, мало чем отличающийся от того, которым Тупита заткнула мой рот, теперь крепили в её собственном. Пока с ней совершались эти манипуляции, она всячески старалась не смотреть в мою сторону. Лично я не думала, что кляп Тупите был действительно необходим. Признаться, я сомневалась, что у неё хватило бы наглости кричать и звать на помощь, чтобы затем быть «спасенной» и переданной в руки Хендоу, для его милосердного суда. Не дура же она, в конце концов! Уверена, от неё не следовало ожидать даже самого тихого звука, по крайней мере, пока стены города не останутся далеко позади. А до тех пор она покорно бы следовала за похитителями. С другой стороны выбора ей не оставили. Мужчины решили этот вопрос по-своему, просто и эффективно. Кляп плотно и надёжно сидел в её рту, закреплённый тремя парами шнурков, а не тремя ремешками, как у меня. Внезапно встретившись со мной взглядом, она поскорее отвела глаза. Она теперь была ничем не лучше меня, всего лишь ещё одной украденной рабыней.

— Как только избавитесь от их ошейников, наденьте наши, те, что мы для них приготовили, — приказал вожак.

Тупита растерянно посмотрела на мужчину. Для неё только что стало очевидно, что раз они приготовили два ошейника, то они изначально планировали прихватить с собой и её. Впрочем, в этом ничего удивительного не было. Всё же она была очень красива.

— Потом капюшон на голову, — напомнил главарь, — и отведите их к остальным.

17. Площадь в Рынке Семриса

— Пошевеливайся, — прикрикнул на меня мужчина.

Я тонко вскрикнула и, поскользнувшись, чуть не полетела носом в грязь, толстым слоем покрывавшую улицу. Сталь ошейника врезалась в заднюю часть шеи, заставляя быстрее перебирать ногами.

— Шевели ногами, — снова понукнул меня спешивший впереди мужчина.

— Да, Господин!

— Мы должны быть на площади не позднее десятого ана, — проворчал он.

— Да, Господин, — повторила я.

Я шла за ним на поводке, представлявшем собой лёгкую, но прочную цепь.

Десятый ан — это гореанский полдень. В это время суток на площади обычно толпится множество людей. Надо заметить, что народу там всегда полно, но в каждое конкретное время по-разному. Утром здесь в основном устраиваются крестьяне со своими корзинами с продуктами их труда. Большая часть покупок продовольствия осуществляется именно ранним утром. Позже ларьки и магазины, разбросанные по периметру площади, распахивают ставни и раздвигают занавески, открываясь для посетителей. Ещё поздние здесь появляются мужчины поболтать и обменятся новостями. Некоторые из них посещают храмы и, отдавая свои монеты, покупают и жгут ладан, в надежде получить расположение Царствующих Жрецов, прося у них лучшего урожая или успеха в предприятиях, удачи для себя или бед на головы своих врагов. Гореанские молитвы, обращённые к Царствующим Жрецам, в целом кажутся очень конкретными и очень утилитарными. Гореане, в своём подавляющем большинстве, как мне кажется, весьма скептически относятся к загробной жизни, или, по крайней мере, относятся к ней по принципу «доживём-увидим». Единственная гореанская каста, которая, насколько я знаю, официально верит в загробную жизнь, это каста Посвященных. Эти люди верят в это истово, но кажется, только для членов своей касты, полагая, что это связано с исполнением секретных обрядов, приобретением тайных знаний, главным образом математических и избеганием употреблять в пищу определенные продукты. Посвященные обычно ходят в белых одеждах и бреют головы налысо. Предположительно, а возможно и фактически, они воздерживаются от алкоголя и женщин. Их каста считается одной из этих пяти высших гореанских каст, наряду с Врачами, Писцами, Строителями и Воинами. В некоторых городах они довольно влиятельны, в других, как может показаться, они находятся на периферии общественной жизни. Честно говоря, я ни разу не была, ни в одном из их храмов. Прежде всего, потому что рабынь, как и других животных внутрь не пускают. Считается, что они могут осквернить такие места. Однако посетители храма могут оставить своих животных, как четвероногих, так и двуногих, ожидать снаружи, в специальных небольших огороженных зонах, обычно позади или в стороне от храма, где их присутствие не будет отвлекать, или смущать свободных людей. Я, кстати, украдкой заглядывала внутрь некоторых из этих храмов, с улицы через большие открытые двери, или сквозь открытые колоннады. Есть и такие храмы, представляющие собой просто крытые колоннады, без сплошных стен вообще. Некоторые помпезно декорированы или расписаны орнаментами, другие наоборот, кажутся излишне строгими. Полагаю, что здесь всё зависит от города или вкусов сообщества Посвященных, тех, кто заботятся о храмах в данной местности. Старший Посвящённый Ара утверждает, что является старшим над всеми Посвященными всех городов Гора, вот только Старшие Посвященные остальных городов, как выясняется, по крайней мере, в целом, не слишком считаются с его мнением. Исходя из увиденного, я пришла к выводу, что в этих храмах нет никаких стульев, скамей или чего-либо подобного, за исключением тех, что предназначены для самих Посвященных подле алтарей. Гореане исполняют свои обряды, читают молитвы, просят своих богов стоя. В целом, для гореан характерно рассматривать Царствующих Жрецов не как своих владельцев, а скорее как потенциальных союзников, с которым, если времена удачные, можно и поделиться, или принести подарки. На главном алтаре в каждом храме есть, насколько я слышала, имеется большой золотой круг — символ Царствующих Жрецов, символ вечности, фигура не имеющая ни начала, ни конца. Точно так же и «Знак Царствующих Жрецов» представляет замкнутое круговое движение рукой перед грудью. К учению Посвященных, к их рекомендациям и увещеваниям, как мне кажется, серьезнее всего относятся представители низшие каст.

Многие мужчины, кстати, любят прийти на площадь, чтобы поприсутствовать на судах, последить за спорами и тяжбами. Некоторые даже специально приходят туда, чтобы служить присяжными. Другие просто наслаждаются речами и логикой, часто аплодируя прекрасным фразам того или иного выступающего. Позже, днём, мужчины собираются в банях. Бани в большинстве гореанских городов являются важными социально-культурными центрами. Некоторые из них частные для закрытого круга клиентов, но в большинстве своём, это открытые для всех общественные заведения, и их услуги, за умеренную плату, конечно, вполне доступны всем свободным людям. Само собой, эти заведения раздельные. Свободные люди разных полов не моются вместе публично. Естественно, что это правило, не устраняет присутствие в мужских банях женской обслуги, в смысле рабынь, и шёлковых рабов в женских. Ближе к концу дня, после бани, мужчины расходятся по домам, с нетерпением ожидая своего ужина. Иногда богатых мужчин сопровождают домой их «клиенты». Они же, зачастую встречают их близ дома утром, а иногда сопровождают их и в течение всего дня. Гореане обожают давать обеды и устраивать пирушки. В целом они весьма общительные компанейские люди. Если у кого-то для этого нет собственных рабынь или их не достаточно много, всегда можно арендовать специально обученных для таких случаев невольниц. Договора о подобной аренде обычно заключаются в течение дня, на площади или поблизости от неё. Ближе к праздникам будет разумнее заключать такие сделки заранее. Иногда по вечерам, особенно в конце недели на площади проводятся различные увеселительные мероприятия, например, игры или концерты. Впрочем, такие развлечения, как состязания, гонки или спортивные игры, в тех городах, где они устраиваются на регулярной или сезонной основе, обычно проводятся днём при естественном освещении.

— Да быстрее же Ты! — простонал мужчина, дёргая поводок.

Рывок цепи не прошёл даром, я снова оступилась и, чуть не упав, с трудом удержала равновесие. Я не могла избавиться от поводка, даже притом, что мои руки были свободны. Цепь была пристёгнута к ошейнику не карабином, а запертым замком. На поводок я была взята надёжно.

— Поторопись! — снова приказал он, прибавляя шаг и увлекая меня за собой.

— Да, Господин! — отозвалась я.

Я была одета в та-тиру или, как ещё это называют рабскую тряпку, короткий лоскут реповой ткани, порванной в нескольких местах, отлично демонстрирующей все мои особенности. Мы спешили по улицам Рынка Семриса, на его центральную площадь. Один раз меня уже продали здесь. Мы попали сюда из Самниума, города к юго-востоку от Брундизиума. Именно там я оказалась в собственности своего текущего владельца. Я стоила ему всего пятьдесят медных тарсков, половину тарска серебром. Люди, меня продававшие, не собирались долго торговаться. В конце концов, я им ничего не стоила. Они и не планировали заработать на мне очень много. Более того, мне показалось, что они хотели избавиться от своего товара, а нас у них было несколько, доставленного в Самниум тарновой корзиной, как можно быстрее. Кому продали Тупиту, я понятия не имела, но не сомневалась, что и ей придётся опять начинать с более дешёвого рабства, чем то, к которому она успела попривыкнуть.

За моей спиной, болтался привязанный там, скатанный в рулон, набитый соломой тюфяк. С моей шеи свисала медная чаша. В ней было просверлено маленькое отверстие, сквозь которое проходил шнурок, крепившийся к моему ошейнику. На спине моего нового владельца висела двухрядная флейта. Его звали Гордон, и он был странствующим музыкантом.

— И как она у тебя? Хороша? — крикнул Гордону какой-то парень, мимо которого мы проходили по пыльной улице.

— Приходи, увидишь, — не оборачиваясь, бросил мой хозяин.

Судя по количеству людей на улице, мы уже были недалеко от площади. Кроме того, улица шириной около десяти футов, по которой мы шли, была вымощена булыжником. Здания возвышались по обе стороны от нас. Под стенами зданий, вдоль улицы, на расстоянии шага друг от друга были уложены плоские камни повыше, по ним можно было пройти в дождливую погоду. Камни располагались таким образом, чтобы между ними, не задевая их колёсами, по улице могла проехать телега.

Кстати перед самой площадью были установлены ограждения предотвращавшие въезд туда таких повозок. Площадь была предназначена только для пешеходов. У ограждений дежурили рабы-носильщики, которые за плату, могли перенести товары, на площадь или через неё. По центру улицы вдоль всей её длины шла узкая сточная канава.

Свободная женщина, бросив на меня полный отвращения взгляд, отдёрнула в сторону свои украшенные орнаментом одежды, чтобы они случайно не задели меня, когда я проходила мимо.

— Ой! — поражённо вскрикнула я.

Зато мужчина, обгоняя, не преминул шлёпнуть меня по ягодице.

— Сюда, — указал мой хозяин с удовлетворением.

После затенённой улицы, яркий свет открытого пространства площади заставил меня сощуриться и заморгать. Рынок Семриса не очень большой город, главным образом знаменитый, как уже было отмечено ранее, своими продажами тарсков, как говорится, и четвероногих, и двуногих, но, как и у большинства гореанских городов, его центральная площадь, хотя и маленькая, была предметом для гордости горожан. Плоские камни, которыми была выложена площадь, складывались в запутанный узор. По периметру располагались несколько магазинов. В каждом углу имелось по одному фонтану. Здесь высился внушительный храм, закрытого типа, с колоннами, фронтоном и фризами. Выстроенные в ряд общественные здания, суд и «дом Администратора», местоположение государственных учреждений, так же были прекрасно выстроены и украшены. Памятные стелы стояли тут и там по краям площади. Мы миновали станцию носильщиков и прошли мимо вертикальных столбов обозначавших вход на городскую площадь. С одной стороны располагалась открытая парикмахерская, с пятью табуретами, причём все места были заняты. Трём посетителям стригли волосы, одного брили острым бритвенным ножом, второму подравнивали бороду. Несколько человек стояли рядом, ожидая своей очереди. Все как один проводили меня, идущую мимо них на поводке за своим владельцем, взглядом.

Я была невероятно взволнована идти по этим камням. С удивлением и любопытством озираясь вокруг, я старалась увидеть и запомнить как можно больше. Как давно я мечтала об этом. Для меня это было подобно волшебному перемещению в прошлое, с той лишь разницей, что здесь, в этом месте, это было настоящее, в котором я фактически очутилась, хотя и в ошейнике. И я уже узнала, что в этом месте и среди этих людей, мне не оставили иного выбора, кроме как повиноваться, и делать это превосходно. Я была рабыней, женщиной в бескомпромиссной власти мужчин. И всё же, несмотря на такой жалкий статус самого низкого и наиболее презренного из его животных, я не обменяла бы прекрасный и дикий мир Гора ни на какой другой.

По другую сторону я увидела скульптурную группу, возможно возведённую в честь какого-то триумфа или победы. Пять стоящих мужских фигур, героических пропорций, в шлемах, со щитами и копьями, у чьих ног очевидно среди останков побеждённых противников, на коленях стояли две нагих женских фигуры, скорее всего пленницы или рабыни. По периметру постамента композиции проходил иллюстрированный бордюр.

— Пожалуйста, Господин! — не выдержав, заканючила я. — Пожалуйста, позвольте мне посмотреть. Позвольте мне посмотреть!

Гордон оглянулся на меня, и словно пронзил меня недовольным взглядом. Я смотрела на него жалобными глазами, и понимала, что независимо от того, что он решит, мне придётся исполнить его решение. Его нельзя было назвать снисходительным рабовладельцем, но он был умным и проницательным человеком, и не мог не видеть, как я была взволнована. Мне трудно было удержать в узде своё любопытство в таком месте. Наконец, мужчина кивнул и, встав позади меня не выпуская из руки поводка, позволил мне осмотреть барельеф с рассказом о событии, которому был посвящён монумент.

Здесь было пять главных разделов. В первой части, казалось, что сердитые герольды или послы стояли перед троном, на котором развалилась невозмутимая Татрикс, что, возможно, было оскорблением. Во второй части армии выстроились на равнине перед городом. В третьей происходило ужасное сражение. Четвертая, изображала униженных представителей побежденных стоявших в лагере своих победителей перед троном генерала. Похоже, они принесли своему победителю просьбу о мире и предложение выкупа. Среди этих предложенных богатств были необычные животные, мешки с зерном, сосуды, сундуки, заполненные драгоценными товарами и голые женщины в цепях. Также, они предложили кое-что ещё. Перед троном генерала армии победителей на коленях, в диадеме, полностью одетая, но закованная в цепи стояла Татрикс. Пятая и последняя часть показывала пир победы. Голые девушки, несомненно, представительницы побежденной стороны, прислуживали мужчинам, сидевшим за низкими столами, а на открытом пространстве между столами, и среди них танцевали рабыни. Сбоку от генерала, словно его гостья, сидела Татрикс, всё ещё в своей диадеме, но раздетая до талии, и можно было не сомневаться, что на следующем пиру, диадему с неё снимут. У рабыни нет потребности в таких украшениях. Несомненно, на следующем пиру, она уже голая будет служить мужчинам и танцевать, надеясь, как и любая другая рабыня, что её владельцы сочтут её удовлетворительной.

— Хм, интересно, — хмыкнул мой господин, — этот памятник отмечает победу, к которой Рынок Семриса отношение имел очень косвенное. Здесь рассказывается история войны, которая имела место далеко на северо-западе, на реке Олни, между городами Порт Олни и Ти, за двести лет до формирования Саларианской Конфедерации. Тогда победил Ти. Эта скульптура — копия, оригинал, гораздо больше, и находится в Ти. Здесь его поставили, потому что во время той войны Рынок Семриса оказал большую услугу Ти, но только, как союзник по снабжению их армии.

— Как интересно, Господин, — воскликнула я.

— Большая часть того, что я тебе рассказал, написана на той памятной доске справа, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — кивнула я.

Как раз я-то прочитать то, что там написано, не могла.

— Пошли, — приказал он и, звякнув цепью, дёрнул меня за поводок.

— Соблазнительная рабыня, — одобрительно заметил остановившийся рядом мужчина.

Я не знала, сказал он это обо мне или о какой-то другой девушке. Может быть и про меня. Та-тира оставляет скрытыми очень немногие из прелестей девушки. Я торопливо следовала за своим хозяином, стараясь, чтобы поводок не натягивался слишком сильно. Конечно, может я и ошибалась, но у меня складывалось ощущение, что большинство мужчин оценивающе смотрели на меня. Возможно, конечно, что они заметили, сдвоенную флейту на спине моего владельца. Если так, то они, скорее всего, бросили дополнительный пристальный взгляд и на меня, что было не больше чем оценкой обычного гореанина притягательности рабского мяса, при этом решая для себя, могло ли оно представлять интерес, чтобы последовать за нами.

— Здесь, — кивнул мой хозяин, останавливаясь в затенённом углу площади.

— Да, Господин, — облегченно вздохнула я, похоже, наш путь окончен.

Мы стояли около стены здания. В стену, приблизительно в футе от земли, было вмуровано пять рабских колец. Подобное не было чем-то необычным в гореанских общественных местах. Такие кольца предоставляют рабовладельцам удобство для привязывания своих рабынь.

Вокруг нас сразу собралось несколько мужчин. Я ослабила шнуры, державшие тюфяк на мне и, сбросив со спины, уложила его на землю. Развязав узлы, которые держали его свёрнутым в рулон, раскатала и расправила его, слева от самого ближнего рабского кольца. Потом я отвязала медную чашу от ошейника и установила её подле тюфяка. Мой владелец дважды пропустил свой конец поводка сквозь рабское кольцо и, пропустив через два звена цепи дужку замка, запер его на ключ. Теперь я была прикована цепью к рабскому кольцу. Опустившись на колени около чаши, я скромно склонила голову.

Гордон перекинул свою длинную сдвоенную флейту из-за спины на грудь. На мгновение он замер собираясь с духом.

Думаю, что любой на этой площади, должен был услышать эти звуки. Флейтист, около двух-трех минут, извлекал из своего инструмента нежные, сочные, мелодичные трели. В воздухе повисли чувственные манящие мелодии. Количество мужчин вокруг нас начало увеличиваться, а вскоре собралась небольшая толпа.

Я по-прежнему стояла на коленях, низко опустив голову, ожидая, когда мой хозяин решит, что толпа собралась достаточная. В памяти всплыла скульптура у входа на площадь, героические фигуры мужчин и коленопреклонённые женщины, несомненно, добыча у их ног. Вспомнился и барельеф, окружающий постамент памятника. Перед глазами встала фигура высокой Татрикс на её троне, в начале барельефа, а потом её же фигура, полностью одетая и в цепях, на коленях впереди процессии тех, кто пришёл просить о мире, принеся дань: животных, богатство, зерно и женщин. Я вспомнила и Татрикс с последней части барельефа, где она сидела подле победителя, наполовину раздетая, но в диадеме, украшая пир победителей, в то время как, нагие женщины её города подают еду и напитки, танцуют перед захватчиками. Да, я была возбуждена историей изображённой на постаменте. А ещё меня возбуждали, как рабыню, мужчины стоявшие около нас. В последнее время, в присутствии мужчин, иногда к моей тревоге и смущению, я чувствовал тепло, влагу и слабость внизу живота. Конечно, это было вполне допустимо для меня, ведь я была только рабыней. Те женщины на барельефе, вероятно, были свободными, по крайней мере, в то время. Однако у меня не было ни малейших сомнений в том, что их свобода окажется мимолетной, и вскоре они будут распределены между победителями, или отправлены на разные невольничьи рынки для извлечения прибыли. Признаться, мне показалась та история незавершённой. Меня интересовало, что случилось с Татрикс, оставил ли генерал женщину себе, возможно, держа её как нижайшую из своих собственных рабынь, или продал на дешёвом рынке. Но я сама была не свободной женщиной, а всего лишь рабыней. И я любила то освобождение, которое дал мне мой статус, позволив стать цельной женщиной.

И тут я различила мягкий, хорошо мне знакомый, водоворот мелодии. Грациозно поднявшись на ноги, я предстала перед мужчинами. Мне показалось, что я различила короткий сбой дыхания от предвкушения у некоторых из них. Однако ещё сильнее я почувствовала, что была для них всего лишь рабыней, прикованной цепью к кольцу.

В такт с игрой сдвоенной флейты оставшейся позади меня, я, скромно сняв Та-тиру, уронила её на землю.

— Ого! — восхищённо протянул один из зрителей.

— Изумительно, — выдохнул другой.

Я поправила цепь, уложив её между грудей. Дальше она опускалась на землю, где приличная часть её длины лежала горкой, затем поднимаясь к рабскому кольцу в стене. Конечно, такая длина цепи была подобрана намеренно. Немного подёргав поводок, я дала понять собравшимся мужчинам, что была надёжно посажена на цепь. Я знала, что это возбудит их не меньше, чем это возбуждало меня саму. Конечно, помимо психологических соображений, было и чисто практическое, чтобы сделать так. Я убедилась, что крепление оказалось точно впереди и по центру ошейника. Полусогнув колени, подняв руки над головой, прижав одно запястье к другому, я приняла начальную позицию танца.

Гордон позволил мне танцевать минуты четыре пять, ровно до того момента, когда мужчины готовы были обезуметь от своих потребностей. За отведённое мне время я успела исполнить для них то, что называют «движениями на полу». Трудно было не заметить, как сверкали их глаза. Вот такая она, власть танцовщицы.

С последними аккордами музыки, я встала перед ними на колени, отдав им почтение, как и положено рабыне.

— Я могу говорить, Господа? — спросил я, всё ещё стоя на коленях в позе земного поклона, но подняв голову к мужчинам.

— Да, — почти хором выкрикнули сразу несколько мужчин.

— У меня потребность в мужском прикосновении, — призналась я. — Я прошу мужчин о прикосновении. Кто-нибудь дотронется до меня?

Эти слова, которые меня научили говорить, были своего рода петицией рабыни, произносимой перед владельцами. Но, в тот момент я и правда была возбуждена. Я была рабыней, в окружении сильных, страстно желавших меня мужчин. Я действительно хотела их прикосновений, отчаянно хотела. Мой владелец, по-видимому, желая сохранить мои потребности при мне для клиентов, за всё время уделил мне сексуальное внимание лишь однажды, походя изнасиловав.

Я почувствовала, как меня подхватили за плечи, наполовину вздёрнув с колен, и нетерпеливо опрокинули спиной на тюфяк. Краем уха я услышала звон мелкой монетки, бит-тарска упавшего в медную чашу. Но меня уже ничто окружающее не волновало, я отчаянно и счастливо вцепилась в похотливого мужлана, навалившегося на меня! Что ещё в такой момент могло волновать горячую, открытую и возбуждённую рабыню?! К моему разочарованию он закончил со мной практически мгновенно. Опираясь на локти, я приподнялась, мутным взглядом окидывая толпу. Но долго осматриваться и ждать мне не пришлось, под звон следующей монеты я была схвачена, и отброшена назад на тюфяк. Мои глаза закрылись от удовольствия и благодарности.

Я ещё много раз служила сосудом для удовольствия мужчин в тот день, и ещё пять раз танцевала для них. Зачастую в своём танце я использовала цепь, иногда под музыку притворяясь, что боролась с ней. Это была борьба, в которой мне не суждено было победить. И словно не понимая этого, я обращалась к мужчинам, словно прося их объяснить мне её значение. И они делали это хриплыми возбуждёнными голосами. Иногда я использовала цепь, чтобы ласкать себя с тонкой возбуждающей нежностью, на которую моё тело, со стонами отвечало. Иногда я демонстрировала, какую власть эта цепь имеет надо мной, в танце показывая свою беспомощность перед её беспощадной строгостью. Иногда я, с благодарностью и влюблённым выражением на лице целовала и ласкала её звенья, изображая свою радость от того, что наконец оказалась на своём законном месте определённом мне природой. Есть очень много чего, что можно сделать с цепью. Как-то раз около нас на мгновение остановилась, проходившая мимо свободная женщина. Я не осмелилась встречаться с её глазами. Но, при этом я, ни на мгновение, не прервала своего танца. Возможно, я неосознанно попыталась показать ей, как одна женщина другой, какой желанной и прекрасной могла бы быть женщина, пусть даже непритязательная рабыня, особенно непритязательная рабыня. Она поспешно ушла, но я заметила, как дрожало её тело под скрывавшими её с головы до пят одеждами. Мне даже стало интересно, будет ли она, иногда вспоминая обо мне, также как и я, хотеть носить ошейник и так же, как и я двигаться перед мужчинами.

Дело шло к закату, я лежала на тюфяке, прислушиваясь к тому, как под его тонкой грубой тканью шуршит сминаемая солома. В медной чаше лежало несколько монет. Впрочем, это была не вся выручка, ибо мой хозяин в течение дня, время от времени часть из них вынимал. Так обычно поступают, оставляя в чаше достаточно, чтобы это действовало как приглашение другим, но не так много, чтобы они могли предположить, что у них нет никакой нужды поддерживать музыканта материально.

— Что это на Тебя сегодня нашло? — полюбопытствовал мой хозяин.

— Господин? — удивлённо переспросила я, тихо лязгнув цепью, перекатываясь на бок.

— Кажется, я никогда ещё не видел тебя настолько горячей и возбуждённой, — пояснил он.

— Мои потребности растут во мне, Господин, — пожала я плечами.

Это была истинная правда. Кроме того сегодня я был взволнована увиденным на улицах и площади, зданиями и людьми Рынка Семриса. Для меня это было подобно мистическому путешествию в прошлое, условиям которого я была обязана соответствовать и беспомощно повиноваться, причём на его собственных условиях, а вовсе не на моих. Рынок Семриса, возможно, в чём-то был похож на города древней Эллады или Римской империи. А меня ещё в прежней моей жизни ужасно возбуждала мысль о том, чтобы оказаться там, причём именно на правах рабыни. Ни за что бы я теперь не согласилась обменять этот прекрасный изумительный мир Гора, на какой-либо другой, даже, несмотря на все его опасности. А ещё меня до сих пор будоражило воспоминание о статуях и барельефе на их постаменте. Никогда мне не забыть изображённой на нём истории, настолько взволновавшей меня, своим стилем, красотой и графикой, а особенно её простому, но не подвергаемому сомнениям, непреклонному общественному представлению, хотя и изображённому в политическом и юбилейном контексте, о естественных биологических отношениях.

— Рабыня, — проворчал Гордон.

— Господин? — промурлыкала я, перекатываясь обратно на спину.

Трудно было не заметить его поднявшихся мужских потребностей. Нежно улыбнувшись ему, я продемонстрировала, как мне не терпится доставить ему удовольствии, а чтобы у мужчины не осталось сомнений призывно, протянула к нему руки.

— На живот, — прорычал он, и я, с готовностью перевернувшись, немного приподняла бёдра.

Гордон держал меня на моём месте, как и полагалось настоящему гореанину. Он был моим владельцем, а я его рабыней. Он был странствующим музыкантом, а я его уличной танцовщицей.

Закончив со мной, он встал на ноги и отряхнулся.

— Твоя рабыня небезынтересна, — заметил, наблюдавший за нами высокий мужчина, в длинных развевающихся одеждах.

Само собой, узнав, что стала предметом внимания свободного мужчины, я незамедлительно встала на колени. Я вспомнила, что этот товарищ появился здесь не только что. Он присматривался к нам уже в течение большой части дня. Однако и я в этом не сомневалась, меня он использовал ни разу.

— Ты — земная шлюха, не так ли? — презрительно бросил мужчина.

— Да, Господин, — подтвердила я.

— Уши у неё проколоты, — заметил он.

— Да, — кивнул мой хозяин.

— Она — слишком превосходная танцовщица для работы на улице, — добавил мужчина, на что Гордон лишь пожал плечами. — Подозреваю, она далеко не всегда танцевала на улицах.

— Возможно, — не стал спорить мой владелец, закидывая свою флейту за спину.

Следует пояснить, что обычно прогресс танцующей рабыни, идёт в направление с улицы в таверну, а не наоборот. Как только уличная танцовщица набирается опыта и становится достаточно хороша в своём деле, она может надеяться на то, что её может заметить и купить какой-нибудь трактирщик. Говорят, что многие из самых прекрасных танцовщиц в тавернах, начали свою карьеру на глухих улицах на поводке вот такого бродячего музыканта.

— Не танцевала ли она раньше в таверне? — поинтересовался мужчина.

— Возможно, — пожал плечами мой господин, всем своим видом показывая, что ему пора идти. — Откуда мне знать?

— А вот я думаю, что она — танцовщица, украденная из таверны, — предположил мужчина.

— Я купил её законным образом, — ответил на это Гордон.

— И у тебя, конечно, есть бумаги подтверждающие право собственности на неё? — усмехнувшись, уточнил мужчина.

— Нет, — буркнул мой владелец.

— Похоже, Ты приобрёл краденый товар, — заметил мужчина.

— Только я об этом ничего не знаю, — отрезал флейтист.

— Тем не менее, расследование могло бы доказать, что Ты не имеешь законного права, владеть ей.

— А Ты, что судья или агент претора? — пристально глядя на него, поинтересовался мой владелец.

— Нет, — ответил приставший к нему товарищ.

Его ответ явно пришёлся по вкусу Гордону, и он заметно расслабился.

— Но я, исходя из своего гражданского долга, всегда могу подать запрос с требованием о расследовании этого вопроса, — предупредил он.

— Чё те надо? — уже довольно грубо спросил мой владелец у «гражданина».

— Она — горячая рабыня, соблазнительная и красивая, — заметил тот.

— Ну и? — уставился на него музыкант.

— Она неплохо танцует, у неё проколоты уши, — продолжил мужчина.

— И чё дальше? — уточнил мой хозяин.

— Столько Ты заплатил за неё? — осведомился мужчина.

— Не твоего ума дело, — отрезал Гордон.

— Не очень много, я бы предположил, — словно не замечая резкого тона, продолжил мужчина. — Краденые рабыни редко стоят больших денег, если только не похищены под заказ, или не доставлены работорговцам, которые знает, что с ними делать и где продавать.

— Девка моя, — бросил мой хозяин. — Она провела в моём ошейнике достаточное время.

— Ну, я готов признать, что теперь она действительно твоя, — кивнул товарищ. — Например, я совершенно ясно вижу, что она в твоём ошейнике. И даже не сомневаюсь, что официальный период её возврата прежнему владельцу уже пройден.

— Тогда наш разговор закончен, — сердито бросил музыкант.

— Тем не менее, как мне кажется, Ты всё ещё, официально, можешь быть признан, как человек, который купил краденый товар, — заметил мужчина.

— Я об этом понятия не имел, если это вообще имело место, — отмахнулся Гордон.

— Незнание о происхождении товара, действительно могло бы освободить от личной ответственности в данном вопросе, — признал мужчина, на что Гордон только пожал плечами. — Тем не менее, этот случай может представлять некоторый интерес для претора. Ему, скорее всего, было бы интересно, у кого и где была куплена рабыня, прежде всего с точки зрения, каким именно образом она попала к продавцам.

— Короче, чего Ты хочешь? — прямо спросил рассерженный музыкант.

— Я готов быть весьма щедрым покупателем, — улыбнулся мужчина.

— Не продается, — отрезал мой владелец.

— Я прибыл сюда из Аргентума, — сообщил тот. — Приехал в Рынок Семриса, специально в поисках определенного типа рабыни. Как мне кажется, твоя девка могла бы оказаться именно тем, что мне нужно.

— Работорговец? — уточнил Гордон.

— Нет, что Ты, — заверил он музыканта, и, окинув меня оценивающим взглядом, сказал, обращаясь ко мне: — Ты — потрясающая шлюха.

Опустив голову, я уставилась вниз. Вот чего мне крайне не хотелось, так это быть вовлеченной в такое разбирательство. В гореанских судах свидетельство рабыни обычно рассматривается, только если оно получено под пыткой.

— Она не продается, — снова сообщил мой владелец.

— А если я предложу за неё пять тарсков серебром? — спросил мужчина.

Сказать, что музыкант был удивлён, всё равно, что ничего не сказать! Он бы ошеломлён, до такой степени, что замер с открытым ртом. Я и сама с трудом могла поверить в то, что услышала. Таких денег не предлагали за уличных танцовщиц.

— По рукам! — выкрикнул музыкант, как только оказался в состоянии произносить членораздельные звуки.

Я пораженно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Меня только что продали. На моих глазах монеты, моя цена, перешли из одних рук в другие.

— Как тебя зовут, моя дорогая? — поинтересовался мой новый владелец.

— Как пожелает мой Господин, — ответила я.

— Как тебя назвали прежде? — спросил он у меня.

— Тула, — сказала я.

Именно так решил называть мой бывший владелец, странствующий музыкант.

— Теперь будешь Тука, — кивнул новый хозяин, давая мне новую кличку.

— Да, Господин, — склонив голову, отозвалась я.

— Как твоя кличка? — спросил мужчина.

— Тука, Господин, — быстро представилась я.

— Чья Ты рабыня? — уточнил он.

— Ваша рабыня, Господин, — ответила я, и по его недвусмысленному знаку

наклонилась вперёд и поцеловала ноги мужчины.

— На четвереньки, Тука, — скомандовал он, и я послушно встала на руки и колени.

Тула и Тука, кстати, были одними из самых распространённых рабских кличек на Горе. В этом отношении с ними могли бы посоревноваться, разве что Лита и Дина. Есть даже рабское клеймо так и называемое «Дина», потому что стилизовано под дину — цветок рабынь, крошечный цветок с напоминающим розу бутоном. Рабынь, носящих такое клеймо, зачастую так и называют — дины, и ничего удивительного в том, что это может быть одновременно и кличкой одной из них. Имена, вроде Тулы и Туки иногда используются в качестве кличек для пары рабынь, поскольку имена очень созвучны одно другому. Другая пара таких имён — Сипа и Сита. Конечно, такие имена вполне могут использоваться и индивидуально, причём весьма часто. Я не сомневалась, что получила прозвище Тука, скорее всего из-за его созвучия с Тулой, моим предыдущим именем. Похоже, моего нового владельца не особо заботило, как именно меня называть. Возможно, он всего лишь хотел, назвать меня для своего удобства. С другой стороны это было хорошее имя для рабыни. Думаю, если бы оно ему не нравилось, он бы мне его и не стал присваивать. А может быть, он когда-то знал девушку, с такой кличкой, рабыню конечно, воспоминание о которой решил сохранить.

Мой бывший владелец сдвинул свой ошейник, вместе с пристёгнутой к нему цепью, вверх по моей шее, практически уперев в подбородок. В его руке появился ключ. Гордон дождался, пока новый владелец защёлкнул у меня на горле, под его ошейником новый, и только затем отомкнул свой. Я не оставалась без ошейника даже на мгновение, а на какое-то время была в двух сразу.

Закончив с передачей собственности, мой новый господин резко повернулся, отчего его длинные одежды разлетелись в стороны, и начал пробираться через площадь. Поспешно вскочив на ноги, я последовала за ним. Само собой я была полностью обнажена. Та-тиру своего прежнего владельца, пришлось снять и вернуть музыканту. Мой новый хозяин купил меня, а не ту одежду, в которой я была. По-видимому, очень скоро эту тряпку будет натягивать на себя его новая девушка, точно так же, как до меня её носила какая-то другая, или другие. А вот разрешит ли мне носить одежду мой новый владелец, хотя бы публично, оставалось вопросом открытым. Очень хотелось на это надеяться. Что и говорить, даже крохотные рабские туники, и даже постыдные та-тиры были драгоценны для любой невольницы. К тому же, большинство рабынь, женщины весьма разумные, и понимают, как такая одежда подчёркивает их очарование.

— Я могу говорить, Господин? — окликнула я мужчину, торопливо перебирая ногами позади него.

— Да, — бросил он, не оборачиваясь и не сбавляя шага.

— Я могу узнать имя своего господина? — поинтересовалась я.

— Скоро узнаешь, — отрезал он.

— Да, Господин, — вздохнула я.

Можно было не сомневаться, что его имя было выгравировано на ошейнике, но без зеркала я не могла прочитать надпись на ошейнике, запертом на моей шее. Впрочем, чем бы мне помогло зеркало, если я не умела читать.

Мужчина шагал широко и целеустремленно.

Он заплатил за меня пять серебряных тарсков. Это было просто огромная сумма по местным меркам. У моего бывшего владельца, бродячего музыканта, с такой суммой на руках, теперь не должно быть никаких трудностей с покупкой другой девушки или даже нескольких.

— Господин заплатил за меня много денег, — заговорила я, на бегу.

— Да, — односложно отозвался он.

— Но стою ли я таких денег? — спросила я.

— Думаю да, — кивнул он.

— Могу ли я узнать, для какой цели Господин купил меня, — полюбопытствовала я.

— Скоро узнаешь, — снова повторил мой новый хозяин.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Любопытство не подобает кейджере, — напомнил мне мужчина.

— Да, Господин, — испуганно пробормотала я, но к моему облегчению он не обернулся, чтобы ударить меня или назначить мне иное наказание.

Мужчина шёл быстро, и мне приходилось поторапливаться, чтобы выдерживать заданный им темп. Дело шло к вечеру, и народ с площади начинал расходиться. Дневной суетливой толчеи уже не было. Общественные места и бани вскоре должны были начать закрываться. Мужчины в одиночку и группами, некоторые в сопровождении клиентов держали путь к выходам с площади. Не сбавляя шага, я обернулась, окинув быстрым взглядом площадь. Здесь было очень красиво, даже в это время суток. Увидеть в последний раз своего бывшего владельца не удалось. Очевидно, музыкант уже покинул площадь. Вздохнув, я поспешила за моим новым владельцем. Не хотелось бы отстать от него слишком далеко. Требовалось как можно точнее выдерживать принятую дистанцию рабыни следующей за своим господином.

18. Решётки

— Над решётками, по проходу, — скомандовал мужчина.

Признаться, я очень боялася покидать таверну таким способом. Один из мужчин шлёпнув меня по ягодице, понимающе усмехнулся и сказал:

— Не боись. Этих скоро отправят, пора освободить место для следующей партии.

Идти приходилось над утопленными в пол подвала ямами с обитыми железом стенами. Ямы были накрыты запертыми на замки решётками. В этом же самом подвале жила и я сама. На этот раз меня поселили не в конуру, а в клетку, причём довольно хорошо оснащённую для обитания в ней рабыни. Стоять, выпрямившись в неё во весь рост, я не могла, а входить и выходить приходилось через маленькую дверцу на четвереньках или на животе, но зато в ней было достаточно просторно, чтобы передвигаться внутри, и пол был застелен ковром. А ещё там были меха! Само собой имелась традиционная пара вёдер, одно для воды, второе для того чтобы справлять нужду. И подушки! Мне разрешили эту невероятную роскошь. Кстати, иногда мне приказывали вставать на колени то на одну, то на другую, обычно, чтобы проинструктировать перед выступлением. Помимо этого, в клетке имелось зеркало, различные маленькие коробочки с украшениями и косметикой и сундук для шелков. Я могла, не выходя из клетки, подготовиться к выходу в зал или к танцу. Снаружи клетки даже висела масляная лампа, предоставляя мне свет, когда мужчины считали необходимым освещать клетку. Иногда, перед тем, как мимо моей клетки должны были провести связанных или закованных в цепи мужчин, чтобы бросить в одну из ям, мне приказывали лежать на мехах и подушках в максимально обольстительных позах. Иногда, в таких ситуациях меня даже баловали конфетами.

— Пусть они увидят что-нибудь приятное, чтобы было потом, что вспомнить, — сказал мне как-то раз один из мужчин.

— Нам не хотелось бы, чтобы они забыли тебя, — заметил другой.

Я торопливо переставляла ноги, спеша поскорее миновать решётки. Снизу, из ям слышались гневные вопли. Вдруг сквозь прутья одной из решёток вылетела грязная мужская рука и попыталась схватить меня за щиколотку. Но один из сопровождавших меня мужчин, ловким ударом ноги отбросил руку в сторону. Ответом был яростный крик и площадная брань снизу. В следующее мгновение я облегчённо вздохнула, решётки остались позади.

— Свою дневную одежду, — сказал один из мужчин стоявший позади меня, — найдёшь в заднем холле рядом с чёрным ходом.

Перед тем как мне покинуть таверну, один из этих мужчин проверил переулок на предмет наличия там прохожих, мой выход не должен быть кто-либо заметить.

19. Улицы Аргентума

— Сэр, — позвала я, — простите меня за то, что я осмелилась заговорить с Вами, но только доброта вашего лица поощряет мою смелость.

— Леди? — удивлённо переспросил мужчина.

— Понимаете, я оказалась в отчаянном положении, — жалобно прошептала я.

— Ты — попрошайка? — удивился он.

Я низко опустила голову, как будто стыдясь своего позора.

— Простите меня, Леди, — смутился мужчина. — Сейчас трудные времена.

Я подняла лицо, сверкнув глазами над завесой.

— Вы понимаете меня, — прошептала я.

— Простите, я был груб, — развёл он руками. — Мне очень жаль.

— Такой человек, как Вы не может быть грубыми, — почти всхлипнула я. — Мне ясно, что Вы добрый и благородный.

Да, а ещё он был крупным и сильным.

— Я могу чем-то помощь Вам? — осведомился он.

Я немного отстранилась от него, как будто бы в смятении и позоре. Меня научили, как надо играть такие эмоции. Мужчины моего нового владельца долго репетировали их со мной.

— Пожалуйста, — сказал он.

— Я не должна была беспокоить Вас, — отшатнулась я.

— Возможно, Вы нуждаетесь в деньгах, — догадался он. — Я человек не богатый, но немного у меня есть.

— Уж лучше умереть на улице или ошейник, чем то унижение, которому я вынуждена подвергать себя, ради того, чтобы воспользоваться Вашим великодушием.

— Ты голодна? — спросил мужчина.

— Да, — кивнула я.

— Твоя одежда, хотя поношенная и потертая, довольно хорошо сохранилась, — заметил он.

— Я из скромной касты, — пробормотала я.

Признаться, меня крайне нервировал этот момент. Для рабыни, заявлять о своей касте серьезный проступок. Впрочем, точно так же не было бы для неё мудро быть пойманной в одеждах свободной женщины. Это, также, является ужасно серьезным нарушением.

— Из какой Вы касты? — сразу заинтересовался мужчина.

Сам он, насколько я могла видеть по его одежде, был из касты кузнецов.

— Из вашей, — тихо ответила я, — из касты кузнецов.

— Мы одной касты, — кивнул кузнец и, усмехнувшись, сказал: — Хочу заметить, что ваша скромная каста, также и моя. Но где были бы жители городов, не будь нас?

Это было одним из способов сказать на языке касты, что предметы, сделанные из металла важны для развитой цивилизации. Теперь он смотрел на меня довольно доброжелательно и говорил серьезно.

— Вы не нужно были ни на мгновение смущаться при разговоре со мной, — сказал мужчина.

— Вы очень добры, — пролепетала я.

Следует заметить, что по линии касты часто организуются различные благотворительные мероприятия, сообщества помощи братьям по касте и вечерние пикники. Каста чрезвычайно важна для большинства гореан, даже когда не все они занимаются традиционными ремеслами своей касты. Можно сказать, что для гореан каста, то же самое, что для землян национальность. Также можно сравнить с национальностями, родовые организации, такие как кланы, группы кланов, племена, и сообщества объединяемые преданностью Домашнему Камню, обычно жители одной деревни, поселения или города. Наверное, в далёком прошлом Гора, эта родовая преданность была сродни преданности политической, но по мере того как жизнь становилась всё сложнее а население мобильнее, эти два понятия разделились. В целом, теперь родственные отношения в гореанской общественной жизни играют крайне незначительную роль. Хотя в некоторых городских группах электората, свободные граждане, наделенные правом участвовать в выборах и референдумах, по-прежнему основываются на них.

— У меня с собой есть шесть бит-тарсков, — сказал он. — Я дам Вам три.

Я вспомнила, то чему меня учили. А ещё в памяти всплыл эпизод, когда во время одного из занятий, один из мужчин моего хозяина приставил остриё своего кинжала к моему животу чуть ниже пупка, вдавил его на четверть дюйма и сообщил мне, что ему ничего не стоит намотать мои кишки на руку.

— Одного было бы более чем достаточно, — обрадовалась я. — Честь не позволит мне взять больше.

— Вот возьмите два, — предложил кузнец.

Для виду поколебавшись, я взяла два бит-тарска. Я торопливо сунула их, усиленно изображая радость, в кошель, висевший сбоку на моём поясе на двух шнурках. Само собой, позже подручные моего хозяина заберут и их.

— Желаю Вам всего хорошего, — сказал мужчина и начал отворачиваться.

Моя рука остановила его движение. Кузнец озадаченно посмотрел на меня.

— Пожалуйста, разрешите мне отблагодарить Вас, — опустив голову, сказала я.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся он.

— Я хочу отблагодарить Вас, — не поднимая головы, пролепетала я, и совсем уж шёпотом добавила: — по-женски.

— В этом нет необходимости, — повторил мужчина.

— Другие мне говорили, — сказала я, — что я достаточно красива, даже для того, чтобы быть рабыней.

— Я в этом и не сомневался, — заверил он меня.

— Я готова служить Вам, именно как рабыня.

— Я могу найти это в таверне, — улыбнулся он. — А Вы — свободная женщина, к тому же из моей собственной касты.

— И, тем не менее, — настаивала я. — Я готова служить Вам именно так.

— Кто-то заставил Вас служить таким способом за их монеты, я прав? — спросил кузнец.

— Да, — прошептала я, опустив голову ещё ниже, как если бы стыдясь.

— Я сожалею, — покачал он головой. — Мне не нужно было выпытывать.

Я стояла перед ним, не поднимая головы.

— Вы бедняжка, — пожалел меня мужчина. — Но те животные, что же это были за негодяи.

— Они — мужчины, — сказала я, шмыгая носом и пожимая плечами, — а я — только женщина.

— Не бойтесь, — успокоил меня он. — Я не собираюсь оскорблять Вас.

— Но я хочу служить Вам, — сказала я, поднимая голову.

Мужчина озадаченно уставился на меня.

— Я же не просто так, выбрала Вас среди других, — сказала я.

— Ах, — тихо вздохнул он.

Это доставило ему удовольствие. Конечно, на самом деле его выбрала не я, а подручные моего владельца. Они украдкой указали мне на него, когда он прошёл мимо них.

— Пожалуйста, — попросила я.

Передо мной стоял гореанский мужчина, так что я нисколько не сомневалась, что он меня захочет. Дальше оставался только вопрос преодоления его запретов, связанных с моим воображаемым статусом, ведь он считал меня свободной женщины, членом своей касты и, возможно, некоторые соображения относительно того, что он может использовать в своих интересах мои предполагаемые стеснённые обстоятельства.

Я сделала шаг назад, в проход между двумя зданиями.

— Нет, — тихо проговорил мужчина, покачав головой.

Но он не остановил меня когда, я изящным движением, но с определенной, как могло ему показаться робостью, сделав ещё один шаг в узкий проход между стенами, сдвинула назад мой капюшон и оттянула вниз мою вуаль.

— Вы красивы, — признал он.

Мои волосы были зачесаны назад и вниз, прикрывая мои уши, а чтобы порывом ветра их не откинуло в сторону, продемонстрировав проколы, они были стянуты в хвост. Он поражённо смотрел на меня. Он любовался мной!

На какое-то мгновение я испугалась, что он меня раскусил. Мужчина вдруг поднял руку, потянувшись к моему горлу, но, немного не донеся, опустил её. Почувствовав, что он хотел сделать, я оттянула ворот одежды, оголив горло.

— Ох, — выдохнул он, не увидев на мне никакого ошейника.

Моё горло было свободно от ошейника! Я, замерев, стояла перед ним. Думаю, он нашёл меня красивой. Моё лицо было открыто для него. Этот факт является весьма значимым для любого гореанина. Глаза мужчины сияли.

— Позвольте мне, распустить перед Вами мои волосы, — прошептала я, поднимая руки.

— Не здесь, — проговорил он, внезапно охрипшим голосом. — Назад. Ещё назад.

Не сводя с него глаз, я всё глубже отступала перед ним в простенок. Теперь мужчина был возбуждён до предела. Наконец мы достигли конца дорожки, моя спина прижалась к стене здания.

— Нет, — внезапно встрепенулся кузнец. — Я не должен использовать Ваше положение.

— Тогда, пусть это будет самым легчайший из всех поцелуев, — прошептала я, — всего одно и лишь самое мимолётное прикосновение моих губ к вашим, или пусть это буду вся я, и так, как Вы того пожелаете.

Мужчина упёр ладони рук в стену, по обе стороны от моих плеч. Его голова начала медленно, словно нерешительно наклоняться, всё ближе и ближе к моей. Но он всё ещё боролся со своими желаниями. Неожиданно он поднимал голову и заглянул в мои глаза.

Я вдруг почувствовала себя такой маленькой, слабой и женственной перед ним. Мужчина развязал мой пояс, и он, вместе с привязанным к нему кошелём, упал нам под ноги. Потом он потянулся к распахнутому вороту моей одежды.

Из обычных для свободной женщины предметов на мне была только внешняя, уличная одежда. Так решил мой владелец. Видимо, это была предосторожность, на случай, если я решусь на попытку побега. Подозреваю, что у меня, одетой таким образом, бегство оказалось бы очень коротким. Я даже не посмела бы раздеться, среди свободных женщин, до нижней одежды. Под уличной одеждой была только женщина и её клеймо.

Глаза мужчины сверкали от еле сдерживаемого желания взять меня.

Но кстати, мой хозяин, не понадеялся на отсутствие нижних одежд и дежуривших поблизости своих людей, и подстраховал себя дополнительной предосторожностью.

Внезапно, движимый страстью и своими потребностями, возбужденный до состояния потери контроля, мужчина распахнул мою одежду…. И замер с открытым ртом

— У вас на животе рабская цепь! — воскликнул он, когда к нему вернулся дар речь.

Практически в этот самый момент на его затылок опустилась дубинка. Подручные моего владельца подоспели вовремя. Но кузнец оказался необыкновенно крепким мужчиной. Им пришлось ударить его ещё пять раз прежде, чем он свалился с ног. Я испуганно прижималась к стене.

Один из людей моего владельца, опрокинул кожаный бурдюк и полил пагой лежавшую у моих ног фигуру. Тело, закинув на плечо одного из похитителей, вынесли из прохода. Даже если кто-то на улицах и обратил них внимание, то, учитывая очевидное состояние мужчины, а также запах и пятна паги на его одежде, значения этому эпизоду он не придал. Кузнеца занесли в таверну, как обычно через чёрный ход.

— Снимай одежду, — скомандовал мне мужчина, не пошедший с остальными, а оставшийся со мной в тупике.

Он уже снял с меня пояс и кошель и теперь деловито заталкивал их в свой мешок. Снятая мною одежда, вместе с капюшоном и вуалью исчезли там же. Я снова осталась голой, за исключением тяжёлой цепи на животе. Конечно, у мужчин, с их прямыми бёдрами, иногда остаётся шанс выбраться из такой цепи, но для женщин природа такой возможности не предусмотрела. Запертая на талии, между расширением бёдер и выпуклостями грудей, такая цепь находит для себя удобное, прекрасное и надёжное местечко. Звенья цепи были скреплены на мне дужкой тяжёлого замка располагавшегося на спине. Спереди, к цепи был прикреплён свисающий вниз и лежавший на моём лобке тяжёлый металлический диск. На этом диске, так, чтобы это сразу бросалось в глаза был выгравирован большой рукописный «Кеф», первая буква в слове «Кейджера», увеличенная копия того же самого знака, украшавшего моё левое бедро.

Мужчина отложил мешок в сторону и, взяв диск в руку, ощутимо дёрнул за него, давая мне почувствовать натяжение на цепи, а потом отпустил, позволив железке упасть на мой живот. Видимо это позабавило мужчину, поскольку он от души расхохотался.

— На четвереньки, — скомандовал он мне, резко оборвав смех.

Я поспешно упала на руки и колени на камни проулка. Металлический диск, теперь, покачиваясь, свисал под моим животом.

Ошейник моего хозяина, вытащенный из мешка, снова сомкнулся на моей шее. Только после этого мужчина удалил цепь с моего живота и спрятал в мешок. Из мешка же он достал тунику и поднёс к моему рту, намекая, что я должна зажать её в зубах, и держать до его распоряжения.

Когда я покинула тупик, во мне сложно было найти хоть что-то необычное. Всего лишь ещё одна невольница, выставленная на показ, в её откровенной тунике и плотно подогнанным запертым ошейником на шее. Что может быть банальнее на улице гореанского города.

20. Ключ в Поясе

— Пожалуйста, Господин, — торопливо вставая на колени около входа в переулок, сказала я, — мой господин очень занят своими делами и пренебрегает мной.

Высокий, сильный мужчина остановился, заинтересованно рассматривая меня. Всё же я относилась к тому типу женщин, очевидно небезынтересному для гореанских мужчин.

— Добрый Господин, — простонала я, — пожалейте рабыню, отчаявшуюся в её потребностях.

— А чего это Ты голая на улице? — поинтересовался прохожий.

— Мой господин наказал меня, — всхлипнула я, — он говорит, что его утомило моё постоянное ползанье перед ним на животе и выпрашивание любви.

— Уж я бы не послал такую рабыню, как Ты на улицу голой, — усмехнулся мужчина.

— Господин? — удивилась я.

— С ней бы стал заигрывать каждый встречный прохожий, — пояснил он.

— Да, Господин, — закивала я.

Мужчина рассмеялся, а я опустила голову и уставилась в землю, как будто смущённая и пристыженная.

— И как же давно тебя не трогали? — полюбопытствовал он.

— Две недели, — всхлипнула я.

— Невероятно, — воскликнул он.

— Спасибо, Господин, — прошептала я.

— Похоже, у него слишком много женщин, — предположил этот товарищ.

— Нет, — замотала я головой, — только я.

— Тогда, — задумчиво протянул он, — это действительно невероятно.

— Спасибо, Господин, — застенчиво поблагодарила я.

— Чтобы позволить себе такую рабыню, как Ты, — заметил мужчина, — он должен быть очень богатым.

— Он богатый, — заверила его я.

— В таком случае, почему он не владеет множеством женщин? — спросил мой собеседник.

— Его больше интересует его бизнес, чем женщины, — обиженно проговорила я.

— Ты довольно красива, — заметил он, восхищённо любуясь мной с открытостью и искренностью истинного гореанского мужчины.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я, зардевшись именно так, как и должна была рабыня, краснеющая под таким пристальным взглядом.

— Значит, Ты действительно оказалась в состоянии отчаянной потребности? — уточнил он.

— Да, Господин, — ответила я, обиженно шмыгнув носом.

Кстати, в этом я ничуть не солгала. Мой хозяин, в плане секса постоянно держал меня на голодном пайке. Похоже, он был уверен, что мои потребности, если будут достаточно мучительными для меня, будут весьма полезны в этом виде деятельности. Что ж, возможно, он был прав. Конечно, если мне попадётся достаточно опытный гореанский рабовладелец, а таких здесь большинство, и они весьма квалифицированы в чтении женского тела, то можно было бы не сомневаться, что, по крайней мере, в этой части он бы уже заподозрил обман. Я, со стоном, дёрнулась перед ним.

— Ну, извини, — бросил мужчина, отворачиваясь.

Я разочарованно опустила голову. Честно говоря, мне самой было жаль, что он не сильно заинтересовался мною. Гореанские рабовладельцы, кстати, почти никогда не отказывают женщине в сексе, хотя это, конечно, может быть сделано с ней, в целях наказания, разжигания её потребностей для использования позднее или, для приведения её в состояние полной готовности, скажем, для её продажи с рабского прилавка. Преднамеренное удержание женщины в состоянии сексуального голода почти неслыханно на Горе. Такое, как мне кажется, более вероятно встретить на Земле, чем на Горе. Вот только, и что достаточно интересно на Земле это чаще применяется не к рабыням, а к свободным женщинам. В действительности это является одним из существенных различий между рабыней и её свободной сестрой. Нельзя сказать, что рабыня не может иногда быть заставлена выпрашивать секса, или, что она не может по случаю, сама попросить о нём. В конце концов, это помогает женщине понять, что сексуальные потребности у неё есть, и что состоят эти потребности в том, чтобы быть удовлетворёнными по решению её господина. Формула, иногда используемая при этом, звучит так: «Я недвусмысленно и безоговорочно признаю, что у меня есть сексуальные потребности. Так же я сообщаю Вам, что хочу их удовлетворения. Я прошу Вас, моего Господина, удовлетворить их». Из этой фразы видно, что рабыня может попросить сексуального удовлетворения. Она свободна сделать это, и это для неё приемлемо. Такая свобода, конечно, была бы невероятна в случае свободной женщины. Само собой, рабовладелец обычно снисходительно относится к просьбам своей рабыни. В конце концов, он и сам зачастую жаждет секса. И конечно, он просто берет его или налагает его на рабыню. Её желание — ничто. Но она должна стремиться полностью удовлетворять своего господина. Он — рабовладелец, а она — рабыня.

— Я одинока, мною пренебрегают, я страдаю от своих потребностей, — простонала я, пытаясь остановить, готового вот-вот сорваться мужчину. — Мой господин больше возбуждается своим бизнесом, чем своей рабыней.

— Мне жаль, — отмахнулся он.

— Вы сильный и мужественный, — попыталась подольститься я, призывно глядя на него, — а я такая маленькая, слабая, нуждающаяся женщина.

Он ничего не сказал, но посмотрел на меня уже с большим интересом.

— Я завяжу для Вас невольничий узел в моих волосах, — пообещала я.

— Вы умоляешь о прикосновении мужчины, не являющегося твоим владельцем? — уточнил мужчина.

— О нет, Господин! — поспешно воскликнула я.

На его лице появилась насмешливая улыбка.

— Вы презираете меня за мою беспомощность? — обиженно спросила я.

— Да пожалуй, что нет, — пожал он плечами.

— Вы добры к рабыне, — прошептала я.

— В любом случае на тебе железный пояс, — усмехнулся мой собеседник.

— Господин, — торопливо, но спокойно заговорила я. — Именно по этой причине, я встала на колени перед Вами. Мой хозяин, был настолько зол на меня и озабочен проблемами своего бизнеса, что когда он надел на меня пояс, забыл вытащить ключ из замка. Он всё ещё там. Я чувствую его за спиной.

— Эх ты? — сразу заинтересовался мужчина.

— Ага! — отчаянно закивала я головой.

— Похоже, что он, действительно, озабочен, — заметил он.

— Он был очень рассержен, — поведала я. — Он сорвал с меня тунику, надел пояс и послал с поручением из дому. Но, кажется, что его мысли были где-то в другом месте, и он всё делал непроизвольно.

Лично мне этот момент казался самой слабой частью придуманной истории. Чтобы гореанский рабовладелец мог забыть вытащить ключ из замка? Такие вещи обычно делаются на полном автомате. У меня действительно был тубус с поручением, закрытый узкий кожаный цилиндр, который может использоваться для транспортировки свитков, сообщений и тому подобных бумаг. Тубус свисал с моего ошейника, привязанный к нему шнурком.

— Ага, то есть пояс можно легко с тебя снять, — кивнул мужчина, — а потом, столь же легко вернуть на место.

— Именно так, Господин, — поддакнула я.

Нетрудно было заметить, что он весьма заинтересовался мною. Совершенно очевидно, что я для него казалась чрезвычайно желанной. И кстати, ключ, действительно, можно забыть в замке. Такое, пусть и редко, но случается. Почему человек должен подвергать сомнению такую удачу?

— Но всё же Та мне не принадлежишь, — снова засомневался он.

— Сделайте так, прошу вас, — заканючила я. — У вас это займёт ан, не больше.

— А где? Не здесь же, — задумался мужчина.

— Отведите меня в переулок, — подсказала я, кивая в сторону уже хорошо знакомого мне тупика. — Вы можете взять меня на куче мусора, которого я, как не имеющее никакой ценности животное не стою, или прямо на камнях. Я рабыня, и господина не должно волновать на какой постели я лежу, когда он будет меня использовать.

— Ну, думаю, что мой, сложенный вдвое плащ, подойдёт для этих целей гораздо лучше, — улыбнулся он.

— Ну, так уложите и возьмите меня на нём, — сказала я, — окружите меня своими руками, чтобы я, почувствовав себя в ваших объятиях, как внутри рабской клетки, отдала вашему мужеству всё свою женственность.

Я медленно и грациозно опустилась перед ним на колени, а потом, не сводя с него взгляда, завязала свои волосы в невольничий узел, повисший у моей правой щеки.

— Иди в переулок передо мной, — прохрипел мужчина.

Изящно поднявшись на ноги, я развернулась и походкой рабыни направилась в узкий проход между стенами зданий. Конечно, я бы, предпочла, чтобы он был так заинтересован мною, где-нибудь в другом месте, но я помнила, то ощущение, которое вызвало во мне острие ножа подручного моего хозяина, натянувшее до предела кожу на моём животе так, что я знала, что ещё немного и оно вскроет меня как ларму.

Мужчина расстелил свой, сложенный вдвое плащ, на вымощенную камнем поверхность, и я, встав на это импровизированное покрывало на колени, сложила руки на затылок. Если честно, то больше всего в это мгновение мне хотелось надеяться, что подельники моего хозяина пошли в какое-нибудь другое место. Он присел передо мной, обхватил меня своими сильными руками, и я, прижавшись к нему, с волнением почувствовала, как он повернул ключ в замке. Через мгновение пояс брякнув своими железными частями, упал на камни.

— Ты открыта, — объявил мужчина.

— Да, Господин, — промурлыкала я.

— И Ты очень красива, — признал он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Что-то не так? — спросил он.

— Нет, Господин, — заверила его я.

— Сколько у нас времени? — уточнил он.

— Я не знаю, Господин, — пожала я плечами.

— Как долго должно продлиться твоё поручение?

— Не знаю, Господин.

— Какого рода оно? — поинтересовался мужчина.

— Не знаю, — повторила я.

— Думаю, что об этом можно узнать из бумаги лежащей тубусе, — предположил он.

— Возможно, Господин.

— Кому Ты должна была доложить о порученном тебе деле? — спросил он. — Кто должен был прочитать сообщение?

— Тот на кого укажут мне мужчины моего владельца, — честно ответила я.

— Ты знаешь его имя? — осведомился мужчина.

— Нет, — покачала я головой.

— Но Ты же должна знать, кому следует вручить послание? — удивился он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— И когда тебе следует передать это?

— Я уже сделала это, — призналась я.

— То есть Ты уже возвращаешься со своего поручения? — решил мужчина.

— Я ещё выполняю его, Господин, — сообщила я.

— Что-то Ты меня запутала, — проворчал он.

— Сообщение для Вас, — объяснила я.

Мужчина озадаченно уставился на меня, но быстро придя в себя, он сдёрнул крышку с тубуса и вынул скрученный в трубку листок бумаги. Развернув и прочитав написанное, он вскочил на ноги, обернулся…, но было уже поздно.

Избили его жестоко.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я, когда он упал подле меня, не в силах больше пошевелиться.

— Пояс надень, бесстыдница, — бросил мне один из мужчин и заржал.

— Да, Господин, — пробормотала я.

Ключ снова оставили в замке. Бумагу, которая валялась неподалёку, отряхнули от пыли и, снова свернув, вернули на место в тубус. Мне сообщили, что было написано в сообщении. «Ты попался» — гласило оно.

— Ещё один для чёрной цепи Ионика, — усмехнулся один из них.

Ионик был владельцем рабочих цепей. Их у него было несколько: «красная цепь», «зелёная», «жёлтая» и так далее, в каждой из которых имелось несколько сот мужчин. Предположительно, они были свободными рабочими цепями. «Свободными» в том смысле, что в них не использовали рабов. Гореане вообще-то не допускают рабов для таких работ, как строительство дорог, осадные и фортификационные работы, возведение стен и тому подобным. Ни в коем случае рабский труд не используется для строительства храмов и общественных зданий. В целом, большинство таких работ выполняется свободными работниками данного сообщества. Хотя при случае эти «свободные работники», особенно в условии чрезвычайных ситуаций, могут оказаться «призванными». Такие, если можно так выразиться «мобилизованные» или «рекрутированные» работники, отбывают своего рода трудовую повинность, которая скорее ближе к военной службе. Конечно, обычно труд таких свободных работников оплачивается из общественных или частных фондов. Кроме того люди обеспечиваются пищей и кровом. В любом городе, в котором свободные работники систематически теряют работу в силу использования рабского труда, конкурировать с которым они не могут из-за его дешевизны, рано или поздно следует ожидать недовольства горожан и, в конечном итоге, революции. Кроме того, свободные работники делят Домашний Камень с аристократами этих городов, с высшими кастами, с более богатыми семьями и кланами, и так далее. Соответственно, благодаря общности Домашнего Камня, любви к своему городу, гордости за своё гражданство, в целом, складывается гармоничный набор экономических компромиссов, устраивающий и рабочих, и отчасти работодателей. К счастью, большинство этих компромиссов — лежат в не подвергаемой сомнениям области культурных традиций. Обычно, они считаются чем-то само собой разумеющимся всеми гражданами, но их затерянное в минувших веках происхождение, несомненно, результат междоусобной борьбы, классовых войн, кровавых уличных столкновений и беспорядков. Впрочем, такие вехи прошлого редко исследуются и сохраняются в памяти народа, возможно, лишь за исключением историков, писцов, исследователей прошлого, для одних из которых, это не более чем желание узнать правду ради самой правды, для других, ищущих в богатых лабиринтах истории, в предыдущем человеческом опыте, уроки того, чего следовало бы избежать, я чему подражать. Некоторые думают, что результатом таких кризисов стало изобретение Домашнего Камня.

Конечно, существует несколько мифологизированных версий происхождения Домашнего Камня. В одной из самых популярных рассказывается о том, как древний герой Хесиус, когда-то выполнил большую работу для Царствующих Жрецов под обещание награды, большей, чем золото или серебро. Однако, он получил всего лишь плоский обломок камня с единственным написанным на нём символом, первой буквой имени его родной деревни. Не поняв сути, Хесиус начал упрекать Царствующих Жрецов за их скупость, и заявил, что посчитал их действия как нарушение данного слова. Однако ему было сказано, что то, что ему дали, в действительности стоит намного больше, чем золото и серебро, что это был «Домашний Камень». Мужчина возвратился в свою родную деревню, которая была разрушена войной и раздорами, и, рассказав там свою историю, положил камень на рынке. «Царствующие Жрецы» сказали, что это стоит больше чем золото и серебро», — сказал мудрец, — «это должно быть верно». «Да», — поддержали люди, оружие было отложено в сторону, и настал мир. Деревня эта называлась «Ар». По традиции, в гореанской истории считается общепринятым, что Домашний Камень Ара — самый древний Домашний Камень на Горе.

— Точно, — кивнул другой из мужчин.

Моим владельцем был Тиррений из Аргентума. Именно ему принадлежала таверна. Безусловно, в зале мне танцевать не разрешали. Хозяин не хотел, чтобы я была известна, как одна из его рабынь. У него имелись тайные деловые связи с различными владельцами рабочих цепей, одного из которых звали Ионик. Как-то раз мой владелец, пока я облизывала его ноги, поздравил меня с тем, что я превратилась в превосходную девушку-приманку.

— Спасибо, Господин, — отозвалась я, не отрываясь от его ноги.

Я была рабыней. Такие как я должны повиноваться своим владельцам.

— Кати сюда тачку, — приказал мне старший среди этих мужчин.

— Да, Господин, — кивнула я и выбежала на улицу, где они оставили небольшую ручную тачку.

Принимая во внимание, что в городах, где права обеспечиваемые гражданством являются неоспоримыми, где влияние обычаев и традиций охраняться крайне ревниво, где влияние Домашних Камней чувствуется наиболее остро, свободные работники здесь сила, с которой приходится считаться. Но этого нельзя сказать относительно всех сельских районов Гора, особенно тех районов, которые выпадают из-под явной юрисдикции или сферы влияния соседних городов. Наверное, трудно считаться гражданином города, если его нельзя достичь в течение дневного перехода. Гражданство, или его сохранение, кроме номинального основания рождения на территории подконтрольной городу, в некоторых городах, зависит от таких вещей как обязательное посещение общественных церемоний, официальное полугодовое принятие покровительства и участие в многочисленных общественных собраниях, на некоторые из которых следует прибыть незамедлительно. Соответственно, по самым разным причинам, таким как отсутствие гражданства, или неспособность должным образом воспользоваться им, фактически приводящее к отсутствию гражданских прав, или, чаще всего, жёсткой независимости, аннулирующей преданность кому-либо, ставит деревню, фермеров и крестьянство в целом, в условия жёсткой конкуренции с дешевым рабским трудом, чего удаётся избежать их городским братьям. В течение нескольких прошлых лет, институт «больших ферм», с его предварительно заключёнными контрактами, организацией и планированием, агрономией и использованием рабского труда стал быстро распространяться по Гору.

Тут надо отметить, что часть гореанских фермеров владеет своей собственной землёй, а часть акциями на землю, принадлежащую деревенской общине. И уже не является чем-то из ряда вон выходящим, для обоих видов землевладельцев, получение предложений от агентов «больших Ферм», иногда принадлежащих частникам, а иногда компаниям, начальный капитал которых был основан на инвестициях людей, которые теперь являются, своего рода акционерами. Многие из этих предложений, обычно весьма щедрых, принимаются, так что в итоге количество районов с преимуществом «больших ферм» имеет тенденцию к увеличению. Правда, поговаривают, что на принятие предложений агентов фермерами и общинами деревень влияет жёстокое и несправедливое давление, такое как угрозы, поджоги полей и тому подобные мероприятия, но, на мой взгляд, это скорее исключение, чем правило. Если крупные хозяйства могут достигать своих целей законными коммерческими мерами, то им нет большого смысла в применении столь противозаконных и рискованных методов. А, кроме того, гореанский крестьянин отнюдь не беззащитен, как может показаться. Большой лук, потому и называется «крестьянским луком», что имеется практически в каждом деревенском доме. А это оружие необычайной точности, скорострельности и пробивной силы, и пользоваться им крестьяне умеют мастерски. Просто, в соответствии с их кастовой политикой, фермеры и сельские жители вообще, имеют тенденцию к переселению на новые земли, обычно забираясь всё дальше в необжитые регионы, чтобы начать сначала. Они редко пытаются перебраться в города, где они могли бы в конечном итоге способствовать формированию недовольного городского пролетариата. Этому препятствуют, прежде всего, их кастовые кодексы. Не малую роль играет и то, что, попав в город, они не станут автоматически гражданами города. И, конечно, в городе у них будет мало шансов заниматься своими кастовыми ремеслами. Да и сами города, врятли заинтересованы, по самым разным причинам, в увеличении своего населения за счёт притока зачастую нищих попрошаек. Подобная миграция если и может чему-то поспособствовать, так только экономическим трудностям, росту преступности, появлению пятой колонны и, в конечном итоге, даже к падению города, что уже не раз происходило на Горе. Я думаю, что в городах, в целом, к появлению и развитию больших ферм, отношение очень неоднозначное. Конечно, в настоящее время горожане приветствуют снижение цен на продукты и рост их разнообразия и количества. Но, одновременно, они склоняются к тому, чтобы сожалеть о снижении числа или вовсе исчезновении местного крестьянства. Ведь окрестные деревни обеспечивало их не только множеством независимых поставщиков, а, следовательно, и конкурентным рынком, но ещё и были полезны с точки зрения разведки и мобилизационного резерва на случай обороны города. Небольшое количество больших ферм, конечно, способствовало вероятности сговора между производителями, что могло привести к исчезновению конкуренции, и, в конечном итоге к установлению на рынке таких цен, которые устраивали бы производителей, а не потребителей, особенно это касалось основных продуктов, таких как Са-тарна и сулы. Соответственно некоторые города готовы стимулировать фермеров, чтобы те оставались в их окрестностях, например, предлагая либерализацию требований гражданства, компенсацию убытков, организацию игр в сельских районах, субсидирование выезда театральных и музыкальных трупп в деревни, специальные праздники в честь крестьянской касты, которые могут отмечаться в городе и так далее. Зачастую подобные стимулы, оказываются весьма эффективными. Фермеру не может не понравиться то, что его ценят, признают важность и ценность его труда. Крестьянин рассматривает свою касту как «вола, на спине которого лежит Домашний Камень». И, конечно, крестьянство весьма консервативный народ, вообще предпочитающий оставаться там, где привычно. Крестьянин любит землю, которую он знает.

Встав между ручками тачки, я затолкала её внутрь тупика. Пленник всё ещё пребывавший без сознания, уже лежал связанным и с кляпом во рту. Мужчину спеленали так же беспомощно, как если бы он был женщиной, и женщиной, которая была всего лишь рабыней.

— Встань на стрёме, — бросил мне их старший, и я моментально развернувшись, добежала до входа в проулок, откуда могла видеть улицу в обе стороны

Существует две формы рабочих групп, не привязанных к какому-либо определённому городу. Имеются в виду «свободная бригада» и «свободная цепь». Они ничего общего не имеют, как со свободными работниками, жителями данного города, так и с рабочими группами рабов, такими которые обычно используются на больших фермах.

«Свободная бригада» состоит из свободных мужчин, которые находятся в найме подрядчика, арендующего их услуги. Они — в действительности, что-то вроде путешествующей строительной команды. Многие из них люди весьма квалифицированные, или как минимум со средним уровнем умений. Они могут идти куда захотят, или туда где могут понадобиться их навыки. Обычно такие бригады перемещаются на фургонах. Многие из этих людей хотя и грубые, но добродушные мужчины. Они любят выпить, подраться и развлечься с рабынями. Как-то раз в Брундизиуме мне пришлось побывать в руках таких мужчин. Они заставили меня хорошо послужить им.

С другой стороны «свободная цепь» обычно состоит из осужденных преступников. Вместо того чтобы беспокоиться о жилье этих товарищей, многие из которых, предположительно опасны, содержать их за общественный счёт, во многих городах принято за символическую плату, передавать их заинтересованным в их работе лицам, которые берут на себя ответственность за них, теоретически на весь срок их приговора. Например, если человек был приговорён претором, скажем, к двум годам каторжных работ, он может быть передан, за небольшую плату, владельцу рабочей цепи, который и должен проследить, чтобы тот провёл эти два года, работая на цепи. Владелец такой «цепи», конечно, получает прибыль от услуг его бригады, которую он сдает в аренду различным людям или организациям, точно так же, как командир или капитан «свободной бригады» может сдать в аренду их собственные команды. Конечно, наём «свободной цепи» гораздо дешевле, но с другой стороны такие работники обычно имеет весьма ограниченный диапазон навыков, по сравнению с членами «свободных бригад». Соответственно, их чаще используют на более грубых и менее требовательных работах, или даже на тех работах, которые, из-за их тяжёлого, обременительного или неприятного характера, были отвергнуты «свободными бригадами». Предположительно, когда срок наказания преступника закончен, он должен быть освобожден владельцем рабочей цепи, обычно вдали от города, где он совершил своё преступление или был арестован. Однако многие подозревают, что такие владельцы имеют склонность отказываться освобождать преступников, оказавшихся в их цепях. Ведь в этом случае, им придётся вносить новую плату за нового каторжника, чтобы заменить отпущенного на свободу. Трудно спорить с утверждением, что многие из таких каторжников провели на цепи намного больший срок, чем тот, что им назначил претор. Например, кажется бесспорным, что мелкие нарушения инструкций или дисциплины, выдуманные или обнаруженные, используются владельцами цепи, по крайней мере, время от времени, чтобы продлить заключение, а фактически рабство, рассматриваемого рабочего. Надежда на скорое освобождение, конечно, вынуждает работников такой цепи быть «ручными». Иногда, того или иного заключённого могут демонстративно освободить. Предполагается, что поощряет послушание других. Эти товарищи, кстати, в действительности находятся под «рабской дисциплиной», что на Горе означает, что они находятся в полной власти владельца цепи, как если бы они были его рабами. Например, он может убить любого из них, если пожелает. У моего владельца, Тиррения из Аргентума имелись деловые отношения с разными владельцами рабочих цепей, самым видными из которых был Ионик. Ионик с Коса. Тот мужчина, которого подручные моего хозяина связали, и укладывали в тачку, был предназначен для «чёрной цепи» Ионика. Конкретно эта цепь, насколько мне удалось подслушать, использовалась на севере, в настоящее время строя осадные укрепления для косианцев, осадивших Торкадино. Мужчина, которого они связали, как и все остальные, в захват которых я была вовлечена, насколько я знала, не были преступниками. Мой владелец, Тиррений, говорил о своей работе как о «вербовке». По его словам он «вербовал на работу» для владельцев рабочих цепей. Само собой, занимался он эти бизнесом тайно. Было бы довольно неудачно для него, если бы кто-то обнаружил, что он занимался подобным бизнесом. Судьи, городские чиновники и преторы, вероятно, не стали бы смотреть сквозь пальцы на такой способ заработка. Безусловно, его риск был не столь уж велик, как это могло бы показаться. Например, он сам, лично, не был вовлечен в эти дела. Захваченные мужчины, не могли знать, ни где их держали, ни куда перевезли позже, поскольку транспортировали их закованными в цепи и с мешками на головах. Кроме того, я предполагала, что впоследствии, после того, как нужда во мне отпадёт, он просто продаст меня на каком-нибудь отдалённом рынке. Найти для себя новую девушку-приманку труда для него не составит. Да ему особо и искать-то не надо, он вполне мог использовать других своих девушек для этой жестокой работы. Своей очередной продажи я теперь не боялась. Меня уже продавали неоднократно. Это только первая продажа для девушки, по крайней мере, её первая публичная продажа, какой она была для меня в Рынке Семриса, когда она выставлена на рабском прилавке, голой перед покупателями, является, вероятно, самой трудной. После этого у неё уже есть некоторое понятие того, что она теперь товар, который должен быть продан. Честно говоря, мысль о том, чтобы быть проданной снова, меня даже возбуждала. Я хотела быть красивой, понравиться мужчинам и стоить самую высокую цену на рынке. Возможность моего столкновения с любым из мужчин, в захват которых я была вовлечена, кстати, была не высока. Их всех, насколько мне было известно, отправляли на север, под Торкадино. Я подумала о Тиррении. При внимательном рассмотрении, его риск в данном бизнесе был действительно не велик. Кто смог бы доказать, что был вовлечен в это? Моё собственное свидетельство, даже если бы оно выбито из меня на дыбе, было бы только словами рабыни. Его подельники, скорее всего, не стали бы выдавать его. К тому же, он всегда мог заявить, что его таверна и подвал использовалась без его ведома. Он ведь даже не проживал внутри. Он мог симулировать возмущение. Его уважали в Аргентуме.

— Кто-то приближается сюда! — сообщила я людям моего владельца, которые в этот момент как раз укладывали связанного беспомощного пленника в тачку.

Им ещё оставалось привязать его, и накрыть брезентом.

— Близко? — спросил старший из них.

Я кивнула.

— Задержи его, — грозным шёпотом приказал мне он.

Приближавшийся мужчина был на расстоянии приблизительно десяти — пятнадцати ярдов по левую руку от меня. На нём был короткий плащ, закрепленный большой бронзовой булавкой в правом плече, высокие сандалии и широкополая шляпа. На его плече лежала палка, с которой свисала котомка, болтавшаяся за спиной. А ещё у него под плащом был меч, висевший на портупее, переброшенной через его левое плечо. Я предположила, что пользоваться им мужчина умел. Поля шляпы, отбрасывали тенью, почти полностью скрывая лицо. Судя по его одежде, я приняла этого человека за путешественника, хотя помимо путешествий такой костюм на Горе часто носят на охоте. Я поспешно встала перед ним на колени, преграждая мужчине путь, и положила ладонь на землю к его ногам. Это — подходящий для рабыни способ выказать уважение свободному мужчине. Моё тело было напряжено в ожидании удара или пинка, что не было редкостью для рабыни подобным образом заступившей дорогу. Но от меня требовалось сделать попытку ухватить его лодыжку или колено, демонстрируя свои отчаянные потребности. Знала ли я, что рисковала получить удар его палкой? Конечно же знала, но мне приказали задержать мужчину, и сделать это я должна была не смотря ни на что.

— Сжигаемая потребностями рабыня просит господина сжалиться над ней, — дрожа всем телом, заговорила я.

Но презрительного пинка, отбросившего меня на бок к центральной сточной канаве, не последовало. Не почувствовала я и его руки в моих волосах, что могла бы отдёрнув мою голову, отвесить мне несколько оплеух, бросая моё лицо из стороны в сторону, что несомненно было бы вполне заслуженно. Он не плюнул на меня, ни выругался в гневе, и даже не засмеялся надо мной приказав мне убраться с его дороги. Торопливо начав целовать и облизывать его ноги, я выполнила должный ритуал почтения перед мужчиной. Признаться, вначале я была озадачена, но потом меня охватил страх. Гореанские рабовладельцы зачастую добры к своим переполненным рабскими потребностями животным, идя на встречу их мольбам о сексе. Тиррений из Аргентума, мой владелец, в рамках проводимой им политики, постоянно держал меня в состоянии мучительного сексуального голода, но в тот момент я не хотела прикосновений этого мужчины. Я не хотела, чтобы этот незнакомец, внезапно появившийся на улице, решил бы использовать меня. Подручные моего хозяина находились по соседству.

— Ты целуешь и облизываешь так же, как когда-то, если не лучше, Дорин, — послышался сверху до боли знакомый голос. — Или Ты уже не Дорин?

Я подняла голову и пораженно уставилась на мужчину.

— Теперь я — Тука, Господин, — сообщила я.

— Превосходное имя для такой шлюхи, как Ты, — заметил он.

— Спасибо, Господин, — прошептала я.

— Ты ведь узнала меня, не так ли? — спросил он, улыбаясь.

— Да, Господин, — дрожащим от испуга голосом ответила я.

— Именно из-за тебя, — усмехнулся мужчина, — моя соблазнительная маленькая самка урта, я потерял свою работу в Брундизиуме.

— Простите меня, Господин, — пробормотала я, по-настоящему испугавшись, что он может захотеть сорвать на мне злость.

— Я не виню Хендоу за то, что он оказался столь ревнивым, — пояснил Мирус, а это был именно он. — Любой мужчина мог бы быть сведен с ума таким лицом и формами, как у тебя.

— Спасибо, Господин, — прошептала я.

— Но ведь это я преподал тебе кое-что из того, чем должна быть рабыня, не правда ли? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — признала я то, что было истинной правдой.

— Тебя, кажется, украли, не так ли? — спросил Мирус.

— Да, Господин.

— Именно так я и подумал, когда ещё в Брундизиуме узнал, что тебя больше нет в таверне, — кивнул он. — Признаться, я сомневался в том, что Хендоу позволил бы тебя уйти по доброй воле.

— Скорее всего, да, Господин, — признала я.

Честно говоря, на самом деле я не знала. Мне казалось неправдоподобным то, что Хендоу, возможно, питал ко мне какие-то нежные чувства. Он и использовал-то меня только один раз, причём безжалостно. Он был не из земных слабаков, которые желая избавиться от женщины, находят убежище в утешительной фразе, что они «любят настолько, что позволяют ей уйти». Такая позиция, независимо от того, что могло бы быть её моральными или психологическими достоинствами, не относится к типичным гореанским ответам, по крайней мере, в отношении рабыни. Большинство гореан расценило бы её как абсурд, им было бы просто непонятно как можно взять и позволить уйти женщине, которая тебе нравится. Если она тебе нравится, если Ты её любишь, так оставь её себе. А, в случае необходимости, борись за неё. Интересно, а что, женщина не видит всего лицемерия такой позиции? Большинство женщин, как мне кажется, предпочтёт мужчину, который будет любить её достаточно, чтобы удержать её, того, кто будет готов, даже, драться за неё, а вовсе не того, кто окажется готов «позволить ей уйти».

— Очевидно, и Тупита была украдена в то же самое время, — предположил Мирус.

— Да, Господин, — кивнула я, решив, что нет особого смысла рассказывать ему, что Тупита попыталась сбежать, используя меня как билет на полёт из Брундизиума. — Вы ведь не из-за моих поисков приехали в Аргентум, не так ли?

— Едва ли, — засмеялся мужчина.

— Ох, — разочарованно вздохнула я.

Честно говоря, у меня теплилась надежда, что, возможно, он именно поэтому оказался здесь. Моё явное разочарование, вызвало у мужчины только смех.

— Господин очень далеко от Брундизиума, — заметила я.

— Я приехал в Аргентум, в поисках удачи, — снизошёл Мирус до объяснений. — Собираюсь попытать счастья, поступив на службу к какому-нибудь капитану наёмников.

Признаться, мне показалось, что можно было бы найти такую работу и где-нибудь поближе к Брундизиуму.

— А что случилось с Тупитой? — полюбопытствовал он. — Ты, случайно, не знаешь того, что случилось с ней?

— Нас обеих продали в Самниуме, — сообщила я. — Но я не знаю, кто именно купил её. Мне неизвестно, где теперь её искать.

— Она была симпатична, — задумчиво проговорил Мирус.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Период возврата давно прошёл, — пожал он плечами. — Вы — обе теперь полностью законная собственность ваших новых владельцев.

— Да, Господин, — кивнула я.

Сзади послышался скрип колёса тачки, катимой по переулку. Пленник, у которого прежде были связаны только руки и ноги, теперь, несомненно, был привязан к тачке, за руки, ноги, живот и за шею, и покрыт брезентом.

— Что случилось? — прищурившись, спросил Мирус, по-видимому, заметив мою реакцию.

— Ничего, Господин, — поспешила успокоить его я.

— Твои, бёдра двигаются всё также хорошо, как и раньше? — поинтересовался Мирус. — Ты по-прежнему красиво извиваешься?

Оглянувшись назад, на выход из прохода, я бросила туда испуганный взгляд.

— Мой теперешний хозяин не использует меня в качестве танцовщицы, — ответила я.

Как раз в этот момент из переулка появились мужчины моего владельца, один из которых тянул тачку, а второй подталкивал.

— Приветствую, Гражданин, — поздоровался первый из них, стоявший между ручек тачки.

— Приветствую, — отозвался мужчина, перед которым я стояла на коленях, хотя он, конечно, гражданином Аргентума не был.

— Не упустите её, — усмехнулся подручный моего владельца. — Эта шлюха болтается здесь время от времени, умоляя чтобы её потрогали.

— Спасибо за предупреждение, — засмеялся Мирус.

Я стыдливо опустила голову, смущённая их словами. Впрочем, я в тот момент действительно была переполнена своими сексуальными потребностями, которые, как мне кажется, на Горе увеличились тысячекратно. Я была не в состоянии ничего с этим поделать.

— И как, Вы удовлетворили её просьбы? — полюбопытствовал Мирус.

— Я нет, — заржал его собеседник. — Она же в ошейнике. Она — никто. Пусть она унижается и кричит от своих потребностей. Это только развлекает нас.

— Понятно, — кивнул тот, перед которым я стояла на коленях, и мне на секунду показалось, что он был не слишком доволен тем, что он услышал.

— Кроме того, — усмехнулся мужчина, стоявший впереди тачки, — Вы же видите, что её соблазнительное маленькое тело плотно упаковано в железном поясе.

— Да уж заметил, — признал Мирус.

Наконец, похитители, к моему облегчению, по-видимому, не заинтересовавшись Мирусом, а может решив не связываться с тем, у кого на поясе висит меч, отправились своей дорогой, один таща тачку, другой её толкая. Шли она медленно, похоже, их груз была тяжёл.

— Я должна идти, Господин, — опомнилась я, и уже хотела подскочить и догонять мужчин.

— А разве я дал тебе разрешение встать? — поинтересовался Мирус.

— Нет, Господин. Простите меня, Господин.

Я увидела, что двое мужчин моего владельца остановились, очевидно, решив поправить брезент на тачке.

— А ключ-то остался в поясе, — заметил Мирус. — Ты знаешь об этом?

Ему было совсем не трудно определить этот факт, ведь я только что стояла перед ним на коленях, в позе земного поклона, когда целовала его ноги.

— Да, Господин, — не стала отрицать я.

— Хм, это кажется очень большой небрежностью со стороны твоего владельца, — хмыкнул он.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Возможно, он не уделяет тебе того внимания, какое мог бы, — предположил мужчина.

— Возможно, Господин, — прошептала я.

Я укаткой бросала взгляды за его спину. Тачка теперь стояла в нескольких ярдами от нас. Первый из мужчин не сводил глаз с меня. Второй делал вид, что осматривает колесо повозки.

— Наверное, у Господина есть неотложные дела, — намекнула я. — Несомненно, ему уже пора быть в пути.

— Нет, — отрезал Мирус. — А вот что происходит с тобой?

— Ничего, Господин, — поспешно ответила я.

— А вот я вижу, что Ты в крайней нужде, — покачал он головой.

Я снова посмотрела мимо своего собеседника. Первый из подельников моего хозяина подал мне сигнал, по-видимому, выражая своё недовольство.

— Что-то неправильно с тобой, — заметил мужчина, перед которым я стояла на коленях. — Это я могу сказать точно.

— Нет, Господин, — прошептала я.

Первый из ожидавших меня мужчин раздражённо сделал другой жест, строгий и нетерпеливый. Он резко провёл рукой поперёк своего живота. Его намёк бфл более чем прозрачен! Я спрятала лицо в ладонях и зарыдала.

— Ты горишь от своих потребностей, — сказал Мирус.

Немного успокоившись, я подняла голову и, убрав руки до лица, сказала:

— Мой владелец, столь озабочен своим бизнесом, что пренебрегает мной.

Наверное, в этот момент, я сказала чистую правду.

21. Панели

Я стояла на коленях в алькове, голая, на мехах. На моей шее красовался тяжёлый стальной ошейник, цепь которого приковывала меня к задней стене алькова.

Кожаные портьеры разошлись в стороны, и в альков ввалился в стельку пьяный мужик, обдав меня запахом перегара. Он даже не потрудился задёрнуть за собой портьеры. Впрочем, шторки закрылись сами собой. Скорее всего, об этом позаботились работники моего владельца. Последние пять дней на улицы меня не выводили. Большую часть времени я провела в своей клетке в подвале таверны. За это время меня лишь дважды выпустили из подвала, якобы для того, чтобы служить в зале, но на самом деле, от меня требовалось соблазнить заинтересовавших хозяина мужчин. Оба раза это были приезжие, одинокие люди, прибывшие в Аргентум по делам. Но главное, они были крупными и сильными мужчинами. От меня требовалось стонать и облизывать их, пробуждая в них желание. Причём меня сразу предупредили, что если бы я потерпела неудачу, то меня ждала порка, и не исключено, что до смерти. Этому пьянице люди моего владельца должны были нашептать на ухо, что в этом алькове его ждёт превосходная рабыня, то есть я. Оставалось надеяться, что это было не далеко от истины. Правда, я не знаю, откуда они узнали об этом, если ни один из них, ни разу не использовал меня. Частью политики моего владельца относительно меня был систематический отказ в удовлетворении моих потребностей. Как только этот товарищ проявил интерес ко мне, меня тут же посадили на цепь здесь, в алькове номер Два, приказав ждать клиента. Тем временем подручные моего владельца накачали его пагой, не исключено, что с каким-нибудь наркотиком, по самые гланды. Это должно было облегчить их задачу. Всё же парень был очень силён.

— Где тут мой маленький медовый кексик? — заплетающимся языком, пробасил мужчина, осматриваясь в алькове.

Вдруг он покачнулся и повалился на четвереньки. Впрочем, это положение для него оказалось также не слишком устойчивым, и он сменил его, растянувшись на животе. Видимо он ещё что-то соображал, по крайней мере, помнил, зачем сюда зашёл, и подняв голову, попытался найти меня затуманенным алкоголем взглядом.

— Я здесь, Господин, — позвала я, отползая поближе к стене.

В этом алькове, по обе стороны от входа имелись две боковые панели с интересными свойствами. Такие панели, там где они существуют, обычно держатся запертыми изнутри. Однако здесь они заперты не были. Вообще-то такие проходы в альковах являются редкостью, и чтобы попасть из альковов в подсобные помещения таверны, не выйдя повторно общий зал первого этажа обычно невозможно. Такие проходы делаются для различных надобностей, например, чтобы позволить кому-либо избежать нежелательной встречи с человеком, находящимся в зале, и позволить ему покинуть таверну незамеченным, возможно, таким образом, уходя от врага или врагов, и выигрывая у них время, возможно даже часа два-три, пока те ожидают его появления. Кстати, многие гореане предпочитают комнаты с, по крайней мере, двумя выходами.

— Ты где? — просипел клиент.

— Здесь, — шепнула я.

Петли панелей были хорошо смазаны жиром. Ни единого звука не должно было раздаться, когда они откроются позади ничего не подозревающего мужчины.

Наконец ему удалось принять сидящее положение. Правда, при этом его качало из стороны в сторону, как маятник. Кажется, он уже наполовину спал.

— Здесь, — прошептала я снова.

Он сонно заморгал глазами, пытаясь сфокусировать взгляд, глядя в направлении моего голоса. Поняв бесперспективность этого занятия, мужчина встал на карачки, и попытался ползти в мою сторону. Признаться, я уже не была уверена, что у него получится добраться до меня.

— Открой… свои… руки, — кое-как выговорил он.

Меня обдало неповторимой смесью запахов, перегара, чеснока и специй. Но я покорно открыла ему свои объятия. Рабыне не положено быть брезгливой. Мы должны довольствоваться тем, что есть. Всё дело в цене, которую эти люди заплатили нашим владельцам. Всё что нам остаётся, это служить им с энтузиазмом, умением и страстью. Они заплатили свои деньги, и должны получить наши услуги. А мы должны проследить, чтобы они эти услуги получили, найдя нас чудесными, служащими им с рвением и совершенством. И кстати, это вопрос не нашего желания и страсти, или отсутствия таковых, а фактически вопрос приспособления нашего желания и страсти. Безусловно, есть немало мужчин, которым нравиться брать женщину, ненавидящую их, или даже ненавидимую ими, и низводить её до состояния задыхающейся умоляющей рабыни, просящей об их прикосновении, которое они могут предоставить ей, а могут и отказать, в зависимости от своего на то желания.

Наконец, мужчина дополз до меня и, покачиваясь, уселся передо мной. Не теряя времени даром, я обхватила его руками, с отчаянной благодарностью прижимаясь к нему. Я надеялась, даже в это время, даже при этих обстоятельствах, что смогла бы получить от него мгновение-другое облегчения. А вдруг люди моего владельца ещё нескоро войдут в альков. А было бы ещё лучше, если бы они решили, что им не нужен этот мужчину. Он был слишком пьян и слишком тяжёл, чтобы я могла удержать его, и мне ничего не оставалось, как аккуратно придержав тело, позволить ему завалиться на меха. Он просто заснул. В этот момент обе панели бесшумно распахнулись.

— Отвали, шлюха, — сказал старший среди людей моего владельца.

Я покорно отползла назад к стене, наблюдая за тем, как мужское тело выносят из алькова.

— Я так погляжу, что сегодня вечером твои руки опять придётся сковывать за спиной, — усмехнулся старший.

Всхлипнув, я опустила голову.

— Повернись спиной ко мне, с колен не вставать, — скомандовал он.

Я ожидала, что он накинет на мою талию цепь живота с рабскими браслетами на спине и замкнёт её спереди на тяжёлый замок. Последние одиннадцать ночей мне пришлось носить такую цепь. Но, к моему удивлению, этого не произошло. Вместо этого мою талию опоясала пеньковая верёвка, а затем мои скрещенные запястья, были стянуты за спиной этой же верёвкой. То, что он делал, было необычно и непонятно. Мужчина отомкнул тяжёлый ошейник, а затем, схватив за плечо рукой, грубо вздёрнул на ноги.

— Твой господин хочет тебя видеть, — наконец снизошёл он до объяснений.

— Господин? — удивлённо переспросила я.

— Помалкивай, — бросил мужчина.

— Да, Господин.

22. Вопросы

— Расставь колени шире, Тука, — приказал мой владелец, Тиррений из Аргентума, и я поспешно повиновалась.

Он, сидя на высоком стуле, молча разглядывал меня, стоявшую перед ним на коленях на круглом алом коврике. Мои руки всё так же были связаны за спиной и притянуты к талии. Двое его мужчин, те самые, что участвовали во всех захватах, стояли подле него.

— Ты — Земная шлюха, не правда ли? — спросил Тиррений.

— Да, Господин, — ответила я. — Это так, я — женщина с Земли, которая была доставлена сюда и порабощена.

— Шлюха, — поправил он.

— Да, Господин, — не стала спорить я. — Я — шлюха с Земли, которая была доставлена сюда и порабощена.

Пожалуй, в некотором смысле, я была шлюхой уже на Земле. Само собой, я интересовалась мужчинами и всем что связано с сексом уже тогда, хотя и была застенчива и боялась и того и другого. Конечно, здесь на Горе, такого вопроса не существовало в принципе. Здесь я узнала, что была шлюхой и рабыней, привлекательной и возбуждающей.

— Расскажи-ка мне историю своей неволи, — приказал мой хозяин.

Признаться, я не поняла его интереса к моей истории. Но с другой стороны, раз он спросил, у него были на то какие-то свои причины. Он не казался мне человеком склонным к праздному любопытству. Кроме того, он был свободным мужчиной, который мне, рабыне, отдал приказание.

— Я была захвачена на Земле, — начала я, — и доставлена в ваш прекрасный мир, где и была порабощена. Я не знаю место, в котором я очутилась впервые, и где я была заклеймена и помещена в ошейник. Но как мне кажется это за морем.

— Кос, вероятно, — подсказал один из мужчин моего владельца.

— Возможно, — кивнул Тиррений.

— Оттуда я была продана оптовому работорговцу, располагавшемуся в торговом лагере вне стен Брундизиума, — продолжила я.

— Брундизиум, — повторил за мной один из мужчин моего владельца. — Тогда это точно Кос.

— Возможно, — не стал спорить мой владелец.

— Моя первая публичная продажа произошла в Рынке Семриса, — сообщила я, — в павильоне продаж Тэйбара. Купил меня Хендоу из Брундизиума, владелец таверны, у которого меня позже выкрали и продали в Самниуме. Там я была приобретена Гордоном, странствующим музыкантом. Именно у него, в Рынке Семриса, Вы, мой господин, меня купили.

— Чем Ты занималась в таверне Хендоу? — спросил Тиррений.

— Работала на кухне, — ответила я.

— Уверен, что Ты со своей красотой служила также и в альковах, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— И танцевала, — то ли спросил, то ли уверенно сказал мой хозяин.

— Да, Господин, — признала я.

Мужчины обменялись понимающими взглядами. А я немного пошевелила затёкшими в петлях пеньковой верёвки руками. Связали меня надёжно. Гореанские рабовладельцы хорошо умеют это делать. Я смотрела на мужчин, никак не в силах понять их интереса к этим вещам.

— Ты хотела бы пойти на корм слинам? — ни с того, ни с сего поинтересовался Тиррений.

— Нет, Господин! — вскрикнула я, поспешно опуская голову до пола.

— Насколько я понимаю, шесть дней назад, на улице, — заговорил он, — Ты продемонстрировала мимолётную неуверенность в исполнении захвата.

Охваченная ужасом, я бросилась на живот перед его стулом и отчаянно закричала:

— Простите меня, Господин! Простите меня!

— Ты знала того человека? — спросил Тиррений.

— Да, Господин! — выкрикнула я. — Я знал его прежде. Он был добр ко мне!

— Кому принадлежит абсолютное и безупречное повиновение рабыни? — строго спросил мой хозяин.

— Её господину! Её владельцу! — заплакала я.

— Попинайте её и избейте слегка, — хладнокровно велел он своим людям.

На моё лежащее беззащитное тело обрушилось несколько пинков. Потом мужчины вздёрнули меня на колени и отвесили несколько болезненных пощёчин. Когда они закончили со мной, я с трудом держалась на коленях, а мои губы кровоточили. Во рту стоял солоноватый вкус моей крови.

— Ты ведь теперь раскаиваешься в своей слабости, не так ли, Тука? — уточнил Тиррений.

— Да, Господин, — испуганно ответила я.

Конечно, я знала, что не должна была колебаться, ведь я была рабыней.

— Но в целом Ты была отличной девушкой-приманкой, — заметил он, — одной из лучших, что у меня были.

— Спасибо, Господин, — прошептала я, сглатывая кровь, постоянно заполнявшую рот.

— Ты оказалась очень умной женщиной, — признал хозяин, — а также в высшей степени красивый.

— Спасибо, Господин, — пробормотала я.

Прекрасно сознавая, что мой интеллект был ничем по сравнению с интеллектом большинства гореанских мужчин, я сне читала себя в этом плане в чём-то уступающей, по крайней мере, в целом, тем женщинам, с которыми меня свела судьба на Горе, ни девушкам, попавшими сюда с Земли, например Глории или Клариссе, и вместе со мной оказавшимися в Рынке Семриса, ни уроженкам Гора, таким как Тула, Ина, Сита или Айнур, с кем я познакомилась в Брундизиуме на Доковой улице, в таверне Хендоу. Мне трудно сказать, был ли высокий интеллект гореанских мужчин наследием тех людей, которые были переселены на Гор в далёком прошлом. Возможно, даже, что их выбрали именно из-за интеллекта, а может он был одним из критериев отбора в ряду других качеств. Или же их умственные способности, по большей части, развились вследствие, влияния освобождающей разум гореанской культурной среды, чуждой отрицаниям, запретам и неудовлетворённости, или, возможно, в результате отсутствия ограничений их открытой, честной и свободной мужественности стимулирующей рост, как эмоциональный, так и умственный.

— Несомненно, эти качества способствовали твоей эффективности в качестве девушки-приманки, — сказал Тиррений.

— Возможно, Господин, — кивнула я, встревожившись.

— Но даже в этом случае, — развёл он руками, — эффективность девушки-приманки обычно ограниченна.

— Господин? — уже со страхом в голосе произнесла я.

— Это касается и тебя, — сказал Тиррений, — Думаю, что теперь твоя полезность, даже, несмотря на твои интеллект и красоту, по крайней мере, в этом городе, подошла к концу.

Я, молча, слушала его, со страхом ожидая решения относительно своей судьбы. Я была беспомощна, что-либо поменять.

— Прежде всего, это просто вопрос разумности вовлечённого в это риска, — пояснил мой хозяин. — Да, и на всякий случай, если тебе это интересно, Ты прослужила дольше, чем любая другая из девушек-приманок, которых я использовал в этой городе.

Я растерянно кивнула, с трудом проглотив вставший поперёк горла комок.

— На твоём счету больше захватов, чем у любой другой, — сообщил он.

— Спасибо, Господин, — пробормотала я.

— Однако, теперь, как мне кажется, Ты становишься несколько слишком известной в Аргентуме, — ухмыльнулся Тиррений.

— Как скажет господин, — отозвалась я.

Конечно, я понятия не имела относительно того, насколько это было близко к истине. Но я не могла не понимать, что вполне могла примелькаться на улицах, появляясь, то тут, то там. Это, действительно, могло вызвать ненужные Тиррению подозрения.

— Кое-кто начал задавать вопросы, — проворчал он.

Я посмотрела на него, со страхом.

— Иногда, — заметил мой хозяин, — как мне кажется, девушке-приманке стоит быть не столь красивой и необыкновенной как Ты. Похоже, ты принадлежишь к тому виду женщин, которых слишком трудно забыть.

Соответственно, я думаю, что пришла пора избавиться от тебя.

— Господин? — с трудом выдавила я из себя, на этот раз, испугавшись по-настоящему.

— Не бойся, — с улыбкой сказал мужчина. — У меня нет ни малейшего желания потерять мои инвестиции вложенные в тебя.

— Значит, Господин решил продать меня? — осторожно спросила я.

— Да Ты уже продана, — усмехнулся Тиррений.

Я удивлённо уставилась на него.

— Я получил за тебя пять серебряных тарсков, и один бит-тарск, — улыбнулся он. — Если Ты помнишь, сам я заплатил пять тарсков серебром. Таким образом, свою прибыль с тебя я получил.

— Да, Господин, — вынуждена была признать я.

— Капюшон на неё, — приказал мой, теперь уже бывший хозяин.

Один из его мужчин тут же воткнул кляп мне в рот, и закрепил его на месте, а затем набросил на голову рабский капюшон, затянул его пряжку у меня на шее. Я почувствовала, что на мою шею надели и заперли ещё один ошейник, и только после этого отомкнули и сняли тот, что я носила до сих пор. Ошейник Тиррения из Аргентума остался в прошлом. Вздрагивая всем телом, я стояла на коленях. Мой рот был заткнут, на голове рабский капюшон, руки связаны за спиной.

— Передайте рабыню, её новому владельцу, — донёсся до меня голос Тиррений из Аргентума, перевернувший очередную страницу моей биографии.

23. Рабочий лагерь

— Ты глянь! — обрадовано воскликнул мужчина. — Нет, Ты только посмотри на это!

— Пятая шлюха! — выкрикнул второй. — Точно, смотрите!

— Это — она! — заорал третий. — Гляньте!

— Ты что, знаешь её? — спросил его другой парень.

— Да мы тут все её хорошо знаем, — проворчал четвёртый мужчина с выражением мрачного удовлетворения на лице.

От неожиданности и страха, я запнулась, зазвенела цепями, и чуть не полетела на землю. Мои ноги болели от ходьбы босиком по горячему гравию. Солнце ожигало обнажённые руки и ноги. Идти приходилось мелкими семенящими шажками, из-за кандалов на ногах, цепь которых была не больше десяти дюймов. Железо украшало и мои запястья. На руках тоже были кандалы.

Замков на них не было. Их замкнули на моих запястьях на наковальне два точных удара молота, оставив лишь тонкую щель в том месте, где встретились края браслета. Руки я могла развести не больше, чем на семь восемь дюймов, больше не позволяла цепь. Другая цепь, приблизительно три фута длиной, соединяла центра цепей ножных и ручных кандалов. Стоя вертикально я не могла поднять руки, даже чтобы самостоятельно поесть. Именно я была пятой девушкой в караване ошейников. То есть все мы, одна за другой были скованы между собой цепью за ошейники.

— Это точно она, — объявил ещё один мужчина.

— Пошевеливайтесь, кейджеры, — рявкнул охранник замахиваясь плетью.

— Да, — кивнул другой.

Я в ужасе озирался вокруг себя. Послышался хлопок плети, и мы друг за дружкой, торопливо семеня, миновали забор, и подошли к квадратной палатке разбитой на небольшой возвышенности, в которой обитал надсмотрщик. Мужчины вдоль нашего маршрута, потные, полураздетые, скованные между собой цепями за щиколотки, на время прекращали свою работу и, опираясь на орудия своего труда, наблюдали за нашим проходом.

— Это ведь на тебя уставились эти животные? — шепча через плечо, спросила девушка, шедшая передо мной.

— Я боюсь, что да, — простонала я.

— Откуда они все тебя знают? — поинтересовалась девушка позади меня.

— Они из Аргентума, — вздохнула я.

— Горе — нам, — простонала девушка, шедшая впереди. — Эти скоты — преступники, убийцы, головорезы, бандиты и авантюристы, приговорённые к каторжным работам. Нам повезет, если нас не убьют!

— Охранники должны защитить нас, — неуверенно сказала третья рабыня.

— Но как мы сможем заслужить такую защиту? — заплакала вторая девушка.

— Была бы Ты рабыней подольше, то знала бы ответ на этот вопрос, — усмехнулась третья девушка.

Вторая в караване рабыня горестно застонала. Как она была наивна! Похоже, её клеймо на ней было выжжено совсем недавно. Все мы были рабочими рабынями. Таковые используются среди рабочих цепей в основном для того, чтобы носить воду. Впрочем, я не сомневалась, что для нас найдутся и другие задачи.

— Я боюсь, — призналась вторая невольница.

— Посмотрите! — крикнул мужчина, когда мы проходили мимо него. — Она! Это — она, я уверен в этом!

— Да! — поддержал его следующий. — Ты прав! Я, её тоже узнал!

Я вздрогнула.

— Не все мужчины здесь — преступники, — сообщила я второй девушке.

— Как это? — удивлённо спросила та, что позади меня.

— Некоторые — честные люди, — сказала я. — Их просто поймали, силой заставили работать.

— Такое невозможно, — уверенно заявила невольница, шедшая передо мной.

— Ошибаешься, — заверила её я.

— Есть много способов. Иногда для этого используют девушек-приманок, — пояснила девушка сзади и, помолчав, добавила: — Возможно, Тука знает что-то об этом.

Я вздрогнула и замолчала.

— Ты очень соблазнительна для мужчин, Тука, — заметила она. — Я бы сказала, что Ты достаточно соблазнительна, чтобы быть девушкой-приманкой. Честно говоря, не хотелось бы мне быть такой девушкой, оказавшейся в пределах их досягаемости. Они могут разорвать её в клочья. И, несомненно, было бы намного хуже, если бы она оказалась именно той девкой, которая поучаствовала в их захвате.

Я вздрогнула.

— Что это с тобой, Тука? — как ни в чём не бывало, поинтересовалась она.

— Ничего, — ответила я.

— Могу предположить, что у этих парней, после копания рвов, тяжёлой работы и плетей, осталось мало стимулов, ради которых стоит жить, разве что кроме мести, — самым невинным тоном сказала она и, заметив, как я задрожала, ядовито добавила. — Да Ты не бойся. Тука, тебе ведь ничего бояться. Ты же никогда не была, девушкой-приманкой.

Вдали над забором, виднелись стены города. Та девушка, что сейчас была первой на цепи, сообщила нам, что это была Венна. Она бывала здесь однажды, давно, в те времена, когда она ещё была богатой, избалованной, красивой свободной женщиной. Тогда она, закутанная в свои одежды сокрытия, любовалась городом из паланкина. Правда вскоре она попалась на глаза работорговцам. Теперь она больше не была ни избалована, ни тем более богата. У неё больше не осталось модных одежд сокрытия. Как и всем нам, ей досталась только короткая, облегающая рабочая туника без рукавов. Зато теперь, несомненно, она была намного более захватывающей и красивой, чем когда была свободной. И конечно, это не было простым следствием клейма и ошейника, как могло бы показаться на первый взгляд, это было результатом всего блестящего преобразования её женственности, которая расцвела в неволе, стоило ей занять своё истинное месте в природе.

— Господин! — окликнула я охранника. — Господин, я могу говорить?

— Чего тебе? — не слишком благожелательно отозвался мужчина, шедший рядом со мной, и от скуки развлекавшийся тем, что, то наматывал, то разматывал ремни плети на рукоять.

— Это Венна? — спросила я.

— Она самая, — кивнул он.

— Я же была продана в цепь Ионика, — пробормотала я, совершенно сбитая с толку.

— Чего? — переспросил охранник, не расслышав моего замечания.

Когда несколько дней назад, оказавшись вне стен Аргентума, я узнала, что меня продали в цепи Ионика, я чуть не упала в обморок от страха.

— Которая это цепь, Господин? — взмолилась я тогда. — Которая цепь? Пожалуйста, Господин, скажите мне, которая это цепь?

Моя назойливость не принесла мне ничего кроме увесистой оплеухи, ссадины во всю щеку и разбитой губы. Это произошло, незадолго до того, как меня и ещё четырёх девушек, упаковали в длинные узкие кожаные мешки, горловины которых затянули на шее, оставив наши головы открытыми, и уложили в транспортировочную сеть, закреплённую на сбруе грузового тарна. Но мне всё же посчастливилось выведать кое-какую информацию, относительно своей судьбы.

— Куда нас повезут, Господин? — рискнула я спросить у парня, который должен был управлять ведущим тарном этого каравана.

— В грузовые доки Аристодемия, — снизошёл он до ответа рабыне, — это вне осадного периметра Венны.

— Спасибо, Господин! — ликующе воскликнула я.

Венна — это небольшой, красивый город, в основном известный своими курортами, расположенный к северу от Ара и Виктэль Арии. Ещё он известен своими тарларионовыми бегами и множеством роскошных вилл в своих окрестностях, по большей части принадлежащих жителям Ара. Честно говоря, я боялась, что мы могли направиться под Торкадино, город в настоящее время находившийся в осаде войск Коса и их союзников, где на возведении осадных укреплений трудилась «чёрная цепь Ионика», та цепь, в «вербовке» многих звеньев которой меня угораздило поучаствовать.

Два дня назад мы добрались до «доков Аристодемия». Движение тарнов, в районе Венны в связи с военными действиями, в настоящее время было чрезвычайно ограничено. Насколько я поняла, прежде всего, это объяснялось близостью Ара, проводившего периодические налёты и старавшегося держать окружающее город воздушное пространство, по крайней мере, под частичным контролем. Несанкционированный полёт в этот район, особенно дневной полёт, мог быть легко обнаружен. Тарнсмэны Ара, часто крупными группами патрулировали небо. Понятно, что подобные меры не только увеличивают вероятность обнаружения налетчиков, но и держат в напряжении других нарушителей воздушного пространства, шпионов, например, что, конечно, облегчает развертывание сил обороняющихся. Пешие отряды, движущиеся намного медленнее воздушной кавалерии, в таком случае оказываются в полной беззащитности от удара с небес.

В «доках Аристодемия» нам выдали рабочие туники, а также заковали в те цепи, которые мы теперь носили, за исключением караванной цепи. Нас четверых вместе с другими девушками, очевидно ожидавшими только нашего прибытия, погрузили в рабские фургоны, чтобы доставить в рабочий лагерь. В этих фургонах наши закованные в кандалы лодыжки нанизывались на центральный брус, который потом был опущен на место и заперт. Таким образом, мы оставались пленницами фургона до тех пор, пока рабовладельцы не пожелали бы нас выпустить. Но вот сегодня, достигнув огороженного проволокой рабочего лагеря, брус был поднят, и мы одна за другой покинули фургон. Сразу, по мере выхода из повозки, на нас надевали караванные ошейники, формируя нашу рабочую цепь. И вот теперь мы шли через лагерь к палатке надзирателя, рядом которой, для удобства последнего, находились загоны, обитать в которых нам теперь предстояло.

Я озиралась вокруг, бросая частые взгляды назад, на длинную цепь людей оставшуюся позади. Некоторые из них всё ещё смотрели вслед нашему каравану. Сказать, что я была напугана, было нельзя. Я была в ужасе!

— Какая это цепь, Господин? — спросила я охранника.

— Чёрная, — ответил мужчина.

От страха я не смогла удержать свой крик.

— Что это с тобой? — усмехнулся он, и у меня появилась уверенность, что он всё знал.

— Но ведь чёрная цепь, должна быть под Торкадино, — растерянно пробормотала я.

— Она там и была, — кивнул он. — Но больше ей под Торкадино делать нечего. Сюда перевели. Теперь они все под Венной.

Я покачнулась, и едва не завалилась на бок. Внезапно всё вокруг меня начало вращаться, голова закружилась, в глазах потемнело. Но мне волей-неволей приходилось переставлять ноги, цепь закрепленая на кольце ошейника тянула меня вперёд.

— Осадные работы в Торкадино, по крайней мере, большая часть тяжелых работ закончилась ещё несколько месяцев назад, — пояснил охранник.

На меня навалилась дикая слабость, но у меня не оставалось иного выбора, кроме как двигаться вперёд на цепи.

— Возможно, Ты — шлюха Тука, — предположил шедший рядом со мной охранник.

Я в ужасе уставилась на него. Он знал моё имя! Я всё ещё носила ту кличку, которую дал мне мой бывший владелец, Тиррений из Аргентума. Мне её сохранили. Кажется, теперь, я начала подозревать почему.

Охранник пристально смотрел на меня.

— Да, Господин, — всхлипнула я. — Я — Тука, шлюха.

— Я так и подумал, — кивнул он. — У тебя здесь много друзей, на этой цепи.

— Защитите меня, Господин, — взмолилась я. — Защитите меня, пожалуйста!

— Возможно, — улыбнулся мужчина.

— Я буду служить вам, так смиренно, как не служит ни одна самая низкая шлюха на Горе, — глотая слёзы, проговорила я.

— Дак Ты и так должна служить именно так и никак иначе, — засмеялся он. — Ты же — рабыня.

— Да, Господин, — простонала я.

— Охранники рассказывают, что Ты была превосходной девушкой-приманкой, — сказал мужчина. — Они подозревают, что и в другом Ты могла бы быть не хуже. Признаться нам всем не терпится испытать тебя.

— Да, Господин, — ответила я, давая себе слово, что сделаю всё возможное, чтобы служить им с совершенством.

Мы как раз поднимались на возвышение к квадратной палатке. Позади и слева, в низине у подножия холма, виднелись несколько загонов для рабочих рабынь.

— Господин, мне сказали, — заговорила я, — что меня продали моему новому хозяину, Ионику, за пять серебряных тарсков и один бит-тарск.

— Слышал я про это, — кивнул охранник.

— А разве это не слишком высокая цена для рабочей рабыни? — спросил я.

— Это действительно было бы довольно дорого, при нормальных обстоятельствах и для нормальной рабочей рабыни, — признал он. — Но мой работодатель, Ионик, любит хорошую шутку. Он относится к тому виду мужчин, для которого никаких денег не жалко, чтобы хорошенько поразвлечься.

— Понимаю, — прошептала я.

— Стоять всем, — скомандовал он, обращаясь к каравану.

Мы уже поднялись на холм, и вышли на открытое пространство, перед палаткой.

— Вот это, леди, палаткой старшего надсмотрщика, — объяснил охранник. — И для вас многое будет зависеть от того, насколько Вы ему понравитесь.

Тихим шёпотом по колонне закованных женщин прокатилась волна страха.

— Сейчас вас отстёгнут от каравана — сообщил он. — Потом всех, одну за другой, представят перед тем, от кого теперь зависит ваша судьба. А потому, мой вам совет, распахивайте свои туники пошире.

С нас всех, начиная с первой девушки, сняли караванные ошейники. Как только горло освобождалось от стального кольца, каждая из нас кратковременно приседала, чтобы можно было дотянуться нашими скованными руками до ворота туник. Все рабыни торопливо распахивали свои туники.

— Позвольте леди, я помогу Вам, — усмехнулся охранник, едва я, вслед за первыми четырьмя девушками присела на корточки.

Я встала перед ним. Караванного ошейника и цепи на моей шее уже не было. Мужчина рывком распахнул полы туники в стороны, а затем перебросил ткань, мне за спину.

— Превосходно! — восхищённо протянул он.

24. В рабочем лагере

— Позвольте, я отнесу им воду, — попросила она.

Ноги девушки были превосходны. Голову венчала копна длинных тёмных волос. Ничего удивительного, что когда-то она служила в таверне. Короткая облегающаяся рабочая туника совершенно не скрывала её соблазнительных форм. Ноги, по самые икры были покрыты песком, впрочем, как и всех у нас.

Я отступила на шаг назад, не собираясь оспаривать у неё эту работу. Меня до слабости в ногах пугала даже мысль о том, чтобы приблизиться к той группе из пятидесяти мужчин.

— Э нет, — усмехнулся охранник и ткнул пальцем в меня. — Тука.

Я уже десять дней провела в «чёрной цепи Ионика». Однако конкретно в эту бригаду меня до сего момента не назначали. Обычно, на каждую бригаду назначают пару рабынь. «Чёрная цепь», в целом, состояла из нескольких таких групп, приблизительно по пятьдесят человек в каждой. Остальные цепи Ионика, «красная», «жёлтая», и так далее, находились в других местах, вдали от Венны. Ионик был одним из крупнейших владельцев рабочих цепей. Насколько мне стало известно, сам рабовладелец проживал в Теленусе, столице Коса. Там же находилась и штаб-квартира его компании. Однако его рабочие цепи, считались политически нейтральными, как я понимаю, в соответствии с гореанскими торговыми законами, как наёмные инструменты. Соответственно, их могли нанять, а иногда и нанимали, для выполнения работ для обеих сторон конфликта, как например, сейчас. Золотой тарск — вот Домашний камень таких людей.

Я окинула взглядом раскинувшуюся ниже площадку, где трудились мужчины. Они насыпали песок в мешки, чтобы позже использоваться его в процессе приготовления строительной смеси. Жители Венны времени даром терять не собирались и озаботились тем, чтобы скорее восстановить и укрепить стены их города.

— Ты сомневаешься? — уточнил охранник.

— Нет, Господин. Конечно, нет, Господин! — заверила его я.

— Будь осторожна, — прошептала мне женщина.

Всё моё тело, включая ноги, стонало от массы бурдюка, переброшенного на ремне через моё плечо. Я научилась радоваться тем моментам, когда его содержимое было исчерпано настолько, что вес становился меньше, но не столько, чтобы следовало поторопиться назад, к деревянному чану, чтобы снова погрузить бурдюк в воду. Это конечно тоже был приятный момент, но он слишком быстро заканчивался. Стоило только последнему пузырю, вырвавшемуся из горловины лопнуть на поверхности, как следовало немедленно взваливать на себя неподъёмную ношу, и спешить обратно к работающим мужчинам. В течение дня пить из бурдюка мне не разрешили, только из бака. Обычно, в то время как одна из девушек пополняет запас воды, другая остаётся с бригадой. Таким образом, вода была доступна постоянно, за исключением тех случаев, когда охранники хотели наказать мужчин. Невольниц могли заставить встать на колени на виду у работников, положив влажные раздутые бурдюки подле себя. Иногда охранники, во время такого лишения мужчин питья, дразнили их тем, что на виду у измождённых каторжников обливались водой. Иногда они даже опустошали бурдюк прямо им под ноги. На моей шее, на длинном шнурке, пропущенном сквозь ручку, висела металлическая кружка. Причём длина шнурка была подобрана так, чтобы эта кружка болталась на несколько дюймов ниже моего пупка. Это была своеобразная шутка охранников. Теперь мои узы отличались от того, какими они были, когда меня привели в этот лагерь. Всё было сделано исходя из соображений моей эффективности. Вертикальную цепь, соединявшую ручные и ножные кандалы убрали, зато в кандалы вставили дополнительные звенья. Мои щиколотки теперь соединяла цепь около двух футов длиной. Тому имелось очевидное объяснение. Во всяком случае, прежде чем установить звенья охранники, провели тщательные замеры. Получилась длина довольно маленькая, с одной стороны, и достаточно большая, с другой. По-видимому, первое диктовалось соображением снижения моей способности бегать, а второе, удобством охранников, имеется в виду положение лёжа на спине, в которое они меня периодически укладывали. Цепь ручных кандалов также удлинили, но не так сильно. В нормальном состоянии, когда руки спереди, длина цепи позволяла мне пользоваться руками довольно свободно. Однако использование рук резко ограничивалось, стоило перебросить цепь за спину. Точно также были скованы и все остальные рабочие рабыни в «чёрной цепи Ионика». Единственным различием между нами было число звеньев в цепях ножных кандалов, что являлось просто функцией длины ног.

— Ты знаешь, что он там, среди них, — сказала рабыня, стоявшая подле меня на вершине небольшого холма, так же, как и я закованная в цепи, с точно таким же бурдюком на ремне, переброшенном через плечо.

— Да, — испуганно прошептала я.

Именно его я боялась больше, чем всех их вместе взятых.

— Будь осторожна, — снова посоветовала девушка.

Я слабо кивнула головой.

— Не бойся, — успокоил меня охранник. — Маловероятно, что они попытаются убить тебя. Всё же они в цепях. Куда они денутся после этого? Впрочем, если они действительно попытаются убить тебя, я могу вмешаться. И даже могу прийти почти вовремя.

— Да, Господин, — заикаясь от страха, прошептала я.

Если они действительно захотят убить меня, то у меня не было никаких сомнений, что они смогут сделать так очень быстро и эффективно. Охранник, оставшийся наверху этого низкого покатого песчаного холма ни за что не сможет вовремя добраться до места происшествия. За это время меня несколько раз успеют задушить, перебив хрящи на моём горле, или просто сломать шею. Для их сильных мужских рук, это пустяк. Точно так же быстро может быть сломана моя спина, мужчине достаточно всего лишь схватить меня и бросить на своё колено. Я испуганно посмотрела на вторую невольницу. Она, как и я сама, была продана в Самниуме. С той лишь разницей, что она сразу попалась на глаза агенту Ионика, и оказалась в «чёрной цепи», ещё когда та была под Торкадино. Вместе с этой цепью она дошла оттуда до Венны. Агент в Самниуме купил её, как мне шепнула другая девушка, купленная в то же самое время и тем же агентом Ионика, за семьдесят медных тарсков. Я в тот раз ушла только за пятьдесят. Впрочем, рассказавшая мне всё это рабыня, стоила и того меньше, всего-то сорок. Могло показаться, что все мы были распроданы задёшево. Безусловно, надо помнить, что в тот момент мы были крадеными рабынями. Период возврата, с тех пор прошёл уже неоднократно, и теперь мы, конечно, являлись полностью и во всех смыслах законной собственностью нашего текущего хозяина, Ионика с Коса. Честно говоря, меня раздражал тот факт, что меня продали на двадцать медных тарсков дешевле, чем её. Конечно же, я как минимум была так же красива как она, а возможно даже красивее. Во всяком случае, мы обе были превосходными рабынями. Наверное, многое зависит от каждого отдельно взятого мужчины, и того насколько мы интересны для него. А может всё дело в том, что меня купили до того, как на рынке появился тот агент? Впрочем, меня несколько успокаивало, что мой бывший владелец, Гордон, заплативший за меня пятьдесят медных тарсков, был всего лишь бедным странствующим музыкантом, и для него это была, несомненно, большая сумма. Конечно, это что-то да значит. Это совсем не то же самое, что агент крупной международной компании, готовый тратить огромные деньги, но деньги своего работодателя, а не свои собственные! Во мне крепла уверенность, что из нас двоих именно я была красивее, по крайней мере, некоторые мужчины…, нет…, многие мужчины, считали так и не иначе! Да я даже стояла выше неё в нескольких списках в общественных банях!

Я медленно спускалась по песчаному склону холма. Так медленно я шла не только потому, что боялась до колик, но также и потому что не хотелось, из-за крутизны склона и моих цепей упасть. Время только-только перевалило за десятый ан — гореанский полдень. Тень от меня практически вертикально падала на горячий песок. Местами склон порос жесткой острой травой, торчащей из песка и больно коловшей мои босые ноги.

Назад я оглянулась лишь однажды, бросив короткий взгляд на охранника и стоявшую рядом с ним девушку, вторую рабочую рабыню, мою сегодняшнюю напарницу.

Наконец, я приблизилась к работавшей бригаде. Они находились в неглубоком распадке между двух холмов, добывая здесь песок. Это место было скрыто от других бригад работавших в окрестностях. Но в то время, я как-то не уделила этому особого внимания. Меня больше всего беспокоило, чтобы охранник мог видеть то, что происходит здесь.

На некоторое время идти стало легче, я оказалась на твёрдой песчаной поверхности, предоставлявшем мне лучшую опору, чем тот песок, что был на склоне холма.

Я приостановилась, нерешительно глядя вперёд. Мужчины, все пятьдесят, полураздетые, потные, мускулистые, скованные друг с другом цепью за щиколотки, повернулись и уставились на меня. С самого моего сюда прибытия больше всего на свете я боялась того, что мне придется служить именно этой бригаде. Однако вплоть до прошлой ночи меня к ним не назначали. Поначалу у меня ещё теплилась надежда, что представ перед старшим надсмотрщиком, у меня получится заинтересовать его и остаться при нём в его палатке в качестве его личной шлюхи. Но мои надежды разбились о суровую действительность. Когда я зашла в палатку и опустилась перед ним на колени, с распахнутой и даже откинутой за плечи туникой, у ножки его стула уже стояла девушка. Та самая, что была первой в караване, а прежде бывшая избалованной, богатой женщиной. Только теперь она стояла на четвереньках и всё ещё в кандалах. Однако вместо рабочей туники на ней красовался узкий шёлковый прямоугольник, закреплённый на её талии кожаным шнурком. Наши глаза на мгновение встретились, она сразу отвела взгляд. Надзиратель сделал свой выбор. Впрочем, впоследствии я сама несколько раз, как и другие девушки, носила этот шёлковый прямоугольник в его палатке. Он перепробовал нас всех.

Теперь мне надо было, не поднимая головы, приблизиться к мужчинам. У каждого я должна была спросить: «Воды, Господин?». Перед теми, кто хотел попить, следовало встать на колени и наполнить кружку. Вставать на колени перед ними, было уместно для меня, поскольку я была рабыней, а они были свободны, хотя в настоящее время закованы в цепи, справедливо или несправедливо. Весьма распространено, кстати, что рабыни становятся на колени перед свободными мужчинами, поднося им напитки. «Вино, Господин?» обычная при этом фраза. При этом рабыня обычно предлагает мужчине выпить не только, скажем так, вино из кубка, но также и, неявно, вино её любви, её тела и красоты. Я умоляла их не посылать меня служить этой цепи. Мои мольбы либо игнорировались, либо осмеивались. Но даже если они нисколько не беспокоились о моих чувствах, неужели их нисколько не волновало то, что они подвергают такому риску собственность их работодателя? Но потом мне вспомнилось, что Ионик с Коса заплатил за меня больше, гораздо больше, чем могла стоить рабочая рабыня, и что это имело отношение к его «развлечению».

Я окинула взглядом мужчин цепи и вздрогнула. Здесь было пятьдесят человек, среди которых были двадцать три гражданина Аргентума оказавшиеся на цепи не без моего участия.

Я нерешительно двинулась к ним, по щиколотки увязая в песке. Потом снова остановилась и, обернувшись, посмотрела назад, на вершину холма. Неужели они не подадут мне сигнал о милосердии, по которому я могла бы развернуться и броситься бежать назад, в сравнительную безопасность холма, чтобы искать убежище под плетью и мечом охранника? Однако мужчина даже не пошевелился. Он просто сидел и смотрел вниз. А вот женщина, стоявшая подле него, казалась очень напуганной.

— А я-то надеялась, что больше никогда не увижу тебя! — с дикой злостью воскликнула она, когда меня впихнули в загон, причём в тот момент на мне всё ещё были кандалы, в которых я была доставлена в лагерь, и ни о каком сопротивлении с моей стороны не могло быть и речи.

До последнего времени мне достаточно успешно удавалось избежать встреч с ней. Однако теперь возможности для этого были исчерпаны. Нас назначили напарницами на эту самую бригаду. И если прежде она обращала на меня внимания куда меньше, чем я на неё, теперь она явно была напугана. Впрочем, я была уверена, что её страх, как и её мысли, ни коим образом не были направлены на меня. Скорее уж, она больше боялась реакции одного из мужчин у подножия холма, реакции, за которую он мог бы быть жестоко наказан или даже убит. В то время как я умоляла охранников не назначать меня на эту группу, она изо всех сил просилась именно сюда. Мне это было известно наверняка. Конечно, её ведь здесь нечего было бояться, по крайней мере, не больше, чем любой другой девушке. Чего не скажешь обо мне. У меня поводов опасаться за свою жизнь было предостаточно. Кстати, охранники вняли её просьбам. Очевидно, она старательно трудилась здесь, и чтобы удержать своё положение в этой цепи, носила воду быстро и безропотно, иногда по два бурдюка сразу, а вечером рьяно, отчаянно, со всей своей искушённостью и огромным опытом, старательно ублажала охранников. Видя частоту, с которой её вызывали к себе охранники, невольницы в загонах перешёптывались, что она не всегда была обычной рабочей рабыней. Многие предполагали, что когда-то она была рабыней для удовольствий, работала в таверне, и даже, что была старшей рабыней.

До первого мужчины осталось всего несколько шагов. Я вспомнила его. Он из Аргентума, кузнец, именно ему я солгала, притворившись, что состояла в его собственной касте. Пожалуй, его я боялась больше других, и надо же было так случиться, что он оказался у края цепи. Я бросила полный ужаса взгляд на инструменты, что эти мужчины сжимали в руках. Одного взмаха такой лопаты было достаточно, чтобы отделить мою голову от тела. Я знала, что любой из них может убить меня быстро, очень быстро. Я переводила испуганный взгляд с одного лица на другое. Внезапно до меня дошло, что ни один из этих мужчин, скорее всего, не захочет убивать меня быстро. Если бы они захотели убить меня, то они, по-видимому, предпочли бы сделать это как можно медленнее. Как же мне не хотелось обслуживать эту бригаду! В течение многих дней мне везло. Пока, вчера вечером, рабыня с этой бригады внезапно не была переведена в другое место. Я подозревала, что ту женщину перевели не просто так, а именно для того, чтобы освободить это место для меня. Я не знала, зачем это было сделано, единственное, что я знала, это то, что теперь я должна была обслуживать эту бригаду.

— Воды, Господин? — спросила я.

Мужчины были скованы цепью только за лодыжки. Руки их были свободны. И эти руки сжимали лопаты.

— Давай, — буркнул кузнец.

Я опустилась перед ним на колени на горячий песок и, склонив голову, сняла металлическую кружку со своей шеи. В этот момент моя шея была подставлена ему, словно приглашая ударить лопатой. Я отработанным движением наполнила кружку и заткнула горловину бурдюка. Всё это время я ожидала, что вот-вот на мою шею обрушится рубящий удар. Но, к моему облегчению, мужчина так и не поднял лопату, и я, поцеловав край кружки, держа её обеими руками, опустив между ними голову, протянула воду ему, предлагая попить. Он взял и, выпив, возвратил пустую кружку мне.

— Спасибо, Господин, — облегчённо прошептала я.

Я была жива!

Потом был следующий мужчина, и ещё. Я передвигалась от одного к другому, постепенно успокаиваясь и приободряясь. Каждый из них принял от меня воду. И мне показалось, что, возможно, они относятся ко мне, как к любой рабыне водоноске, обслуживающей их. У меня не было слов, чтобы описать мое облегчение. Казалось, что они не держали на меня зла за то, что я была использована в их поимке. Возможно, они приняли во внимание мою беспомощность, и то, что у меня, бесправной гореанской кейджеры, не было никакого иного выбора, кроме как безропотно повиноваться хозяину. Насколько ошеломило меня то, что они, казалось, не испытывали ко мне никакой неприязни! И как благодарна я была им за их понимание!

Наконец, я встала на колени перед тем, кто был последним на цепи, тем, кого я боялась даже больше, чем кузнеца, тем, кто знал меня лучше всех, тем, кто много раз был добр ко мне в Брундизиуме, тем, кого я столь ловко обманула в Аргентуме, доведя его до его текущего состояния.

— Воды, Господин? — спросила я.

— Да, — кивнул он.

Я наполнила для него кружку и, тем же самым способом, что и другим, предложила ему кружку. Мужчина взял её, но не выпил, а на моих глазах, глядя на меня с ненавистью, наклонил кружку и тонкой струёй вылил содержимое в песок. Всё моё облегчение развеялось, словно дым, остался только ужас. Это его действие, казалось, сыграло роль сигналом для остальных. Внезапно я обнаружила, что со всех сторон окружена мужчинами. Я маленькая, трясущаяся от страха, стоящая на коленях, оказалась в центре мрачного круга.

— Господа? — испуганно пролепетала я.

Конечно, охранник уже должен был спускаться по склону, чтобы угрожать им, и ударами плети вынудить расступиться. Но, стоя на коленях, посреди стоящих мужчин, я не могла даже видеть охранника.

— Господа? — заикаясь от страха, повторила я.

Они, молча, стояли вокруг меня и сверлили меня злобными взглядами. Куда же смотрит охранник!

— Пожалуйста, Господа, — простонал я. — Я — всего лишь рабыня. Пожалуйста, пожалейте рабыню!

— Она неплохо играет испуг, — заметил один из окруживших меня мужчин.

— Она — превосходная актриса, — прокомментировал другой.

— Пожалуйста, Господа! — взмолилась я. Тот, перед кем я стояла на коленях, отбросил кружку в сторону. С меня тут же сдёрнули бурдюк, и он полетел вслед за кружкой.

Я не отваживалась подняться с колен. Я была рабыней, и мне не дали на это разрешения.

— Ты были превосходной девкой-приманкой, — признал один из них.

— Спасибо, Господин, — пролепетала я.

Да даже если бы я набралась смелости подняться, чего я, конечно, не сделала бы ни за что, у меня не было уверенности, нашлись бы у меня силы сделать это, учитывая тот ужас, что охватил меня. А если бы и нашлись силы, в чём я сильно сомневалась, то куда бы я побежала? Они обступили меня со всех сторон, пятьдесят сильных мужчин, вокруг одной слабой девушки со скованными короткой цепью ногами.

— Она здорово меня обманула, — сказал кто-то из толпы.

— И меня, — сказал другой.

— И меня. И меня! — послышались крики со всех сторон.

— Простите меня, Господа! — взмолилась я.

Где же охранник? Почему он не появляется.

— Помогите! — в отчаянии заверещала я. — Помогите! На помощь! Господин! Пожалуйста, помогите! Спасите меня, Господин!

Ответом мне была гробовая тишина.

— А разве тебе дали разрешение говорить? — поинтересовался мужчина.

— Нет, Господин, — прошептала я. — Простите меня, Господин!

Тот, перед кем я стояла на коленях и другой, мускулистый парень, схватили меня за плечи и подняли над землёй. Другой мужчина дважды наотмашь ударил меня по лицу. Руки, державшие меня, разжались, и я грохнулась в песок, оказавшись на четвереньках. Во рту стоял вкус крови.

— Пусть она побегает, — сказал Мирус.

Я испуганно осмотрелась. Мужчины позади меня разошлись в стороны, формируя коридор, ведущий по направлению к вершине холма. Мой взгляд остановился на Мирусе. С трудом поднявшись на подгибающиеся ноги, я медленно попятилась от него. Дрожа от страха, я так и пятилась, пока не оказалась вне коридора разгневанных мужчин. Только затем я развернулась и бросилась бежать. Точнее попыталась броситься бежать. Упала я сразу, едва сделала первый, слишком широкий шаг. Я поднялась и упала снова, потом снова, а затем, уже не поднимаясь на ноги, карабкаясь, хватаясь за всё, что могло послужить опорой, оступаясь и ныряя лицом в песок и снова поднимаясь на четвереньки, начала подниматься по склону. Наконец, тяжёлый подъём остался позади. Я достигла вершины холма, и, поднявшись на ноги, дикими глазами осмотрелась вокруг. Здесь меня ждал сюрприз. Охранник на холме был уже не один. Вторая рабочая рабыня, стояла на коленях, уткнувшись головой в песок, перед старшим надсмотрщиком и мужчиной в шёлковых одеждах, раскинувшись восседавшим в паланкине, удерживаемом на весу восемью носильщиками. Мужчина был толст и лыс, в правой руке он держал лорнет на короткой рукоятке. Я поспешно, звякнув цепями, встала на колени перед паланкином, отдавая почтение.

— Вот посмотрите, — сказал надсмотрщик.

Толстяк осмотрел меня через лорнет.

— Эта девка, Тука, служила вашему поставщику Тиррению в Аргентуме. Мы купили её, согласно вашей политике, на бит-тарск дороже её прежней цены, и доставили сюда, в чёрную цепь, поскольку решили, что вам это может понравиться. Рад, что это совпало с вашей инспекционной поездкой.

Старший надсмотрщик кивнул охраннику, и тот рывком распахнул полы моей туники, и придержал их, не давая прикрыть моё тело. Я заметила, что лорнет немного приподнялся.

— Как Вы можете предположить, — продолжил надсмотрщик, — она была превосходной девкой-приманкой. На её счету двадцать три захвата.

Я задрожала.

— Ты можешь поприветствовать своего господина, — сообщил мне старший надсмотрщик.

— Я приветствую, своего Господина, — проговорила я.

Мужчина в паланкине сделал лёгкий жест лорнетом, едва заметное движение.

Охранник схватил меня сзади за плечи и швырнул назад, вниз по склону. Я полетела вниз, упала, растянулась, пробороздив по песку, подняв тучу пыли, потом перекувырнулась несколько раз, скользнула ниже, опять перевернулась. Так продолжалось до тех пор, пока я снова не оказалась у подножия холма. Меня сразу подхватили за руки двое мускулистых парней и, проволочив по песку, поставили меня на колени перед тем, кого я боялась больше всего. Я бросила дикий взгляд назад. Но там, на вершине холма, не было заметно какого-либо движения. Они просто стояли и с интересом наблюдали. Для меня больше не было загадкой, почему охранник не пришёл ко мне на помощь. Теперь-то, мне стало понятно, почему эта бригада оказалась именно в этом месте, так хорошо просматриваемом с вершины холма, зато скрытом из виду остальных рабочих групп.

Я бросилась животом на песок перед, тем мужчиной, которого я больше всего боялась, и кандалы которого были последним на цепи этих пятидесяти сильных мужчин. Я подползла бы к его ногам, чтобы прижать к ним свои разбитые в кровь губы, но кто-то наступил на цепь, и мои ноги не сдвинулись с места.

— Господин, — заплакала я, — простите меня!

Но, посмотрев на него снизу, в его глазах я не увидела прощения. По его жесту, меня поставили на колени. Казалось, теперь Мирус стал лидером этих мужчин. В панике я попыталась запахнуть тунику, но один из них сердитым рывком вернул ткань на место.

— Пусть она сдохнет, — бросил один из мужчин.

Я вздрогнула.

— Убить её, — предложил другой.

— Убей её, — поддержал его третий.

— Убить! Да! Да! — посыпалось со всех сторон.

Но короткий жест их лидера, того, перед кем я стояла на коленях, заставил замолчать всех.

— Твои, бёдра двигаются всё также хорошо? — поинтересовался Мирус. — Ты по-прежнему красиво извиваешься?

Я поражённо уставилась на него. Именно этот вопрос он задал мне в Аргентуме, перед тем, как я обманула его, перед тем, как он аккуратно взял меня на руки и доверчиво внёс в проулок.

— Господин? — прошептала я.

Мирус пристально смотрел на меня.

— Мой теперешний хозяин не использует меня в качестве танцовщицы, — ответила я, теми же словами, что когда-то произнесла в Аргентуме.

Он коротко махнул рукой, показывая мне, что я должен встать на ноги.

— Танцуй, — приказал мне Мирус.

— Господин? — недоверчиво спросила я.

— Я что, должен повторить команду? — спросил он.

— Нет, Господин! — вскрикнула я.

Я намотала цепь ручных кандалов, выбирая слабину. Позже, в танце я могла использовать цепь, регулируя её длину. Подняв руки над головой и скрестив их, я прижала тыльные стороны ладоней друг к дружке. Ноги я немного согнула в коленях. Иногда женщине, даже свободной женщине, посреди пожаров горящего города, в ярком свете гудящего пламени, окрашивающего её тело во все оттенки красного, приказывают танцевать перед победителями, словно она голая рабыня. Ей остаётся только одна надежда, что её сочтут удовлетворительной, и что её судьбой будет только клеймо, цепи и ошейник, а не удар мечом. И она танцует беспомощно и отчаянно. И она надеется на то, что ей удастся понравиться им. Она танцует ради своей жизни. Мирус давал мне шанс! Я всё ещё была ему небезразлична!

— Спасибо, Господин, — помимо моей воли вырвался из меня крик благодарности.

Прошло немало времени с тех пор, и я знала это наверняка, как у этих мужчин была женщина, а ведь они все были гореанами. Да они, наверное, уже наполовину обезумели от желания, тем более что многие из них нашли меня желанной и хотели получить меня ранее, иначе я, скорее всего, не смогла бы соблазнить их. Кроме того, я была опытной танцовщицей, я была красива, или, по крайней мере, мне об этом говорили. Конечно, многие из мужчин этого мира нашли бы меня привлекательной и желанной, и не смутились бы использовать меня для своих удовольствий, и полностью, как это и следует делать с рабыней.

И я танцевала. Я переводила взгляд с одного лица на другое. Для меня не было секретом, что многие из этих мужчин, чувствуют, что у них есть счет, который я должна оплатить. И у меня оставалась только одна надежда, что я смогу их убедить принять в качестве оплаты их счетов, не мою кровь, а столь мелкую и невинную вещь как обладание мной, мою полную покорность и их полное удовлетворение. Мне оставалось надеяться на то, что это могло бы стать местью достаточной для таких мужчин. Конечно, это я заманила их в ловушку. Но действительно ли я хотела сделать это с ними? Конечно, они должны были понять это! Я никогда не посмела бы сделать с ними такое, если бы только хоть что-то в этом мире зависело бы от моего желания! И теперь, ради спасения своей жизни, я танцевала перед ними, беспомощно и отчаянно, стараясь понравиться им. Только бы они захотели, сохранить для себя мои рьяные услуги, те, что обычно отдает рабыня-танцовщица своим владельцам.

И я танцевала. Я переводила взгляд с одного лица на другое, и видела, как гнев и ненависть на них сменялись страстью и желанием. Я делала множество хитрых вещей с цепями. Вначале с робкой и надеждой, а затем с растущей уверенностью и с усиливающимся восторгом я начала ощущать, что многие из них, и даже большинство из них, могли бы быть поощрены к тому, чтобы найти во мне, по крайней мере, минимальный интерес.

— Хэй! — в запале выкрикнул один из них, ударяя себя по бедру.

— Господин! — окликнула я его, с благодарностью делая несколько танцующих движений в его сторону, но затем удаляясь от него. Другие зрители удержали его не позволив броситься за мной следом и схватить меня. Я сместилась к другой стороне круга, потом быстро и грациозно вернулась в его центр, обращая свой танец то одному мужчине, то другому. Многие тянули ко мне свои руки, но каждый раз разочарованно вскрикивали, когда они смыкались всего лишь в паре футов от меня.

— Ты никогда была в касте кузнецов! — рассмеялся мужчина из той касты.

— Конечно же, нет, Господин, — заверила его я.

— Ни одна женщина моей касты не смогла бы двигаться так! — закричал он.

— Не будьте слишком уверены, Господин, — предостерегла его я.

Я видела, как его лоб покрылся бисеринками пота, как сжались его тяжёлые кулаки, возможно, он вспомнил некоторых знакомых женщин его касты. Конечно, этих женщин, точно так же, как и любых других можно было научить танцевать, и целоваться, и служить мужчинам, и даже делать это настолько великолепно, что они могли бы свести мужчину с ума от желания. Кем они были, в конечном счёте, если не женщинами? Я знала, по крайней мере, двух рабынь, которые когда-то делили с ним касту, Коринн, в доме моего первого обучения, и Лору, в таверне Хендоу. Обе были превосходными рабынями. Безусловно, будучи рабынями, они больше никакого отношения не имели к его касте. У животных нет касты.

Я посвятила свой танец другому мужчине.

Я отчаянно надеялась на то, что мне удастся заставить их сменить гнев и жажду мести, изначально столь непреклонную, жестокую и неумолимую на заинтересованность, желание и страсть.

— Не убивайте меня, Господин, — попросила я другого. — Я прошу Вас позволить мне жить, чтобы служить и ублажать вас, и со всем цельностью женщины!

— Возможно, — кивнул он, облизывая губы.

Я продолжала свой танец. Существует множество видов умиротворяющих танцев, исполняемых рабынями. Некоторые из них имеют тенденцию основываться на движениях скорее одобренных обычаями и традициями, такие как великолепный турианский «Танец раскаянья». Некоторые виды умиротворяющих танцев обычно преподаются девушке во время её первичного обучения, как рабыни. Ведь никто не может предугадать, когда это может ей понадобиться. Хотя лично я, в доме моего первого обучения, из-за относительной продвинутости, для новообращённой рабыни, моих танцевальных навыков, получила довольно мало информации относительно этих танцев. Мне просто рассказали про них. Я знала, что вид умиротворяющего танца, преподававшего рабыне, обычно зависит от особенностей каждой конкретной девушки. Меня, например, не учили величественному турианскому «Танцу раскаянья». Видимо они решили, что строение моего тела скорее соответствовало более отчаянной и похотливой форме танца. Мне лишь показали несколько танцев на коленях, на спине и на животе. Однако большинство умиротворяющих танцев, не является чем-то застывшим, нет, скорее это произвольные танцы, в которых рабыня, грациозно, в соответствии с характером рабовладельца, причиной его неудовольствия, серьезностью её проступка, и прочими нюансами ситуации импровизирует, прилагая все возможные усилия, чтобы унять его гнев и выпросить его прощения, заверить его в подлинности своего раскаяния и желания добиться большего успеха.

— А ведь здесь нет никакого мусора, который мог бы послужить тебе постелью, — заметил один из мужчин, — но зато теперь я точно знаю, что Ты, действительно, стоишь меньше того мусора.

— Да, Господин, — ответила я.

— И к тому же, теперь у меня нет плаща, чтобы, сложив его вдвое, смягчить жёсткость камней под твоей спиной, — усмехнулся он.

— Его заменит горячий песок, Господин, — ответила я, — и цепи, в которые закованы мои руки и ноги.

— Это точно, — признал мужчина.

Я поняла, что мне можно был не бояться его, за исключением того смысла, в котором любая рабыня должна бояться своего владельца. Я продолжила танцевать перед теми, чьи глаза по-прежнему оставались непреклонно суровыми. Некоторые из них даже не входили в число тех мужчин, которых я заманила в ловушку, но они знали то, что я сделала. Возможно, кто-то из них был столь же невиновен, как и те, кто оказался здесь по моей вине. А кто-то мог быть убийцей или грабителем, по приговору претора или, в более отчаянных случаях, по приказу квестора, закованным в цепи для искупления своих преступлений, и которых мой владелец Ионик получил на законных основаниях, оплатив положенную мзду. Я танцевала для них всех, смиренно, жалобно, умоляюще. Я танцевала для них так, как я только могла танцевать. Сделать что-то большее я не могла. Или они останутся довольны мною, или нет. Моя судьба была в их руках.

— Она симпатична, — заметил один из них.

— Это точно, — согласился другой.

Надежда на лучшее воспарила во мне с новой силой. Не прекращая извиваться в танце, я переместилась к следующему, демонстрируя ему мою беспомощность и мольбы моего тела.

— Ну, танцуешь Ты действительно неплохо. А как насчёт работы лёжа, рабыня? — спросил мужчина, которому я посвящала своё танец в тот момент.

— Я надеюсь, что Господин будет мною доволен, — пообещала я. — Конечно, я приложу к этому все усилия.

Он усмехнулся.

— Да она выглядит именно так, как должна выглядеть распутная девка, место которой только на мехах, — рассмеялся мужчина по соседству.

Снизу послышалось лязганье цепи, последовавшей за ногой дёрнувшегося в мою сторону мужчины.

— Так нет здесь никаких мехов, — засмеялся в ответ первый мужчина.

Мое тело не касалась мехов с того прохладного вечера, пять ночей назад, когда старший надсмотрщик вызвал меня в свою палатку. Тогда я носила прямоугольный лоскут красного шёлка, в который ему нравилось наряжать своих рабынь перед использованием. Такой, лоскут ткани просовывается под кожаный шнурок, повязанный на талии девушки, и свисает спереди. Его можно легко сдвинут в сторону или распахнуть. Мне показалось, что я хорошо его ублажила той ночью. К утру, достаточно утомившись, он приковал меня цепью за руку и ногу, к столбу, вбитому в землю в ногах его постели, так чтобы я не смогла до него дотянуться. Какое-то время я постанывала, пытаясь обратить его внимание к моим потребностям. И он обратил на меня внимание. Удар его ноги дал мне понять, что следует вести себя тихо, когда господин решил поспать.

— Она — превосходная танцовщица, — восхищённо прокомментировал другой мужчина, один их тех, кого я завела в ловушку в Аргентуме, и который всё время порывался поймать меня в свои объятия.

— Эт верно, — поддержал тот, кто изо всех сил удерживал его цепь, не давая добраться до меня.

В этот момент я вдруг начала осознавать, какой иногда невероятной властью обладает рабыня, какими беспомощными могут оказаться перед нею мужчины, и то, что она могла бы сделать с ними.

— Ого, — страстно выдохнул один из мужчин, не сводя с меня горящего взгляда.

Специально для него я повторила этот движение.

— Да, — протянул он.

Как это парадоксально, подумала я про себя, что в руках у той, что была заклеймена, заключена в ошейник, низведена до статуса домашнего животного и превращена в ничто, оказалась такая власть!

— Танцуй, шлюха, танцуй! — бросил мне мужчина.

А с другой стороны, ведь это я танцевала для них, беспомощно и жалобно умоляя тех, в чьей власти я находилась, об их расположении, отчаянно стремясь доставить им удовольствие. Наверное, в конечном итоге, власть полностью принадлежит рабовладельцу, а не рабыне. Она — его собственность.

— Превосходно, — похвалил меня один из мужчин. — Великолепно!

Я танцевала.

Я танцевала для них так, как свободная женщина могла бы танцевать только во сне, чтобы потом, проснувшись, потея от ужаса и прижимая к себе одеяло, с трепетом ощупывая кончиками дрожащих пальцев своё горло, проверить, не запер ли на нём кто-то ошейник, пока она мирно спала этой ночью. А потом лёжа в одиночестве смятой постели, размышлять над тем, как могла она, свободная женщина, увидеть такой сон, и что он мог означать? И что сделали бы с ней мужчины, приди они, чтобы взять её в свои руки? Возможно, она поторопится зажечь лампу в своей комнате. Знакомое окружение успокоит её. Прежде у неё уже случались такие сны. Что они могли означать? Ничего, конечно. Ничего! Такие сны должны быть бессмысленными! Они должны быть таковыми! Но что, если они были не бессмысленны? И эта мысль заставляет её дрожать и, скатившись на пол сворачиваться в позу эмбриона в ногах своей постели. Что же происходит с ней? Она не может этого понять! Конечно же, это ерунда, это не означает ничего такого. Но как быть, если означает? И вот она лежит там, взволнованная, но немного успокоившаяся, и по-прежнему не могущая понять, почему ей так удобно в этом положении, почему ей кажется, что это именно то место, где ей следует лежать.

— Великолепно, — пробормотал следующий мужчина.

Теперь я не сомневалась, что они, по крайней мере, большинство из них, были довольны. Я вдруг почувствовала, что у меня есть шанс остаться в живых, если только мне удастся так же хорошо, как танцем ублажить их на песке своим телом. Я завлекла в ловушку многих из этих мужчин, и вот теперь я танцевала для них, чтобы умиротворить и вымолить у них свою жизнь. Я танцевала перед ними, беспомощная в их власти, покорная и зависящая от их благосклонности, танцевала ради своей собственной жизни, танцевала так, как могла бы танцевать, если бы была их собственной рабыней. И, к своей радости и облегчению, я видела, что они, точнее большинство из них, уже готовы принять мою красоту, мою покорность и моё служение, смиренное и полное, вместо моей крови. Это будет месть достаточная для них. Насколько же они были сильны и благородны! И конечно, я должна буду продолжать выказывать им совершенство рабского служения и полное уважение. Насколько же благодарна я была Мирусу за то, что он дал мне, эту, нетерпеливо схваченную мной, возможность сохранить мою рабскую шкуру! Но почему же тогда именно он, единственный из всех, отказался смотреть, как я танцую. Он стоял спиной ко мне, выпрямившись, словно проглотив шест, скрестив руки на груди и глядя куда-то вдаль. Много раз я танцевала специально для него, извиваясь за его спиной на песке, но он ни разу не обернулся. Он не удостоил меня даже мимолётным взглядом.

Танец подходил к концу. Приближалась кульминация. Я упала на колени и, извиваясь, склонилась вперёд, пока мои волосы не коснулись песка. Затем резко разогнувшись, взметнув волосы вверх над головой, я, не останавливаясь, откинулась назад и, оперевшись затылком в горячий песок, подставила соблазнительную дугу моего тела, бёдра, живот, груди и горло под их жадные взгляды. Мои волосы раскинулись вокруг меня на песке, мои руки совершали непрерывные пасы словно зовя ко мне мужчин. Затем я выпрямилась, на мгновение замерла на коленях, потом повалилась на спину, потом перекатываясь то на живот, то обратно на спину, дёргаясь и извиваясь, протягивала к ним руки, прося о благосклонности, жалобно умоляя о милосердии. Такие движения мне преподали ещё в доме моего первого обучения, но как мне кажется, даже если бы меня никто и никогда этому не учил, в сложившейся ситуации, я бы сделала практически то же самое. Возможно, это заложено в женщине на уровне инстинктов. Как-то раз, ещё когда я только вошла в собственность Гордона, в переулке Самниума мне на глаза попалась рабыня, совсем недавно бывшая свободной женщиной и ещё плохо знакомая со своим ошейником. Она почти также крутилась перед своим хозяином, стоявшим над ней с плетью в руке. Та женщина преуспела, надо сказать. Она, дрожащая, наполовину шокированная, узнала, что ей будет сохранена жизнь, по крайней мере, в течение некоторого времени. А её господин, немедленно начал обучение своей рабыни тому, как надо доставлять удовольствие мужчине. Женщина же, испуганно но старательно следовала его инструкциям.

Танец я завершила танец на коленях снова позади него.

— Господин, пожалуйста! — взмолилась я, протягивая к нему руки. — Посмотрите на меня!

Но он не повернулся. Зато с радостными криками меня обступили другие мужчины. Я почувствовала, как меня хватают за плечи, поднимают над головами, я куда-то лечу и вдруг опускаюсь спиной на горячий песок. Мои ноги подняли, согнули в коленях. Цепь ручных кандалов перебросили через ступни и протянули дальше назад, за спину. Теперь мои руки оказались беспомощно прижаты к бокам. Сильные мужские руки сжали мои щиколотки, и развели их в стороны, ровно на столько, на сколько позволила цепь ножных кандалов. Наполовину вдавленная в песок, я запрокинула голову, глядя вверх и назад. Та на вершине холма виднелись несколько человеческих фигур и прямоугольник паланкина. Какими маленькими и далёкими вдруг показались мне они в тот момент. Наверное, мой владелец, Ионик с Коса, с интересом взирал на происходящее у подножия холма, поднеся к глазам свой лорнет.

— Ой! — внезапно вскрикнула я, почувствовав как первый из мужчин, начал использовать меня для своего удовольствия.

— С тобой всё в порядке? — поинтересовалась Тупита.

— Да, — опустошённо пробормотала, лёжа на песке.

— Цепи здесь нет, — сообщила она. — Их увели в другое место.

Я одеревенело кивнула, поморщившись от боли. То, что они ушли, я и сама знала. Тупита спустилась со склона немного позже.

— Ляг на бок, — велела мне женщина. — Подтяни ноги, коленями как можно ближе к животу.

Она провела цепь из-за моей спины, сначала под колени, потом через щиколотки вперёд. Я снова могла пользоваться руками.

— Сядь, — приказала она.

— Да, Госпожа, — отозвалась я, медленно поднимаясь.

Тупита не была «первой девкой» рабочих рабынь, да таковой и не было в нашем загоне. Однако из нас двоих назначенных в эту бригаду, она, конечно, была старшей.

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — уточнила она.

— Да, Госпожа, — безразлично кивнула я и, повернув голову, посмотрела в сторону вершины холма.

— Они ушли, — сказала Тупита.

— Вижу, — прошептала я.

— Ты идти-то сможешь? — спросила она.

— Кажется да, — подумав, ответила я.

— Я думаю, что нам пора следовать за цепью, — сказала Тупита.

— Мирус сохранил мне жизнь, — пробормотала я.

Женщина промолчала, но как-то озабоченно оглянулась.

— Что-то не так? — спросила я у неё.

— Я думаю, что мы должны последовать за цепью и побыстрее, — сказала Тупита, снова окидывая окрестности взглядом.

— Что случилось?

— Мы здесь совсем одни, — пояснила она.

— Я не понимаю, — призналась я.

— Я слышала, о чём говорили мужчины на холме, — сказала Тупита. — Произошло что-то странное.

— Что именно? — напряглась я.

Солнце всё ещё достаточно высоко стояло над горизонтом, но шла вторая половина дня. Небо над головой сияло глубокой синевой. Лёгкий ветерок проскальзывал в распадок между холмами, принося прохладу и играя жёсткими стеблями травы.

— Это произошло всего в пасанге или около того от стен Венны, — наконец заговорила женщина, — ближе к городу, чем к нашему лагерю.

— Что? — тревожно спросила я.

— Там нашли тело чиновника Венны, насколько я поняла эдила.

— Мне жаль слышать это, — посочувствовала я. — Я так понимаю, что его ограбили?

— То, что он был ограблен, очевидно, — кивнула она. — Кошелька при нём не нашли. Кто-то его забрал, может нападавший, может ещё кто.

— Мне жаль, — повторила я. — Но какое нам до этого дело?

— Тело было съедено наполовину, — огорошила меня Тупита.

Я испуганно вздрогнула.

— Его разорвали на куски, — продолжила она. — Внутренние органы пропали. Кости перекушены. Меня это пугает. Не могу представить какой мощи должны быть челюсти, чтобы сделать такое.

— Возможно, поблизости завёлся слин, — предположила я, вспомнив Борко, охотничьего слина Хендоу из Брундизиума.

— Следы слину не принадлежали, — покачала головой женщина.

— Могли быть пантеры, — заметила я, — или ларлы. Такие звери крайне опасны.

— Насколько я знаю, в окрестностях Венны не встречали ни одной пантеры или ларла, уже больше ста лет, — разбила мои доводы Тупита.

— Ну, этот мог забраться дальше своего обычного ареала, — не унималась я, — возможно, его мучил голод или жажда.

— Те следы не были следами пантеры или ларла.

— Тогда это, должен быть слин, — сказала я.

— Слину не нужно золото, — напомнила Тупита, тревожно оглядываясь.

— Но ведь деньги мог забрать первый, кто нашёл тело, — предположила я.

— Это вполне возможно, — согласилась она.

— В таком случае, это должен был быть слин, — заверила я её. — Другого объяснения просто нет.

— Следы, — напомнила мне Тупита. — Следы были не слиньи.

— Тогда какому животному они принадлежали? — поинтересовалась я.

— Вот это-то и пугает меня больше всего, — поёжившись, сказала она. — Они сами не знают. Вызывали охотников, но даже они не смогли сказать что-то определённое.

Я удивлённо уставилась на неё.

— Они смогли рассказать о тех следах очень немногое, — продолжила она. — Но в одном они были уверены.

— В чём? — нетерпеливо спросила я.

— Это ходило вертикально, — ответила Тупита.

— Но это же неправильно, — удивилась я.

— Что может быть такого удивительного в том, что животное могло бы ходить вертикально? — поинтересовалась у меня женщина.

Я непонимающе посмотрела на неё.

— Или даже в том, что они могут идти властно и с гордо поднятой головой?

— Я не понимаю, — призналась я.

— Наши владельцы, монстры и звери, надевшие на нас ошейники и заставляющие стоять перед ними на коленях, они, на чью милость мы должны надеяться, ожидая, что они швырнут нам тряпку, чтобы прикрыть наготу, и чьих плетей мы должны бояться, ходят именно так, — пояснила Тупита.

— Да, — вздохнула я. — Они ходят именно так!

Наши владельцы, великолепные животные, сильные, свободные и мужественные, бескомпромиссные в своей мужественности, и столь же бескомпромиссные с нами, ходили вертикально, и с гордо поднятой головой.

— Но то что разорвало того чиновника, совсем не такое животное в человеческом обличии, не мужчина со всей мощью его интеллекта, энергией и звериной сущностью. Нет, оно относится к некому другому виду животных, возможно, в чём-то подобному, но в тоже время очень отличающемуся от людей.

— Пожалуй, мне не хотелось бы с ним встречаться, — призналась я, передёрнув плечами.

— Да уж, сомневаюсь, что у тебя получилось бы умиротворить его своей красотой, — усмехнулась Тупита.

— А я, правда, красива? — не удержавшись, поинтересовалась я.

— Да, — кивнула она. — И я, та, кто когда-то была твоей конкуренткой, уверяю тебя в этом. Ты очень красива.

— Вы, также, красивы, Госпожа, — признала я, а затем вдруг добавила: — и, несомненно, намного красивее меня!

— Не думаю, что это правда, — покачала она головой. — Но мне приятно услышать это от тебя.

— А я уверена, что это именно так, — заверила её я.

— Мы — обе красивые рабыни, — улыбнулась Тупита. — Наверное, мы одинаково красивы, просто по-разному. Я думаю, что мы обе, раздетые донага, ушли бы с торгов по самой высокой цене. Кроме того это всё же вопрос вкуса каждого конкретного мужчины.

— Вы добры, — вздохнула я.

— Скажи, это Ты выдала меня тогда, в том, что касалось того кекса? — поинтересовалась она.

— Нет, — замотала я головой. — Хендоу рассказал мне, что недостачу заметили почти сразу, и вспомнили про то, что Вы были поблизости. А когда вас схватили, то лизнув пальцы, почувствовали на них вкус сахара.

— Да, меня тогда здорово выпороли за это, — вздохнула Тупита.

— Мне очень жаль, — сказала я.

— Как же я тебя тогда ненавидела, — призналась она.

— Мне правда жаль, — повторила я.

— Вот видишь, как оно бывает, когда-то я была старшей рабыней, а Ты занимала последнюю конуру, — печально усмехнулась женщина. — А теперь мы обе простые рабочие рабыни, всего лишь обычные шлюхи при «чёрной цепи» Ионика.

— Но Вы-то всё ещё старшая из нас двоих, — улыбнувшись, напомнила я.

— Это верно, — улыбнулась она в ответ.

— А я могу назвать вас по имени? — поинтересовалась я.

— Только не делай так в пределах слышимости надсмотрщиков, — предупредила меня Тупита. — Мне бы не хотелось потом, спать на животе целую неделю.

— Конечно, не буду! — рассмеялась я.

Она не умела ни читать, ни писать, но она была красивой и очень умной женщиной. Кроме того, я чувствовала, что по сравнению с той Тупитой, которую я помнила по Брундизиуму и Самниуму, она сильно изменилась. И я не могла не почувствовать, также и того, что за прошедшие несколько дней, с того момента, как я появилась в воротах загона, в ней появилось, некое беспокойство что ли, обо мне. Причины этого я сама толком понять не могла. Возможно, дело было в том, что она жалела меня, беспомощную рабыню, столь же беспомощную как и она сама, но оказавшуюся здесь в куда большей опасности, из-за моей прежней работы по приказу моего бывшего владельца, Тиррения из Аргентума. Но с другой стороны, ей следовало ненавидеть меня пуще прежнего, из-за того, что по моей вине случилось с тем, кто сейчас был последним на цепи, а когда-то был правой рукой моего бывшего владельца, Хендоу из Брундизиума.

— Может, нам лучше поскорее воссоединиться с цепью? — напомнила я, тревожно озиралась вокруг.

Тупита окинула взглядом холмы вокруг нас.

— Да, — кивнула она. — Здесь оставаться не стоит.

С трудом поднявшись на подгибающиеся ноги, я подобрала кружку и повесила её себе на шею, отметив, что прежде чем предлагать воду мужчинам, надо сполоснуть её в баке. Потом я взяла валявшийся там же бурдюк и перебросила его ремень через плечо.

— Ещё кое-что случилось, — сказала Тупита, когда я была полностью готова.

— Что именно? — не на шутку встревожилась я.

— Две девушки пропали, — ответила она.

— Такие же девушки, как и мы?

— Да, — кивнула она.

— Рабочие рабыни? — уточнила я.

— Вот именно.

— Но их же не съели? — испуганно спросила я.

— Нет, насколько я знаю, — успокоила меня Тупита.

— Но их-то мог похитить, кто угодно, — заметила я.

— Признаться, я тоже на это надеюсь, — сказала женщина, пожав плечами, — кроме того, наши владельцы склонны защищать свою собственность.

— Эти события, несомненно, не связаны между собой, — предположила я.

— Вполне вероятно, что Ты права, — согласилась она со мной.

— Может нам уже пора быть в пути, — намекнула я.

— Многие в Венне, — сказала Тупита, — насколько я поняла из их разговора, встревожены этими убийством и таинственными следами. Кое-кто поговаривает, что это — знамение или предупреждение. Архонт консультируется с прорицателями, в надежде разгадать эти знаки.

Я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, стоя на горячем песке.

— В такой ситуации, они, почти наверняка, озаботятся законностью и порядком, — задумчиво продолжила она. — Например, тех из «чёрной цепи», кто не является преступниками, и на кого у Ионика нет бумаг каторжников, по-видимому, по крайней мере, временно постараются убрать из окрестностей города. Это касается очень многих мужчин этой цепи.

Я понимающе кивала, соглашаясь с её доводами. Всё казалось логичным. Сейчас Архонт Венны крайне заинтересован в наведении порядка в своём доме ради получения покровительства богов. Он вполне мог счесть благоразумным стать несколько более скрупулезным в соблюдении норм морали на территориях своего города, хотя бы ради успокоения мрачных предчувствий, возможных в столь серьезной ситуации.

— Куда нас могут отправить? — поинтересовалась я.

— Скорее всего, недалеко и ненадолго, думаю на неделю или около того, пока они не закончат с толкованием знамений, — предположила Тупита. — Можно предположить, что нашу цепь будут использовать для очистки и углубления рвов со стороны Виктэль Арии к югу от Венны. Мы можем вернуться сюда позже. К тому времени всё снова вернётся на круги своя.

— Это далеко? — спросила я.

— Не думаю, скорее всего, не очень, — ответила она.

— Это за оборонительным периметром? — осведомилась я.

— Вероятнее всего, нет, — пожала она плечами. — Почему тебя это так интересует? Ты действительно боишься быть украденной?

— На самом деле, нет, — призналась я.

— На твоём месте, — заметила она, — Я бы мечтала о том, чтобы меня поскорее украли. Ты не предназначена для рабочей туники. Ты из тех, кто должен носить полоску шёлка и целовать ноги мужчин.

— А разве Вы не хотите, чтобы вас похитили? — улыбнувшись, спросила я.

— Нет, — покачала головой женщина. — Я предпочла бы, по крайней мере, ещё некоторое время, оставаться с цепью.

— Понимаю, — улыбнулась я.

Она поправила лямку бурдюка на плече. Предстоял крутой подъем из распадка.

— Если мы окажемся вне оборонительного периметра или около его границы, не возникнет ли опасности того, что цепь может оказаться под атакой? — осведомилась я.

— Ради чего? — усмехнулась Тупита. — Чтобы помешать углубить ров?

— Почему бы нет, — пожала я плечами.

— Мужчины редко воюют с рабочими цепями, — скептически проговорила она.

— Рада это слышать, — кивнула я.

— К тому же, мы ведь не возводим осадные укрепления и не восстанавливаем стены осажденного города, — добавила Тупита.

— Надеюсь, что нет, — кивнула я.

— Я готова, — сказала она. — Давай-ка будем выбираться отсюда.

С трудом, с бурдюками за спиной и цепями на руках и ногах, мы принялись карабкаться по песчаному склону. Достигнув вершины первой, я протянула руку Тупите, принявшей её с благодарностью, и с моей помощью, выбравшейся наверх.

— Ты вся в ушибах, — заметила женщина, встав рядом со мной.

— Ерунда, — отмахнулась я.

— Не будь так уверена, завтра твоё тело будет саднить и болеть куда сильнее, чем сегодня, — предупредила она.

Я только пожала плечами.

С того места, где мы находились, были видны мужчины, бак с водой, палатка старшего надсмотрщика на вершине холма и наши загоны у его подножия, а также забор вокруг лагеря. Думаю, что в тот момент мы обе были рады увидеть этот до боли знакомый пейзаж.

— Как твоя спина, — поинтересовалась Тупита.

— В порядке, — успокоила её я.

— Песок остановил кровотечение из ран, — кивнула она.

Цепь ручных кандалов, бывшая подо мной, немного врезалась и повредила кожу на моей спине, когда я дёргалась, задыхалась и вскрикивала. Почувствовав сырость от крови под спиной, я пыталась опускать руки ниже и не шевелить ими, зарыв пальцы в песок, но потом, почти полностью теряя контроль над своим телом, снова изо всех сил тянула руки вверх, в тщетных попытках дотянуться до их тел. Это снова тянуло цепь под спину, ещё больше повреждая кожу. Однако в муках моего подчинения, отдаваясь мужчинам, как рабыня до самых глубин моего живота, я даже не чувствовала боли. А если и чувствовала, то смутно, на грани сознания. И вообще, в тот момент я полагала, что должна была с благодарностью принять её, и, полностью беспомощная в их руках, продолжала в муках удовольствия пытаться дотянуться до них. Признаться, я даже не могла ясно восстановить в памяти то, что со мной происходило.

— У тебя туника сзади в крови, — пояснила она причину своего вопроса.

Я обеспокоенно посмотрела на неё.

— Не бойся, — поспешила успокоить меня Тупита. — Думаю, что Ты сможешь отстирать её, когда доберёмся до бака с водой. Кроме того, твоей же вины в этом нет.

— А шрамов не останется? — спросила я.

— Нет, тщеславная рабыня, — улыбнулась женщина.

Такие шрамы, конечно, если останутся навсегда, могут сильно снизить цену девушки при её перепродаже.

Обернувшись, я окинула взглядом песчаное дно распадка.

— Как Вы думаете, меня часто будут направлять для удовольствия мужчин цепи? — поинтересовалась я у Тупиты.

— Нет, — покачала она головой. — Наш владелец, Ионик, уже получил своё развлечение. Подозреваю, что теперь тебя будут использовать скорее для того, чтобы подразнить их, чем чтобы ублажить. Охранник-то видел, как Ты двигалась, и понял, что Ты понравилась им. Об этом скоро узнают все в лагере. Так что, не удивляйся теперь тому, что охранники захотят пользоваться тобой куда чаще, чем прежде. Лично меня бы даже не удивило то, что, скажем, вечер или два, Ты снова проведёшь в шнурке и шёлке в палатке старшего надсмотрщика.

Я бросила взгляд на вершину того холма, на котором была разбита палатка. До туда было приблизительно полпасанга. Надсмотрщик был вправе потребовать к себе любую из рабынь этого лагеря. Кроме того он мог направить любую кого бы он ни пожелал, и на столько, на сколько бы ни пожелал, любому из своих подчинённых или подопечных.

— Само собой, — добавила Тупита, — нас могут бросать в бригады, время от времени, в качестве награды или поощрения.

Я понимающе кивнула. Точно так же, как мужчины могли бросить нам в награду печенья или конфетки, ровно также, в свою очередь, и нами самими или нашим использованием, можно было наградить других.

— А есть ещё какая-нибудь информация о животном, которое убило эдила? — поинтересовалась я.

— Нет, по крайней мере, при мне больше ничего не сказали, — ответила она.

— А про тех двух рабынь, которые исчезли?

— Нет, — покачала головой Тупита.

— А вдруг они сбежали, — предположила я, и сама вздрогнула от мысли о том, что могло их ждать в таком случае.

Меня приводила в ужас даже просто мысль о возможных наказаниях за подобное нарушение. Учитывая культуру местного общества, его менталитет и повсеместное, мягко говоря, неодобрительное отношение к побегам, а также обязательное клеймение и прочие факторы, возможность удачного побега гореанской рабыни практически сведена к нулю.

— В рабочих туниках, в кандалах, через ограду? — скептически спросила она.

Я промолчала, признавая её правоту.

— Кроме того, рабочие рабыни вне ограды, когда поблизости нет рабочей цепи и без сопровождения охранника? Они мгновенно вызвали бы подозрение.

Я кивнула, не видя смысла спорить в этом направлении.

— Они бы уже через ан, лежали животах перед старшим надсмотрщиком в ярме для наказанья, — усмехнулась Тупита.

Понимающе кивнув, я спросила:

— В таком случае, кто мог украсть их?

— Понятия не имею, — пожала плечами моя собеседница.

— А что если, это было то животное?

— Честно говоря, я так не думаю, — ответила она, — но кто может знать наверняка?

— Дело идёт к закату, — заметила я.

— Пожалуй, этой ночью, я буду даже рада оказаться за запертой решеткой в нашем загоне, — призналась женщина.

— Я тоже, — поддержала её я, вздрогнув от липкого чувства страха.

— Пойдём уже, — сказала Тупита.

— Тупита? — окликнула я женщину.

— Что? — отозвалась она.

— Называйте меня по имени, — предложила я.

— А как тебя зовут?

— Тука, — сказала я.

Это было то имя, которое мне дал хозяин. Это была кличка данная мне, точно так же, как дают кличку собаке или другой рабыне.

— Тука, — повторила Тупита.

— А Ты любишь Мируса, — полюбопытствовала я.

— Я готова умолять его о том, чтобы он позволил мне целовать его плеть, — призналась она.

— А он тебя любит? — спросила я.

— Я не думаю, что для него имеет хоть какое-то значение, существую я или нет, — вздохнула она.

— Он — добрый и удивительный мужчина, — сказала я.

— Ты ему понравилась, — с горечью проговорила Тупита.

— В Брундизиуме я просто привлекла его внимание, — попыталась объяснить я, — новая девушка в таверне, ещё не полностью приученная к ошейнику. Наверное, ему нравилось обучать таких как я и проверять в деле. Ему, как и многим другим мужчинам доставляло удовольствие использовать меня. И, честно говоря, мне он тоже доставлял большое удовольствие, и я надеюсь, что и получал он не меньшее.

Тупита пристально, ничего не говоря, смотрела на меня.

— И я думаю, что испытывал ко мне нежные чувства, — предположила я.

— Это точно, — кивнула она.

— Но я не думаю, что в действительности была для него чем-то большим, чем любая другая рабыня, оказавшаяся у его ног. Уверена, что он никогда не думал обо мне как о возможной любимой рабыне.

Тупита по-прежнему не говорила ни слова, и её молчание начало меня пугать.

— Я даже не гореанка, — добавила я. — Я, всего лишь шлюха, которую привезли сюда с Земли, чтобы надеть ошейник и заставить изо всех сил служить мужчинам.

— Значит, Ты действительно думаешь, что он добрый? — нарушила, наконец, молчание Тупита.

— Да, — кивнула я.

— И Ты думаешь, что он такой удивительный? — поинтересовалась она.

— Конечно, — заверила её я.

— И Ты думаешь, что он всё ещё испытывает к тебе нежные чувства?

— Я уверена в этом, — ответила я и, оглянувшись назад на песчаное дно распадка, внезапно севшим от осознания чудовищности моего проступка голосом, добавила: — Да, я заманила его в ловушку в Аргентуме. Я соблазнила того, кого я знала, и знала, что он был добр ко мне, доверял мне. Именно я стала причиной его цепей и неволи, и всё же, сегодня он спас мою жизнь.

Тупита опять промолчала.

— И я всегда буду благодарна ему за это. Если бы не он, меня бы сегодня убили, — дрогнувшим голосом произнесла я.

— Остерегайся его, — предупредила меня Тупита.

— Почему? — удивилась я.

— Как по твоему, почему он спас тебе жизнь? — спросила она.

— Потому, что ему небезразлично, что со мной будет, — ответила я.

— Нет, — покачала головой женщина.

— Тогда из жалости, — предположила я.

— Нет, — отрезала она.

— Из-за вожделения? — попыталась угадать я.

— И снова нет, — сказала Тупита.

— Тогда я ничего не понимаю, — сдалась я.

— Он не захотел, чтобы другие убили тебя, — сообщила она.

— Конечно, он этого не захотел, — кивнула я, не понимая, куда она клонит.

— Он — гореанин, — напомнила Тупита. — Я не уверена, что Ты на самом деле понимаешь, что это означает. У него хорошая память, и в том, что касается тебя, он, уже не совсем он. Когда дело касается тебя, он становиться наполовину бешеным.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Просто держись от него подальше, — предупредила она.

— Но у меня даже в мыслях не было пытаться отбить его у тебя, — заверила я Тупиту.

— Он — решительный и умный мужчина, — сказала она. — Он ждёт.

— Не волнуйся, он мне правда не нужен, — постаралась я успокоить её.

— Сейчас я предупреждаю тебя не ради своих интересов, а прежде всего ради тебя самой, — объяснила Тупита.

— Но он же не позволил им убить меня, — пробормотала я.

— И Ты можешь назвать какую-нибудь разумную причину этого?

— Я не знаю, — ответила я.

— Зато её знаю я, — заявила Тупита.

— Тогда скажи мне, — попросила я.

— В его намерения входит убить тебя своими руками, — ошеломила меня она.

— Но этого не может быть! — прошептала я. — Уверена, Ты ошибаешься.

— Он принял от тебя воду? — уточнила женщина.

— Нет, — замотала я головой. — Он вылил её на землю.

— Разве Ты не обратила внимания, что он даже мимолётного взгляда не бросил на тебя, когда Ты танцевала? — поинтересовалась она. — Разве Ты не заметила, что он, единственный их всех, не использовал тебя?

— Почему он этого не сделал? — задала я давно мучивший меня вопрос.

— Он опасался, что может смягчиться или успокоиться, — объяснила она.

Я испуганно уставилась на неё.

— Именно поэтому он не хотел, чтобы тебя убили другие, — продолжила она, — потому что он намеривается сделать это сам.

Я чуть не упала в обморок.

— Но в данный момент он в цепях, — сказала женщина. — Я не думаю, что у тебя есть причины бояться его сейчас. Просто не попадайся ему руку.

Я кивнула. Меня била крупная дрожь.

— Честно говоря, я не понимаю, что такого Ты сделала с ним, — задумчиво проговорила она, — чем именно Ты так изменила его. Но он совершенно отличается от того Мируса, которого я знала в Брундизиуме.

— Да, — прошептала я, — если то, что Ты говоришь, правда, это можно понять.

— Я любила его в Брундизиуме, — призналась она, — но я не знала насколько, до тех пор, пока не разлучилась с ним.

— Мы — рабыни, — вздохнула я. — Нас могут купить или продать, взять или оставить наедине со своими потребностями, как того пожелают владельцы. Наши желания никого не волнуют, и никоим образом не зависят от нашей воли. Наши желания, наши чувства не имеют никакого значения.

— А потом я узнала, что он оказался в «чёрной цепи», — продолжила Тупита. — Как огорчена я была, узнав, какая судьба ему досталась! Но одновременно с этим, моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди, от осознания того, что он рядом! Он так близок ко мне, и в то же время так далёк! А я так его люблю! И все, что я могу для него сделать, это принести ему воды. Я даже не могу поцеловать его ноги без разрешения охранника. Если я окажусь в его объятиях, то его могут наказать и даже убить. А ещё я вижу, насколько он, к моему горю, изменился. Теперь он озлоблен, всё человеческое в нём сожжено желанием отомстить. Жажда крови женщины, которая предала его, не оставляет ему времени, чтобы рассмотреть другую, ту, кто с радостью бы умерла ради него.

Я поражённо смотрела на неё.

— Да, — признала Тупита. — Он — господин моей любви.

— Он знает об этом? — спросила я.

— Нет, — покачала она головой.

— Когда охранник отвернётся, — заговорила я, — Ты должна броситься перед ним на живот и рассказать ему об этом. Целуй и облизывай его ноги. Признайся ему в том, что твоё сердце подсказало тебе, что он владелец твоей любви. Его возможности сейчас ограничены, и всё что он может сделать, это отбросить тебя от своих ног.

Глаза Тупиты заполнились слезами.

— Сделай это, — предложила я.

— Нет, — всхлипнула она. — Он в цепях. Я больше не могу ему принадлежать. Он теперь не свободен. Он не может просто сжать меня в объятиях, и рассмотреть вопрос моего использования. Он — пленник чёрной цепи. А что если он решит, что это уловка охранников. Вдруг, он в гневе возьмёт и сломает мне шею, наступив на неё ногой, решив, что это было не более чем некое преднамеренное оскорбление или насмешка.

— На твоём месте, я бы так и сделала, — заверила её я.

— Ты не гореанка, — напомнила мне женщина.

— Я рискнула бы всем ради своего возлюбленного господина, — заявила я.

— Ты плачешь, — заметила она.

— Нет, — всхлипнула я. — Нет.

— У тебя тоже есть господин твоей любви! — воскликнула Тупита.

— Нет, — отмахнулась я. — Нет! Нет!

Из памяти всплыло лицо Тэйбара, того, кто так давно, привёл меня в неволю. Никогда мне не забыть этого мужчины.

— Насколько жалки мы с тобой, настолько беспомощны, как настоящие рабыни! — сквозь слёзы улыбнулась Тупита.

— Ты готова быть чем-то другим, кроме этого? — спросила я.

Женщина замолчала, пораженно уставившись на меня.

— Нет, — наконец признала она. — А Ты?

— И я нет, — улыбнулась я.

— Темнеет, — заметила Тупита, осматриваясь вокруг. — Если мы не хотим остаться без каши, стоит поторопиться.

Но я, словно не слыша её, замерла на вершине невысокого холма, глядя вниз, на песчаное дно распадка. Я была боса. Мои щиколотки были закованы в кандалы, цепь которых, была наполовину скрыта в песке. Мои запястья украшали наручники, закрытые на мне ударом молота. На мне была надета туника рабочей рабыни, распахнутая спереди. С шеи на длинном шнурке свисала металлическая кружка. Полупустой бурдюк висел за спиной. При малейшем моём движении вода в бурдюке с бульканьем перемещалась из стороны в сторону. Запрокинув голову, я любовалась раскинувшимся надо мной небосводом, на который неторопливо выползали три гореанских луны.

— Ты — очень красивая и желанная рабыня, Тука, — сказала Тупита и, не дождавшись моего ответа, добавила: — Возможно, если бы Ты была менее красива и желанна, тебя бы не похитили из твоего мира, и не привезли сюда.

— Возможно, — вздохнула я.

— Наверное, Ты теперь жалеешь, — предположила она, — что не родилась не такой красивой или желанной?

— Нет, — улыбнулась я. — Если и жалею, то только не об этом.

— Уже поздно, — напомнила она. — Давай-ка возвращаться к баку, а потом и к загонам.

— Да, — согласилась я.

— Возможно, тебе стоит запахнуть тунику, — намекнула Тупита.

— Нет, — отмахнулась я. — Пусть мужчины смотрят.

— Ты — рабыня, — усмехнулась она.

— Да, — признала я.

— Неужели все женщины вашего мира — рабыни? — поинтересовалась она.

— Честно говоря, не знаю, — пожала я плечами.

Глядя на меня, Тупита тоже распахнула свою тунику.

— Я вижу, что Ты такая же рабыня, как и я, — улыбнулась я.

— Конечно, — кивнула она.

— Но Ты же гореанка, — улыбнувшись, напомнила я.

— Прежде всего, я — женщина, — ответила Тупита.

— Обе мы женщины, — кивнула я.

— И обе мы рабыни, — добавила моя новая подруга.

— Да, — согласилась я, — мы обе — женщины и рабыни.

25. В палатке старшего надсмотрщика

Приближался закат. С того раза, когда я служила в распадке между двумя холмами целой рабочей бригаде прошло уже пять дней. Тем самым вечером с меня сняли цепи, а саму отмыли. Волосы помыли даже дважды и тщательно расчесали. Потом надушили и, завернув в красную простыню, отнесли к палатке старшего надсмотрщика.

До меня донеслась перекличка охранников, стоявших на часах.

Казалось, что все было в порядке в лагере чёрной цепи Ионика. Сам Ионик покинул лагерь в тот же самый день, когда бросил меня на растерзание обманутым мною мужчинам. Говорят, он вернулся на Кос.

Тем вечером вид, открывавшийся оттуда, был особенно красив. Я стояла у входа в палатку старшего надсмотрщика, одна, и любовалась пейзажем на юго-западе. На мне был только ошейник, на котором было выгравировано то, что я являюсь собственностью Ионика, и туго затянутый на моей талии шнурок, через который спереди был пропущен узкий прямоугольник красного шёлка. Как и Телу, что когда-то была красивой и избалованной, богатой женщиной, Лиерой Дидирамач из Лидиуса, что на севере, на реке Лауриус, и бывшую первой в том караване, в котором я была пятой, Аулюс, старший надсмотрщик чёрной цепи Ионика, счёл меня достаточно интересной для своего личного использования.

Солнечный свет, словно мягкая прозрачная золотистая мантия, разливался над холмами и раскинувшимися за ними полями. С того места, где я стояла, не были видны загоны, ни те в которых ночевали женщины, ни те в которые загоняли на ночь измождённых за день тяжёлой работой мужчин. Если бы я обошла вокруг палатки, то, скорее всего, разглядела бы вдали стены Венны. Но я смотрела на юго-запад поверх лагеря. С вершины этого холма, на котором была установлена палатка старшего надсмотрщика, хорошо просматривались те два низких холма, между которых я служила для удовольствия скованным цепью мужчинам. С того раза на моём теле всё ещё оставались синяки и ссадины. Уверена, что они не хотели причинять мне боль, но уж очень долго они обходились без женщин. Ничего удивительного, что при той поспешности и напоре, с которыми они набрасывались на меня, а также принимая во внимание мою прежнюю службу девушкой-приманкой, у них просто не оставалось ни времени, ни желания на особые нежности. Впрочем, это не вызвало во мне какого-либо недовольства. Скорее я радовалась тому, что меня вынуждали неоспоримо признать, что я, вся целиком, и телом и душой, была в руках мужчин, настоящих мужчин, как настоящая рабыня. Признаться, иногда, я даже хотела почувствовать плеть на себе. Нет, не ради той боли, что она причиняет, и которой я боялась до колик, а ради доказательства их власти надо мной, того, что я принадлежала им полностью, того, что они имеют право владеть мной. Но всё же, чаще мне хотелось нежности, и я, с беспомощностью рабыни, умоляла об этом. Но не стоит забывать, что даже когда гореанские мужчины используют свою рабыню с нежностью, и даже с большой нежностью, они не упускают из своих рук присущей им власти. И это доставляет мне особое наслаждение. Находясь в их руках, никогда не может возникнуть даже толики сомнения, относительно того, что находишься в их власти.

Вдали, хотя и с трудом, но можно было разглядеть ряд столбов, между которыми была натянута проволока. Это была, так называемая рабская проволока, на которой были закреплены на расстоянии меньше хорта друг от друга чередующиеся острые шипы и бритвенной остроты лезвия. Меня передёрнуло от воспоминания о том, как я увидела это вблизи. Рабыню могло изрезать с клочья попытайся она миновать такую проволоку.

Солнце клонилось к горизонту. Отойдя от входа в палатку, я сместилась немного в сторону. Мне хотелось увидеть Венну и дорогу в Виктель Арию. Я надеялась, что никто из охранников не заметит меня. Иногда во мне просыпалась некоторая, не свойственная рабыне, скромность. Возможно, это было отдалённое напоминание о моём земном воспитании. Не знаю, трудно сказать. Конечно, рабыням, вполне официально, скромность не разрешают. Это атрибут свободных женщин. Но, с другой стороны, я ещё никогда не встречала рабыни, в которой, в какой-то момент, особенно оказавшись в публичном месте, а не в жилище своего хозяина, тем или иным образом не проявилась бы её скромность. Конечно, скромность рабыни совершенно особой природы, и основано это «чувство», на её осознании своей уязвимости перед мужчинами, и того, что они могут не разрешить ей одевать вообще, если только это понравится. В конце концов, есть отличие между возвращением на колеблющихся ногах в сумерках к своему загону, в распахнутой, возможно даже по невнимательности, тунике, после того, как с ней обращались как с взятой штурмом вражеской цитаделью, гордясь своей желанностью и неволей, и между появлением на публике в одном ошейнике, шнурке на талии и лоскутке шёлка. Конечно, существуют вполне объективные причины того, чтобы время от времени позволить рабыне немного скромности. Например, её красота может возбудить и поощрить и других мужчин, а не только её хозяина. Выпусти такую красотку голый на улицу, и кто-то может счесть это приглашением к её похищению. В конце концов, она не более чем товар. Однако, возможно, куда более важен тот факт, что она принадлежит её владельцу полностью, соответственно, и её красота, и самые интимные её услуги являются его, а не других мужчин, собственностью. А может быть, такая скромность связана с чисто женским желанием моногамии, ведь та же самая девушка, такая скромная на улице, без всяких сомнений, оставшись в одном ошейнике наедине со своим господином, отдает ему всю себя, бесстыдно, безгранично и радостно.

— Кто здесь? — окликнул охранник, оказавшийся всего в нескольких футах от меня, а его даже не заметила.

— Тука, рабыня, — представилась я, поспешно падая на колени.

— Ты чего тут делаешь? — подозрительно поинтересовался он.

— Я вышла подышать воздухом, — ответила я, — и полюбоваться окрестностями. Отсюда открывается очень красивый вид.

— Да? А вот я заметил, что тут появилось нечто, не менее красивое, чем холмы, на что стоило бы полюбоваться, — усмехнулся мужчина.

— Спасибо, Господин.

Наверное, даже в закатной полутьме было видно, как я покраснела.

— Я немедленно вернусь в палатке, если господин того желает, — заверила я охранника.

— Да нет уж, оставайся здесь, — усмехнулся он.

— Спасибо, Господин.

— Только встань вон там, — указал он, — где тебя будет лучше видно и выпрямись.

— Да, Господин, — кивнула я и, подойдя к задней стенке палатки, замерла, выпрямив спину.

К счастью, с этого места, были хорошо видны стены Венны, и уходящая вдаль дорога на Виктель Арию. Возможно, охранник понял, что я захотела посмотреть на город и его огни. Я была благодарна ему, за то, что он приказал мне встать именно там. Сигнальные огни на стенах, ещё не запалили. Они служат ориентирами патрульным тарнсмэнам, а также могут использоваться для передачи им различных заранее оговоренных сигналов. Некоторые из этих огней, известные только местным тарнсмэнам, отмечают места закрытые противотарновой проволокой, другие, наоборот, указывали на свободные для полётов зоны. Насколько я знала, эти огни менялись каждую ночь.

Именно по дороге к Виктель Арии, хотя и не по той её части, что вплотную примыкала к Венне, четыре дня назад ушли пять бригад, или как из ещё называют звеньев, чёрной цепи. Среди них была и та бригада, в которой служили мы с Тупитой. Эти звенья, приблизительно по пятьдесят мужчин в каждой, покинули лагерь и кружным маршрутом направились на юго-запад, чтобы выйти на дорогу к Виктель Арии в нескольких пасангах южнее. Таким образом, уход этих бригад остался не замеченным. А вчера были получены добрые предзнаменования.

Со слов охранников, раз уж предзнаменования были признаны «благоприятными», следовало ожидать, что ушедшие бригады будут скоро возвращены в этот лагерь. Кстати, надсмотрщики, нисколько не обеспокоились тем, чтобы отделить незаконно удерживаемых свободных работников, от настоящих каторжников, как того ожидала Тупита, а просто убрали из лагеря все звенья, в которых держали любых нелегальных заключенных. Похоже, это решение было мотивировано пониманием того, что знамения должны были быть вот-вот получены, и истолкованы они будут непременно «благоприятно». Само собой городской совет Венны будет настроен продолжать ремонт стен. К тому же, браслеты на ногах мужчин чёрной цепи были закрыты ударом молота, а не на ключ, как это было в большинстве остальных цепей. Так что изъять пленников из данной конкретной цепи было не такой уж лёгкой задачей. Два дня назад в лагерь явились эдилы с инспекцией цепей. Само собой, они не нашли ни одной бригады, в которой хоть один человек удерживался бы незаконно. И, вполне ожидаемо, никого не заинтересовал тот факт, что треть цепей отсутствовала. На следующий день в храмах провели положенные ритуалы, и, по-видимому, все удачные. Все цепи, остававшиеся в лагере, уже вернулись к своей работе. Конечно, в день проведения ритуалов никаких работ не велось, да и в городе было непривычно тихо. Например, были закрыты магазины и бани, в судах не проводились слушания дел, и так далее. Тупита, конечно, ушла на юг вместе с цепью, а вот меня глава надсмотрщиков оставил при себе. Он наблюдал за мной с вершины холма, в тот день, и заинтересовался. Конечно, я уже служила ему в последние несколько ночей. Кстати, к моему разочарованию, дневного отдыха для меня предусмотрено не было. Он загружал меня работой в течение всего дня, как если бы я была домашней рабыней.

— Рабыня, — окликнул меня охранник, внезапно подойдя ко мне со спины.

— Да, Господин? — прошептала я, попытавшись встать на колени, но его руки, сомкнувшиеся моих плечах, не дали мне этого сделать.

Наблюдая за Венной и её огнями, я, признаться, и позабыла, что мужчина всё это время наблюдал за мной. Правда, то, что он приказал мне стоять прямо, я выполнила автоматически.

— Город и этот вечер очень красивы, не так ли? — тихо спросил он, наклонившись к самому моему уху.

— Да, Господин, — прошептала я.

— А у кого-то в палатке, наверняка, остались невыполненные дела, — заметил охранник.

— Да, — опомнилась я. — Я должна поспешить назад в палатку, чтобы отполировать сапоги хозяина. Я благодарна господину за то, что он позволил мне немного задержаться здесь. Господин очень добр.

Я дёрнулась, как будто собираясь вернуться в палатке, но сильные мужские руки, сомкнутые на моих плечах, удержали меня на прежнем месте.

— Сапоги отполировать может и Тела, — сказал он.

— Она уже полирует щит Аулюса, — сообщила я.

— А Ты получила разрешение выйти из палатки? — уточнил охранник.

— Нет, Господин, — призналась я. — Простите меня, Господин.

— Не шуми, — велел он.

— Не буду, Господин, — кивнула я.

Он слегка приподнял меня своими руками. Подкинув вверх, он поймал меня уже, когда я развернулась лицом к нему. В это мгновение, когда я не чувствовала никакой опоры, я почувствовала легкое головокружение. Я оказалась в полной власти мужчины.

— Положи руки на мою шею, — приказал охранник. — Теперь поцелуй меня.

Я покорно прикоснулась к его губам своими, и отстранилась. Потом, неожиданно для самой себя я прижалась к нему и поцеловала снова, на сей раз по настоящему, как рабыня. Мужчина тихонько засмеялся. А я внутренне простонала. Неужели я так изменилась? Что же сделали со мной мужчины?

Он аккуратно уложил меня на спину, около палатки, и оставалось только надеяться на то, что не прямо у ног Аулюса, старшего надсмотрщика, в этот момент внутри, работавшего с бумагами.

Мое тело само прыгнуло навстречу его прикосновению. Я дикими глазами уставилась на него.

Мужчины много чего делали со мной на Горе. Они властно, для своего развлечения и удовольствия, вытаскивали из меня на свет божий моё скрытое рабство, то рабство, которое в бытность мою на Земле я едва осмеливалась признать. Они взяли женщину с Земли и зажгли в её животе пламя гореанской рабыни. Они научили меня чувствовать. Они потребовали, чтобы я продемонстрировала своё рабство и уступила ему, полностью и искренне. Они позволили мне быть рабыней, которой я была всегда, преданной и беспомощной. И я любила их за это! Я с нетерпеливой жадностью впилась в губы мужчины.

Он отвёл в сторону шёлковый лоскут прикрывавший низ моего живота, жалкую насмешку над одеждой.

— Да, Господин, — то ли прошептала, то ли простонала я, отдаваясь ему, как рабыня, и он использовал меня как рабыню.

— Я должна отполировать сапоги, — простонала я испуганно, когда, наконец, смогла издавать членораздельные звуки. — Я должна полировать сапоги моего господина.

— Ну, так иди и займись делом, девка, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин, — прошептала я, чувствуя, как разжимается кольцо его рук.

Поправив лоскут шёлка на животе, я попыталась стряхнуть песок со своей спины руками. Не хотелось бы, чтобы Аулюс узнал, чем я тут занималась вместо полировки его сапог. А вдруг я, рабыня, не должна была выходить из палатки, одетой таким легкомысленным образом. На мои глаза навернулись слезы. Какой беспомощной сделало меня прикосновение мужчины!

Я поспешила назад к входу в палатку и постаралась проскользнуть в неё как можно незаметнее. Аулюс, со скрещенными ногами сидевший за маленьким низким столиком, оторвался от работы и обвёл меня взглядом. Я тут же опустилась на колени и, выполнив почтение, сделала попытку подняться и поспешить в заднее отделение палатки, где рядом с работавшей Телой, лежала моя циновка.

— Ну, и где мы были? — осведомился Аулюс.

Я испуганно замерла в той позе, в которой меня застал его вопрос, фактически на четвереньках.

— Снаружи, — пролепетала я, мучимая нехорошими предчувствиями. — Я вышла подышать воздухом. Но вечер так прекрасен, что я задержалась.

— Ты ожидаешь, что Тела сделает твою работу за тебя? — поинтересовался он.

— Нет! — вскрикнула я. — Нет, Господин!

— Твои соски затвердели, — заметил он. — А кожа похожа на поле, заросшее алыми динами.

Я низко опустила головы и промолчала. Меня охватил страх.

— Ну и как? Хорошо разогрелась? — усмехнувшись, спросил мужчина.

В ужасе я бросилась перед ним на живот. Как мне не хотелось быть наказанной!

— Завтра, — меж тем, спокойно, как будто размышляя вслух, продолжил он, — я покидаю лагерь и направляюсь к Виктэль Арии и дальше на юг. Возникли некоторые проблемы с цепями. Это связано с отрядами наёмников, рыскающими в округе. Распоясались, творят, что хотят, и делают это совершенно безнаказанно. Кажется, они решили, что если земля дрожит под лапами их тарларионов, то и все остальные должно дрожать точно так же, и что земли, отмеченные следами когтей их животных, автоматически становятся их собственностью. Венна держит все свои силы в окрестностях города. Патрули Ара нерегулярны. Основные войска Ара, почти полностью, ушли на север, на Воск к Пункту Ара, чтобы встретить экспедиционные силы Коса. С моей точки зрения, это полное безумие, учитывая то, что большая часть косианских армией и их наемников стоят под Торкадино, но я не генерал и, тем более, не регент Ара. Короче говоря, как этого опасался Ионик и многие другие, включая меня самого, это становится проблемой. Однако, всё это — пустяк, на наше счастье, мы имеем дело с наёмниками, которых можно успокоить блеском золота, сделав небольшие взносы на содержание их шумных отрядов. Подобное происходило и раньше.

— Господин? — спросила я, признаться, мало что поняв из того, что он говорил.

Конечно, поскольку по лагерю гуляло множество слухов, а действительно знала, что основная часть войск Ара ушла на север, и что прошли они по дороге мимо Виктэль Арии, и что эта дорога, действительно, была военной дорогой.

— Я собираюсь взять тебя с собой, — объявил Аулюс.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Тебя когда-нибудь приковывали за шею цепью к стремени? — спросил он.

— Нет, Господин, — испуганно ответила я.

— Завтра у тебя такой опыт появится, — усмехнулся старший надсмотрщик.

— Да, Господин.

— Ты уже закончила полировать мои сапоги? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, — ответила я. — С разрешения моего господина я сделаю это немедленно.

Он небрежно шевельнул пальцем, отпуская меня. Быстро встав на колени, и снова выполнив почтение, а вскочила на ноги и, кротко опустив главу, поспешила к задней части палатки.

Тела должна была полировать там маленький круглый щит, скорее даже это был баклер, а не полноразмерный щит. Он был украшен заклёпками и чеканкой с мифологическими сценами, включавшими завоеванием, изнасилование и порабощение Амазонок сатирами. В гореанской мифологии есть легенда, рассказывающая о том, что однажды произошла война между мужчинами и женщинами, и которую женщины проиграли, но Царствующие Жрецы, не желая убийства женщин, сделали их красивыми, при этом объявив, что ценой этого подарка будет то, что они и их дочери до конца времён останутся рабынями мужчин. Щит этот был, таким маленьким и таким красивым, что, возможно, служил скорее для имиджа его носителя, чем для его защиты. Тем не менее, у меня не было ни малейших сомнений, что Аулюс умел обращаться с оружием. По крайней мере, мне он показался именно таким мужчиной. У меня были подозрения, что когда-то он служил в армии того или иного города. Ветошь и полировочная паста, которыми пользовалась Тула, сейчас лежали в плоском металлическом ящичке около щита. Тут же стояли и сапоги Аулюса, а также тряпка и крем, которые предстояло использовать для их натирания. Существовало множество домашних работ, которые мне не особенно нравились, но, что достаточно странно, я не имела ничего против того, чтобы полировать сапоги мужчин. Это казалось, по какой-то причине, мне самой непонятной, подходящим для меня занятием.

Я встала на колени и, поместив один из тяжёлых сапог Аулюса между своими бёдрами и наклонившись над ним в свете висящей лампы, капая крошечное пятнышко крема за один раз, принялась тщательно круговыми движениями натирать жёсткую кожу.

Не хотелось бы быть наказанной за то, что произошло вне палатки между мной и охранником. Я совсем не собиралась обольщать его. Я же не виновата, что уродилась такой, что мужчины так желали меня. Он просто использовал меня, и даже предупредил меня вести себя тихо! И не было ли ошибкой моего хозяина то, что он позволил мне выходить из палатки одетой только в ошейник и набедренную повязку? Безусловно, я действительно хорошо отдалась тому охраннику, но что я должна была делать? Чего ожидал от меня Аулюс? Ведь я всего лишь рабыня! Уж в его-то собственной палатке я предоставила ему достаточно свидетельств этого! Конечно, жаль, что мне не позволили одежду. Тогда у меня, возможно, был бы шанс скрыть случившееся. Теперь оставалось только гадать, накажут меня, и если да, то, как именно. Правда, Аулюс не показался мне особенно рассерженным. Мне даже показалось, что наказание не входило в его намерения относительно меня. По крайней мере, я на это надеялась. Пожалуй, основным доводом в пользу отмены моего наказания было то, что если меня накажут, то завтра я буду не слишком хорошо выглядеть у его стремени. Меня ещё ни разу не приковывали цепью к стремени мужчины. Признаться, мне теперь не терпелось узнать, на что это будет похоже. Я рискнула предположить, что вопрос моего приковывания имел отношение к имиджу моего хозяина, наряду с серебряным щитом. Я пришла к выводу, что буду своего рода демонстрационной рабыней у его стремени, чьим назначением было произвести впечатление на зрителей, как например, позолоченное седло или пурпурный плащ.

Я упорно втирала крем в кожу сапога. Будучи у его стремени, я постоянно буду на его глазах, если только он не решит, держать меня позади. Возможно, ему это понравится.

Я снова полюбовалась щитом. Хм, странно, работа ещё не была закончена, а Тела куда-то пропала. Оставалось надеяться, что она не ожидает, что я закончу работу за неё. Щитом должна была заниматься она! Мне было приказано, возможно, потому что, по мнению Аулюса это было занятие более подходящее для меня, чистить сапоги.

— Тела! — тихонько позвала я её, не прекращая надраивать сапог. — Тела!

Интересно, куда могла подеваться лентяйка Тела? Если она решила оказать внимание цепям с браслетами, свисавшим с центрального столба палатки, и быть выпоротой, то это её личное дело, никак не моё! Правда, на Телу это было не похоже. Она была весьма работящей девушкой. По крайней мере, я ни разу не замечала, чтобы она пыталась уклониться от порученной ей работы. Может быть, она решила поквитаться со мной, за тот случай с утюженьем её туники? Но за то я расплатилась сполна! И вообще Тела мне нравились, она всегда была очень добра ко мне, даже притом, что, как мне показалось, Аулюса она любила по-настоящему, и, возможно, предпочла бы быть единственной рабыней в его палатке.

— Тела! — позвала я, немного громче. — Тела!

Не то, чтобы я сердилась на Телу, просто мне было интересно, куда она могла деться. Уйти куда-то посреди работы, это на неё было совсем не похоже. Отложив в сторону сапог, над которым трудилась, я встала, и сдвинула занавес отделения, где лежали наши циновки.

— Тела! — позвала я, но ответом мне была тишина.

— Что там случилось? — спросил Аулюс, появившийся из переднего отделения палатки

— Ничего, Господин, — поспешно ответила я.

— Где Тела? — поинтересовался он, окидывая помещение цепким взглядом.

— Я не знаю, — растерянно сказала я.

— Полировка щита не закончена, — бросил он раздражённо.

— Может быть, она снаружи, — предположила я.

Мужчина исчез за занавеской. Судя по звуку его шагов, он направился к выходу из палатки.

— Тела! — донёсся его громкий крик.

Потом послышался его вопрос заданный охраннику. Наконец, Аулюс вернулся в палатку.

— Я не знаю, где она, Господин, — испуганно проговорила я, становясь перед ним на колени.

26. Наемники

— Пьетро Ваччи! — воскликнул Аулюс, пятя своего тарлариона. — Я должен был догадаться, что это твои проделки!

Честно говоря, я была напугана стоя у его стремени, с цепью на шее. Было такое ощущение, что я прикована к горе мускулов покрытой чешуёй. Вот только в отличие от неподвижной горы, это животное было неожиданно подвижно для своего размера. На мой взгляд, мало что могло противостоять их атаке, разве что если на их пути выкопать множество ям, или установить лес наклонных заострённых кольев.

Небольшой отряд всадников, движущийся на север, приблизился к нам со стороны Виктэль Арии. Они остановили своих животных, когда до нас оставалось всего несколько ярдов. Казалось, сама земля, на которой мы стояли, дрожала под лапами этих мощных ящеров. Я рискнула предположить, что это была своего рода шутка, которая должна была дать нам понять, что стоит им захотеть, и мы были бы уже сбиты с ног, растоптаны, или наколоты на их копья. Тем не менее, Аулюс сохранил своё самообладание, не обратив внимания на явную провокацию. Фактически мы отъехали не так далеко на юг от Венны, каких-то несколько пасангов. Всадники ехали на север, вполне возможно, именно для встречи с нами.

— О, мой старый друг, Аулюс! — крикнул один из всадников, по виду, старший среди них.

Он восседал на гигантском, нетерпеливо перебирающем лапами, шипящем ящере. Весьма колоритный мужчина. Яркие чёрные глаза, вьющиеся тёмные волосы, кольца в ушах, борода, также, вьющаяся и тёмная, с вплетёнными в неё ленточками. Щит его был переброшен за спину. Руку он держал на древке копья, торец которого покоился в седельных ножнах.

— Похоже, Ты снова занялся набором рекрутов, — заметил Аулюс.

— Кажется, подобный род деятельности, не является чем-то незнакомым твоему работодателю, добрейшему Ионику с Коса, — насмешливо ответил всадник.

— Ты что-то имеешь против Ионика с Коса, — спросил Аулюс.

— Ну что Ты, конечно, ничего, — усмехнулся тот, и зло добавил: — Я с душевной теплотой и благодарностью вспоминаю то время, когда трудился в одной из его цепей.

Тарларион Аулюса стоял спокойно, поэтому я решилась опуститься на колени на камни дороги, благо длина цепи, соединявшей мой ошейник со стременем, позволяла это сделать. Я была полностью раздета.

— Те, кого я принимаю на работу, охотно подписывают со мной контракт, — заметил Пьетро Ваччи. — Несомненно, те, кого вы принимаете на работу, могут сказать то же самое.

Я присмотрелась к бородачу, и не могла не ощутить бурлящей в этом мужчине невероятной жизненной энергии. Мои колени, словно сами собой разошлись перед ним ещё шире.

— Несомненно, — усмехался Аулюс.

— Не повстречайся мне в своё время тот капитан, набиравший рекрутов в свой отряд, мог бы всё ещё гнить в его цепях, — бросил бородач.

— Я уполномочен, вести переговоры от имени Ионика, моего работодателя, — заявил Аулюс. — Именно по этой причине я приехал сюда с монетами, они сейчас в фургоне, следующем позади, под охраной двадцати мужчин.

— Ну что ж, монеты взять я не против, а потом поеду своей дорогой, только цепи останутся со мной, — сказал Пьетро Ваччи.

— Ты, конечно, можешь сделать именно так, — признал Аулюс, — но я, почему-то думаю, дружище, что это не принесёт пользы твоей репутации, даже, такой, какая она у тебя сейчас, ни что ещё более важно, это не облегчит для тебя деловые отношения с Иоником с Коса или с другими такими как он в будущем.

— Ты — умный парень, Аулюс, — заметил всадник. — Я был бы рад видеть тебя в своём отряде. Ты мог бы поехать со мной.

— Я уже взял плату, — развёл руками Аулюс.

— У такой сволочи, как Ионик с Коса! — внезапно со злостью выкрикнул Пьетро Ваччи, сжав копьё так, что побелели костяшки его пальцев.

— И, тем не менее, плата взята, — спокойно проговорил Аулюс.

Я увидела, что рука бородача расслабилась, и он откинулся назад в седле. Его зубы, кажущиеся очень белыми на фоне вьющейся, чёрной бороды, обнажились в кривой усмешке.

— Ты ещё больший наемник, чем я сам, — засмеялся мужчина.

Аулюс только пожал плечами.

— Да, — кивнул Пьетро Ваччи, — возможно, тебе стоило бы поехать со мной.

— У тебя все пять цепей? — спросил Аулюс.

— Симпатичная, как я погляжу, рабыня у твоего стремени, — кивнул в мою сторону наёмник, и я быстро опустила голову.

— Посмотри на меня детка, — велел он, и я послушно подняла голову. –

Встань на коленях прямо, выше голову.

Я покорно выполнила его приказы.

— Да, — протянул Пьетро Ваччи, — хорошенькая.

— Это точно, — согласился с ним Аулюс.

— И колени её в очень правильном положении, — усмехнулся бородач.

— Она рабыня именно такого вида, — заметил Аулюс.

Я покраснела от смущения, но колени мои остались в прежнем положении. Я уже знала, что перед таким мужчиной, как тот, что сидел передо мной на тарларионе, мои колени должны быть разведены, и разведены широко.

— Трёхтарсковая девка, — оценил меня наёмник.

— Ионику она стоила целых пять и ещё один бит-тарск сверху, — сообщил Аулюс.

— И бит-тарск? — прищурившись, уточнил Пьетро Ваччи.

— Так и есть, — подтвердил старший надсмотрщик.

— Значит, приманка, — сделал вывод наёмник.

— Она самая, — кивнул Аулюс.

— Она является предметом торга? — осведомился его собеседник.

— Все рабыни являются предметом торга, — пожал плечами Аулюс.

— Кое-кто из моих мужчин не слишком любит таких девиц, — заметил наёмник. — Думаю, что будет лучше, если она останется с тобой. Мои парни просто прибьют её чего доброго.

Страх холодной волной пробежал по моему телу, оставляя за собой дикую слабость. Но я должна была держать голову прямо.

— Это было бы трагическим расточительством рабского мяса, — усмехнулся он.

— Я тоже так подумал, — кивнул Аулюс.

— Как Ты называешь её? — полюбопытствовал Пьетро Ваччи.

— Тука, — ответил надсмотрщик.

— Я взял пять цепей, — сообщил всадник. — Охранников я оставил в живых. Можешь забрать их себе, если пожелаешь. Всего на цепях было двести пятьдесят человек ровно. Я беру на работу сто семьдесят семь из них. Некоторых я освобождаю, потому что они из Брундизиума, Домашний Камень которого, перед тем как я стал изгоем, был моим. За остальных плати, и можешь забирать. Я не собираюсь брать за них больше того, что вы заплатили за них преторам.

— Насколько я понимаю, Ты возвращаешь настоящих каторжников, — заметил надсмотрщик.

— Не всех, — покачал головой Пьетро Ваччи. — Некоторые из них знают, с какой стороны браться за оружие. Эти останутся со мной.

— О каких количествах мы говорим? — решил уточнить Аулюс.

— Пятеро были из Брундизиума, — сказал наёмник.

— Значит, если Ты принимаешь на службу сто семьдесят семь, и отпускаешь пятерых из Брундизиума, которые могут оказаться в твоём отряде, а могут и отправиться домой, то речь идёт уже меньше, чем семидесяти мужчинах, — прикинул старший надсмотрщик.

— О шестидесяти восьми, если быть точным, — поправил его Пьетро Ваччи.

— Да, — кивнул Аулюс. — В этот раз, как мне кажется, Ты оказался излишне рьян в наборе пополнения. Неужели мы не сможем как-нибудь договориться?

— Эти сто семьдесят семь уже присягнули компании, — развёл руками чёрнобородый.

— С этим всё понятно, — вздохнул Аулюс. — А что относительно тех пятерых из Брундизиума.

— Они из Брундизиума, — развёл руками капитан наёмников.

— Конечно, — понимающе кивнул старший надсмотрщик.

— Серебряный тарск за голову, — предложил Пьетро Ваччи.

— А не дороговато, — возмутился представитель Ионика.

— Это — средня цена, которую запрашивают преторы, — пожал плечами капитан.

Безусловно, некоторые отбывающие короткие сроки за небольшие нарушения, по-видимому, стоили бы меньше, зато кое-кто из более опасных товарищей, возможно, отбывавшие более серьёзные наказания, могли бы стоить и побольше.

— Кроме того, — продолжил он, — я подозреваю, что вы платите куда больше, за тех мужчин, которых получаете от незаконных поставщиков.

— Твоя правда, — не стал спорить Аулюс.

Это было первым намёком на то, какую прибыль могли принести Тиррению завлечённые мною в ловушку мужчины. Значит, моя покупка окупилась, по крайней мере, в пять раз. Безусловно, первый раз за меня было заплачено так много, потому что Тиррений хотел поскорее приобрести хорошую приманку, а во второй раз, потому что Ионик или, скорее, его агент, в соответствии с политикой их компании, захотел, ради развлечения, поставить меня обслуживать мужчин, которых я заманила в ловушку. Если бы не такие соображения, то я не была уверена, что меня продали бы дороже двух серебряных тарсков. Мне трудно было сказать, я же не мужчина. Хотя, конечно, я была танцовщицей, а такой товар обычно ценится выше. Мы полезны не только в борделях, кабаре, тавернах или общественных садах удовольствий, но везде, где есть сильные мужчины, везде, где есть мужчины, которые любят смотреть, как женщина возбуждающе и красиво двигается перед ними. Не знаю, насколько это правда, но говорят, что самые прекрасные и чувственные танцовщицы в большинстве своём, частные рабыни, которые выступают в восхитительной тайне, исключительно для единственного зрителя, своего владельца. Нас и наше использование, конечно, можно сдать в аренду для частных пиров, банкетов и праздников. Некоторые из нас служат рабынями в воинских лагерях, и рассматриваются в качестве ценного трофея, в случае если лагерь окажется во вражеских руках. В этом случае нам придётся развеивать скуку уже других войск. Само собой, можно встретить танцовщиц в домах богатых мужчин и даже во дворцах Убаров, где мы обычно танцуем для них во время их ужинов, развлекая их и их гостей. У гореанской танцовщицы широкий спектр использования, как общественного, так и частного. Полагаю, что это очевидный и ожидаемый результат силы, жизненной энергии и мужества гореан. Любая женщина, доставленная на Гор, как мне кажется, должна ожидать, что здесь ей придётся изучить, по крайней мере, основы рабских танцев.

— Ладно, — махнул рукой Аулюс, — шестьдесят восемь серебряных тарсков. Это всё же дешевле, чем пытаться заменить этих товарищей другими способами. Тем более что время поджимает, жители Венны торопятся продолжить начатую работу.

Я не слышала, чтобы они упомянули хоть словом рабочих рабынь. Конечно, я была уверена, что например Тупита также попала бы в руки этого мужчины, капитана наёмников Пьетро Ваччи. Впрочем, спрашивать их об этом было бы большой глупостью с моей стороны, как рабыня я не смела даже заговорить. А что, если они посчитали бы целесообразным направить на меня одного из тарларионов и растоптать меня?

Дело шло к закату, темнело. Мне отчаянно хотелось вернуться в лагерь. Я чувствовала себя совершенно беспомощной, стоя голой на коленях перед такими мужчинами, да ещё и прикованной цепью к стремени.

— Я поеду с вами в твой лагерь, чтобы забрать этих шестьдесят восемь человек, — сказал Аулюс.

— Идёт, — кивнул Пьетро Ваччи, поворачивая своего тарлариона.

Внезапно меня охватил ужас. Моё тело предательски затряслось.

— Ты можешь изменить положение, Тука, — бросил мне Аулюс, но присмотревшись, спросил: — Что с тобой?

— Ничего, Господин, — ответила я, трясясь от страха.

Я не хотела даже приближаться к лагерю наемников. И дело даже не в том, что я просто боялась таких мужчин, а в том, что Мирус был из Брундизиума. Мне было известно, они с Хендоу росли в том городе вместе. Они знали друг друга с детства. Перед моей последней ночью в таверне я слышала, как Мирус сказал, что он и Хендоу готовы умереть друг за друга.

Я встала, покачнувшись на нетвёрдых ногах. Мне было совершенно ясно, что Аулюс собирался сопровождать капитана в его лагерь.

— Господин, — позвала я Аулюса, прижимаясь к боку тарлариона, и жалобно смотря вверх, — пожалуйста, не берите меня в лагерь наемников. Пожалуйста, Господин! Пожалуйста!

— Это ещё почему? — удивился он.

— Я боюсь того, кто может быть в их лагере, — призналась я.

— О ком речь? — уточнил старший надсмотрщик.

— Мирус из Брундизиума, — всхлипнула я.

— Если он из Брундизиума, он, скорее всего, уже на пути домой, — предположил мужчина.

Я, сквозь слёзы, смотрела на восседающего высоко надо мной всадника. То, что он сказал, конечно, могло быть правдой. Но кто мог знать это наверняка?

— Не бойся, — бросил он мне.

— Пожалуйста, Господин, — взмолилась я. — Не берите меня в лагерь!

— Он был на той цепи? — спросил меня Аулюс.

— Да, Господин, — закивала я.

— Если бы в его намерения входило причинить тебе боль, — заметил мужчина, — он, скорее всего, сделал бы это ещё тогда.

— Пожалуйста, Господин, не берите меня в лагерь! — заплакала я.

— Ты, что, действительно думаешь, что я отошлю тебя назад к Венне? — осведомился он.

— Пожалуйста, пожалуйста! — упрашивала я его.

— Я, Пьетро Ваччи и многие другие сможем тебя там защитить, — постарался успокоить меня он.

— Пожалуйста, Господин! — всхлипнула я.

— Не стоит ставить меня в неудобное положение, — сквозь зубы процедил мужчина.

— Эй, Аулюс, ну Ты едешь? — крикнул Пьетро Ваччи, оглядываясь через плечо. — Веди своих мужчин, и не забудь о фургоне с монетами!

— Мы скоро будем, — крикнул в ответ Аулюс.

— Пожалуйста, Господин! — стенала, вцепившись руками в его сапог. — Пожалуйста, Господин!

— Нет, — пискнула я, увидев, что он вынул тарларионовый хлыст, — пожалуйста!

Хлыст полетел вниз, ко мне! Спина взорвалась болью. Меня ударили! Я прикрыла голову руками, закрыла глаза и, испуганно развернувшись, бросилась прочь. Отбежала я недалеко, только на длину натянувшейся и остановившей меня цепи. Мужчина, недолго думая, рывком цепи вернул меня обратно к стремени, и потянул её вверх, намотав цепь на кулак, и выбрав слабину. Я, в ужасе наполовину задыхаясь и хрипя, задёргалась на конце цепи. Я пританцовывала под ним на кончиках пальцев, голая, дрожащая, беспомощная, и он обрушил на меня один за другим три удара, а затем опустил хлыст ещё раз, ради закрепления результата. Меня трясло от рыданий, боли и ужаса. Наконец, мужчина сбросил цепь с кулака и понукнул своего тарлариона, вслед за Пьетро Ваччи. После подобной экзекуции у меня даже мысли не возникло о том, чтобы сопротивляться и я послушно зашагала за ним следом.

— Сегодня вечером, — объявил Пьетро Ваччи, как будто и не заметил моего избиения, — тебя развлекут, как если бы Ты был Убаром!

— Гостеприимство Пьетро Ваччи известно, — усмехнулся Аулюс.

Мне было не до гостеприимства Пьетро Ваччи, меня волновала только одна мысль, чтобы Мируса не было в его лагере. Я надеялась, что он уже отправится в Брундизиум, успокаивая себя тем, что не мог же он ожидать, что меня приведут в лагерь.

— Я тут подобрал одну даму из Ара, — сообщил капитан наёмников. — Возможно, тебе понравится просвещать её в том, чем должна быть женщина.

— В этом на меня можешь рассчитывать, — заверил того Аулюс.

— А твоя малышка Тука — весьма соблазнительная штучка, — заметил Ваччи.

— Она — всего лишь рабыня, — отозвался Аулюс, — но, само собой, в течение вечера, она — твоя рабыня.

— Превосходно! — довольно улыбнувшись, воскликнул Пьетро Ваччи.

Я торопливо переставляла ноги рядом с боком тарлариона Аулюса, прикованная за шею цепью к его стремени.

— Хэй, парень! — крикнул капитан, восседавший на своём тарларионе. — Дорога в Брундизиум в другой стороне!

Наёмник обращался к высокому мужчине, шедшему на север от Виктэль Арии в тени придорожных деревьев.

Фигура в тенях подняла голову. Я быстро встала на колени, едва тарларион был остановлен окриком наездника, опустив голову вниз к камням дороги Виктэль Арии. Я не хотела быть узнанной. Фигура принадлежала мужчине, которого я не смогла бы спутать ни с кем другим, даже в полумраке гореанских сумерек. Тарларион снова тронулся с места, продолжив свой неспешный поход на юг, к лагерю Пьетро Ваччи. Где-то позади, были мужчины Аулюса и его фургон с сундуком монет.

А не смогла бы ошибиться даже в темноте, мимо кого мы только что прошли. Он шёл на север, а не на запад или северо-запад в сторону Брундизиума. Нет, он направлялся на север, к Венне, близ которой располагался лагерь чёрной цепи Ионика. Я отчаянно обеими руками вцепилась в цепь, впервые пожалев, что не могу снять её со своей шеи. Конечно, в темноте он не должен был узнать меня. Конечно, я показалась ему всего лишь ещё одной рабыней, всего лишь ещё одной мягкой соблазнительной штучкой, не представляющей для него никакого интереса, стоящей на коленях в темноте посреди дороги с опущенной головой и прикованной цепью к стремени владельца.

Я не осмеливалась оглянуться назад. Но какой огромной показалась мне эта фигура, какой высокой и широкоплечей, какой целеустремленной и угрожающей, одетой в остатки рабочей туники. Но также, я был уверена, что теперь мужчина вооружён. Через его левое плечо был переброшен ремень, на котором весели ножны, ношение которых совершенно определённо предполагало наличие в них клинка.

— Возможно, — заговорил Аулюс, — прежде, чем Ты будешь готов увести девку в свою палатку, Ты мог бы выставить её перед своими людьми.

— Это ещё зачем? — поинтересовался Ваччи.

— Она кое-что смыслит в движениях рабских танцев, — пояснил Аулюс.

— Хм, моим парням это могло бы понравиться, — хмыкнул капитан наёмников. — А ещё я могу накидать в шлем остраки с пятью счастливыми, предоставляющими право на её использование. Как думаешь?

— Превосходная идея, — заверил его Аулюс. — Твои люди будут довольны.

Я всё же решилась оглянуться назад, и чуть не закричала от страха. Мужчина, который до этого направлялся на север, теперь туда шёл не туда. Он изменил свой маршрут. Он больше не шёл к Венне и лагерю чёрной цепи Ионика. Когда я оглянулась, он целеустремлённо двигался на юг, держась позади и немного справа от фургона. Он был всего-то ярдах в двадцати позади меня.

— Кроме того, — добавил Аулюс, — к тому времени, когда её доставят к твоей палатке, она будет отлично разогрета!

— Это точно, — засмеялся Пьетро Ваччи.

Я следовала за мужчинами, прикованная цепью к стремени одного из них. Как я смогу танцевать? Как я смогу служить солдатам вытянувшим жребий моего использования? Каким образом я смогу служить Пьетро Ваччи? Как мне быть, если позади меня идёт мужчина, который, как сказала Тупита, «ждёт своего часа»? Разве, в таком случае, рано или поздно, для меня этот час не настанет? Он достаточно терпелив, чтобы дождаться момента, когда мы останемся один на один? А я вот-вот окажусь совершенно беспомощной, растянутой на земле, и привязанной за руки и ноги к колышкам. Я слышала, что наёмники иногда именно так закрепляют женщин. Впрочем, я едва ли буду менее беспомощной сидя в крошечной рабской клетке, сквозь прутья которой он мог бы легко просунуть свой меч и нанести мне хоть сотню ударов, или прикованной цепью к дереву.

Я снова бросила через плечо полный ужаса взгляд. Он не отставал!

Один удар его меча, и если бы он решил покончить со мной быстро, то моя голова отделяется от тела и летит на землю.

— Не могу дождаться, знакомства с её танцем, — признался Пьетро Ваччи.

А ведь я даже не была уверена, что он захочет для меня быстрой смерти.

— Ты сам-то пользовался ей? — полюбопытствовал капитан.

— И даже несколько раз, — ответил надсмотрщик.

— И как она тебе? — спросил Пьетро Ваччи.

— Как рабыня, — засмеялся Аулюс.

— Рекомендуешь? — уточнил капитан.

— Само собой, — кивнул Аулюс.

— Так значит — рабыня? — протянул Пьетро.

— И превосходная, к тому же, — заверил его старший надсмотрщик.

— Великолепно! — воскликнул Пьетро Ваччи, потирая руки.

Я тешила себя надеждой, что после того как наёмники во главе с их капитаном Пьетро Ваччи попользуются мной, они поместят меня в рабский загон, и предпочтительно с другими девушками. Я была уверена, что в лагере наёмников просто не могло не быть других рабынь. Иначе это был бы не лагерь наёмников, по крайне мере не гореанских наёмников. Наверняка они ловили женщин то тут, то там, возможно, продавая некоторых из них, и тут же обзаводясь новыми. Скорее всего, некоторых из них, наиболее красивых или популярных, могли держать при отряде более или менее долго. Не исключено, что некоторые из солдат и офицеров могли даже иметь собственных рабынь, захваченных или купленных. Они как раз при мне говорили о некой «даме», которая, как я предполагала, если она ещё была свободна, то, скорее всего, не была помещена вместе с рабынями. Правда спать её придётся прикованной цепью в ногах её похитителя, по крайней мере, пока её бедро не завело близкого знакомства с клеймом, а её шея с ошейником. А ещё я надеялась, что прутья в том загоне достаточно крепкие и близко установленные. И спать я хотела бы только в центре загона. В моей ситуации это было бы самое безопасное место. Возможно, присутствие других рабынь и железные прутья смогут меня защитить.

Оглянувшись назад, я снова убедилась, что он спокойно и неумолимо следовал за нами. Теперь-то у меня не осталось никаких сомнений относительно того, что Мирус будет ждать своего шанса.

— Ну что, Тука, — окликнул меня Аулюс. — Ты больше не будешь упрямиться.

— Нет, Господин, — заверила его я.

— А меня такое впечатление, что теперь Ты сама стремишься поскорее добраться до лагеря, — заметил он.

— Да, Господин, — признала я.

27. Загон

Я лежала в центре загона и дрожала от страха, убеждая себя, что здесь я была в безопасности.

Признаться, ещё недавно я опасалась, что у наёмников могло не оказаться такого загона, а своих рабынь они могли держать на цепи протянутой между деревьями, к которой их могли бы приковывать за щиколотки или за шеи. Конечно, у такой цепи мог бы дежурить охранник, но приблизиться к ней сложности не представляло. Загон представлял собой квадрат, со стороной приблизительно футов сорок и высотой около семи. Накрыт он был решёткой, держащейся на полых металлических столбах и продольных прутьях. Такой загон легко мог быть собран и установлен с помощью пластин, болтов и цепей, и столь же легко демонтирован и погружен в фургоны. Наемники, в связи с особенностями их бизнеса, часто перемещают свои лагеря с места на место. Хотя в фургоны, несомненно, могли быть впряжены тарларионы, если бы возникла необходимость в быстром движении, но те упряжи, что я видела около фургонов, были совсем не приспособлены для огромного ящера. Скорее они подходили для женщин. Таким образом, рабыни, а возможно и некоторые раздетые свободные женщины, сами тянули фургоны со своими решётками. Несомненно, погонщики шли по дороге рядом со своими гужевыми животными и плетями напоминали им о том, что намерение не проявить требуемого рвения наказуемо.

В загоне кроме меня лежало около двадцати женщин, но это был далеко не весь контингент. Многие, возможно не меньше сотни, проводили ночь в солдатских палатках. Но главное, что меня радовало, это были ворота! Они были заперты на два засова, с замками и цепями. А ещё нас охраняли двое часовых.

Я перевернулась на бок. Лежать на мягком песке, завернувшись в тёмное одеяло, было удобно. Но главное, я была внутри загона, и я была в безопасности.

Я больше не сомневалась в реальности угрозы и намерений того, кто следовал за нами до самого лагеря Пьетро Ваччи. У него была веская причина обзавестись мечом, держать путь к Венне и чёрной цепи. Похоже, в его намерения входило, рано или поздно, так или иначе, возобновить своё знакомство с некой, вполне конкретной рабыней, той, которая когда-то предала его. Но потом, узнав её на дороге, он немедленно изменил свой маршрут. Неужели они действительно подумали, что он не знал дороги в Брундизиум, уроженец того города и такой мужчина? Неужели они действительно решили, что он возвращается в лагерь только затем, чтобы с утра пойти поработать? Нет, он преследовал свою цель, и она имела отношение к одной рабыне, которую он хотел бы увидеть в пределах досягаемости его руки или клинка. Будь у меня малейшее сомнение в том, что он узнал меня на дороге, то это сомнение было развеяно в лагере. Меня поставили на колени спиной к столбу, мои руки сковали за спиной и вокруг столба, рядом со мной в песок был воткнут шлем, который использовался в качестве чаши, куда будут насыпаны остраки. Мужчины подходили, чтобы рассмотреть и оценить меня. Им предстояло решить для себя, стою ли я того, чтобы тратить на меня своё время и деньги, и приходить вечером смотреть, как я танцую, а затем, возможно, и бросить в шлем остраки. Он, тот, кого я больше всего боялась, тоже подошёл. Я дёрнулась вперёд, пытаясь поцеловать его ноги, но цепь на моих запястьях удержала меня у столба. Я вдруг поняла, что он выбрал то место, где он стоял не просто так. Он с жестокой точностью рассчитал это расстояние. Он стоял ровно там, где могла надеяться дотянуться до него, чтобы поцеловав, попытаться умиротворить, но при этом именно там, где мне не хватало бы совсем чуть-чуть, чтобы достичь его. Одного взгляда в его глаза, мне хватило, чтобы прочитать свой приговор, и поспешно в ужасе опустить голову. Он ушёл. На его место встал другой мужчина, с интересом рассматривавший меня.

Я танцевала той ночью для наемников, среди их походных костров. Он не захотел прийти и посмотреть. Кажется, он в очередной раз подстраховался от того, чтобы вдруг не смягчиться, чтобы сталь его намерения ни в коем случае не ослабла, чтобы его ужасное решение не подверглось сомнению.

Я снова перевернулась на спину. Ночь была настолько темна, что я едва могла разглядеть прутья решётки.

Думаю, что наёмникам я понравилась. Они хорошо реагировали на мой танец, и шлем был заполнен остраками до отказа. Начало получилось смазанным, страх, проникший в каждую клеточку моего тела, сковывал мои движения, не давая мне расслабиться. Но вскоре, стоило мне вспомнить хлыст Аулюса, и понять, что если моим выступлением будут недовольны, порку вполне могут повторить. В конце концов, надсмотрщик заверил меня, что в лагере я буду в безопасности. Так что, у меня не было причин, видя перед собой мужчин и, зная, об их желании получить удовольствие, и что в пределах моей власти было им его дать, причём в изобилии, не предоставить им этого, или, по крайней мере, не приложить для этого все возможные усилия. Страх постепенно начал покидать меня, и, наконец, расслабившись, я начала танцевать так, как от меня ожидалось.

— Превосходно! — послышался восхищённый мужской крик.

Как далеко я ушла от застенчивой, вечно погружённой в себя девушки сидевшей за столом библиотеки, той, кто едва осмеливалась признать, даже себе самой, скрывая в глубинах своей души то, что в её животе прячется нрав и естество рабыни для удовольствий! Но теперь, уже открыто, хотела она того или нет, она стала той самой рабыней.

— Великолепно! — закричал другой мужчина.

Я танцевала босиком на песке, голая, в ошейнике, моё тело извивалось в свете красноватых отблесков костров. Меня переполняла необыкновенная радость от того, что я была женщиной! Насколько сильны и велики были мужчины! Как мне хотелось доставить им удовольствие! И я знала, что могу и должна сделать это. Они не боялись и не возражали против своей мужской власти. Они восхищались и наслаждались ей. Она облагораживала и возвеличивала их. Она делала их выдающимися! Она делала их великолепными! И если бы они не были такими мужчинами, то, как я смогла бы стать женщиной?

Ночная тьма окружала меня.

Едва закончился мой танец, как страх вернулся, охватив меня с новой силой. Я даже умоляла двоих первых солдат из тех пятерых, кому достались счастливые остраки, не уводить меня далеко от костров, но, схваченная за волосы и согнутая в пояс, вынуждена была последовать за ними. Я служила им в темноте между палатками. Один раз, я чуть не запаниковала, когда закинув руки над головой, коснулась троса палатки. С другой раз, склонившись над мужчиной, мне вдруг показалось, что я услышала звук шагов, и я, в ужасе вскинув голову, едва не бросилась бежать. К счастью мне послышалось, и я вернулась к своим обязанностям. После того, как я обслужила пятерых наёмников, меня препроводили к палатке Пьетро Ваччи.

Капитан наёмников, вместе с другими, наблюдал, как я танцевала. Признаться, в основном именно ему я адресовала свой танец и свою красоту, не раз подолгу задерживаясь перед ним. И даже не столько потому, что он был командиром этих людей, а из-за того, что веявшая от него мощь и сила, его манера поведения и властность, будоражили мой живот. Даже не желай я того сама его мужская притягательность заставила бы меня возвращаться к нему снова и снова.

Он не только казался образцом истинного рабовладельца, он и был им. И я, извивающаяся, целующаяся, стонущая и кричащая от наслаждения, почувствовала себя полностью беспомощной в его объятиях. Наконец он отпустил меня, оставив меня задыхающуюся и не веря в случившееся глядящую на него, лежать на циновке. Каких рабынь делают из нас такие мужчины, подумала я! Выпрямившись на спине, прикованная цепью за шею, я вцепилась ногтями в циновку. Стоило мужчине снова подойти ко мне, и я перевернулась на живот и страстно прижала губы к его ноге.

— Господин! — простонала я.

Пьетро Ваччи взял меня за плечи и, звякнув цепью, приподнял и опрокинул назад, снова прижав спиной к земле.

— О-о-охх, Да-а-а, Господи-и-ин! — выкрикнула я от удовольствия и благодарности.

Одна из девушек лежавшая рядом со мной, не просыпаясь, заёрзала.

— Позвольте мне служить вам, позвольте мне служить вам, — простонала она во сне.

Конечно, я была рада оказаться за решеткой загона. Но когда Пьетро Ваччи подвёл меня к выходу из своей палатки и ткнул пальцем в темноту, в направлении загона, мой прежний ужас с новой силой вцепился в меня. Я упала перед ним на живот и, покрывая его ноги поцелуями, взмолилась об охране.

— Кажется, кто-то здесь жаждет повторить порку, — заметил он.

— Нет, Господин! — быстро ответила я.

Капитан наёмников, кажется, не забыл моего избиения дороге. А если и забыл, то можно было не сомневаться, отметины на моей спине, напомнили бы ему об этом. Я встала, попробовала переставить подгибающиеся ноги, но споткнулась, и полетела на песок. Пришлось ползти на четвереньках в направлении, которое указал Пьетро Ваччи.

— Подожди, — бросил он, мне после недолгого раздумья.

Подождать? Да я была готова ждать сколько угодно, хоть до рассвета, только бы не оказаться одной в темноте!

— Ты что-то слышала о другой девушке? — осведомился Пьетро Ваччи.

— Господин? — не поняла я.

— Часовой, — крикнул мужчина в темноту, — сопроводите эта молодую леди в её покои.

— Есть, Капитан, — отозвался мужской голос снаружи.

Пьетро Ваччи остался в палатке, а я вышла наружу. Солдат встал позади меня и скомандовал:

— Поводок!

Моё тело немедленно, без участия разума, отозвалось на эту команду. Мои запястья оказались за спиной приблизительно в двух дюймах одно от другого, подбородок приподнялся, а голова немного повернулась влево. Я почувствовала наброшенные и защёлкнувшиеся на запястьях рабские браслеты. В следующий момент я была взята на поводок.

— Иди впереди меня, — приказал часовой, и я пошла вперёд.

Через мгновение мы уже были среди деревьев.

— Ой! — тоненько пискнула я, когда рука солдата ласково скользнула у меня между ног.

В следующее мгновение поводок натянулся, останавливая меня.

— Я могу говорить, Господин? — осторожно спросила я.

— Нет, — отрезал он, опрокидывая меня на землю.

По-быстрому закончив со мной, солдат поставил меня на ноги и повёл дальше к загону. В какой-то момент мне померещилось движение в темноте, но я не была уверена, пока не услышала из-за спины голос моего конвоира.

— Что это было? — встревожено спросил тот.

— Ничто, Господин, — отозвалась я.

Если мне действительно не показалось, как, возможно, и в случае с тихим звуком, услышанным мною между палаток, так теперь и с почти незаметным движением в темноте, то у меня не было никаких сомнений относительно того, кто мог быть его источником. Но в любом случае он не стал бы нападать сейчас из темноты. Не думаю, что ему было интересно оказаться обвинённым в убийстве солдата. Нет, он хотел совсем не этого, а потому продолжит ждать своего часа. И, правда, вскоре мы без происшествий добрались до загона.

— Одеяла сбоку, — указал солдат. — Ты можешь взять только одно.

— Да, Господин, — отозвалась я. — Я могу говорить?

— Нет, — ответил он.

Первое время я сидела, закутавшись в одеяло. Мне всё время мерещилось, что кто-то стоит по ту сторону решётки, с другой стороны от поста охранников. Но, сколько я не напрягала глаза, всматриваясь в темноту, мне ничего не удалось разглядеть. Даже если там кто-то и был, то теперь очевидно уже ушёл. Теперь мне стало по-настоящему страшно. Я, испуганно подтянув одеяло к подбородку, заозиралась вокруг себя. Меня преследовали. Я был уверена в этом! Мне вдруг стало ясно, что крайне маловероятно, что я смогла бы услышать тихий звук, заметить движение в темноте, узнать о присутствии невидимого во мраке человека по ту сторону решётки, если бы только это не было сделано специально. Возможно, в его намерения входило, время от времени напоминать мне, особенно если я понадеюсь, что обо мне забыли. Но возможно, это всё плод моего разыгравшегося воображения! А вдруг, он передумал. Вдруг, сейчас он уже на пути в Брундизиум! Я думала об этом и начинала успокаиваться. Но потом, я снова испуганно вздрогнула. Мне пришла в голову мысль, что ему совсем не обязательно приближаться ко мне вплотную. Стрела из лука или болт из арбалета! Их не задержат прутья решётки! Им ничего не стоит пробить моё сердце, даже здесь, в загоне! Я откинулась на спину, испуганно прижимая к себе одеяло. Впрочем, такое оружие можно было бы легко использовать ещё на дороге, когда я шла рядом с тарларионом, прикованная за шею к стремени хозяина. Но у меня возникло подозрение, что такое решение может показаться Мирусу не достаточным для его мести. Как знать, не решит ли он, что такая месть будет слишком отдаленной и слишком абстрактной для него. Я втиснула руку немного глубже в песок, и почувствовала прутья нижней решётки.

Мне вспомнился Пьетро Ваччи. Как хорошо он знает, как надо обращаться с женщиной! И как хорошо он овладел мной! Помнится, что на дороге он упомянул о некой «даме» из Ара. Её, насколько я поняла, он собирался отдать Аулюсу на эту ночь, чтобы тот помог ей изучить то, чем должна быть женщина. Аулюс, как я уже хорошо знала, был сильным мужчиной. У меня было время убедиться в этом, когда я носила прямоугольный шёлковый лоскут в его палатке. Можно было не сомневаться, что «дама», с широко распахнутыми глазами, лежащая сейчас в его ногах, утром с огорчением и ужасом вспомнит то, как отвечало её тело на его ласки. Сможет ли она поверить в то, что она делала, и что при этом говорила? Что она умоляла, извивалась и вела себя совсем не как свободная женщина, а как рабыня? Что она вытворяла в его руках? Как могла она, свободная женщина, вести себя подобным образом? А может быть, она в действительность никогда и не была свободной женщиной, как она до настоящего времени предполагала, а на самом деле, как очень многие женщины, просто притворялась, сама того не понимая, до тех пор, пока не стала рабыней по-настоящему? Могло ли быть такое? Могли ли мужчины преподать ей, если бы, конечно, достаточно хорошо попросила их, как она могла бы доставить им большее удовольствие, чтобы впоследствии они могли бы найти её интересной и соизволить снова обратить на неё своё внимание? Впрочем, независимо от таких соображений, как теперь, после всего того, что было сделано с ней этой ночью, она смогла бы вернуться к тому, чтобы снова быть свободной женщиной? Смогла бы она притвориться, что ничего не произошло? Смогла бы она, как и прежде гордо держать голову, оказавшись среди свободных женщин? Не будет ли она теперь съёживаться перед ними, и отводить глаза, не решаясь встретиться с ними взглядом, подобно беглой рабыне, опасающейся быть схваченной ими и возвращённой претору? Теперь, когда она познала настоящее прикосновение мужчины, да ещё такого мужчины, как она сможет возвратиться, и делать вид как будто ничего не произошло? Как она сможет снова стать прежней собой, с её надменным и бесплодным притворством свободы? Какое право она имеет, после всего того, что она узнала о себе этой ночью, утверждать, что она «свободна», кроме, разве что, в силу совершенно незаслуженной юридической формальности? Сможет ли она сама когда-либо снова, учитывая то, что она теперь знала о себе, считать себя свободной? Нет у неё больше прав на такое требование! Теперь она узнала, что в душе никогда не была по-настоящему свободна, действительно свободна. Теперь она знает, что в её сердце всегда жила рабыня. Именно этим она была, и не имеет права быть чем-то другим. Как она сможет находить в глубине своего сердца претензии на то, чтобы быть свободной, и снова играть роль свободной женщины, что, в её случае, теперь будет только наглой насмешкой, пустым фарсом свободы. Так как же, она может и дальше осмеливаться делать это? А вдруг другие женщины придут к ней с подозрениями или даже с уверенностью?! Что, если они смогут каким-то образом прочитать это в её глазах или в реакциях её тела? Для рабыни нет большего преступления, чем притворяться свободной женщиной. Они просто сорвут с неё одежду, накажут, а затем передадут претору для надлежащего закрепления её статуса. К тому же, что такие претензии могут дать ей, кроме закрытой двери к правде её существа? Но даже если это всё не было бы правдой, она-то всё равно теперь будет бояться того, что это может случиться, и не захочет страдать от позора. Теперь зная о себе всё то, что её преподали этой ночью, как она сможет жить, как свободная женщина? Теперь она должна умолять Аулюса, когда тот проснётся, поскольку сама она разбудить его не осмелится из страха перед его плетью, о клейме и ошейнике. Не быть ей больше свободной женщиной. Теперь для неё будет правильно то, что она должна быть сохранена как рабыня и сделана рабыней.

Ночь выдалась облачной и тёмной, ни звезд, ни лун на небе. Я потрогала ошейник на своём горле. Это был ошейник Ионика, я была рабочей рабыней. Однако сегодня вечером я не была рабочей рабыней, я служила как настоящая рабыня для удовольствий. Кроме того Аулюс приковал меня цепью к своему стремени. Он использовал меня в качестве имиджевой рабыни, чтобы подчеркнуть свою значимость, добавить эффектности к своему внешнему виду при встрече с Пьетро Ваччи. Это одно из обычных использований для рабынь. Мне можно было гордиться тем, что я была прикована к его стремени. По таким тонким намёкам рабыня может заключить, что является соблазнительной и красивой. С другой стороны, возможно, он не захотел оставлять меня наедине с охранниками. Кроме того, он мог иметь в виду возможность того, что я могла бы станцевать для наёмников и услужить некоторым из них, в том числе и их капитану. Таким образом, я могла бы, своим собственным способом, в качестве подарка или символа доброй воли, внести свой маленький вклад в успех его предприятия. Возможно, я, как дань, или, правильнее будет сказать, дружеский дар, могла бы даже повлиять на ситуацию, обеспечив цепи Ионика, по крайней мере, на данный период времени неприкосновенностью от захватов наёмниками. Если меня использовали именно для такой цели, мне оставалось надеяться, что я преуспела, и что Аулюс не будет недоволен. В памяти всплыло лицо Пьетро Ваччи. Кажется, я доставила ему удовольствие. Моё лицо само по себе расплылось в довольной улыбке. Это я-то доставила ему удовольствие? Скорее это он использовал меня для своего удовольствия, властно, как настоящий рабовладелец! В его руках я, беспомощная, стенающая, вскрикивающая, иногда даже молящая о милосердии, была заставлена испытать долгие экстазы рабыни. От этих воспоминаний, моё тело начало беспомощно ёрзать на песке, руки снова зарылись пока не почувствовали железные прутья решётки подо мной. Завтра мне, по-видимому, предстоит вернуться к чёрной цепи Ионика, хотя, если повезёт, Аулюс может оставить меня в своей палатке. Это, конечно, куда предпочтительнее, чем работать скованным по рукам и ногам водоносом, тягающим на спине огромный булькающий бурдюк, утопая по щиколотки в вязком песке.

Как ни странно, но мне вспоминалось, как несколько недель назад, когда я, стоя на коленях перед Тиррением, узнала, что он собирается меня продать, он обмолвился о каких-то «вопросах». В то время мне было не до того, чтобы задумываться об этом, но теперь, лёжа в темноте, на песке загона, мне стало интересно, что он имел в виду. Какие вопросы имел он в виду, кто их и о ком задавал? Они касались его? Или меня? Или может быть, он испугался, что кто-то мог бы заинтересоваться мной? Не по этой ли причине он продал меня, как-то, на мой теперешний взгляд, излишне поспешно? Кто же мог задавать вопросы? Возможно, это был агент или агенты претора, или некто, кого в Аргентуме могли подозревать в работе на претора. Этого я знать не могла, но похоже, новости об их расспросах были сообщены Тиррению его шпионами. Впрочем, независимо от того, что именно могло иметь место, он решил, что было бы разумно закончить моё использование в качестве приманки. В результате я оказалась в чёрной цепи Ионика.

Я выбросила эти мысли из головы, в данный момент, это было уже неважно.

Лёжа в темноте, я мечтала поскорее возвратиться в рабочий лагерь. Мне казалось, что там, за ограждением из рабской проволоки, среди охранников, я буду в безопасности, по крайней мере, в такой же безопасности как любая из других женщин. Конечно же, тому, кто избрал меня объектом своей мести, будет не просто войти в лагерь. Он же не может не понимать, что его просто схватят и вернут на цепь. Да, пожалуй, больше всего в тот момент, я хотела оказаться в рабочем лагере. Стоит только добраться дотуда, и я в безопасности.

— Ты что-то слышала о другой девушке? — спросил меня Пьетро Ваччи, после того, как я, под угрозой порки, встала на ноги.

— Господин? — удивлённо переспросила я, и, буквально через мгновение, он вызвал солдата для моей охраны. Признаться, я была напугана и несколько озадачена этим. В первое мгновение я испугалась, что капитан собирается наказать меня плетью за мою назойливость. Чего-чего, а встречаться с плетью дважды за один день мне точно не хотелось. С чем же был связан заданный им мне вопрос? И почему, сразу после него мужчина смягчился и передумал. Мой конвоир, заковав меня в наручники и взяв на поводок, повёл в загон. А потом, когда мне показалось, что я заметила движение в темноте, встревожился и он.

— Что это было? — спросил он меня тогда с явной тревогой в голосе.

— Ничего, Господин, — заверила я его тогда.

Беспокойство или даже тревогу в голосе солдата, почувствовала даже я. Но я не понимала этой его тревоги. Мы были посреди лагеря наемников. Если бы там был кто-то, то, скорее всего это был один из его товарищей, возможно, вышедший по нужде и поленившийся идти в темноте до уборных. Если кто-то чего-то и должен был здесь бояться, что это была я, а не он. И всё же почему Пьетро Ваччи предоставил мне охрану? И что же могло случиться, с «другой девушкой»? Я дважды попыталась спросить об этом, но, каждый раз мне даже не разрешили говорить. Я должна был молчать. Можем ли мы говорить или нет, от нашего желания не зависит, всё зависит от желания наших владельцев. Однако теперь, лежа на земле, в темноте, среди других девушек, запертых в загоне, я была в безопасности.

Я подумала о предстоящем дне. По-видимому, мне снова предстоит встать у стремени Аулюса. Честно говоря, сейчас меня не мог не радовать тот факт, что вдоль обочин дороги не было слишком густого кустарника, а деревья и вовсе были очень редки.

Я уже почувствовала, что проваливаюсь в сон, но меня снова охватила тревога, заставившаяся встрепенуться. Мой нос сморщился от какого-то резкого запаха. Я не знала, что это за запах. Никогда прежде я его не ощущала. Но его источник, как мне показалось, был близко. Ужасно близко. Я резко открыла глаза, не в кромешной тьме, разглядеть что-либо было невозможно. Может быть, я задремала на несколько мгновений, а может, к тому времени, проспала уже целый час. Трудно сказать. Внезапно меня словно парализовало от страха. Я смутно различила или мне показалось, что различила, что в темноте ночи появилось пятно ещё более глубокой тьмы. И в этот момент я почувствовала, что по обе стороны от меня, опустились словно барьеры или стены, бывшие частями чего-то живого. Я хотела закричать, но ужас перехватил моё горло. Ни звука не вырвалось из меня. Я лежала на спине, завёрнутая в одеяло, вдруг превратившееся в ловушку. Его тело нависало надо мной. Его ноги или задние лапы, встали по обе стороны от меня. Я не могла даже пошевелиться. Оно казалось огромным. Вот оно наклонилось вперед, и я чуть не задохнулась от его зловонного дыхания. Я почувствовала влагу на лице, капля слюны упала с его челюстей. Оно казалось возбуждённым. У меня не было ни малейшего сомнения, что для него я была мясом. Моё лицо обдало мощной горячей струёй выдохнутого им воздуха. Его легкие должны быть огромными. Меня бы не удивило, если бы в его пасть могла поместиться моя голова целиком. Сначала я не могла понять, почему оно не двигается, но потом до меня дошло, что оно ждёт, когда я попытаюсь закричать. Это существо, нависавшее надо мной, не было человеком, но, также, это не могло быть ни слином, ни ларлом. Это было животное, ужасный зверь! Это я смогла понять даже в полной тьме. Но, также, по его самоконтролю, выдержке и тому способу, которым оно сделало мне беспомощной, я ощутила, что оно было, чем-то большим, чем просто животное. Я вдруг со страхом почувствовала, что это животное, подобно людям, могло рассматривать варианты, предусматривать возможные последствия и не основе этого планировать свои действия. Оно могло думать и планировать!

Я лежала на песке скованная ужасом. Но странное животное не начинало разрывать меня на части. Моя плоть по-прежнему была цела. Оно не так и не начало пожирать меня. Оно просто стояло надо мной и ждало. Терпеливо ждало. Оно ждало, что я попытаюсь закричать. Правда в тот момент я, конечно, ещё этого не знала. Ответом на моё лёгкое движение, стало едва различимое рычание. Я тут же снова замерла. Я никак не могла понять, почему оно меня до сих пор не убило. Я по-прежнему находилась внутри загона. Его что, кто-то впустил? Возможно, ему было неудобно есть меня в таком месте? Может оно собирается унести меня в своё логово, и съесть там? Но почему бы тогда, сначала не убить меня, а затем утащить, например, как это делает леопард? О том, что это существо будет хотеть меня, как рабыню, я даже не думала. Я явно не принадлежала к его разновидности. И в мыслях не было сомневаться в том, что его похоть могла быть вызвана кем-то, кто был отличной от него природы. Признаться, даже мысль о том, что могло бы быть ритуалами и обычаями ухаживаний и спаривания такого монстра, заставляла меня дрожать от ужаса и отвращения. Ну не могла я представить себе, это животное ведущим себя по отношению ко мне так, как мог бы делать это мужчина-рабовладелец, скажем, ласкающим меня с собственнической дерзостью или рывком разводящим мои ноги в стороны, чтобы полюбоваться открывшимся зрелищем или проверить моё к нему отношение. Для чего, тогда, оно могло хотеть меня? Остаётся только одно — еда. Но тогда почему это до сих пор не убило меня? Опять я видела только одну причину, оно хотело доставить меня в своё логово живой и убить меня уже там, чтобы мясо было свежим. Или, возможно, если оно было рационально мыслящим, со способностью к планированию будущего, продержать меня там пока не проголодается? В этот момент, медленно, один за другим, пальцы его левой руки, или лапы, коснулись моей щеки. Я задрожала. Один за другим меня коснулись пять пальцев, а затем, когда я решила, что они закончились, ужасая меня, появился ещё один! У существа было шесть пальцев! Внезапно я осознала, что оно было чуждым, не только Земле, но и Гору. Оно происходило из какого-то иного места! Это озарение повергло меня в пучину ужаса, но не ошеломляющего и парализующего, которого, насколько я позже поняла, ожидало от меня существо, а в ужас иного вида, дикий панический беспомощный. Уже не осознавая того, что я делаю, запрокинув голову и широко открыв рот, я вдохнула, чтобы закричать…. Но едва мой рот открылся, и я набрала воздуха в грудь, чтобы издать дикий вопль, как существо, своей правой рукой или передней лапой втиснуло туда заполненный тряпками мешочек, плотно закупорив мой рот. Пока я испуганно, удивлённо и недоверчиво пялилась в темноту, она закрепило кляп в моём рту шнуром, дважды обернутыми вокруг головы и закреплённым под моим левым ухом. Очевидно, оно было праворуким или, скорее праволапым. Затем, сдёрнув с меня одеяло и перевернув меня на живот, существо скрестило мои запястья за спиной и связало их. В следующее мгновение то же самое произошло и с моими щиколотками. Оно связало меня по рукам и ногам. Я лежала на животе изумленная и испуганная. Этот зверь обращался со мной с ловкостью человеческого работорговца, умыкающего женщину из её постели. Мало того, что он оказался информированным о непроизвольной реакции человеческой женщины кричать от испуга, так он ещё и максимально эффективного использовал это в своих интересах, причём сделав это с явным опытом и сноровкой, как удобную возможность, чтобы заткнуть мне рот. Теперь, с набитым тряпками ртом, я могла издавать только тихие, беспомощные звуки, скорее всего, мало чем отличающиеся от тонких вскриков, которые женщина могла бы произнести во сне. С каким опытом оно использовало мои женские рефлексы в своих интересах! Более того, оно само же спровоцировало меня, вызвал мой рефлекторный крик, аккуратно дав мне понять, чуждую природы своей руки или лапы. И только завязав мне рот монстр, без дальнейшей суматохи, убрал одеяло, перевернул меня на живот и связал.

Теперь я лежала на животе, на одеяле, расстеленном на мягком песке, связанная и безмолвная. Меня быстро и эффективно сделали совершенно беспомощной. Я сразу заподозрила, что это не могло быть сделано только на ощупь. У меня возникла уверенность, что существо, даже в этой темноте, было в состоянии видеть. Впрочем, даже для меня темнота не была абсолютной. Всё же я смогла разглядеть его абрис. А значит, некий отсвет от лун или даже звёзд проникал сквозь низкую облачность. Несмотря на то, что этого было явно недостаточно для человека, едва обнаруживающего такой свет, его было более чем достаточно для существ с ночным образом жизни. Люди даже освещали улицы своих городов, по крайней мере, в некоторых районах. Выходя ночью из дома, они зачастую берут с собой фонари или факелы просто, чтобы видеть свой путь. У этого существа, похоже, такой потребности не было. Я услышала и почувствовала, что его морда приблизилась к моей спине, несколько раз с тихим сопением коснулась кожи, словно обнюхивая меня. Я напрягалась в ужасе, почувствовал его пальцы на моей спине. Оно ощупывало рубцы на моей спине, те самые, что оставил хлыст Аулюсом на дороге Виктэль Арии. Я сама заслужила это избиение, вызвав неудовольствие владельца. Потом голова существа опустилась ещё ниже, вплотную к моей спине, и я почувствовала, как его язык, любопытный, исследующий, шершавый, как у кошки, медленно лизнул один или два рубца. До меня донёсся тихий горловой рык, заставивший меня затрепетать от ужаса. А что если, оно сейчас озвереет? Но существо выпрямилось, и я облегчённо вздохнула. Оставалось радоваться тому, что на моей спине не было ни капли крови.

Оно обернулось, на мгновение припало к земле, словно осматриваясь и разведывая обстановку. Вдруг я почувствовала, как на моей лодыжке сомкнулась его лапа. Меня стянуло с одеяла, потом протащило по песку между телами других девушек, по направлению к решётке. Даже в столь незначительном действии ощущалась её чужеродность. Ни один человек, как мне кажется, не потащил бы меня подобным образом. Это больше походило на некого подволакивающего лапы хищника, тянущего за собой добытое им четвероногое животное за его заднюю лапу. Через мгновение мы были около решётки, с противоположной стороны от охраняемых ворот. Затем, к моему величайшему изумлению оно протащило меня между прутьями, которые, как оказалось, были отогнуты в разные стороны. Теперь для меня стало очевидно, что никто его не впускал. Оно само себя впустило. Оно просто взяло железные прутья в свои лапы, и эти прутья, способные удержать мужчин, не говоря уже о женщинах, были согнуты как проволока. Оказавшись снаружи решётки, существо подхватило меня с земли на руки и, полуприседая, понесло к деревьям. Там в темноте, оставшись наедине с этим монстром, я начала хныкать и брыкаться. Мне ужасно не хотелось покидать лагерь, не теперь и не этим путём! Неожиданно оно остановилось и сбросило меня на землю. Я, связанная по рукам и ногам, принялась извиваться и дёргаться у его ног. Меня охватила паника. Я представила себе, что сейчас этот монстр, оказавшись в удалённом месте, начнёт меня есть. Но, вместо того, чтобы рвать мою плоть зубами, существо, схватив меня за заднюю частью шеи, приподняло и поставило меня на колени. Мне вдруг показалось, что я поняла, что оно сделало! Я стояла перед этим на коленях, в положении подходящем для рабыни! Затем оно приподняло меня ещё немного, приблизительно на фут, или около того, так, что я, оказалась в положении не стоя ни на коленях, ни на ногах. Оно удерживало меня за заднюю часть шеи только одной рукой, делая это легко, словно мой вес для него был ничем. Под моими коленями больше не было опоры, я чувствовала землю только кончиками пальцев ног. А потом оно ударило меня правой лапой. Моя голова мотнулась в сторону, мгновенная вспышка в глазах и полная темнота. Сознание меня покинуло.

28. Колодец

— Ты в порядке? — услышала я голос Тупиты и открыла глаза.

— Тупита! — воскликнула я и сразу застонала.

— Да, я, — прошептала женщина, успокаивающе погладив меня по лбу. — Лежи. Не пытайся подняться. Ударил он тебя сильно.

— Где я? — спросила я, когда земля подо мной перестала качаться.

— Сама посмотри, — вздохнула она, сдвигаясь в сторону.

Я посмотрела вверх, щуря глаза против света. Далеко надо мной, словно в конце некого вертикального туннеля, я увидела, круглое окно диаметром футов семь или восемь. Поперёк отверстия лежало ошкуренное круглое бревно, с которого свисала веревка. На верёвке в нескольких футах ниже бревна покачивалось ведро. Над горловиной также виднелись остатки, главным образом каркас, того, что когда-то, скорее всего, было небольшой двускатной крышей. Сквозь остатки этой крыши на синем небе, к своему удивлению я смога разглядеть, крошечные яркие точки — звезды. Свет солнца, обычно днём забивавший их свечение, с этого места, не мешал видеть их.

С трудом поднявшись, я встала на колени среди сухих опавших листьев, прикрывавших гальку.

— Тела!? — удивилась я.

— Тука, — прошептала девушка.

Она стояла на коленях в нескольких футах от меня. Она всё ещё носила, теперь испачканный, крошечный тонкий прямоугольник красного шёлка, в котором она ходила в палатке Аулюса. Это было всё, что Аулюс разрешал своим женщинами, носить в своей палатке, не считая их ошейников.

— Ты в порядке? — поинтересовалась я.

— Да, — кивнула он.

Я поцеловалась с Тупитой и с подползшей ко мне Телой.

— А это Мина и Кара, — сказала Тупита, указывая на двух других девушек, сидевших прижавшись к одной их стен.

На девушках были надеты остатки рабочих туник. На их щиколотках по-прежнему оставались кандалы с цепями такой длины, чтобы они не смогли бегать, но при этом могли разводить ноги, не доставляя неудобств охранникам. Железо осталось и на их запястьях.

— Они — те самые девушки, которые пропали из лагеря? — спросила я у Тупиты.

— Да, — кивнула моя подруга.

— Это — Тука, — представила меня Тупита этим двум девушкам.

Те кивнули, едва двигая головами. Они показались мне через чур спокойными. Похоже, обе были напуганы, почти шокированы происходящим.

— Поприветствуйте её, — подсказала им Тупита.

— Приветствую, Тука, — прошептала первая.

— Приветствую, Тука, — эхом повторила вторая.

Обе девушки немного пошевелились. Цепи тихонько лязгнули, отозвавшись на их движение.

— Мина, — позвала я.

Одна из рабынь посмотрела на меня.

— Ты видела того, кто вас захватил? — поинтересовалась я.

Она только отрицательно качнула головой.

— А Ты, Кара?

— Нет, — ответила та, задрожав всем телом.

— Скорее всего, это было животное или животные, — вместо девушек ответила мне Тупита. — Они не знают. Их вырубили сзади, одну за другой. Признаться, я сомневаюсь, верят они мне или нет, когда я рассказываю им о животном. Тела видели его у палатки Аулюса, когда оно завязало ей рот, перед тем как перевернуть её на живот, чтобы связать по рукам и ногам. Я тоже его видела, два дня назад, но в темноте и на какое-то мгновение. Когда я возвращалась из палатки Пьетро Ваччи в рабский загон. Оно выскочило из-за деревьев и схватило меня. Прежде, чем я смогла закричать, рот мне заткнули, а через пару инов я уже была связана.

— Тебя использовал Пьетро Ваччи в своей палатке? — осведомилась я.

— Два дня назад, — ответила Тупита.

— Тебя освободили от цепи, — заметила я.

— Мужчин, точнее большинство из них тоже освободили, — сказала она. — Только в отличие от них, я и девушки других цепей, должны просто ждать, чтобы увидеть, кем будут наши новые владельцы.

— Само собой, — кивнула я, — мы же кейджеры.

— Неужели это, правда было животное? — спросила меня Мина.

— Да, — ответила я.

— Ты видела его? — уточнила она недоверчиво.

— Можешь не сомневаться, — заверила я её.

— Еду — ломти хлеба и фрукты, нам бросают ночью, — рассказала Тупита. — Воду, тоже после заката, опускают в ведре. Потом сразу забирают.

— Нас что, будут поить только один раз в день? — удивилась я.

— Да, — кивнула Тупита, — так что напивайся под завязку.

— Как я сюда попала? — поинтересовалась я.

— Сквозь твои связанные спереди руки была продета сдвоенная верёвка, — объяснила она. — Когда Ты оказалась внизу, и мы смогли поддержать тебя, один конец веревки сбросили вниз, а за другой вытащили наружу. А путы с тебя уже мы сняли.

— Какого рода были путы? — спросила я.

— Пеньковая верёвка, — сообщила Тупита.

— Как-то странно, что у животного оказалась такая верёвка, не находишь? — поинтересовалась я мнением Тупиты.

— Так оно и есть, — признала она.

— А что это за место? — осведомилась я, оглядываясь.

— Похоже на заброшенный колодец, — ответила Тупита, — но он был несколько изменён.

— Как это? — не поняла я.

— Дно колодца, под нами, не земляное, песчаное или мягкая грязь, как это обычно бывает, а завалено, скорее всего, на высоту нескольких футов, большими камнями. Мы не смогли даже приподнять их. Да даже если бы и смогли, здесь нет места, чтобы сложить их. Можно считать, что под нами скала.

Я понимающе кивнула. Это место больше не было простым колодцем, пусть даже и заброшенным. Практически, теперь оно являлось ямой для содержания пленников.

— Но если это действительно животное, — заговорила Мина, — что ему нужно от нас?

— Очень может быть что, то же самое, что и от съеденного эдила в окрестностях Венны, — хмуро предположила Тупита

— То есть, оно держит нас здесь, чтобы потом съесть, — прошептала Мина.

— Возможно, — кивнула Тупита.

Мы все задрожали. Все мы ясно себе представляли, что вероятность того, что нас держали именно для такой цели, была очень велика. Это место действительно вполне могло бы быть своеобразной кладовой.

— Но, насколько мы все знаем, — поспешила успокоить нас Тупита, — пока никого отсюда не забрали, и тем более не съели.

— Оно может держать нас про запас, — предположила Мина.

— Мину и Кару поймали несколько дней назад, — продолжила Тупита. — Так что период возврата закончился, если это кого-то ещё интересует. Теперь любой, кто найдёт их, может заявить на них право собственности.

Безусловно, они по-прежнему оставались, и даже теперь, рабынями Ионика, но его право собственности в данный момент было таково, что, если возникнет спорный случай, то оно не имеет преимуществ перед новым собственником. Этот пункт в гореанском законе очевидно мотивирован соображением, что у рабыни всегда есть некий владелец. В случае смерти рабовладельца рабыня, как и другая собственность, переходит наследникам, или, если таковых не имеется, то государству.

— И их не съели, — добавила Тупита.

— Пока не съели, — поправила её Мина.

— Обратите внимание вот на что, — предложила Тупита. — Все мы здесь — женщины.

— Ну и что, — не поняла её Мина.

— А вам не кажется это интересным? — поинтересовалась Тупита.

— А ведь и правда! — воскликнула я. — Это вполне может быть то же самое животное, которое, ограбило эдила.

— Я бы этого не исключала, — кивнула Тупита.

— Значит, у него имеется понятие о покупательной способности денег, — сделала я логичный вывод, — и возможно какой-то способ использовать их.

— Согласна, — кивнула Тупита.

— Ты мне сказала, что когда меня опустили в яму, я была связана пеньковой верёвкой, — вспомнила я.

— Так и было, — подтвердила Тупита. — Вон там валяется.

— О чём вы обе говорите? — спросила озадаченная Мина.

— Мы думаем, — сказала Тупита, — если, конечно я не ошибаюсь, что, хотя это животное может питаться людьми, и вполне могло бы съесть и нас с вами, но, возможно, оно так не сделает, потому что мы были посажены сюда не в качестве еды.

— Я не понимаю, — призналась Мина.

— Оно может работать с людьми, — объяснила Тупита. — Если так, то, скорее всего, это работорговцы.

— Но вы же не знаете это наверняка, — заметила Мина.

— Нет, — признала Тупита. — Но посмотри вокруг себя. Разве Ты не замечаешь здесь ничего интересного? Неужели Ты не видишь, что мы все, вполне можем представлять интерес для мужчин?

Я смущённо опустила взгляд. Из всех девушек в яме, я одна была совершенно голой. У Мины и Кары оставались клочки рабочих туник, а у Тупиты даже большая часть её туники, разве что немного разорванная, возможно, в момент захвата её животным. На Теле был грязный узкий прямоугольный шёлковый лоскут.

— Лично мне кажется наиболее вероятным, — сказала Тупита, — что нас здесь держат не для еды, хотя такое животное или животные, могли бы съесть нас, а для передачи работорговцам нашего собственного вида.

— Точно, я вспомнила, — воскликнула я, — в темноте, прежде чем оглушить меня, оно поставило меня перед собой на колени!

— Замечательно! — обрадовалась Тупита. — Значит, теперь я уверена, что нам следует вставать перед этими животными на колени, и вести себя с ними точно так же, как мы вели бы себя с мужчинами. В таком случае они могут правильно рассматривать как рабынь, и, следовательно, они могут ожидать от нас соответствующее подчинение.

Мы даже поцеловались с ней, вновь обретя надежду.

— И что же нам теперь делать? — спросила Мина.

— Ты носишь ошейник и цепи, — напомнила Тупита. — Ты — кейджера. Как Ты думаешь, что Ты должна делать в подобной ситуации?

Мина по-прежнему непонимающе смотрела на неё.

— Будешь сидеть, и ждать, — пояснила Тупита.

— А как это животное смогла пройти в рабочий лагерь? — полюбопытствовала я.

— Оно вырыло ход под забором, — ответила Тела. — Оно не ударило меня сразу в палатке, возможно опасаясь, что владелец или Ты могли услышать. Животное протянуло меня под стеной палатки. А через некоторое время добралось до кустарника, скрывавшего вход в туннель. Затем протащив меня под землёй, оказавшись с другой стороны проволочного ограждения и убедившись, что вокруг никого нет, оно ударило меня по голове, и я потеряла сознание.

— А как Ты сюда попала? — поинтересовалась Тупита у меня.

— Я пришла в лагерь Пьетро Ваччи вместе с Аулюсом, — ответила я, — он хотел завершить переговоры, по поводу присвоения наёмниками рабочих цепей. Я была прикована к его стремени цепью.

— Ну что ж, это объясняет, почему Ты голая, — заметила она.

— Да, — кивнула я.

— Думаю, Ты прекрасно выглядела, когда шла прикованная цепью к его стремени, — сказала Тупита.

— Уверена, Ты выглядела бы не хуже, — улыбнулась я.

— Что же они за животные, что так показывают нас ради своего удовольствия, — притворно вздохнула моя подруга.

— Они — рабовладельцы, — усмехнулась я.

— Держу пари, что Ты гордилась тем, что тебя поставили к стремени, — уверенно заявила Тупита.

— Конечно, — засмеялась я.

— Рабыня, — махнула рукой Тупита.

— Конечно, рабыня, — не стала спорить я. — А разве Ты не рабыня, или не полная рабыня?

— Это точно, — улыбнулась женщина. — Я тоже рабыня, и, точно так же, как и Ты, моя дорогая Тука, рабыня полная.

— Ты сказала, что служила в палатке Пьетро Ваччи, — припомнила я.

— Да, — кивнула она.

— А это значит, что он признал тебя очень красивой, — заметила я, — раз отобрал для своей палатки.

— Если Ты пришла в лагерь с Аулюсом у его стремени, — усмехнулась Тупита, — то я готова спорить на что угодно, что Ты, тоже, не миновала цепи в палатке Пьетро Ваччи.

— Нет, — улыбнулась я, скромно потупив взгляд. — Не миновала.

— Он заставил меня кричать от удовольствия, — призналась Тупита.

— Меня тоже, — улыбнулась я.

— Не часто мне выпадала удача оказаться в руках такого мужчины, — заметила она.

— Меня это тоже касается, — согласилась я.

— Он — солдат и капитан, — пожала она плечами. — Он хорошо знает, как надо преподавать женщине её ошейник.

— Верно, — вздохнула я.

— Именно, когда я возвращалась от него в рабский загон, животное меня и захватило, — напомнила она.

— Значит, это из-за тебя, он разрешил мне охрану, чтобы проводить меня до загона, — поняла я. — По его обмолвке, я поняла, что что-то произошло с девушкой незадолго до моего появления в лагере, возможно, она загадочно исчезла или была украдена, и скорее всего по пути от его палатки к загону.

— Вероятно, он имел в виду меня, — сказала Тупита.

— Скорее уж, несомненно, — усмехнулась я.

— Интересно, что мы обе служили в палатке Пьетро Ваччи, а теперь обе оказались здесь, — заметила она.

— Что Ты имеешь в виду? — уточнила я. — Думаешь, что Ваччи замешан в нашем похищении?

— Конечно, нет, — отмахнулась женщина. — Ему проще был взять любую из нас и надеть свой ошейник. Кто осмелится перечить ему, когда за его спиной стоят несколько сотен наёмников?

— Логично, — признала я.

— Однако, — продолжила Тупита, — здесь может быть нечто большее, чем совпадение. Не могло ли случиться так, что животное, не относящееся к нашему виду, просто использовало выбор Ваччи, гарантируя себя в том, что его пленницы будут привлекательны для мужчин нашего вида?

— Точно! — поддержала я Тупиту. — Вероятно, именно так всё и было! А Тела вначале была первой на цепи и служила в палатке старшего надсмотрщика! Скорее всего, это тоже дало понять животному, что она будет подходящим приобретением!

— А что насчёт меня и Кары? — поинтересовалась Мина.

— Вы обе служили неподалёку от ограды, не так ли? — уточнила я. — Ваша цепь была там незадолго до вашего похищения?

— Да, — растерянно кивнула Мина.

— Возможно, на вас животному указали мужчинами, — предположила я, — и именно они определял вас как подходящую добычу.

— А эдил, скорее всего, просто столкнулся с животным случайно, — добавила Тупита.

— Возможно, — признала я. — Но, могло быть и так, что оно просто проголодалось.

— А разве не могло быть так, что оно убило из-за золота? — предложила Мина.

— Конечно, могло, — согласилась я. — Но не менее вероятно, что мотивов было два, и золото, и еда.

— Правда, — сказала Мина, задрожав от страха.

— Тука, — позвала меня Тела.

— Что? — отозвалась я.

— А как там господин? — спросила меня она.

— Господин? — не сразу поняла я.

— Аулюс, — пояснила Тела.

— Он в порядке, насколько я знаю, — успокоила её я.

— Хорошо, — сказала она с облегчением, возвращаясь на прежнее место и становясь там на колени.

Я пристально посмотрела на неё, и Тела смущённо опустила голову. Если раньше я подозревала, что её живот уже нашел своего настоящего владельца, то теперь я в этом была уверена. Конечно, мы рабыни должны загораться от прикосновения любого мужчины. Я не видела нужды рассказывать ей о некой «даме», и о том, что Аулюса попросили поспособствовать её обучению тому, что значит быть женщиной.

— Ты знаешь, что большинство мужчин было освобождено с цепи? — поинтересовалась у меня Тупита.

— Да, — кивнула я.

— Он пошёл к Венне, — сообщила она.

— Я знаю, — вздохнула я.

— Он даже не предпринял попытки поговорить о моей покупке, или хотя бы зарезервировать меня для себя, — обиженно сказала женщина.

— Мне жаль, — посочувствовала я.

— Похоже, что твоя кровь для него интереснее, чем моя любовь, — вздохнула она.

— Ты думаешь, что он всё ещё хочет убить меня? — спросила я.

— Я знаю, что он этого жаждет, — с грустью ответила Тупита.

Я вздрогнула. Сейчас, на дне колодца я была совершенно беспомощна. Если Мирус случайно натолкнётся на меня здесь, как я смогу убежать? Возможно, он опустит сюда веревку для других, но не для меня. Возможно, что потом он забросает меня камнями! Или накидает сюда ядовитых насекомых или змей! Или просто оставит меня здесь, умирать от голода?

Тут Тупита зачем-то начала отрывать подол своей туники.

— Ты зачем это делаешь? — полюбопытствовала я.

— Собираюсь дать тебе хоть какую-никакую одёжку, — пояснила она, — если, конечно Ты хочешь её.

— Твоя туника едва прикрывает тебя саму, — заметила я.

Но женщина уже оторвала узкую полосу от всей кромки своей одежды, и там где она разорвалась, связала узлом.

— Это будет твой пояс, — показала она, а потом оторвала приличный лоскут от верхней части своей туники.

— Тупита! — попыталась протестовать я.

— Теперь мы обе будем рабынями с голыми грудями, — заявила она. — Или Ты — бывшая земная женщина, всё ещё стыдишься красоты своей груди?

— Нет, конечно, — усмехнулась я.

— На вот, — сказала Тупита, вручая мне узкие полосы, оторванные от подола её туники и связанные вместе. Скрути их. Так будет прочнее. Вот так, правильно. Теперь повяжи вокруг талии.

Я закрепила этот непрочный узкий импровизированный пояс, сделанный из кривой скрученной ткани на себе, завязав на левом боку на бантик. Такой узел рабовладелец сможет развязать одним рывком.

— Теперь это, — сказала она, протягивая мне лоскут ткани, оторванный от верхней части её туники.

Я с благодарностью, аккуратно, подсунула полученный кусок ткани между моим животом и поясом, и разгладила его.

— Я вижу, что Ты знаешь, как вставить рабскую полосу под шнур на животе, — улыбнулась Тупита.

— Конечно, — кивнула я.

— Дай-ка на тебя посмотреть, — сказала она, — в твоём ошейнике и тряпье.

Женщина отстранилась, и осмотрев меня со всех сторон, заявила:

— Ну что ж, судя по твои неприкрытым грудям и низкому качеству пояса и ткани, что Ты носишь, я делаю вывод, что Ты — низкая рабыня.

— Да, Госпожа, — скромно потупилась я.

— И всё же Ты весьма соблазнительна, — заметила она.

— Спасибо, Госпожа, — улыбнулась я.

— А ткань, которую Ты носишь, за исключением вопроса её качества, вполне тебе подходит, — кивнула она, — её легко можно сдвинуть в сторону.

— Да, Госпожа.

Ношение таких лоскутов ткани или туник, которые могут быть легко сняты, служит самым разным целям. Например, это обеспечивает рабыне некоторое прикрытие, но с другой стороны, из-за сомнительности её характера и зависимости от разрешения мужчины и его снисходительности, одновременно и остро увеличивает ощущение ранимости женщины и возможности ей мгновенного использования. Такая одежда, прежде всего, напоминает ей, и вполне недвусмысленно, что она — рабыня. Кроме того, эти предметы одежды, благодаря их характеру, и, несмотря на желания или нежелания в этом вопросе самой рабыни, имеют тенденцию, на глубоком психологическом и физиологическом уровне, эротически возбуждать их носительницу, тем самым помещая её в ещё большую зависимость от мужчин. Трудно быть одетой, как рабыня и, со временем, даже если ты — свободная женщина, не начать чувствовать и хотеть, как рабыня. Кстати, это — весьма обычный первый шаг к порабощению свободной женщины, просто одеть её, как рабыню.

— Ну и как, готова ли я к выходу в зал? — полюбопытствовала я.

Старшая рабыня в таверне часто осматривает своих подчиненных, прежде чем разрешить им появиться в зале.

— Думаю теперь, — улыбнулась Тупита. — Ты, скорее, готова к стогу сена для непритязательных удовольствий извозчиков.

Я весело засмеялась шутке Тупиты, но потом, снова окинув взглядом окружающую нас обстановку, голые стены шахты и освещённое окно далеко над головами, несомненно, достаточно широкое, но отсюда кажущееся таким маленьким, как-то сразу скисла. Я снова с интересом отметила, что отсюда можно было увидеть звезды даже в ясный день.

Мы расселись в яме, на сухой листве покрывавшей камни, привалились к стене колодца спинами, и надолго замолчали.

Никто из нас не знал, какая судьба нас ожидает.

— Как вы думаете, животное было одно, или их несколько? — наконец нарушила молчание Тела.

— Понятия не имею, — пожала плечами Тупита.

— Они держат нас в неведении! — вдруг истерично закричала Тела. — Они ничего не говорят нам! Мы не знаем, где мы! Мы не знаем кто наши похитители, и сколько их! Мы не знаем того, что они собираются сделать с нами! Они рассматривают нас как…, как….

Тела вдруг запнулась.

— Как рабынь? — подсказала ей Тупита.

Тела поражённо посмотрела на неё, и в расстройстве ударила своими маленькими кулачками по обнаженным бёдрам.

— Да! — заплакала она.

— Ты больше не свободная женщина, Ты больше не Леди Лиера Дидирамач из Лидиуса, — спокойно напомнила ей Тупита. — Ты теперь — Тела, рабыня.

— Они делают с нами, всё что захотят! — всхлипнула Тела.

— Точно так же, как, они делают это со своими тарларионами, тарсками, и другими своими животными.

— Да, — прошептала Тела, и я заметила, как она испуганно отпрянула, но уже в следующее мгновение, внезапно, возбуждённо задрожала.

Девушка легла на покрытое опавшей листвой дно колодца и замерла, стараясь не встречаться с нами глазами.

Мы все снова надолго замолчали.

Мы не знали, какая судьба нас ожидает.

Мы должны ждать, чтобы узнать это.

Мы были рабынями.

29. Луг

— Этого мало! Мало! — возбуждённо приседая, выкрикивал невысокий мужчина, с искривленным телом и желтоватым болезненным цветом лица, стоявший спиной к нам, и тыкавший пальцем на одеяло, расстеленное прямо на земле.

Вся правая сторона его лица представляла собой побелевшую массу застарелого шрама. Его правое ухо было наполовину оторвано. Складывалось впечатление, что вся правая сторона его лица была стёрта неким ужасным, жестоким, длительным, и быстрым движением, как будто он пробороздил по шершавой каменной поверхности. Закрадывалось сомнение, что, будучи настолько изуродованным, у него был шанс найти себе друзей среди людей. И в пятерых сидевших на корточках подле противоположенного края одеяла мужчинах сквозила ничем не сдерживаемая брезгливость. Справа от одеяла, на земле, лежал вьюк, заполненный, как могло показаться всяческой мелочёвкой. Обычный вьюк мелкого коммивояжёра. Казалось, этот маленький мужчина был именно таким мелким странствующим торговцем, или, по крайней мере, был заинтересован в том, чтобы произвести такое впечатление.

— Если тебя не устраивает наше предложение, — сказал вожак этих пятерых, бородатый мужчина, — возвращайся в шахты Тарны, и почувствуй разницу.

Маленький торговец сердито откинулся назад на пятки.

— Кроме того, вы должны были принести мясо. Много мяса! — заявил он.

— Не глупи, — бросил один из сидевших напротив него на корточках мужчин. — Мы притащили тебе четверть вяленого тарска. Тебе этого достаточно чтобы продержаться в течение месяца.

— Этого мало! — возмутился торговец. — Нам нужно больше!

— У тебя там что, загон со слинами? — язвительно спросил один из мужчин.

Маленький торговец на некоторое время замолчал. Но потом заговорил снова, уже более сдержанно.

— Нам нужно больше, — заявил он.

— Ты можешь купить больше за серебро, — предложил мужчина, сидевший прямо напротив него, старший среди этих пятерых.

С маленьким мужчиной было двое компаньонов, которые, как и остальные, сидели на корточках, но по левую руку от нас. Эти двое с тревогой посмотрели друг на друга.

— Мы предлагаем тебе пятнадцать монет серебром, пятнадцать звонких, неподрезанных серебряных тарсков, — напомнил вожак. — Этого достаточно.

— Должно было быть двадцать пять! — заявил маленький торговец. — Пять за каждую!

— Мы дадим тебе три за каждую, — сказал бородач, ткнув пальцем в свой перевернутый шлем, лежавший подле него в траве.

— Нет! — сердито воскликнул торговец и, подскочив на ноги, прихрамывая, приблизился к нам. — Посмотри на них! Здесь нет ни одной, что, будучи выставлена раздетой на торги, не привлекла бы более высоких предложений цены! На Горе не найдётся такого мужчины, который не мечтал бы о том, чтобы такая красотка прошлась бы перед ним голой к его дому, чтобы там приковать её к рабскому кольцу! Ты посмотри на эти лица, на эти рабские формы! Здесь нет ни одной, кто не стоила бы пяти тарсков!

— Три тарска за каждую, — повторил вожак. — Хороших тарска.

— Эти две, — указал торговец на нас с Тупитой, — служили в палатке самого Пьетро Ваччи. Я это точно знаю! Я был в его лагере!

Значит это, поняла я, именно он, или, по крайней мере, один из тех, кто был в контакте с тем существом.

— А эта, — ткнул он пальцем в Телу, — была выбрана старшим надсмотрщиком, мужчиной, который мог выбирать почти из ста рабынь!

— Рабочих рабынь, — усмехнулся бородач.

Тела напрягались. Конечно, она была доставлена в лагерь чёрной цепи в качестве рабочей рабыни. Впрочем, как и все мы.

— Она когда-то была очень богатой женщиной из Лидиуса! — сообщил торговец.

— Ну и что, теперь-то она носит клеймо, — указал вожак.

— А вот эта, — заявил маленький торговец, снова обращая его внимание на меня, — танцовщица!

— Танцовщицы — ничто, — отмахнулся его оппонент. — Они идут по десятку за тарск.

Я возмущённо напряглась. Мужчины в Брундизиуме были готовы заплатить за меня весьма значительную сумму. Предположительно, я даже была одной из самых лучших танцовщиц того города.

— А эти две, — кивнул торговец на Мину и Кару, — просто красотки.

— Рабочие рабыни, — скривился бородач.

Тупита стояла на коленях по правую руку, Тела располагалась сразу слева от меня, потом шли Мина и Кара. Мы удерживались на коленях привязанные к жерди, которой касались затылками. Эти жерди, к одной из которых нас и привязали, очевидно, когда-то были частью ограды длинного низкого здания, возможно хлева для тарсков или стойла для тарларионов. Похоже, раньше здесь было своего рода ранчо, где занимались разведением животных. А предположила, что, скорее всего, всё-таки тарларионов, причём беговых, и не исключено, что их здесь не только разводили, но и объезжали и тренировали. До Венны было совсем недалеко. Сейчас ранчо было заброшено, и здесь царило запустенье. Как только нас вытащили из колодца, нас сразу же поставили к остаткам этой ограды, и плотно привязали к одной из её жердей за шеи. Руки нам связали за спиной.

Подъём из колодца был ужасен! Присев в ведре, раскачивающемся из стороны в сторону, отчаянно цепляясь за веревку, мы одна за другой поднимались наверх. Наверняка мы бы при таком подъёме верещали от ужаса, как резаные, и могли бы переполошить всю округу, но этого не случилось, поскольку следуя инструкциям мужчин сверху, мы заткнули себе рты смотанными в клубок верёвками. Верёвок валявшихся на дне колодца хватило только для Телы, Тупиты и меня самой. Для Мины и Кары их сбросили сверху. Наверное, в отличие от нас троих, спущенных вниз со связанными руками, их пару опускали, продев длинную сдвоенную верёвку через ручные кандалы. Так что, по крайней мере, мы с Телой и Тупитой вернули им свои верёвки, которые могли бы быть использоваться ещё не раз, как для спуска в колодец, так и для того чтобы сохранить тишину при подъёме оттуда. Я была несказанно рада, когда в колодце появился багор и, подцепив ведро и веревку, подтянул туда, где мужчина смог меня подхватить. Едва я оказалась на твёрдой земле, меня сразу поставили на колени. Пеньковую верёвку я должна была быстро выдавить изо рта языком в подставленную ладонь мужчины. Этот же самый шнур, всё ещё влажный от моей слюны, был использован, для того чтобы связать мои руки за спиной. Я даже не подумала, чтобы возразить этому. Я была счастлива уже от того, что снова оказалась на земле. Со связанными руками меня подвели к изгороди, поставили на колени и, прижав к жерди, привязали за шею рядом с уже стоявшей там Тупитой. Мои щиколотки, также, скрестили и связали. После меня привели Телу, и затем и Мину с Карой. В случае Мины и Кары шнуры просто пропустили сквозь ближайшие к их браслетам звенья цепей. Таким образом, разными способами, все мы пятеро, были сделаны абсолютно беспомощными, связанные, хотя и каждая по-своему, но с типичной гореанской эффективностью. С того места, где нас поставили на колени и закрепили, мы могли хорошо рассмотреть остатки строения, находившиеся на расстоянии приблизительно ярдов сорок от нас. Они, казалось, вырастали из небольшого луга, основная часть которого осталась у нас за спиной и слева. Напротив нас виднелись несколько небольших деревьев, возможно когда-то бывших садом, но ныне заброшенным, и вероятно уже в течение многих лет.

Заметив на себе взгляд одного из мужчин, сидевших напротив, я вдруг осознала, что имела неосторожность, позволить моим коленям излишне сблизиться. Я торопливо расставила ноги настолько широко, насколько только мне позволили верёвки на моих щиколотках. Именно так и следовало стоять мне, кейджере, перед свободным мужчиной. Он довольно улыбнулся, а я, смутившись, опустила голову.

Маленький мужчина, всем своим видом показывая, своё неудовольствие, хромая, вернулся на прежнее место и сел на корточки перед одеялом, напротив вожака этих пяти мужчин.

— Двадцать пять! — повторил он. — И мясо, намного больше мяса!

Было заметно, что он сердится, причём почти с того самого момента, как эти пятеро появились, из-за деревьев. Вероятно, он рассчитывал сразу получить оговоренную заранее сумму, но, как выяснилось, эти люди сочли целесообразным при данных обстоятельствах, не только поторговаться, ни и провести, или, сделать вид, что решили провести, тщательный осмотр предложенного товара.

Украдкой подняв голову, я наткнулась на пристальный, насмешливый взгляд мужчины сидевшего напротив меня. Я тут же снова уставилась в землю, вспомнив как меня, связанную, стоящую на коленях и беспомощно притянутую к жерди, корчило от его прикосновения! Рабочие туники Мины и Кары вначале откинули назад за плечи, а потом и сорвали. Обрывки верхних частей их туник теперь свисали позади с их запястий. А порванные остатки нижних частей одежды, висели внизу животов девушек. Теперь их прекрасные груди, линии талий и начало расширения бёдер были выставлены напоказ. Затем, юбки Мины, Кары и Тупиты, а также наши с Телой рабские набедренные повязки были подняты, возможно, чтобы проверить, удалены ли у нас волосы или выбриты, или не скрывались ли под тканью некие дефекты. В целом нас бесстыдно исследовали со всех сторон, особенно, с интимных. Мы были рабынями.

— Двадцать пять! — снова повторил невысокий торговец.

Этот коротышка, как мне показалось, был родом из Тарны. Это — город расположенный далеко на северо-востоке от Венны, и знаменитый своими серебряными рудниками. Так же, кстати, как и Аргентум, в котором я когда принадлежала Тиррению из Аргентума, служила в качестве приманки. Обычно мужчину уроженца Тарны можно опознать по двум жёлтым шнурами, примерно по восемнадцать дюймов длиной каждый, свисающим с пояса. Такие шнуры подходят для того, чтобы связать женщине руки и ноги. Постоянно наблюдая такие шнуры, женщина не может не понимать, что они в любой момент могут быть использованы для того, чтобы поместить её во власть мужчины. Значение этих шнуров, по-видимому, как-то связано с историей Тарны. Интересно, что в Тарне, предположительно, почти нет свободных женщин. Кроме того, говорят, что особенностью женского рабства в Тарне является то, что в город редко доставляют рабынь из других мест, как и вывозят оттуда своих. Эти рабыни — это их собственные женщины, которых, кажется, мужчины держат в неволе, причём в неволе очень серьезного вида. Даже если рабыня попросит, чтобы её продали из города, ей обычно в этом отказывают. Складывается впечатление, что рабство женщин в Тарне было не обычным гореанским рабством, а чем-то другим, в некотором смысле довольно отличающимся от стандартной неволи. Похоже, что оно было наложено на женщин города в качестве наказания, как будто, они были приговорены к нему. При этом, как это ни странно, и едва ли могло бы ожидаться в месте с такими суровыми порядками, самим городом управляет Татрикс. Её имя, как говорят, — Лара. Кроме того, как это ни парадоксально, первый министр Тарны, который стоит лишь на одну ступеньку в городской иерархии ниже Татрикс, вообще не из высшей касты, и весьма низкого происхождения. Я слышала, что его зовут — Крон, и он из касты кузнецов. Всё это, на мой взгляд, делает Тарну очень необычным городом. И при этом, сам город весьма хорошо защищён. Кстати, многие говорят, хотя, возможно, в шутку, что серебро Тарны может быть даже надёжнее серебра Аргентума, который является союзником Ара. А ещё говорят, что один мужчина Тарны стоит десяти уроженцев большинства других городов. Несмотря на то, что это, скорее всего не так, это заявление обычно не оспаривается, и воины из Тарны считаются одними из самых опасных противников на Горе. Весьма показательно то, что оплата наемников из Тарны обычно выше, чем у остальных. Многие наёмные компании используют их в качестве кадрового состава и офицеров.

— Нет, — стоял на своём бородач, сидевший на корточках с другой стороны одеяла, напротив хромого коротышки.

Невысокий мужчина, кстати, на поясе не носил два шнура Тарны. Это намекало на то, что, если он когда-то и был гражданином Тарны, то теперь этого гражданства был лишён. Возможно, он был изгнан из города. Бородатый мужчина в насмешку над ним, возможно несколько жестоко, напомнил о шахтах. Может быть, он когда-то в них трудился? Если так, то это предполагало, что он, скорее всего, когда-то был рабом или каторжником. В таком случае, он, конечно, не стремился вернуться в те места. Возможно, именно в шахтах он был ранен, изуродован и он приобрел особенности своей походки.

— Да! — выкрикнул коротышка.

— Слушай, я не хочу надолго задерживаться в этой местности, — сказал бородач. — Этим утром мы заглянули в лагерь Пьетро Ваччи. Там очень обеспокоены загадочным исчезновением второй девки подряд. Могут начать поиски. Кроме того, в лагере появился человек со слином. Он пришёл со стороны Венны вчера вечером.

— Есть кое-кто пострашнее слина, кто может идти по следу, — заявил низкорослый мужчина.

— Не боишься слина? — несколько скептически спросил бородач.

— Нет, — бросил коротышка.

— И кого же можно бояться больше, чем слина? — осведомился вожак пятерых мужчин. — Разве что ларла?

— Есть кого, — усмехнулся коротышка.

— Людей, наверное, — усмехнулся бородатый.

— Иногда, — кивнул коротышка, тревожно оглядываясь.

— Твой товар — кувшинные девки, — презрительно заявил бородач, — в лучшем случае, рабыни чайника и циновки или прачки.

Справа от меня задохнулась от возмущения Тупита. Её можно понять, ведь она была «первой девкой» в очень популярной таверне Брундизиума. Впрочем, она тут же сжалась и затихла, похоже, испугавшись, что, возможно, привлекла к себе их внимание. Конечно, рабыня часто хочет привлечь к себе внимание мужчины, но иногда она изо всех сил старается избежать оного. В такие мгновения она надеется, что хозяин, по крайней мере, официально, не будет замечать её. Встречу с его плетью, приятной не назовёшь. Уж очень болезненные воспоминания остаются от такой встречи. И кстати, хотя я, в отличие от Тупиты, смогла сдержаться, но тоже кипела от негодования. Я была первой, по крайней мере, какое-то время, в некоторых списках в банях Брундизиума. А ещё я была первоклассной танцовщицей, и если верить отзывам мужчин, одной из самых лучших в Брундизиуме! Видели бы они, как я извивалась в ногах мужчины в алькове, облизывая и целуя их, медленно двигалась вверх, чтобы потом, встав перед ним на колени, жалобно, с надеждой глядя на него снизу вверх, целовать, облизывать и умолять его о большем. Думаю, что они не были бы столь категоричны, оценивая меня, как простую «кувшинную девку». Уверена, что и Тела в тот момент была крайне рассержена. В конце концов, мало того, что она когда-то была богатой свободной женщиной, из благородной семьи и занимала высокое положение в обществе прекрасного города Лидиуса, так после её захвата и быстрого унижения до полной и безоговорочной неволи, была признана настолько красивой, настолько соблазнительной и желанной, что была выбрана из числа многих женщин для прямоугольника красного шёлка в палатке Аулюса. Не сомневаюсь, что Мина и Кара не были очень довольны услышанными эпитетами. Ведь красоту обеих нельзя было проигнорировать даже на первый взгляд. Уверена, что они обе хорошо знали об этом, и полагали что, вероятно, уйдут с торгов не за гроши. Будь в умах этих мужчин изначально какие-либо сомнения относительно нашей желанности или потенциала, то эти сомнения, должны были рассеяться после их тщательной экспертизы, которой мы все были подвергнуты. Чего им ещё было нужно, использовать нас для своего полного удовольствия? Может, они хотели отвести нас домой на недельку в порядке эксперимента!

— Замечательно, — усмехнулся коротышка. — Можете считать их хоть кувшинными девками, хоть рабынями для уборки, хоть прачками, это не моё дело. Можете использовать их для самых низких рабских работ. Можете избивать, сколько хотите, когда они приползут на животах к вашим постелям, умоляя о прикосновении! Для меня это не имеет никакого значения!

Думаю, что мы все были поражены услышанным. Ведь мы были изящной рабской плотью! Все мы! Честно говоря, я сомневалась, что на Горе нашлось бы много рабских прилавков, к которым были бы прикреплены сразу пять таких женщин, как мы. Само собой, почти все рабыни на Горе должны ожидать, что их приставят к какой-нибудь домашней работе, приготовлению пищи, шитью, уборке, стирке, глажке и тому подобному. В конце концов, мы были женщинами. Даже свободные женщины, в тех домах, где нет рабынь, выполняют такие работы. С чего же тогда мы могли ожидать, что нас освободят от них? Иногда даже высокие рабыни для удовольствий во дворцах Убаров должны, если им решат напомнить, что они всего лишь рабыни, раздетые догола и закованные в кандалы, встают на четвереньки и намывают полы щёткой. Однако мы были достаточно хороши для большего. Неужели, красота наших лиц и наши рабские формы не предполагают этого? Конечно, первой и самой существенной задачей рабыни, в действительности, любого вида рабыни, это доставлять удовольствие своему владельцу.

— Однако, — продолжил коротышка, — независимо от того, как вы хотите их называть, или что вы хотите о них думать, мы заключили сделку!

— А Домашний Камень у тебя есть? — насмешливо спросил бородач.

Я вздрогнула. Таким способом он только что сообщил коротышке, что тот не относится к тем, по отношению к кому требовалось соблюдать данное слово. Есть гореанская пословица, что только Царствующие Жрецы, изгои и рабы не имеют Домашнего Камня. Хотя, строго говоря, это, конечно, упрощение. Например, у животных всех видов, таких как тарски и верры, так же, как и у рабов, нет Домашних Камней. Также, любой, чьё гражданство, по любой причине, отменено с надлежащей правовой процедурой, больше не наделен правом на защиту Домашнего Камня этого города. Этот Домашний Камень больше не его. Теперь моё предлпожение о том, что хромой, возможно, был изгнан из Тарны, превратилось в уверенность. Правда, лично мне он не казался вероятным кандидатом в преступники, по крайней мере, в самом полном значении этого слова. Скорее уж те, с кем он имел дело, грубые, опасные и неопрятные мужланы, казались мне намного более вероятными претендентами на это звание.

— Берегитесь, — сказал коротышка.

Вожак этих пятерых мужчин озадаченно уставился на него.

— Назови свой Домашний Камень, — предложил бородач.

Маленький торговец раздражённо посмотрел вниз, а сорвал пучок травы.

— Значит нет у тебя Домашнего Камня, — объявил вожак с усмешкой.

— Двадцать пять серебряных тарсков за женщин, — сказал коротышка. — И мясо, много мяса!

— У тебя нет Домашнего Камня, — засмеялся бородач.

— По пять за каждую, — повторил тот, — пять, а не три!

— Замечательно, — кивнул вожак.

— Хорошо! — сказал коротышка.

— Не три, — усмехнулся бородач, — я два.

— Нет! — возмущённо выкрикнул мужчина.

— Ну тогда по одному за каждую, — ещё снизил цену бородатый мужлан.

— Берегись! — закричал на него торговец.

— Беречься? — удивился бородач. — Ты что, безумец? Кому Ты продашь этих кувшинных девок, если не нам? Ты сводишь этих двух к Ваччи, чтобы посмотреть, не выкупит ли он их? А этих трёх в Венну отведёшь?

— Соглашение с нами было справедливым, — напомнил коротышка.

— Нас здесь пятеро, — напомнил вожак, для верности ткнув в себя большим пальцем, и затем кивнув в сторону остальных сидевших чуть позади него. — А ещё трое ждут меня около спрятанного рабского фургона по ту сторону деревьев. Итого восемь. Против вас троих.

— Тебе стоило принести больше мяса, — покачал головой коротышка.

— Очевидно, Ты отказываешься продать нам этих женщин, несмотря на наше соглашение, — засмеялся неопрятный бородач. — Просто замечательно. Ты сам это решил. Значит, мы не будем их покупать. Мы просто заберём их с собой.

Тупита, я, да и другие девушки, в ужасе отпрянули назад, прижавшись к жерди, к которой были привязаны за шеи. Если бы нам хватило сил, то мы бы оторвали эту жердь от столбов, и бросились бы наутёк.

Бородач посмотрел на нас и рассмеялся ещё громче. Неужели, он подумал, что наш ужас вызван страхом того, что мы попадём в руки таких рабовладельцев, как он и его люди? А вот коротышка и двое товарищей, сидевшие на корточках позади и слева от него, не шевелились. Они замерли.

— Что это с вами? — озадаченно спросил бородач.

Внезапно один из его мужчин дико заверещал, оторванный от земли, его ноги беспорядочно задёргались в воздухе. Мы дружно завизжали. Существо, должно быть, было около восьми футов ростом. Изначально, наш ужас был вызван тем, что мы увидели, как оно высунуло свою голову из высокой травы, ярдах в семи-восьми позади и слева от этих пятерых мужчин. Возможно, оно пряталось там, в яме или в норе. Его уши стояли вертикально. Это перекусило шею мужчины и бросило труп рядом с четвертью туши вяленого тарска, которую они принесли.

Практически сразу второй мужчина схватился за меч, но животное, прежде чем клинок прошёл половину пути из ножен, опустившись на четвереньки, невероятно стремительным броском, оказалось рядом, схватило его и порвало его горло одним движением своих ужасных клыков.

Мы, не переставая, визжали от ужаса, в панике дёргаясь в своих путах, наполовину задыхаясь, но, продолжая извиваться у изгороди.

— Не обнажайте мечи! — крикнул коротышка. — Только не обнажайте свои мечи! Тогда он никого не тронет! Он безвреден!

Животное пристально смотрело на мужчин, которые испуганно отпрянув от него, замерли в том положении, в котором из застало предупреждение хромого коротышки. Их руки так и остались на эфесах мечей. Теперь они боялись не только вытащить клинки, но даже не осмеливались убрать с них руки. Наконец существо отшвырнуло от себя второе тело, безвольной куклой упавшее рядом с первым.

— Не вздумайте бежать, — быстро предупредил коротышка. — В этом случае он будет вас преследовать. Оставайтесь где вы есть. Не двигайтесь. Не обнажайте оружие. Он вполне дружелюбный. Это не причинит вам вреда.

Животное присело около двух мёртвых тел. Его пасть была красной от крови, так же, как и мех на челюстях и на морде. Оно, не отрывая глаз, следило за мужчинами, злобным и низким рычанием предостерегая их от необдуманных поступков.

— Не подходите к нему близко, — предупредил низкорослый торговец.

На мой взгляд, ему можно было этого не говорить, это было последним, что могло прийти в голову, оставшимся в живых троим мужчинам.

Животное опустило голову, но его уши по-прежнему стояли торчком. Я была уверена, что самый тихий звук, даже движение травы, возможно, был бы услышан этим монстром, тем более шорох стали покидающей ножны.

Я бессильно отвела взгляд.

— Вам нечего бояться, — заметил коротышка. — Он предпочитает тарсков.

— Сейчас он ест не тарска, — дрожащим голосом сказал один из мужчин.

— Он голоден, — пожал плечами торговец. — Не будьте к нему столь требовательны. Тарск сухой и жёсткий, а ваш товарищ свежий. Вам стоило принести больше мяса.

Животное подняло голову и, окинув взглядом мужчин, вернулось к своей трапезе.

— Посмотрите на его руки, — прошептал один из мужчин.

Лапу или руку, венчали длинные, сильные, толстые, многосуставчатые пальцы. Руки этого существа или одного из таких как оно, взявшись за прутья решётки рабского загона, легко разогнули их, пропуская его внутрь.

— У него шесть пальцев, — пробормотал второй.

— Кто это? — прохрипел бородач, к которому, наконец, вернулся дар речи.

— Зверь, — уклончиво ответил невысокий хромой мужчина. — Честно говоря, я сам не знаю, как оно называются. Я встретил их в прошлом году под стенами Корцируса.

— Их? — переспросил вожак.

— Да, — кивнул хромой коротышка, — Где-то здесь прячутся ещё двое.

Мужчины испуганно заозирались. Даже двое товарищей торговца, которые неподвижно сидели на своих местах, казались мне напряжёнными. Этот зверь возник из травы, словно по волшебству. Я даже предположить не могла, что на казавшемся мне пустом месте прячется столь огромный зверь. Похоже, они были очень квалифицированы в маскировке и, не исключено в преследовании.

— Что Ты имеешь в виду, «встретил их под стенами Корцируса»? — спросил бородач.

— Это произошло во время Серебряной войны. Скорее всего, они сбежали из города, когда Корцирус пал перед армией Аргентума, и гордую Шейлу, безжалостную Татрикс Корцируса свергли, — объяснил хромой.

Я услышала кое-что о Серебряной войне, когда была в Аргентуме. Говорят, что Татрикс Шейла была столь же красивой, сколь и гордой и безжалостной. Ей удалось сбежать и некоторое время скрываться. Однако, позже, она была, что интересно, поймана в Аре, причём, несомненно, к её позору и унижению, профессиональным охотником за рабами. Она была посажена в золотой мешок и привезена в Аргентум, чтобы предстать перед судом. Окончание у этой истории было следующее: она стала собственностью мужчины, который поймал её — охотника за рабами.

— Они вызвались из клеток во время беспорядков возникших при взятии города? — поинтересовался вожак.

— Не думаю, что они там сидели в клетках, — покачал головой коротышка.

— Их что, держали там, как домашних любимцев? — с благоговейным ужасом прошептал бородач.

— Точно нет, — усмехнулся хромой.

— Тогда я не понимаю, — проворчал вожак.

— Я расположился лагерем неподалёку от стен Корцируса, — начал рассказывать торговец. — Я приехал туда в надежде по дешёвке скупить у солдат кое-что из трофеев. Эти звери сами пришли в мой лагерь. Похоже, они почуяли еду. Я был в ужасе и бросил им всё съестное, что у меня было. Тогда я впервые повстречал таких существ, а до того раза я даже понятия не имел, что такие как они существуют.

— Они остались с тобой с того раза? — поинтересовался бородач.

— Да, — кивнул коротышка.

— Смотрите! — воскликнул один из мужчин, указывая на животное.

Зверь отреагировал на восклицание и, оторвавшись от поглощения мяса, с любопытством посмотрел на кричавшего, от чего тот поперхнулся и попятился назад.

Зверь намотал на лапу шнурок кошеля одного из лежавших мужчин и, резким рывком сорвал тот с пояса. Потом, не сводя взгляда с мужчин, он избавил от кошеля и второе тело.

— Ты научил его воровать, — поражённо проговорил бородач.

А животное меж тем открыло кошели и, высыпав их содержание в свою ладонь, быстро передвинуло, словно пересчитывая, монеты пальцем другой лапы. Его пальцы было слишком ловким, для такого большого животного. Я меня не было сомнений, что оно были сложными и хваткими приспособлениями.

Я с ужасом уставилась на странного зверя, который закончив с подсчётом ссыпал монеты обратно в один из кошельков, и швырнул тот на одеяло прямо к ногам коротышки.

— Они нашли меня полезным, — пояснил тот. — Ведь не трудно догадаться, что для них было бы трудно войти в город, сходить на рынок и купить продукты.

— Я не понимаю, — пробормотал побледневший бородач. — Эти существа — звери! Животные!

— Да, — кивнул хромой коротышка.

— Я даже представить себе не могу, что таких монстров кто-то в Корцирусе мог держать как домашних питомцев.

— Они и не были домашними питомцами, — заверил его коротышка.

— Я не понимаю, — растерянно признался бородач.

— Они были союзниками, — пожал плечами коротышка.

— Кто же из вас главный? — испуганно спросил вожак, переводя взгляд со зверя на коротышку и обратно.

В этот момент зверь поднялся над телами. Теперь стало ясно, что ростом он был не меньше восьми футов, и, должно быть, весил порядка восьмисот или девятисот фунтов. Устрашающие клыки высовывались с обеих сторон его челюсти. Его пасть и челюсти были красными от крови. Зверь вытер морду тыльной стороной одной из его длинных рук и, глядя в глаза бородатого, прорычал:

— Я — главный.

— Отпустите нас, — взмолился тот. — Заберите наши деньги! Только оставьте нам наши жизни!

Он трясущимися руками снял с пояса свой кошель и, торопливо и покорно, бросил его на одеяло, рядом с кошелём, в котором находились монеты двух убитых мужчин. Двое его остававшихся в живых товарищей поступили точно так же.

— Нет, нет, — сказал коротышка. — Ты опять ничего не понял. Мы не собирались нанести вам какой-либо вред. Это Ты не собирался вести дела по справедливости. Теперь у нас есть мясо, в котором они нуждались, хотя лично я, конечно, предпочёл бы другой его вид. Он взял только то, что было согласовано. Он просто взыскал своё, что ему причиталось. Точно так же мы хотим только по пять серебряных тарсков за каждую из этих женщин.

— Они нам не нужны, — поспешил заверить его бородатый.

— Не глупи, — бросил хромой торговец.

Он, пересев поближе к одеялу, взял кошель лидера и, высыпав из него несколько монет, разложил их на одеяле по пяти маленьким кучкам, по пять монет в каждой. Кошель с тем, что в нём осталось, он вернул бородачу. Двое других мужчин также забрали свои деньги.

— Само собой, монеты, что принадлежали тем двоим, — кивнул коротышка в сторону растерзанных трупов, — являются добычей.

— Конечно, — поспешил согласиться бородач.

Я думаю, что единственное, чего они все хотели в тот момент, это развернуться и бежать отсюда.

— Не бойтесь, — попытался успокоить их коротышка. — Он не причинит вам вреда. Он настроен дружелюбно.

Вдруг зверь поднял голову, его уши встали торчком. Было заметно, что он очень тщательно и возбуждённо принюхивался. Не трудно было понять, что такое животное должно было обладать необыкновенно острым обонянием и слухом. А в его превосходном ночном зрении, я уже убедилась на собственном опыте. Да и доказательств его свирепости и силы мы сегодня получили достаточно. Кроме того, он считал деньги и даже говорил. Он мог согнуть стальные прутья. Ему ничего не стоило уничтожить людей. Такое животное, могло быть неким видом доминирующей формы жизни. Какими маленькими и слабыми казались люди по сравнению с таким существом. Пожалуй, стоило опасаться за будущее моего собственного биологического вида! Всё чего мне хотелось в тот момент, это быть проданной как можно скорее, даже этим бандитам, оказаться запертой в закрытом рабском фургоне, и покинуть это место чем раньше, тем лучше. Впрочем, я уже не была уверена, буду ли я в безопасности даже там. Ведь я уже знала, что таком монстру, ради того, чтобы добраться до нас, ничего не стоит оторвать железные пластины, которые были способны удержать не только нас, но и сильных мужчин. Мне не дали разрешение говорить, а сама я не осмеливалась просить об этом, но будь у меня такая возможность, я бы умоляла мужчин отвязать нас от ограды, заключить в любые узы, которые мои похитители могли бы избрать для нас, даже в тесные клетки или проволочные куртки, просто ради того, чтобы они увезли нас из этого места!

— Что там? — поинтересовался коротышка у животного.

— Слин, — ответил зверь.

— Люди с ним есть? — уточнил хромой с тревогой в голосе.

— Нет, — мотнул головой тот.

— Тогда это дикий слин, — решил мужчина.

— Сейчас полдень, — заметил бородатый. — Слишком не подходящее время для дикого слина.

Он был прав, слин предпочитает охотиться ночью.

— Возможно, этот встал на следе табука прошлой ночью, — предположил коротышка. — Или на ваш след.

Я потянула руки, стянутые пеньковым шнуром, всё ещё влажным после пребывания в моём рту. Связана я была надёжно. Я в страхе задёргалась, но моя шея была привязана к жерди ограды. Если где-то поблизости был слин, то мы были беспомощны перед ним. Мы даже не могли убежать от него. Практически, мы были кусками мяса вываленными в его корыто для кормления.

— Мы не входили в эту область, пока это не рассвело, — сообщил один из мужчин.

Исходя из его замечания я поняла, что было маловероятно, чтобы слин, если он был один, охотился на кого-то из здесь присутствовавших. Этот следопыт обычно следует за первым запахом, который он почувствует, выйдя на охоту, а затем неустанно и стойко идёт по следу. Рассказывают истории о таких животных вставших на след добычи и фактически бегущих среди других животных, или даже людей, не уделяя им никакого внимания.

— Кроме того, слины редко нападают на группы, — заметил вожак пришедших. — Они предпочитают одиночных животных.

Это его замечание меня слегка успокоило.

— Давайте займёмся женщинами, — предложил бородач. — Мы слишком задержались в этом месте.

Честно говоря, я была рада услышать это решение. Пожалуй, в такой ситуации, я рьяно поддержала бы его даже если бы была свободной женщиной, предоставляя свои руки, чтобы их побыстрее связали, и, подставляя шею под караванный ошейник, лишь бы поскорее оказаться подальше от этого места.

— Развяжи им ноги, — бросил вожак одному из своих товарищей.

— Смотрите, — призвал один из компаньонов коротышки, указывая на луг.

Мужчина, который склонился, чтобы развязать узел на скрещенных щиколотках Тупиты, замер, выпрямился, и из-под ладони посмотрел в указанную сторону.

Оттуда к нам приближались два монстра, несомненно, товарищи того, что стоял рядом с нами. Один из них толкал перед собой мужчину. Другой тянул по траве за собой ремень с закреплёнными на нём ножнами и мечом.

— Нет! — отчаянно закричала Тупита.

Мужчина, споткнувшийся, но удержавшийся на ногах, от полчка зверя, несколько удивлённо и раздражённо посмотрел на неё. Зато во взгляде, которым он ожёг меня, светилась такая ненависть, что я невольно попыталась отстраниться от него, но лишь сильнее прижалась шей к ограде.

— Что Ты здесь делаешь? — поинтересовался коротышка у пленника.

Тот промолчал, и тогда за его спиной раздалось недовольное рычание.

— Он пришёл за мной, — заявила Тупита, излишне смело, на мой взгляд.

— Нет, — бросил мужчина, удивлённо посмотрев на неё.

— Зачем тогда? Что тебе тут нужно? — спросил коротышка.

— Я шёл за тем существом, — кивнул мужчина в сторону зверя, и потёр руку, в том месте, где тот его схватил.

— Он из лагеря Пьетро Ваччи, — сказал бородач. — Я видел его там два дня назад.

— Точно! — кивнул коротышка. — Теперь я вспомнил. Я тоже его там видел!

— Значит, он — один из наёмников Ваччи, — заметила один из товарищей коротышки.

— В таком случае, где-то поблизости должны быть другие! — забеспокоился второй. — Они ищут эти двух женщин.

— Я не состою на службе у Пьетро Ваччи, — заявил мужчина.

— Как же Ты тогда сюда попал? — осведомился коротышка.

— Следовал за этим, — указал он на животное, — как я уже вам сказал.

Монстр за его спиной угрожающе зарычал. Мне показалось, что ему не понравился тот факт, что человек смог выследить такого как он.

— Ты — охотник? — поинтересовался один из мужчин бородача.

— В некотором роде, — уклончиво ответил пленник.

— Ты — храбрый парень, — заметил один из людей бородача, — если решился преследовать такого зверя.

— Меня интересовал не зверь, — сказал пленник.

— Сколько людей с тобой? — спросил один из компаньонов коротышки.

— Я один, — сказал гордо тот.

— и что же ты здесь делаешь? — полюбопытствовал коротышка. — Кого Ты ищешь?

— Я ищу кровь одной рабыни, — заявил он, пристально посмотрев на меня.

Я опустила голову. Тупита стоявшая рядом со мной зарыдала.

Конечно, он отдал всего себя своей цели. Иначе было трудно понять ту гордость и силу духа, с которыми он говорил. Он рискнул всем, и всё потерял. Он стоял перед нами со сложенными на груди руками. Ради моей крови он осмелился преследовать столь ужасного монстра. Какой же мерой можно было измерить глубину его ненависти ко мне и его решимости. Мирус окинул всех окружавших его людей и нелюдей презрительным взглядом. Он считал ниже своего достоинства скрывать свои намерения или цели. Однако, зациклившись на преследовании своей кровавой цели, он не принял во внимание, что здесь могли быть и другие существа того же вида. И они взяли его. У меня не было никаких сомнений в том, что они тоже были своего рода охотниками.

— Убить его, — приказал самый крупный из монстров, по-видимому, их лидер.

Тупита протестующе закричала, но стоявший ближе всех к пленнику зверь ударил Мируса сбоку тыльной стороной его сжатой в кулак лапы. С отвратительным звуком голова пленника дёрнулась в сторону. Другое животное подхватило заваливающееся тело и швырнуло его на два других лежавших подле одеяла.

— Нет! Нет, — плакала Тупита. — Нет! Нет, нет!

— Здесь могут быть и другие, — заметил бородач. — Может мы осмотримся, разведаем местность.

— Вы понимаете? — спросил коротышка, обращаясь к самому крупному зверю.

Тот посмотрел на человечка, и его длинный тёмный язык высунулся между зубов и облизнул окровавленный мех сбоку его челюсти. Потом он окинул взглядом окрестности. Его уши встали торчком.

— Он хочет осмотреться, — пояснил коротышка, делая размашистое круговое движение рукой, как бы описывая луг. — Он хочет посмотреть. Вдруг здесь есть другие.

Животное отвлеклось от созерцания окрестностей, и вперило свой пристальный взгляд в коротышку. Тот, испуганно задрожав, прянул назад.

— Да, — прорычал зверь. — Мы будем смотреть.

— Расходимся, — велел коротышка своим компаньонам и товарищам бородатого. — Осматриваемся и возвращаемся сюда.

Я смотрела на Мируса из Брундизиума. Половина его головы была покрыта кровью.

— Это всё Ты виновата! — закричала Тупита, поворачивая голову ко мне, отчего державшие её верёвки врезались в шею, и она закашлялась.

— Прости меня, Тупита! — заплакала я.

— Ты теперь в безопасности! Можешь радоваться! Если бы я могла бы дотянуться, я бы убила тебя собственными руками!

— Пожалуйста, Тупита! — взмолилась я. — Я тоже скорблю! Он был добр ко мне!

— Это Ты этого хотела! — закричала на меня Тупита.

— Нет! — выкрикнула я в ответ. — Никогда я этого не хотела!

— Это — Ты его убила! — причитала женщина. — Это Ты превратила его в безумца! Это из-за тебя он изменился, стал похожим на бешеного зверя, который жаждет только крови! Это Ты виновата! Это Ты сделала его таким!

— Нет! — прорыдала я. — Нет!

Тупита запрокинула головы и завыла в полный голос.

— Прости меня, Тупита, — взмолилась я. — Прости меня!

— Это Ты убила его! — прорыдала она.

— Нет! Нет! — всхлипывала я.

Некоторое время мы с Тупитой рыдали на пару, топя наше горе в слезах. У нас не было возможности вытереть слезы, руки были связаны сзади, так что на наших лицах пролегли мокрые солёные дорожки. Я с жалостью смотрела на окровавленное неподвижное тело, лежащее поверх двух других.

— Тупита! — позвала я.

Но она, потерянная в своём горе мне не ответила.

— Тупита, — прошептала я. — Я не думаю, что он мёртв.

— Что? — вскрикнула Тупита.

— Присмотрись, — призвала я её. — Его раны всё ещё кровоточат.

— О, Господин! — внезапно, испуганно закричала она.

— Он очень сильный мужчина, — сказала я. — Я уверена, что он жив.

— Точно! — обрадовано воскликнула женщина. — Он жив! Мой господин жив! Он живой!

Она дикими глазами посмотрела на меня, с трудом повернув голову. Она смеялась и рыдала. На этот раз её слезы были слезами радости. Потом её радость, вдруг сменилась испугом.

— Тука, — растерянно пробормотала она. — Ты в ужасной опасности.

Я напрягся, внезапно осознав грозящую мне опасность, задрожала и подёргала руками, попытавшись освободиться от верёвки. Бесполезно.

— Может быть, он не придёт в себя до того, как нас заберут отсюда, — предположила я. — Вдруг, те монстры не заметят, что он жив. Тогда у него будет хороший шанс на спасение.

Внезапно, слева от меня, раздался испуганный вскрик.

— Смотрите, там, — сказала Тела. — Там, около колодца!

— Что там? — поинтересовалась Мина.

Как ни пыталась я вытянуть голову, но стоя на коленях, привязанная за шею к жерди, ничего не смогла разглядеть, и только расстроено простонала.

— Что это? — настойчиво спросила Мина.

— Теперь не его видно, — пояснила Тела. — Я думаю, что он зашёл за колодец.

— Так, кто же там был? — спросила Мина.

— Вон он! — в ужасе вскрикнула Тела. — Слин!

Теперь ужас вселился в нас всех.

— Скорее всего, он пришёл сюда не по нашему следу, — сказала Тупита. — Замрите и не шевелитесь!

Теперь мы все отлично могли видеть треугольную голову поднявшуюся над травой неподалёку от колодца. Зверь смотрел прямо на нас.

— Не шевелитесь, — прошептала Тупита.

Я не была уверена, смогли ли бы мы пошевелиться, даже если бы пожелали того. Кажется, мы все были парализованы от ужаса

Голова слина оставалась неподвижной около двадцати секунд. Если бы мы не знали куда смотреть, то, возможно, не заметили бы его, даже притом, что до него было всего несколько ярдов. Просто невероятно, как эти животные могут замирать на месте. Внезапно, зверь метнулся в сторону колодца и закружился вокруг него. Достаточно странно было увидеть, как он, поставив переднюю пару лап на стенку колодца, сунул голову внутрь, очевидно высматривая что-то внутри. Потом слин поднял голову и снова встал на землю всеми шестью лапами.

В этот момент Мирус, лежавший поверх других двух тел пошевелился и застонал.

— О, Господин, — простонал Тупита, чуть слышно, — только не сейчас. Только не шумите!

— Он весь в крови, — прошептала Кара. — Зверь пойдет к нему!

— Он не должен идти туда, — заявила Тупита. — Он может навредить моему господину.

— А что на счёт нас! — возмутилась Кара, и непроизвольно дёрнулась.

Цепь на её запястьях тихонько брякнула. Конечно, животное не могло не услышать этого!

— Мы не имеем значения, — напомнила Тупита. — Мы — всего лишь рабыни.

Кара застонала.

— Не просыпайтесь, Господин, — шептала Тупита Мирусу. — Лежите неподвижно.

Не думаю, что он мог услышать её шёпот. Что интересно, хотя я была уверена, что такое животное было в состоянии улавливать самые тихие звуки, даже шёпот, которым мы переговаривались, но, казалось, оно не обращало на нас никакого внимания. У него явно были иные намерения. Мирус снова застонал и приподнял, сначала голову, а потом и верхнюю часть тела. Всё же он был необыкновенно сильным мужчиной.

— Лежите неподвижно, Господин, — уже громче прошептала Тупита. — Здесь слин.

— Он стоит на следе, — тихо сказала Тела. — Присмотритесь к нему!

Теперь, зверь, стоявший у колодца, казался очень возбуждённым. Он уткнулся мордой в землю, ещё дважды обежал вокруг колодца, затем замер, сделал ещё один круг, но уже значительно шире. До меня донеслось его тихое нетерпеливое повизгивание. Слин на мгновение дёрнулся в нашу сторону, замер, принюхиваясь, затем снова двинулся к нам.

Раскачиваясь из стороны в сторону Мирус, весь залитый кровью, пополз к своему ремню с ножнами и мечём, отобранному у него одним из животных. Ремень лежал недалеко. Кстати, мечи двух убитых мужчин тоже лежали поблизости, один всё ещё в ножнах, другой наполовину вытащенный.

— Убирайся! Убирайся! — закричала Тела на слина.

Глаза зверя горели азартом. Это был серый охотничий слин.

Мирус с трудом поднялся на ноги. Он отбросил ножны, покачнулся, почти упал, но устоял на ногах, и встал вертикально. Эфес меча он держал двумя руками. Мужчина с мрачным удовлетворением посмотрел на меня, и сделал первый нетвёрдый шаг в мою сторону. Я вдруг поняла, что он намеревается убить меня.

— Сзади вас слин! — закричала Тупита. — Обернитесь, Господин! Обернитесь!

— Это не дикий слин! — вдруг крикнула Мина.

Точно! На звере был ошейник. Широкий, тяжелый, с острыми шипами ошейник.

Мирус медленно развернулся назад и встал между нами и зверем, выставив перед собой меч. Тут Тела, запрокинув голову, завизжала в истерике, дико, пронзительно, беспомощно. Слин уставился в нашу сторону.

— Это же Борко, слин Хендоу! — вскрикнула Тупита. — Это пришёл сюда, чтобы убить нас!

Он пришёл за нами! Он преследует нас, как беглых рабынь!

Внезапно, у меня в памяти всплыли слова Тиррения, моего бывшего владельца, о том, что некто в Аргентуме начал задавать ненужные вопросы. Он продал меня сразу после этого. А ещё мне вспомнилось, что я шла босиком у стремени Аулюса, от Венны до самого лагеря Пьетро Ваччи.

— Нет, — проговорил Мирус. — Он стоит на одном следе. Он здесь только ради одной добычи.

Я увидела, что слин пристально смотрит именно на меня.

— Господин, — позвала я Мируса. — Защитите меня!

Но мужчина, по-прежнему удерживая меч двумя руками, немного опустил оружие и отступил в сторону. Теперь он стоял между слином и Тупитой.

Борко равнодушно посмотрел на Мируса. Несомненно, он помнил его по Брундизиуму.

Не отводя взгляда от слина, на ощупь, Мирус разрезал веревку державшую Тупиту у ограды, а затем освободил женщину и от пут на руках и ногах.

— Не думайте обо мне, — всхлипнула Тупита. — Не дайте ему убить Туку!

Но Мирус, взяв её за руку, отступил назад.

— Я считаю, что это будет приемлемая и подходящая месть, — сказал он, глядя мне в глаза, — даже лучше тысячи ударов мечом. Я буду доволен, что Ты, моя дорогая Дорин, Тука, или неважно как ещё называли тебя твои владельцы, Ты вонючая, дешёвая, сочная, вероломная шлюха, будешь разорвана слином в клочья!

— Нет! — отчаянно закричала Тупита.

— Убей её, Борко! Убей! — крикнул Мирус, указывая на меня остриём его меча.

Я закрыла глаза. Но, к своему удивлению, вместо рвущих меня зубов, я почувствовала, как огромная холодная морда животного, ткнулась мне в левую подмышку. У меня перехватило дыхание, и я тонко вскрикнула, но скорее от щекотки. В этот момент мне показалось, что в этом жесте не было угрозы. Конечно, возможно, что зверь решил удостовериться в моём запахе непосредственно перед нападением. Однако слин не спешил нападать. Он снова потёрся мордой по моему телу. Мне даже показалось это неким жестом привязанности. Я вспомнила, как зверь точно так же вёл себя с Хендоу. Борко тыкался в меня носом, не проявляя ни капли агрессии. Вдруг, я почувствовала, как он лизнул меня своим большим языком через всё тело.

— Молодец Борко! Хороший Борко! — обрадовано крикнула Тупита.

— Убей! — вторил ей Мирус. — Убей её!

Борко повернул головы к Мирусу и, как мне показалось, насмешливо посмотрел на него.

— Ладно, глупое животное, — протянул тот. — Тогда я сделаю это сам!

Мирус снова поднял меч и сделал шаг в мою сторону. Поведение слина мгновенно изменилось на диаметрально противоположное. От него внезапно повеяло ощутимой угрозой и ненавистью. Мех на загривке встал дыбом, в глазах сверкала злоба, низкое рычание заклокотало в горле.

Пораженный Мирус отпрянул.

Думаю, если бы Борко не знал его ещё по Брундизиуму, как друга его хозяина, то он, скорее всего уже напал бы на него. А так он просто продемонстрировал мужчине, что он не позволить ему приблизиться ко мне.

— Это защищает её! — восхищенно закричала Тупита. — Посмотрите! Господин, он убьет вас, если Вы попытаетесь причинить ей вред! Давайте уйдём! Пусть она живёт! В чём смысл так беспокоиться из-за рабыни?

Мирус был в ярости. Держа меч в одной рукой, он приподнял его. Совсем немного, но Борко тут же зарычал, не сводя с оружия внимательных глаз.

— Господин, освободите других девушек, — предложила Тупита. — Уведите нас подальше от этого места до того, как вернуться те монстры!

Мирус бросил на женщину взгляд полный гнева.

— Когда-то Вы использовали меня, получая от этого немало удовольствия, — всхлипнув, сказала Тупита. — Неужели я больше неинтересна для вас? Я стала настолько непривлекательной? Вы забыли меня? Неужели это было так давно?

Мирус издал яростный, почти звериный рык.

— Посмотри, вот Тела, — указала она. — Она была девушкой старшего надсмотрщика. А вот Мина и Кара! Обе красавицы! Вы можете заявить о праве меча на всех нас!

Мирус, потеряв над собой всякий контроль, наотмашь ударил Тупиту тыльной стороной ладони, отбросив от себя. К счастью сил у него осталось немного. Женщина покачнулась, отступила назад, оперевшись на ограду по правую руку от меня. Из уголка её рта потекла струйка крови.

Мужчина покачнулся. Свежая кровь выступила на его лице.

— Смотрите! — вдруг закричала Тупита, указывая рукой через луг.

Мирус, обессилев, опустился на одно колено. Он был очень слаб от потери крови. Казалось, что он с трудом удерживал свой меч в руке.

Мы посмотрели туда, куда указывала Тупита. Огромная фигура шагала через луг по направлению к нам. Трудно было перепутать его с кем-то другим, хотя теперь он во многом отличался от того, каким я его когда-то знала.

— Это — Хендоу! — воскликнула Тупита.

— Точно, это он! — закричала я.

Но это был совсем не тот Хендоу, которого я помнила по Брундизиуму. Тот же рост, те же широкие плечи, те же могучие руки, но теперь к нам приближался загорелый, похудевший Хендоу, но при этом в чём-то ещё более ужасный и жестокий, чем тот, которого я знала. А ещё этот Хендоу, держал в руке окровавленный меч.

— Мирус! — закричал великан. — Старый друг! Ты что здесь делаешь?

— Хендоу! — с трудом проговорил Мирус, со слезами на глазах. — Дружище!

— Да Ты же ранен! — воскликнул Хендоу.

— Рад тебя видеть здесь, — слабым голосом сказал Мирус.

— Ты прости меня, старый друг, за то, что оттолкнул тебя тогда в Брундизиуме, — сказал Хендоу. — Признаю, я был дураком.

— Как Ты нашёл нас здесь? — поинтересовался Мирус.

— Следовал за Борко, — объяснил Хендоу. — А потом услышал крик.

Скорее всего, это был крик Телы. Я сразу заподозрила, что и другие тоже, наверняка, слышали этот крик.

— Господин, нам надо поскорее уходить отсюда! — влезла в разговор Тупита.

— Твой меч окровавлен, — заметил Мирус.

— Да встретил тут одного. Он решил оспорить моё право находиться здесь, — усмехнулся Хендоу.

— Господин, уведите нас отсюда, пожалуйста! — взмолилась Тупита.

— На колени, — приказал ей Хендоу с ужасной беспощадной властностью.

Тупита незамедлительно опустилась на колени и замолчала.

Хендоу же подошёл и присел передо мной.

— Хороший Борко, — похвалил он своего зверя, потрепав по холке. — Молодец Борко!

Слин прижался к хозяину своей модой и облизал его обнаженную руку. Хендоу погладил меня ладонью по щеке, причём сделал это с чрезвычайной нежностью.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Они хорошо тебя закрепили, — улыбнулся мужчина.

— Как и полагается поступать с рабыней, Господин, — отозвалась я.

— Поблизости есть другие, — сообщил Мирус. — Мужчин было шестеро, и с ними три странных зверя. Не слины.

— Ещё, где-то имеется рабский фургон, — добавила Тупита. — Около него трое мужчин, по крайней мере, так было сказано.

— Рабского фургона я не видел, — сказал Хендоу.

— Мужчину Ты прикончил? — осведомился Мирус.

— Ну, мне показалось, да, — кивнул Хендоу. — Без головы не живут.

— Тогда здесь остались ещё, по крайней мере, пятеро, — заметил Мирус, — и животные. Они-то как раз самые опасные.

— Они говорили ещё о троих в рабском фургоне, Господин, — напомнила Тупита.

— Драться сможешь? — спросил Хендоу. — Это было бы как в старые добрые времена до таверны.

— Боюсь, в этот раз я тебе не помощник, — признался Мирус. — Не трудно заметить, что я слаб. Подозреваю, что потерял много крови. Меч в руках держать ещё смогу, а вот бороться я смогу только за то, чтобы остаться в сознание.

— Я тебя здесь одного не оставлю, — заявил Хендоу. — Уж лучше мы погибнем вместе.

— Нет, — прохрипел Мирус. — Лучше пусть умирает только один.

— Я не оставлю тебя, — повторил Хендоу.

— Если хочешь, чтобы я умер спокойно, сделай для меня всего одну вещь, перед тем как уйдёшь, — попросил его Мирус.

— Я тебя не оставляю Вас, — стоял на своём Хендоу.

— Просто прикажи Борко порвать ту рабыню, — сказал Мирус, указывая на меня, — или, если хочешь, убей её для меня своим мечом.

— Мирус, дружище! — воскликнул Хендоу.

— Она предала меня, это из-за неё я оказался в цепи Ионика! — прорычал Мирус.

— Ложь! Ложь! — выкрикнул Хендоу в ярости.

— Это правда, — сказал Мирус. — Я клянусь в этом нашей дружбой.

— Правда ли это? — недоверчиво спросил меня Хендоу.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Она была приманкой! — закричала Тупита в мою защиту. — Разве мы не должны повиноваться хозяину? Мы же — рабыни!

— Ну что ж, кажется, здесь действительно есть шея, по которой меч плачет, — признал Хендоу.

— Да, — прохрипел Мирус.

— Сил на один удар наберёшь? — поинтересовался Хендоу.

— Думаю да, — кивнул Мирус.

— Ты, конечно, предпочёл бы сделать это дело своей рукой, — предположил Хендоу.

— Да, — ответил Мирус, с трудом поднимаясь на ноги.

Он снова перехватил меч двумя руками. Признаться, я усомнилась, что он смог бы простоять на своих подкашивающихся ногах дольше, чем мгновение — другое.

— Замечательно, — сказал Хендоу. — Теперь руби Тупиту.

— Тупиту? — ошарашено спросил Мирус.

Маленькая женщина отпрянула, но осталась стоять на коленях, там где стояла.

— Да, — развёл руками Хендоу. — Я поймал вора, к логову которого меня привёл Борком. Он быстро заговорил, стоило только сломать ему ноги. Это Тупита выкрала Дорин, обманом вынудив её выйти из дома. Она-то думала, что та всё ещё моя первая девка. Тупита намеревалась продать её, и использовать вырученные деньги, на покупку остраки на полёт на тарне из Брундизиума, притворившись свободной женщиной. Таким образом, она — беглая рабыня.

Кроме того я заявляю право меча на них обоих. Оспаривай его у меня, если хочешь. А дальше я выяснил у вора, что они обе были проданы в Самниуме. Я даже сохранил ему жизнь за то, что он оказался любезным. Думаю, он со своим товарищами, продолжает красть других женщин, но мою таверну они теперь обходят десятой дорогой. А в Самниуме, слин снова взял след. Мы с Борко шли по нему в течение многих недель. Конечно, мы много раз теряли его, но всякий раз нам удавалось найти его снова. В самый последний раз мы нашли его на дороге к Виктель Арии, к югу от Венны. Так что, как Ты теперь сам видишь, если бы не Тупита, не её побег, не её предательство сестры по неволе, не её готовность принять на себя регалии свободной женщины, что само по себе самое большое преступление, эта рабыня не оказалась бы в Аргентуме и не завела бы тебя в ловушку. Если кто-то из здесь присутствующих виноват перед тобой, то это — Тупита. Соответственно, я даю тебе своё разрешение убить её.

— Нет! — выкрикнул Мирус.

— В таком случае, возможно, рубить следует головы обеих, — пожал плечами Хендоу.

— Нет! — закричал Мирус, и покачнувшись занял позицию между Хендоу и Тупитой. — Беги Тупита! Беги!

— Оставайся на коленях, рабыня, — угрожающим голосом скомандовал Хендоу. — Прежде, чем Ты сможешь пробежать два шага, я натравлю на тебя Борко.

Тупита осталась там, где была.

— Почему Ты сбежала от Хендоу? — прохрипел Мирус, обернувшись к Тупите.

— Потому, что вас там больше не было! — заплакала женщина. — Вас прогнали. Вы ушли! А я был охвачена ненавистью к Дорин, из-за которой Хендоу вас уволил. Я решила продать ей, и показать вам всем, сбежав из Брундизиума.

— Но твой побег не удался, не так ли? — поинтересовался Хендоу.

— Нет, Господин! — всхлипнула она.

— И теперь Ты, как и прежде рабыня, в ошейнике, полуголая, стоящая на коленях и трясущаяся за свою жизнь!

— Да, Господин, — признала Тупита.

— Даже если бы тебе удалось выбраться из Брундизиума, куда Ты собиралась пойти? — полюбопытствовал Хендоу. — В каком городе или деревне Ты ожидала, что твоим прошлым не заинтересуются и не расследуют? Где Ты рассчитывала снять ошейник? Как Ты собиралась избавиться от клейма?

Стоявшая на коленях Тупита рыдала.

— Есть ли у такой как Ты, надежда на побег? — спросил мужчина.

— Нет, Господин, — сквозь слёзы проговорила Тупита. — У такой как я нет никакой надежды на побег.

— Почему же Ты решилась на такую глупость? — спросил Мирус, при этом не сводя глаз с Хендоу.

Признаться, для меня было загадкой, как Мирус так долго смог оставаться на ногах.

— Неужели Вы не понимаете? — всхлипнула Тупита. — Я сделала это из-за вас!

— Что за чушь! — воскликнул Мирус.

— Я не хотела оставаться там без вас, — пояснила она.

— Эх Ты, маленькая дурочка, — сказал он.

— А ещё я ревновала к Дорин. Я подумала, что Вы заинтересовались ей!

— Конечно, я нашёл её интересной, — признал Мирус, — у меня было много рабынь, и она, возможно, была наиболее красивой из всех, тем не менее, она для меня никогда не была чем-то большим, чем ещё одной распутной девкой, которую я мог бы, время от времени, на пару анов, если бы мне понравилось, брать в альков для моего удовольствия.

— О, Господин! — вздохнула Тупита.

— Но какое тебе до этого дело? — осведомился Мирус.

— Неужели Вы не понимаете, Господин? — всхлипнула она. — Хотя Вы едва ли знали о моём существовании, пусть Вы могли презирать, ненавидеть меня или смеяться надо мной, но я — ваша любящая рабыня!

Кажется, это признание Тупиты поразило Мируса.

— Да! — закричала она. — Я — ваша любящая рабыня! Я поняла это с первого раза, когда Вы бросили меня к своим ногам! Даже если бы Вы заковали меня в тысячу цепей и тысячу замков, они не смогли бы держать меня надёжней, чем любовь к Вам! Вот и всё, я призналась! Теперь убейте меня, если на то будет ваша воля!

Тупита опустила голову и затряслась от рыданий.

— Если Ты не можешь поднять меч, — заметил Хендоу, — то, похоже, мне придётся сделать это самому.

— Нет! — закричал Мирус.

— Ты думаешь, что в твоём состоянии, сможешь её защитить? — удивился Хендоу.

— Я буду защищать её пока смогу, даже если придётся умереть за неё! — заявил Мирус.

— Ты что, решил, что она — свободная женщина? — осведомился Хендоу. — Она — всего лишь рабыня.

— Для меня она стоит больше, чем десять тысяч свободных женщин! — прорычал Мирус.

— Эта шлюха? Эта рабыня? — презрительно спросил Хендоу. — Женщина, которая может быть куплена с рабского прилавка?

— Да! — выкрикнул Мирус.

— Отойди в сторону, — бросил Хендоу.

— Пощади её! — прохрипел Мирус.

Мужчина ещё мог держать меч, но использовать его — врятли. Я боялась, что он вот-вот потеряет сознание.

— Проявите милосердие, Господин! — попросила я Хендоу.

— Вы теряешь кровь, дружище, — заметил Хендоу. — Не думаю, что Ты долго простоишь на ногах. В таком случае, тебе лучше напасть сейчас, пока у тебя ещё остались силы.

— Я заклинаю тебя нашей прошлой дружбой, — слабым голосом попросил Мирус, — не убивай её.

— Но сам Ты хочешь убить эту рабыню, не так ли? — спросил Хендоу.

— Да, — признал Мирус.

— И при этом не хочешь, чтобы умерла Тупита? — уточнил Хендоу.

— Не хочу, — кивнул Мирус.

— В таком случае, — улыбнулся Хендоу, — у нас есть повод поторговаться.

Мирус раздражённо посмотрел на него, но в его взгляде чувствовалась некая неуверенность.

— Слишком поздно! — простонала Тупита. — Смотрите!

Мы все перенесли внимание в указанном ей направлении, и увидели, что окружая нас, приблизившись на расстояние уже нескольких ярдов, стояли мужчины. Их было пятеро. Монстры были с ними.

Борко угрожающе рычал.

— Здесь слин, — заметил бородач. — Плохо, что мы не захватили копья.

Коротышка держался позади своих людей, вооружившихся мечами, и выглядевших весьма решительно. Похоже, что они, боялись куда меньше бородача и оставшегося с ним мужчины. Уходил-то он с двумя своими подельниками. Вперёд выступили двое из вернувшихся монстров и зарычали в ответ на рычание Борко. Внезапно, я осознала, что они нисколько не опасались даже зверя столь ужасного, как слин. Вооруженные только их собственными зубами и когтями они расценивали себя выше его.

— Это ещё что за монстры, — проворчал Хендоу, слегка удивлённо.

— Где Лициний? — спросил бородатый.

— Мда, крупные парни, — протянул Хендоу. — Пожалуй, я бы тоже не отказался от копья.

— Твой меч окровавлен, — указал бородач.

— Возможно, это именно я повстречался с Лицинием, — пожал плечами Хендоу.

— Ты должен были уйти, — простонал Мирус.

— Нет, — сказал Хендоу.

— Остерегайтесь его, — предупредил бородатый. — Что-то мне подсказывает, что он знает с какой стороны держаться за меч.

— А Ты подойди поближе, — предложил Хендоу. — Посмотри на кровь на клинке. Может, узнаешь её.

Борко немного присел, отчего плечи его передних лап оказались выше головы. Слин глухо ворчал.

— Борко, мой старый друг, я освобождаю тебя, — сказал Хендоу. — Уходи. Возвращайся в природу. Давай. Ты свободен!

Но зверь не двинулся с места, оставаясь около своего хозяина.

— Как хочешь, — пожал плечами Хендоу. — Это твой выбор дружище.

— Мы пропали, — прохрипел Мирус. — От меня сейчас пользы мало.

— Просто встань позади меня, — сказал ему Хендоу.

Но Мирус остался на месте, просто опустился на одно колено. Признаться, я не понимала, как он мог оставаться в сознании. Всё же это был мужчина невероятной жизненной силы.

— Да, уродливые зверушки, — заметил Хендоу, разглядывая двух монстров.

Те осторожно пошли на него.

— Хей, парни, — воскликнул Хендоу. — Что это вы посылаете своих любимых уртов впереди себя? А самим слабо продемонстрировать свою смелость. Докажите мне, что вы — мужчины!

— Не отвечайте на его провокации! — призвал бородач. — Посмотрите на кровь Лициния на его мече и поостерегитесь!

— Умные ребята! — рассмеялся Хендоу.

— Присматривайте за слином! — крикнул коротышка монстрам. — Он может быть опасен!

Губы одного из зверей, того что подошёл уже совсем близко к нам, ему оставалось пройти каких-то пятнадцать футов, обнажили клыки. На его морде появилась гримаса, которую можно было принять за выражение развлечения. В этот момент я вспомнила, что эти монстры разумны.

— Бегите, Господин! — закричала я. — Бегите!

Но Хендоу и не подумал убегать. Всё его тело казалось напряжённым и, в то же время наполненным жизнью. В этот момент, он чем-то напомнил мне Борко. Конечно же, он ни за что не оставил бы Мируса. Но у меня не было сомнений, что ему не сравниться в быстроте и силе с животными, которые медленно, но неотвратимо надвинулись на него. По моим щекам побежали бессильные слёзы.

— Остерегайтесь животных, Господин, — предупредила я. — Они разумны. Они могут думать и говорить!

— Так, — протянул Хендоу. — Я смотрю, в твоей маленькой смазливой головке всё ещё живёт лживый язык. Надеюсь, Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда Ты решила солгать мне?

Я застонала. Тогда я была выпорота плетью, которую потом пришлось поцеловать. А потом, хозяин поставил меня на колени, головой в пол и с руками, сжатыми на затылке, и изнасиловал.

— Я не лгу вам, Господин, — сказала я.

— Эй Ты, большая уродливая скотина, — позвал Хендоу вожака этих монстров, который стоял немного позади. — Она врёт мне, не так ли?

Губы зверя немного приподнялись, обнажая клыки.

— Конечно, — прорычал он.

— Я так и думал, — усмехнулся Хендоу.

Я почувствовала себя несколько смущенной и напуганной, но, одновременно, я ликовала. Его, казалось бы, столь странный вопрос, обращённый к животному, показал, что поверил он именно мне. Впрочем, уже в следующее мгновение я поняла, что о способности этих существ, по крайней мере, понимать человеческую речь Хендоу, конечно, мог догадаться по предупреждению коротышки и ответной реакции одного из животных. До меня дошло, что Хендоу по-своему использовал меня, чтобы раздражать своих противников и играть с ними. Он использовал меня, рабыню, в своих целях, как элемент своей тактики. Насколько же он превосходил меня! И как правильно то, что я должна согласно законам природы быть всего лишь рабыней такого мужчины!

— Эй, парни, вы вообще-то кто? Похожи на уртов-переростков? Я прав? — полюбопытствовал Хендоу.

Вожак животных выпрямился во весь свой рост. Казалось, что во вставшем дыбом на голове и плечах зверя мехе, потрескивают искры. В его глазах разгоралось пламя ярости. Тела закричала от страха. Уши зверя откинулись назад, прижавшись по бокам его головы. Кстати, точно так же, как и уши Борко. Похоже, это свидетельствовало о его готовности к схватке. Теперь уши были менее уязвимы, а вероятность того, что их оторвут или откусят, существенно снижена.

— Честно говоря, я никогда не видел, чтобы урты вырастали до таких размеров! — заявил Хендоу.

— Мы — Народ! — прорычал вожак монстров.

— Удивительно, — восхищённо сказал Хендоу, обращаясь к коротышке, которого, он совершенно справедливо заподозрил в сотрудничестве с животными. — Как тебе удалось заставить уртов говорить?

— Не позволяйте ему разозлить вас! — крикнул коротышка животным. — Неужели вы не видите? Он обманывает вас!

Мне показалось, что монстры не были готовы слушать его. Всё их внимание было приковано к Хендоу. Я беспомощно застонала, подёргав запястьями. Как надёжно они удерживались на месте, за моей спиной, связанные пеньковым шнуром! У меня не было ни единого шанса освободиться от пут!

— Отличная уловка, — похвалил Хендоу коротышку. — Сделай это снова! Заставь их говорить!

Вожак животных, в ярости, произнёс нечто на своём жёстком, рычащем, варварском языке. В его фразе было что-то от рёва льва, шипения слина, рычания пантеры. Но не оставалось сомнения, что этот пугающий поток звуков был некой формы модулированной речи, которой монстр общался со своими товарищами. Вожак ткнул своим длинным пальцем в Хендоу. С этого момента они, кажется, напрочь, забыли о слине. Однако этого нельзя было сказать о самом слине, который не отрывал своих глаз от ближнего к нему монстра. Первый зверь бросился на Хендоу, но ему не суждено было достичь человека. Борко серой молнией мелькнул в воздухе, и вонзив свои острые зубы в горло, сбил атаковавшего монстра с ног. Четыре задних лапы слина со страшной скоростью замелькали в воздухе, разрывая кожу на брюхе чудовища. Второй зверь прыгнул на помощь к своему товарищу, но Хендоу с размаху опустил свой меч на основание его шеи. Однако сталь не перерубила толстый позвоночник животного, хотя кровь обильным потоком оросила мех на его спине. Зверь обернулся, попытавшись схватить мужчину, но тот нанёс колющий удар мечом. Клинок вошёл в тело животного дюймов на шесть, но монстр, хотя и остановился, но остался на ногах. Медленно он опустил голову вниз, а потом снова уставился на осмелившегося противостоять ему человека. Он не падал. Хендоу отступил на шаг назад. Кажется, только с этот момент он полностью постиг природу этих животных, их власть, силу, энергию и то, насколько трудно будет убить их или хотя бы нанести им непоправимый вред. Два товарища коротышки бросились вперёд. Хендоу отскочил от прежнего противника, чтобы встретить новую угрозу. Мирус попытался подняться на ноги, но не смог. Я почувствовала руки Тупиты на моих запястьях. Женщина безуспешно пыталась развязать узлы. Раненый Хендоу зверь, решил вернуться на помощь своему товарищу, один на один дравшемуся с Борко. Вожак монстров присев около них на четвереньки, кружил вокруг, ожидая своего шанса. Борко и два монстра катались по траве, превратившись в рычащий, вращающийся клубок меха когтей и зубов. Порой было трудно понять кто где, настолько стремительно менялась обстановка.

— Меч! Меч! — проревел вожак монстров, остановившись около дерущихся животных.

Похоже, он лучше, чем кто бы то ни было, знал насколько опасно оказаться посреди такой ожесточённой и непредсказуемой путаницы зубов и когтей. Мечом можно было бы ударить снаружи, не ввязываюсь в схватку с непредсказуемым результатом. Бородач тут же послал своего последнего оставшегося в живых подчинённого к месту свалки с приказом попытаться достать слина. Что и говорить, там сейчас было самое опасное место. Не трудно догадаться, что произойдёт, если человек подвергнется нападению внезапно выскочившего из драки слина. Тем временем Тупита, так и не справившись а верёвками на запястьях, освободила от привязи мою шею. Хендоу зарубив одного из компаньонов коротышки, повернулся, чтобы встретить бородача, который, после того как отправил своего человека к свалке животных, но сам не горя желанием присоединяться к нему, осторожно приближался к нему. Похоже, бородатый предпочел иметь дело с противником-человеком. Кроме того, у него имелся вполне реальный план. Он ввязался в драку, даже, несмотря на то, что второй компаньон коротышки трусливо вышел из боя. Бородатый оказался весьма опытным бойцом. Но он не нападал, он только защищался. Наверное, трудно достать человека, который всё внимание уделяет обороне.

— Сражайся давай! — возмущённо крикнул ему Хендоу.

— Нападай на другого! — скомандовал бородач товарищу коротышки. — Убей его!

Мирус был не в состоянии защитить себя. Тупита, испуганно закричав, оставила свои попытки освободить меня. Мужчина занёс над Мирусом свой клинок. Хендоу, бросился на защиту Мируса. Ему удалось остановить уже опускающееся оружие убийцы, подставив под него свой меч, а отразив, успеть срубить нападавшего. Однако защищая друга, он, как и задумал бородач, вынужден был забыть об обороне, и подставиться под удар. Я в ужасе закричала, увидев, как дёрнулся Хендоу, проткнутый оружием бородача. Он рухнул рядом с Мирусом сначала на колени, а затем на четвереньки. Бородатый отшвырнул ногой выпавший из руки Хендоу меч. Конечно, Хендоу не мог не понимать, что в защищая Мируса, он откроется удару противника, но он не колебался ни мгновения. Тупита выскочила из-за моей спины и бросилась к Мирусу в надежде прикрыть его тело своим. Однако бородатый не заинтересовался Мирусом. Возможно, даже он решил, что тот уже мёртв. Мужчина опустил меч и, вытерев его о ногу, направился в сторону боя животных, впрочем, не решившись подходить слишком близко. Там, уже крутился коротышка, но и он держался на некотором удалении. Мужчина, последний из тех, кто пришёл сюда с бородачом ради приобретения рабынь также отступил. Теперь его лицо был белым, как мел. Он поддерживал свою располосованную руку. Меч его был покрыт кровью, но я не смогла бы с уверенностью сказать, удалось ли ему попасть в слина. В тот момент меня больше волновали Хендоу и Мирус.

Вдруг из путаницы когтей и зубов, вывалилось животное, казавшееся странно инертным. Его голова свободно свисала с его плеч, почти как игрушка на верёвочке. Немного постояв, огромное тело животного безжизненно завалилось на бок в траву. Это оказался именно тот, из монстров, который первым решился напасть на Борко и Хендоу, и тот самый, кого так позабавило предупреждение коротышки. Думаю, что его судьба стала для его товарищей наглядным уроком, того, насколько опасным может быть слин. Второй зверь решил продолжить борьбы с Борко, и схватив того под челюсть пытался отжать его голову вверх и назад. У этих монстров помимо зубов и когтей хищников, имелись ещё и длинные цепкие пальцы, характерные для лазающих по деревьям животных. И монстр и Борко были залиты кровью. Поначалу, я решила, что это существо хочет сломать шею Борко, но потом до меня дошло, что оно просто попыталось добраться до горла. А меж тем, все четыре задние лапы Борко, рвали его живот, причём небезуспешно. Монстр, добившись своего, попытался перекусить горло слина, но напоролся на прочные острые шипы, во все стороны торчавшие из ошейника, и проткнул себе щёки и язык. Кровь хлынула из его рта. Зверь завыл от гнева и боли. Вожак животных, всё время драки, то почти по-кошачьи сидевший на задних лапах, наблюдая за боем, то круживший вокруг воющего клубка дерущихся животных, видимо в надежде, улучив момент ударить наверняка, наконец, дождался своего часа, и прыгнув вперёд к спине Борко, схватил того за ошейник. Думаю к своему удивлению, он осознал, что ему безопаснее было бы попытаться схватить бомбу, поскольку слин внезапно провернувшись в ошейнике и, оказавшись с ним лицом к лицу, или может быть правильней было бы сказать мордой к морде, пустил в ход клыки и когти. Самый крупный из животных, удивлённо отпрянул от столь непредсказуемого и опасного противника, и стерев со своей груди лапой кровь, недоверчиво посмотрел на неё. Казалось, ему всё никак не верилось, что это его собственная кровь. Борко попытался прыгнуть на него, но одна из его задних ног запуталась в кишках второго животного, дико завывшего от боли. Но этот монстр оказался стойким бойцом и, вцепившись в заднюю лапу слина, потащил его назад, удерживая от атаки на своего командира. В то время, как сам вожак присел в траву на задние лапы рычанием предостерегая Борко от попытки нападения, при этом, нисколько не стремясь снова оказаться в пределах досягаемость челюстей последнего.

— Убейте его! — кричал коротышка то тому животному, что удерживало слина, то бородачу, то его товарищу, баюкавшему свою порванную руку. — Убейте его!

— Используй меч! — приказал бородач своему товарищу.

— Сам используй, — раздражённо огрызнулся тот, придерживая руку.

Тупита рыдала над Мирусом, лежавшим в траве без сознания. Своими руками и волосами женщина отчаянно пыталась остановить сочившуюся из него кровь. Хендоу, с трудом поднявшись на четвереньки, крутил головой в поисках своего пропавшего меча. Трава под ним была пропитана вытекающей из раны в его боку кровью. Тем временем зверь, оказавшийся теперь позади Борко и державший его за заднюю лапу, начал медленно двигаться вверх по его телу, цепляясь своими когтями и зубами за мех слина. Сам Борко всё своё внимание сосредоточил на вожаке монстров, который осторожничал, стараясь держаться подальше от его когтей и зубов. Хендоу нащупал нож висевший на его ремне. На моих глазах, огромный кулак монстра поднялся вверх, а потом резко, словно кувалда кузнеца на наковальню, опустился вниз на спину слина. Потом удары посыпались один за другим. На мой взгляд, таким ударом можно было бы перебить жердь, к которой мы все было привязаны. Наконец, ему удалось уцепиться сзади за ошейник и, оторвав Борко от земли, что было сил грянуть его о землю. Обрадованный вожак запрыгал вверх вниз на месте, от избытка чувств поднимая и потрясая руками. Победивший монстр сам еле стоял на ногах, залитый кровью вытекающей и многочисленных ран. Я с удивлением и ужасом увидела, как он одной лапой затолкнул назад в разодранный живот вывалившиеся кишки. Хендоу, раскачиваясь из стороны в сторону, поднялся на ноги и занёс для удара руку, с зажатым в ней ножом. Монстр убивший слина повернулся и смотрел на нас. Его губы разошлись в довольной ухмылке, обнажая устрашающие клыки. И в этот момент Хендоу всадил свой нож в его грудь по самую рукоять. Бородатый рванулся вперёд и нанёс мужчине два удара в спину. Хендоу замертво повалился в траву, а мгновением спустя, рядом с ним упал и добитый им монстр. Лица оставшихся в живых, дрожащих от пережитого, мужчин были белее мела. Даже вожак животных, как мне показалось, был потрясён случившимся.

Сюда, для такого тривиального дела, как приобретение рабынь пришли пятеро, а пережили эту покупку только двое, включая бородача, бывшего среди них за главного. Причём его товарищ был серьёзно ранен, вероятно при попытке вмешаться в свалку дерущихся животных. Как знать, не ударил ли он по ошибке вместо Борко, другого зверя, за что тот, или может быть, их вожак располосовал его руку, чтобы впредь было неповадно. В любом случае, парень больше не проявил ни малейшего желания рискнуть ещё раз, видимо со всей ясностью поняв всю бесперспективность второго приближения к животным.

Ещё трое мужчин были заодно с монстрами. Из них выжил только один, хромой коротышка. И, конечно, сами монстры, двое из которых валялись мертвыми, один убитый Борко, другой Хендоу. Их вожак, также, был окровавлен, но как мне показалось, его раны не были серьёзными. Ширина его тела и крепость рёбер не позволили челюстям слина нанести ему серьёзного ущерба.

— Кровавый сегодня выдался денёк, — проворчал бородач.

— Мои прекрасные друзья мертвы, — всхлипнул коротышка, глядя на мёртвых монстров, но тут же замолк, услышав недовольное рычание их вожака.

— Кто эти двое? — поинтересовался раненый мужчина, кивая на Хендоу и Мируса.

— Этот, — указал на Хендоу бородач, — был превосходным фехтовальщиком.

— Но здесь-то он, что делал? — спросил коротышка.

— С ним был слин, — заметил бородатый. — Скорее всего, он охотник на рабынь.

— Кажется, второй всё ещё жив, — заметил раненый.

Поток крови из его разорванной руки замедлился. Вторая рука, та, которой он зажимал рану, тоже была в крови по локоть.

Тупита, волосы и руки которой были замараны кровью, сидевшая подле Мируса испуганно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Глаза Мируса были открыты, женщине удалось остановить его кровотечение. Однако я сомневалась, что ему удалось бы подняться.

— Добей его, — приказал бородатый своему товарищу.

— Нет! — закричала Тупита.

— Нет уж, — ответил мужчина.

— Он же беспомощен, — усмехнулся бородач.

— Вот и добивай сам, если тебе так этого хочется, — предложил раненный.

— Да запросто, — усмехнулся его начальник.

— Нет, пожалуйста! — взмолилась Тупита.

Мужчина удивленно уставился на неё.

— Пожалуйста, не надо, — заплакала она.

— И что тебе до него? — полюбопытствовал бородач.

— Я — его любящая рабыня! — всхлипнула Тупита.

— А, вон оно как, — удивлённо протянул мужчина.

— Не убивайте его, — попросила женщина. — Я сделаю для Вас всё что угодно!

— Уж не решила ли Ты, что Ты — свободная женщина, — осведомился бородач, — которая выторговывая жизнь своего возлюбленного, готова отдать все своё состояние, лишь бы тот жил, возможно, даже раздеться самой, стать моей рабыней и служить мне впредь со всем совершенством, только за то, что я соглашусь оставить его в живых?

— Нет, Господин. Я не свободная женщина, — ответила Тупита.

— Но ведь Ты пытаешься заключить сделку, — заметил он.

— Нет, Господин, — заверила она его.

— А может у тебя есть что-нибудь, за что мне стоило бы торговаться с тобой? — уточнил бородач.

— Нет, Господин, — всхлипнула рабыня. — Я просто прошу вас не убивать его!

— И Ты всерьёз думаешь, что я могу оставить врага за своей спиной? — насмешливо спросил мужчина.

— Пожалуйста, Господин! — попросила Тупита.

Мирус тупо, практически бессознательно посмотрел на своего убийцу. В тот момент, он не то что подняться не мог, но врятли толком понимал происходящее.

— Если мне не изменяет память, он пришёл сюда за кровью рабыни, — заметил бородач и, бросив взгляд в мою сторону, добавил, — если не ошибаюсь, вот этой рабыни. Не так ли, моя дорогая?

— Да, Господин, — ответила я.

— Получается, мы спасли твою жизнь, — заметил он.

Я кивнула, соглашаясь с ним, хотя, на мой взгляд, это скорее сделали те косматые монстры.

— А ведь если мы оставим этого парня в живых, он чего доброго выздоровеет, всё же мне он кажется весьма крепким товарищем, — сказал бородатый. — Готов поспорить, что он возобновит охоту на тебя.

— Да, Господин, — не стала спорить я, поскольку мне самой это казалось довольно вероятным.

— Ты пыталась отвязать её шею от ограды, — сказал бородатый, обращаясь к Тупите. — Похоже, тебе не терпелось её освободить. Замечательно, теперь иди и освободи её. Закончи начатое.

— Пожалуйста, нет, — простонала Тупита.

— Не боись, — усмехнулся мужчина. — Она недолго будет свободна.

— Пожалуйста, — всхлипнула Тупита.

— Быстро, — рявкнул на неё бородач.

Тупита, не переставая плакать, подошла ко мне и, повозившись, с трудом, освободила от верёвки мои щиколотки. Но мне показалось, что у неё не было никакого желания развязывать мои руки.

— Кажется, сюда приближается Каллистэн, — обратил внимание подельников мужчина, зажимавший рану на своей руке, глядя на ту сторону луга.

— Его, скорее всего, обеспокоила наша задержка, — объяснил бородач коротышке. — Мы оставили его около фургона вместе с Альцинием и Портусом.

Подойдя поближе, мужчина нерешительно остановился. Понять его было можно, всё же не каждый день встречаешь на своём пути такого монстра. Однако, приняв во внимание то, что его товарищи спокойно стояли рядом с этим зверем, и даже подзывали его к себе, он продолжил двигаться, хотя и с некоторой опаской.

— Что здесь произошло? — спросил новоприбывший. — Что это за чудовище?

— Не обращай на него внимания, — пренебрежительно бросил бородатый. — Он настроен дружественно.

— Да у вас здесь целая война приключилась, — залметил мужчина осматриваясь. — Альциний и Портус забеспокоились, и послали меня за вами. Скоро стемнеет, и они хотели бы поскорее покинуть это место.

Мужчина посмотрел на тело Борко валявшееся в траве. Ошейника на нём не было, так как в последний момент боя его сорвал убивший зверя монстр.

— Парни опасаются, что в округе могут водиться слины, — добавил он.

— Это — домашний слин, — успокоил его коротышка.

— Его убил наш большой друг, — пояснил его раненный товарищ, с иронией указывая на существо убившее Борко.

— Думаю, что они стоили того, чтобы немного подождать, не так ли? — спросил бородатый, кивнув в нашу сторону.

Глаза новоприбывшего возбужденно заблестели.

— Превосходный набор рабынь, — признал он.

— И конечно они стоят, по крайней мере, по пять серебряных тарсков за штуку, — заметил коротышка.

— Конечно, и это как минимум, — согласился с ним мужчина.

— Целых, неподрезанных серебряных тарсков? — уточнил хромой торговец.

— Само собой, — заверил его пришедший, переводя заинтересованный взгляд с одной женской фигуры на другую.

Коротышка красноречиво посмотрел на своего бородатого оппонента.

— Эти двое доставили нам некоторые неприятности, — сказал бородатый, указав на тело Хендоу и обессиленного Мируса, — но теперь они не опасны.

Новоприбывший с некоторым страхом окинул взглядом залитую кровью лужайку.

— У фургона всё в порядке? — поинтересовался бородач.

— Да, — кивнул мужчина. — Был один прохожий на дороге несколько ен назад, но он прошёл мимо.

— Возвращайся к фургону, — велел бородатый. — Передай Альцинию и Портусу, что мы скоро придём.

Его мужчина повернулся и по своим следам отправился обратно через луг. Я рискнула предположить, что их фургон был спрятан где-то среди деревьев, в стороне от дороги.

Похоже, рука раненного прекратила кровоточить, и он второй рукой и зубами оторвал полосу от своей туники, и намотал импровизированный бинт на рану. Немного крови сразу проступило сквозь ткань. Впрочем, красное пятно было совсем небольшим.

Закончив с перевязкой, он пристально посмотрел вниз на меня. Я всё ещё стояла на коленях. Тупита прекратила возиться с узлами на моих запястьях сразу, как только на лужайке появился ещё один мужчина, так что мои запястья по-прежнему были связаны за спиной. Это был тот самый мужчина, что заинтересованно рассматривал меня, ещё во время торга. Я снова, испуганно развела колени настолько широко, насколько смогла. Моё отношение к нему было вполне опредёленным.

Он усмехнулся, и я снова опустила голову. Сразу вспомнилось, какими глазами смотрел на нас другой мужчина, тот, который приходил от фургона.

— Ты что, ещё не закончила её развязывать? — возмутился бородач.

— Простите меня, Господин, — пролепетала Тупита и поспешно согнулась, возвращаясь к своей работе.

Однако узлы оказались слишком тугими для неё, всё же их завязывали мужчины.

— Тупая, медлительная рабыня, — зло бросил бородатый и, зайдя мне за спину, оттолкнул Тупиту в сторону.

Мужчина, положив свой меч подле себя на землю, легко и быстро справился с путами. Тот факт, что он не перерезал верёвку, намекнул мне, что мне ещё предстоит носить её снова. Бородатый, подхватив своё оружие, встав передо мной, жестом показал, что я должна встать на ноги. Подняться удалось с трудом, да и стояла я первое время покачиваясь. Всё же я довольно долго простояла на коленях, связанная по рукам и ногам, в результате мои конечности изрядно затекли.

Наконец, мне удалось справиться со слабостью, и я замерла перед оградой, под которой, позади меня, на том самом месте, куда она отлетела от удара мужчины, на боку лежала Тупита. Про себя я машинально отметила, как она была красива, с голой грудью, ошейником Ионика на горле, бедрами и ягодицами, выглядывающими из-под обрывков короткой юбки сделанной из её рабочей туники. Остальную часть своей туники, Тупита пожертвовала мне, чтобы я могла прикрыть, хотя бы немного, свою наготу под импровизированной рабской набедренной повязкой. Тела, невероятно соблазнительная, прикрытая лишь прямоугольным красным шёлковым лоскутком, смотрелась ничуть не хуже. То же самое касалось и полураздетых Мины с Карой, стоявших слева от меня.

— Шагай вперёд, моя полуголая красотка, — сказал бородатый, приветливо подманивая меня к себе рукой.

Нерешительно оторвавшись от ограды, я сделала первый маленький шажок.

— Посмотри-ка, вот это, — с усмешкой сказал он, тыкая пальцем в Мируса, — тот самый человек, который преследовал тебя, в надежде полюбоваться твоей вытекающей кровью. Какая Ты у нас везучая рабыня. Кто бы мог подумать, что Ты увидишь того, кто так хотел убить тебя у своих ног.

Я удивлённо уставилась на бородача, не в силах понять его намерений. Само собой, он не собирался позволить мне убежать. Он же сам сказал Тупите, что я не долго пробуду свободной. Тем более, что заплатив за меня пять тарсков, серебряных тарсков между прочим, врятли они были бы заинтересованы потерять меня.

— Эй, Ты, — позвал он Мируса, присев рядом с ним на корточки, — если тебе вдруг посчастливится поправиться, Ты ведь снова кинешься за ней, не так ли?

Мирус выглядел очень слабым, но в этот момент его глаза сверкнули яростью и гордостью.

— Да, — прохрипел он. — Именно так я и поступлю.

— Вон там в траве, — указал бородач, — валяется меч охотника на рабынь. Я даю тебе своё разрешение пойти и поднять его. Да, Ты можешь прикоснуться до него. Можешь даже подержать его пару мгновений. Да, даже, несмотря на то, что Ты — рабыня, тебе можно будет воспользоваться им, чтобы прикончить этого товарища. И тебе больше не придётся жить в ужасе, вздрагивая от каждого странного звука, шарахаясь от каждой тени в ночной темноте.

— Не делай этого Тука, я прошу тебя! — в отчаянии закричала Тупита. — Он же не может даже пошевелиться. Он же беспомощен. Не убивай его!

— Конечно, учитывая её невеликие женские силёнки, она не сможет делать такое дело быстро и чисто, — усмехнулся бородатый, обращаясь к Мирусу, — но я уверен, со временем, она довершит начатое.

Со стороны ограды донеслись несдерживаемые рыдания Тупиты.

У меня не было ни малейшего желания даже подходить к мечу. Эта острая полоса стали почти ощутимо излучала угрозу, тревогу, ужас, и невидимый огонь, который мог бы сжечь меня. Это было оружие! Откуда мне было набраться смелости, чтобы приблизиться к нему?!

— Не боись, — усмехнулся бородач.

А, кроме того, я не хотела касаться этого меча, потому что это было оружие Хендоу, которым он пытался спасти жизнь своего лучшего друга, Мируса, даже зная о том, что делая так, он подставлял себя пол клинок врага. Я не сомневалась, что Хендоу понимал, что спасая друга, он жертвовал своей собственной жизнью. Как нелепой и противоестественной казалась мне сама мысль о том, чтобы использовать тот же самый меч для того, чтобы теперь убить Мируса.

Мирус повернул голову ко мне. Даже при том, что он был слаб до беспомощности, в его глазах плескалась ненависть.

— Бери меч, — бросил он мне. — Используй его, пока можешь!

Я сквозь слёзы посмотрела на него.

— Не жди от меня милосердия, — прохрипел он. — Если когда-либо я окажусь в состоянии преследовать тебя, я сделаю это. Я буду охотиться на тебя. Я буду искать тебя с жестокостью слина.

— Давай-давай, — нетерпеливо подбадривал меня бородач. — Не бойся! Покажи нам, что Ты храбрая! Покажи нам, что Ты сильная! Покажи то, из чего Ты сделана! Сделай это! Я буду восхищаться тобой! Я благословляю тебя!

Но я, так и не сделав, ни шага в ту сторону, упала в траву на колени.

— Я не могу коснуться оружия! — призналась я.

— У тебя же есть моё разрешение! — напомнил бородатый.

Но я лишь испуганно замотала головой.

— Ты боишься, — заметил он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Вы — трусиха, — сказал он.

— Да, Господин, — не стала спорить я. — Но даже если бы я не была трусливой и слабой, я всё равно не сделала бы этого.

— Ты храбрая, Тука! — крикнула мне Тупита.

— Я — рабыня, — сказала я. — Я существую для удовольствия, служения и любви к мужчинам. Я не могу причинить им вреда. Более того я не хочу этого делать. Убейте меня, если вам этого так хочется.

— А если я дам тебе свободу, за то, что Ты сделаешь так, как я сказал? — спросил меня бородач.

— Простите меня, Господин. Но нет, Господин, — проговорила я.

— Головой в землю, — скомандовал он. — Убери волосы вперёд, обнажи шею.

Я покорно выполнила его команду.

— Пожалуйста, нет, Господин! — услышала я отчаянный крик Тупиты и почувствовала холодное касание меча к моей шее.

Клинок прикоснулся к коже чуть выше ошейника, пошевелив растущие там короткие волоски. Лезвие показалось мне необыкновенно острым.

— Пожалуйста, Господин, не надо! — умоляла Тупита.

— Может быть, теперь Ты передумаешь? — уточнил бородач.

— Нет, Господин. Простите меня, Господин, — ответила я.

Почувствовав, что сталь оторвалась от моей шеи, я напряглась и зажмурила глаза. Но вместо удара на меня обрушился хохот. Пораженная, я открыла глаза. Сверху послышался шорох вкладываемого в ножны меча, закончившийся ударом гарды о край чехла, остановившей его движение.

— Бара! — скомандовал мне мужчина.

Я бросилась животом на траву, заводя руки за спину и скрещивая запястья и щиколотки. Я замерла, по-прежнему пребывая в замешательстве. Бородатый отошёл, чтобы поднять пеньковый шнур, снятый с моих ног и рук Тупитой и им самим.

Но с каким облегчением я поняла, что мне решили сохранить жизнь!

Мужчина вскоре вернулся и, присев рядом со мной, туго связал мои руки ноги. Надо признать, что он хорошо умел вязать женщин.

— Ох! — выдохнула я, поняв, что он притягивает и связывает вместе мои запястья и щиколотки.

Потом он резким рывком поднял и поставил меня на колени. Связанная таким образом, я почувствовала себя совершенно беспомощной перед ним. Однако и он сам показался мне чем-то удивленным.

— Господин? — спросила я.

— Ты — превосходная рабыня, — заметил мужчина.

— Господин?

— Именно этому факту Ты обязана своей жизнью, — сказал он.

— Я не понимаю, — призналась я.

— И твоё рабское чутьё просто превосходно, — усмехнулся он.

— Моё рабское чутьё? — переспросила я.

— Именно, — кивнул бородач.

— Я не понимаю, Господин, — повторила я.

— Вы действительно думаешь, что я позволил бы тебе жить, после того, как Ты убила бы свободного мужчину? — спросил он.

— Но Вы же обещали мне свободу, — прошептала я.

— Как только Ты сделала бы своё дело, — пожал он плечами, — мы отрубили бы тебе руки, а потом и голову.

— Вы обещали мне свободу, — повторила я.

— И мы бы даже дали бы тебе её, после дела, за это можешь не бояться. Правда, всего на мгновение, для нашего развлечения, — усмехнулся мужчина. — А после возвратили бы тебя обратно в неволю для твоего наказания.

— Да, Господин, — вздрогнув, прошептала я.

— Так что мы бы проследили, чтобы Ты была наказана как рабыня, и умерла как рабыня.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Советую тебе проследить за тем, чтобы продолжать служить мужчинам так же превосходно, — сказал бородач.

— Да, Господин, — пообещала я.

— Ох, Тука, Тука! — облегчённо вздохнула Тупита.

Бородатый мужчина повернулся, и под его пристальным взглядом, она испуганно отпрянула и сжалась.

— Тебя это тоже касается, кстати, — предупредил её мужчина, — так что, продолжай хорошо служить мужчинам.

— Да, Господин, — отозвалась она.

Потом он перевёл взгляд на Телу.

— Да, Господин! — заверила его она.

— Да, Господин! Да, Господин! — одна за другой повторили Мина и Кара, стоило на них упасть его пристальному взгляду.

— А что будем делать с ним? — полюбопытствовал мужчина с повязкой на руке, указывая на Мируса.

— Да убью я его, конечно, — отмахнулся бородатый, вытягивая свой меч из ножен.

— Нет! — закричала Тупита и, вскочив и подбежав к Мирусу, прикрыла его своим телом.

— Тогда я убью и тебя, — пожал плечами бородатый.

— Нет, пожалуйста, Господин! — закричала уже я.

— Эй, Ты же заплатил за неё пять тарсков! — напомнил коротышка.

— Эй, Фульвий! Фульвий! — донеслось до нас издалека, и мы увидели мужчину, бегущего к нам, через луг.

Это был Каллистэн, тот самый мужчина, что ранее приходил от фургона, а потом вернулся туда по приказу бородатого.

Огромное животное, прежде бывшее вожаком остальных, а теперь единственное оставшееся в живых, приподнялось над травой, чтобы посмотреть. Его рана на груди больше не кровоточила, хотя вся шерсть на груди была покрыта коркой из свернувшейся крови.

— Я, кажется, сказал тебе возвращаться к фургону, — недовольно заметил бородатый, которого, как выяснилось, звали Фульвий. — Ты должен был ждать вместе с Альцинием и Портусом.

— Они оба мертвы! — задыхаясь ответил мужчина. — Я нашел их мертвыми!

Фульвий и мужчина с перевязанной рукой обменялись быстрыми взглядами. Тупита отступила от Мируса, который с мучительным стоном приподнялся на одном локте.

— Как они умерли? — спросил Фульвий. — Какие раны на них были?

— Их убили мечом, — ответил Каллистэн. — Мечом!

— Их поймали на какой-то уловке? — уточнил бородач.

— Судя по их ранам, они подверглись открытому нападению, — сообщил Каллистэн. — К тому же оба их меча были вытянуты из ножен.

— Сколько было напавших, выяснить удалось? — спросил Фульвий.

— Мне показалось, что один, — сказал Каллистэн.

— Их должно было быть больше, — заметил Фульвий, — и Альциний, и Портус были весьма опытными бойцами.

— Я не знаю, — пожал плечами Каллистэн. — Всё возможно.

— Ты что, следы читать разучился? — недовольно спросил Фульвий.

— Там были следы только Альциния, Портуса, и ещё одного мужчины, — проворчал мужчина.

— От каких ран они умерли? — поинтересовался Фульвий.

— Альциний был убит искусным боковым ударом прямо в сердце, — сообщил Каллистэн. — А Портуса проткнули насквозь.

— Понятно, — кивнул Фульвий, — значит, Портус умер вторым. Убивая Альциния нападавший не хотел рисковать потерей своего оружия.

Их раненый товарищ, с окровавлено повязкой, сжал и разжал кулак, словно проверяя работоспособность руки.

— Что с фургоном и тарларионом? — осведомился Фульвий. — Угнали?

— Нет, стоит на прежнем месте, — ответил Каллистэн.

— А кошели Альциния и Портуса? — уточнил Фульвий.

— Они пропали, — развёл руками Каллистэн.

— Уже лучше, — кивнул Фульвий. — Похоже, мы имеем дело обычным разбойником.

— Скорее всего, он уже убежал, — нетерпеливо, предположил коротышка.

— Раны Альциния и Портуса были нанесены спереди, — напомнил Каллистэн.

— И каким образом это помешало бы убийце убежать? — спросил хромой.

— Может, и сбежал, — хмуро отозвался Фульвий. — Только нам об этом ничего не известно.

— Он вполне может ошиваться где-то поблизости, — заметил раненый. — Кто его знает, может ему двух кошельков показалось мало, и он рассчитывает на большее.

— А что если он не один! Вдруг их целая шайка! — предположил коротышка.

— Возможно, конечно, — покачал головой Фульвий. — Но я так не думаю.

— Что будем делать? — поинтересовался мужчина с перевязанной рукой.

— Ты со своим мечом справишься? — уточнил у него Фульвий.

— Думаю да, — кивнул тот.

— Каллистэн? — окликнул Фульвий.

— А! Что? — отозвался мужчина, отрываясь от созерцания привязанных рабынь.

— Зверь ушёл, — внезапно сказал мужчина с перевязанной рукой.

Что интересно, его исчезновения сразу никто не заметил.

— И куда он делся? — строго спросил Фульвий у коротышки.

— Понятия не имею, — пожал плечами тот.

— Он ранен, — заметил Фульвий. — И я подозреваю, потерял много крови.

Хромой торговец с тревогой осмотрел горизонт.

— Ты с нами? — поинтересовался бородач.

— Я не боец, — развёл руками коротышка. — И не собираюсь здесь задерживаться!

— Твоё животное покинуло тебя, — усмехнулся Фульвий.

— Я обходился без них прежде, смогу прожить и дальше, — пожал плечами коротышка, и поспешил к своему вьюку, лежавшему около одеяла.

— А вот одеяло оставь, как и монеты на нём, — сказал Фульвий.

— Нет! — крикнул хромой торговец.

— И свой кошель брось туда же, — посоветовал бородатый.

— Ни за что! — закричал коротышка.

— Если сделаешь это быстро, — предупредил Фульвий, — то уйдёшь отсюда со своим свёртком и в своей одежде, а не со связанными за спиной руками.

Коротышка зло швырнул свой кошель на одеяло, закинул за спину свои вещи, и поспешил прочь от остатков фермы в направлении противоположном тому, откуда пришёл Каллистэн.

— А что, если тот монстр вернётся? — с опаской спросил мужчина с перевязанной рукой.

— Не думаю, что это произойдёт, — ответил Фульвий. — Но если и так, откуда мне знать, куда направился наш маленький друг, не так ли?

— Точно, — усмехнулся раненый.

— Если зверь и рассердится, то пусть сердится на него. Надеюсь, он решит, что хромой решил от него сбежать. Возможно, даже разыщет его.

— Да, не хотел бы я оказаться на месте того коротышки, — заметил мужчина с перевязанной рукой.

— А если зверь действительно вернётся сюда, — сказал Фульвий, — мы всегда сможем притвориться, что готовы иметь с ним дело, как это делал тот торговец.

— Ты, конечно, можешь вести с ним дела, но лично я не хочу иметь с этим ничего общего, — предупредил его мужчина с перевязанной рукой.

— А кто сказал, что я хочу? — спросил бородач. — Нам надо только выждать и не упустить своего шанса, чтобы убить его. Он ранен. А на трое.

— Возможно, Ты и прав, — согласился мужчиной.

— Но я не думаю, что он вернётся, — отмахнулся Фульвий.

— Надеюсь на это, — проворчал раненый.

— Я даже не знал, что такие животные существуют, — сказал Каллистэн.

— Признаться, я тоже, — поддержал его тот, что с перевязанной рукой.

— Ладно, надо идти к фургону и посмотреть, что там случилось. Вдруг мы сможем найти того, кто там похозяйничал, — объявил Фульвий. — Но сначала я добью этого товарища.

Тупита снова заняла позицию между Фульвием и Мирусом. Последний, кстати уже сидел, придерживая голову руками.

— Убьёшь его позже, — сказал товарищ с перевязанной рукой. — А то уже скоро совсем стемнеет.

— Ну и ладно, никуда он не денется, — не стал спорить бородач, и они все вместе направились туда, откуда пришёл Каллистэн.

Не трудно догадаться, что бородатому хватило бы и секунды на то, чтобы отпихнуть Тупиту и убить Мируса, но я чувствовала, что раненому мужчине, скорее всего, не придётся по вкусу убийство беспомощного противника. Похоже, что Фульвий, хотя и более безжалостный и практичный в подобных вопросах, счёл благоразумным воздержаться от этого, поскольку не хотел разногласий или даже драки со своим подчиненным, особенно в такое время, когда у него на счету был каждый меч. Кроме того, ему, действительно, ничего не стоило убить Мируса позже. Насколько я помню, он сам сказал, что не хочет оставлять врагов за своей спиной.

— Вы можете идти, Господин? — спросила Тупита, присев подле Мируса. — Вы можете бежать? Они ушли, но скоро могут вернуться! Вставайте! Уходите! Бегите отсюда!

Но Мирус не отрываясь смотрел на меня, и в его глазах сквозь боль проступала ненависть.

— Вставайте же, Господин! — упрашивала Тупита. — Обопритесь на меня! Я попытаюсь вам помочь!

И она помогла ему подняться на ноги. Мужчина стоял неустойчиво, покачиваясь как пьяный, и не сводил взгляда с меня.

— Хорошо, Господин! — обрадовалась Тупита. — Держитесь за меня! Я попытаюсь помочь Вам!

Насколько же сильным оказался Мирус, если находясь в таком состоянии, потеряв столько крови, смог стоять.

— Поспешите, Господин, — сказала Тупита. — Скорее!

Но Мирус внезапно двинул рукой, и женщина отлетела в сторону.

— Господин! — вскрикнула она.

Мирус наклонился, чуть не упав при этом, и поднял с земли меч, ранее выбитый Хендоу из руки того мужчины, которому Фульвий приказал убить его самого. Он, покачиваясь, подошёл ко мне. В глазах мужчина плескалась дикая злоба. Перехватив меч двумя руками, он занёс его над головой.

Я испуганно зажмурилась, завизжала и завалилась на бок.

Тупита, вскочив на ноги, бросилась между нами и закрыла меня своим телом.

— Глупая рабыня! — прорычал Мирус. — Прочь! Уйди с дороги!

— Ты не в себе, Мирус! — не отдавая себе отчёта, закричала он на мужчину. — Ты не тот господин, которого я знала. Она — всего лишь рабыня. Как можно винить её в чём-то? Не убивай её!

— Она предала меня! — прохрипел он, с трудом удерживая меч в руках.

— Хендоу, твой друг, любил её! — выкрикнула Тупита. — Он беспокоился за неё, искал её! Он спас твою жизнь! А теперь Ты хочешь убить её тем самым оружием, от которого он тебя спас?

— Она предала меня! — повторил Мирус.

Признаться, я была поражена тому, что услышала. Тупита уверенно заявила о любви Хендоу ко мне! Он был настолько пугающим, настолько звероподобным. И всё же, по правде сказать, у меня не сложилось впечатления, что он, следуя за мной, собирался наказать меня, определив для меня предельно строгий режим, который соответствовал бы тому, в котором содержат беглую рабыню. Сразу вспомнилось, как нежно он погладил меня по щеке. Я заплакала, смущенная, пораженная и удивленная тем, что Хендоу, оказывается, был способен на такую любовь ко мне. И как я сама могла быть настолько слепой к этому? И всё же у меня не возникло ни малейшего сомнения, что он, даже при всей его в его любви, всегда держал бы меня, как свою беспомощную рабыню. Уж таким он был мужчиной. Впрочем, а смогла бы, я сама, как женщина полюбить какой-либо иной вид мужчины?

Я видела, что Мирус не хотел бить Тупиту. Её красота, такая дикая и трогательная одновременно, обнажённая до пояса, в ошейнике и клочьях юбки, встала между нами.

— Я пыталась предупредить Вас, Господин, — всхлипнула я. — Я попыталась уйти! Но Вы сами мне не позволили. Вы не слышали меня! А мои хозяева смотрели за мной!

— Что, по-вашему, она могла сделать? — попыталась спокойно объяснить Тупита. — Вы, что не понимаете? Мы же рабыни! Рабыни! Как, по-вашему, чего стоила бы её жизнь, если бы она не была успешна в своей работе? Если бы её хотя бы заподозрили в том кем она работает, разве это не было бы опасно для её владельцев?

— Уйди с дороги! — прорычал Мирус.

— Ты сейчас не отвечаешь за себя, — снова закричала она на него. — Не убивай её!

— Убирайся с дороги, — крикнул мужчина, — или Ты умрешь первой!

— Уходи, Тупита! — крикнула я. — Уходи, беги!

— Убирайся! — снова сказал Мирус.

— Ни за что, — твердо заявила Тупита. — Если это — Ваше желание, пусть так и будет. Я умру первой.

Я заметила, что клинок дрогнул.

— Я по-прежнему желаю быть приятной для моего господина, — сказала она.

Мирус опустил свой меч и отступил на шаг.

— Своей любовью я заклинаю вас, даже если Вы не любите меня, — взмолилась женщина, — сохраните ей жизнь.

Мирус, по-прежнему с ненавистью глядя на меня, присел, воткнув острие меча в землю, и опираясь руками на гарду, используя оружие почти как посох.

— Пусть живёт, — безразлично сказал он, и вдруг заплакал.

— О, мой господин, как я люблю вас! — крикнула Тупита, бросаясь к нему и повторяя. — Я люблю Вас! Я люблю Вас!

— Я следовал за тобой, искал тебя ещё с Брундизиума, — признался Мирус. — Я переходил из одного города в другой. Я нанимался на службу то тут, то там. Но всегда я искал тебя. Я не хотел жить без тебя. Я искал тебя даже в Аргентуме.

Я вспомнила, что спросила Мируса, не искал ли он меня в Аргентуме. Оказалось, что нет. Он тогда заявил, что искал службы и своей удачи. Конечно, я была несколько огорчена его ответом. Всё же хотелось бы, чтобы такой мужчина искал меня. Но теперь я узнала, что он искал Тупиту. Многие гореанские мужчина, в своём тщеславии, ни за что не признаются, что питают тёплые чувства к своим рабыням. Может показаться, что их возмущает даже сама мысль об этом. Кто будет испытывать какие-то чувства к бессмысленной шлюхе в ошейнике? Однако слишком часто именно за таких женщин, соблазнительных и беспомощных в своей неволе, мужчины готовы убивать себе подобных. Конечно же, тогда, в Аргентуме, он всё ещё находил меня настолько привлекательной, что возжелал меня немедленно. Но, всё же вначале Мирус спросил про неё. И я была не в состоянии помочь ему. А в результате он попался в руки людей Тиррения, и оказался в чёрной цепи Ионика.

— О, — плакала Тупита, — Я так вас люблю! Я вас так люблю, мой господин!

Рабыня должна обращаться «Господин» ко всем свободным мужчинам. Однако обычно, выражение «мой Господин» сохраняется для фактического владельца девушки, того, кто является буквальным рабовладельцем и кому она принадлежит юридически. Например, когда я жила в Аргентуме, мне следовало использовать обращение «господин» в разговоре с людьми Тиррения, как и со всеми свободными мужчинами того города, но обращение «мой Господин», могло быть адресовано только Тиррению. Само собой, бывает, что невольница обращается «мой Господин» к мужчине, который не является её настоящим владельцем, чтобы намекнуть ему, что он для неё всё равно, что её законный владелец. Иногда это делается в попытке подлизаться к мужчине или польстить ему. Конечно, это может быть небезопасно, поскольку может закончиться для неё, скажем, вполне заслуженной оплеухой, ведь мужчина знает, что он не является её реальным владельцем. Но сейчас, используя это обращение так спонтанно и искренне, Тупита по-своему, как мне кажется, выражала правду её сердца, то, что в глубине её сердца она принадлежала ему, то, что она в душе, она была только его рабыней.

— Попытайтесь встать, Господин, — попросила Тупита.

Но он так и остался сидеть, опираясь руками на гарду меча, удерживая себя вертикально только с его помощью.

— Вставайте же, Господин, — убеждала его Тупита. — Постарайтесь встать. Попробуйте же! Пожалуйста, Господин! Мы должны уйти, прежде, чем вернуться те мужчины!

— Слишком поздно! — крикнула ей Тела.

Я заёрзала в своих путах по траве. Я также как и Тела, Мина или Кара, была совершенно беспомощна, хотя и не была привязана к жерди.

— Мы не смогли найти его, — бросил Фульвий.

— Возможно, это даже хорошо, — проворчал Каллистэн.

— Упакуй шлюх в караван, — приказал Фульвий Каллистэну. — Надо поскорее отвести их к фургону. А я пока закончу с одним дельцем.

— Нет! — в отчаянии закричала Тупита.

— Он встал на ноги, — заметил тот, кто был с перевязанной рукой.

Мирус всё же смог встать, и даже поднял меч.

— Отойди за мою спину, — велел он Тупите.

— Господин! — попыталась возразить она.

— Немедленно, — рявкнул Мирус, и женщина спряталась позади него.

— Ага, Семпроний, Ты только посмотри на это — сказал Фульвий мужчине с перевязанной рукой!

Это был первый раз, когда я услышала имя этого мужчины.

— Вижу, — кивнул Семпроний.

— Теперь в твоей щепетильности больше нет никакого смысла, — объявил Фульвий. — Ты видишь его? Он стоит и готов к справедливой и честной схватке.

— Если не считать, что он едва держится на ногах, врятли сможет поднять свой меч, — проворчал Семпроний.

— Таковы превратности войны, — развёл руками Фульвий.

— заберём женщин, а он пусть идёт куда хочет, — предложил Семпронию.

— Вы не сможете взять эту женщину, — заявил Мирус, указывая на Тупиту.

— Позвольте им забрать меня! — взмолилась Тупита.

— Нет, — отрезал он.

— Ну, вот и замечательно, а я как раз не хочу оставлять врага за спиной, — усмехнулся Фульвий. — Ты же не будешь порицать меня за это?

Фульвий не мог не понимать, что Мирус, как только он поправится и наберётся сил, будет преследовать их, возможно по причине своей чести, возможно, за тем чтобы вернуть Тупиту или меня, а может быть отомстить за Хендоу.

— Ты первый среди нас, — пожал плечами Семпроний. — Твой меч, если ни что иное, делает тебя таковым.

— К бою, мой друг, — сказал Фульвий Мирусу.

— Нет! — заплакала Тупита.

— Назад, рабыня! — приказал ей Семпроний. — Дай ему, по крайней мере, достойно умереть на ногах и с мечом в руке.

Мирус изо всех сил пытался поднять клинок, удерживая эфес обеими руками.

— Смотрите! — вдруг воскликнула Тупита, указывая куда-то через луг, за спины Фульвия и Семпрония.

Каллистэн оставался немного в стороне от них. Он должен был отвязать рабынь от жерди и заковать их в караван, но очевидно решил повременить с этим делом до разрешения надвигающейся схватки с Мирусом.

Фульвий отступил на несколько шагов и повернулся посмотреть туда, куда указала Тупита. Семпроний, встал в полоборота, и, взглянув через луг, сразу выхватил свой меч из ножен. Позади и слева от меня послышалось такое же почти змеиное шипение. Клинок Каллистэна также покинул ножны.

Я попыталась подняться до колен, но, связанная по рукам и ногам сделать этого не смогла. Всё, что я могла видеть со своего места, это высокую траву вокруг меня.

— Вы не смогли найти его, — усмехнулся Мирус. — Зато кажется, он нашёл вас.

В этот момент уже я и смогла разглядеть сквозь траву, приближающуюся к нам высокую фигуру.

— Это — разбойник, — заметил Фульвий. — Он в маске.

Я задохнулась от охватившего меня ужаса. На мгновение я испугалась, что могу умереть. Моё сердце дико забилось в груди. Мне показалось, что проваливаюсь в обморок. Но внезапно я почувствовала ещё и обжигающий жар, беспомощный жар в моём животе. Мне показалось, что мои бёдра горят огнём. Я была надёжно связана. Моя реакция была вполне подходящей для рабыни. Оставалось надеяться, что мужчины не смогут почувствовать запах исходивший от меня. Это меня напугало ещё больше.

— Его лицо скрыто, — сказал Каллистэн.

— Расходимся, — скомандовал Фульвий. — Каллистэн слева от меня, Семпроний справа.

Но внезапно незнакомец, словно взорвавшись движением, метнулся к Фульвию. Нападение было столь неожиданным и молниеносным, что застало того врасплох. Времени ему хватило только на то, чтобы поднять свой меч. Что до меня, то я не смогла даже уследить за движениями его стали, столь быстрыми они были! Каллистэн и Семпроний на мгновение замерли с открытыми ртами, пораженные и почти шокированные скоростью атаки незнакомца. Опомнившись, оба поспешили к дерущимся, но почти сразу остановились. Незнакомец стремительно, но осторожно отступил на прежнее место. А Фульвий упал сразу вслед за этим. Некоторое время он стоял на четвереньках, низко опустив голову. Его трясло. Он кашлял и сплёвывал кровь. Наконец бородач завалился на бок в траву, дёрнулся, медленно перекатился на спину и затих. Меч выпал из его расслабившейся руки. Он уставился вверх, в небо, но врятли он теперь что-то видел.

Тела закричала, только теперь постигнув то, что произошло на её глазах. Ей вторили крики Мины и Кары.

Незнакомец не позволил им взять его в клещи, как возможно того хотел Фульвий. Пока Каллистэн и Семпроний занимали свои позиции на флангах, он с невероятной скоростью атаковал центр, сорвав их план и не дав сформировать единого строя. Он ударил прежде, чем мужчины смогли объединить свои силы. Даже Фульвий, о котором я ещё недавно думала, как о мастере оборонительной тактики, ничего не смог противопоставить незнакомцу в маске. Мне показалось, что сталь прозвенела не больше трёх раз прежде, чем незнакомец разорвал контакт, а затем отступил назад.

Меня колотила дрожь. Этот мужчина, этот фехтовальщик, этот боец приводил меня в трепет. Я даже представить себе не могла, что можно обращаться со сталью так, как это делал он. Это была удивительная демонстрация мастерства мечника. Я была потрясена. Мне вдруг отчаянно захотелось вскочить на ноги и бежать отсюда, не разбирая дороги. Но я была связана.

Похоже, незнакомец управлялся со своим мечом лучше, чем Каллистэн и Семпроний вместе взятые, причём и он и они это уже поняли. Мужчина в маске сделал приглашающий жест, давая понять своим противникам, что они могут нападать вдвоём, и они, крайне неохотно, пошли на него, держа мечи перед собой, но вскоре замерли. Их лидер пал, а сами они не могли решить, кто из них должен начать бой и держаться, а кому предстоит поддерживать первого и ждать удобного случая для атаки. Ни один не хотел взять инициативу на себя. Так что, они сами отдали инициативу, а с ней и преимущество незнакомцу.

Они не спускали с него своих глаз. Фульвий, насколько я поняла, был среди них лучшим фехтовальщиком, Семпроний сам признал его превосходство во владении мечом. И всё же Фульвий не пережил даже короткого обмена ударами с незнакомцем. Это не могло не смутить их. А кроме того, они ещё не забыли, что случилось с их товарищами, Альцинием и Портусом около фургона.

Я быстро осмотрелась по сторонам. Другие девушки также выглядели ошеломленными. Похоже, что и они, гореанские девушки, воспитанные в культуре, где нож и меч были привычным и самым распространённым оружием, никогда не видели ничего подобного. Даже Мирус показался мне ошеломленным. Он бессильно опустил свой меч, и опирался на поддерживавшую его, побледневшую от страха Тупиту.

Я со страхом и одновременно с интересом рассматривала незнакомца. Это был высокий, очень высокий мужчина. Широкоплечий и узкобёдрый. Его огромные сильные руки загорели до тёмного бронзового оттенка. И в руке мужчина сжимал стальной меч, а это был основной закон в этой местности. А ещё он был высоким, жестоким и твердым, а я была очень маленькой, слабой и мягкой. И в тот момент только мечи Каллистэна и Семпрония отделяли меня от него. Вдруг я поняла, что его глаза из-под маски пристально изучают меня. В этот миг весь окружающий меня мир сжался в маленькую точку — остриё его меча, направленное на меня. Мужчина, глядя на меня поверх своего оружия, слегка пошевелил мечом. Меня словно распёрло изнутри от радости и удовольствия. В ответ на его жест, я поспешно, и насколько смогла широко, развела перед ним колени. Каллистэн первым, а за ним и Семпроний, швырнули свои мечи к ногам, остриём в землю. Я прекрасно видела их рукояти вертикально торчащие из травы. Теперь мы принадлежали этому незнакомцу! Я широко распахнутыми глазами смотрела на него.

По-прежнему молча, мужчина жестом показал Каллистэну и Семпронию отойти от оружия. Я подозревала, что Каллистэна нельзя было считать прекрасным фехтовальщиком. Именно он выразил облегчение, и даже удовлетворение тем, что им не удалось найти этого незнакомца. Похоже, он действительно не горел желанием встречаться с тем, кто убил его товарищей, Альциния и Портуса. Семпроний же, вероятно более умелый боец, был ранен. Опять жестом незнакомец приказал своим противникам стоять в стороне, и приблизился к Мирусу, который вновь толкнул Тупиту себе за спину и поднял меч, демонстрируя готовность защищать себя и свою женщину. Но мужчина, решительным движением, вложил свой меч в ножны. Мирус усмехнулся и опустил меч. Лишь после этого сломленный истощением, слабостью и потерей крови он без сил опустился на землю.

Меж тем незнакомец подошёл к остаткам ограды и осмотрел привязанных к жерди Кару, Мину и Тела. Тщательно, одну за другой.

— Хорошая фигурка, — похвалил он Телу.

— Спасибо, Господин, — зарделась девушка, и я немедленно возненавидела её.

Наконец он подошёл и встал передо мной.

— Твоя фигура тоже заслуживает внимания, — признал мужчина.

— Спасибо, Господин! — поспешно отозвалась я, украдкой бросив взгляд на Телу.

— И Ты хорошо смотришься связанная столь беспомощно, — добавил он.

— Спасибо, Господин! — поблагодарила я.

Я снова посмотрела на Телу. Он сказал две мне фразы, я ей только одну! Но когда я снова посмотрела не него, к моему разочарованию, он уже отвернулся от меня! Я задёргалась в своих путах. Как мне хотелось крикнуть ему «господин!», но я не осмелилась. Мне ужасно не хотелось вновь познакомиться с его плетью. Неужели он думал, что я могу не признать его даже под маской? Неужели он не помнил меня?

Мы оставались связанными ещё в течение нескольких анов, пока уже совсем не стемнело. За это время мужчина вместе с Каллистэном и Семпронием, держась позади них, сходил обратно к деревьям, за которыми очевидно находился рабский фургон. Подозреваю, что там они похоронили три тела, Лициния, убитого Хендоу, и Альциния с Портусом, которых убил он сам. Кроме того, из фургона они принесли продукты, однако, не став кормить нас немедленно. Вначале Семпроний и Каллистэн, под наблюдением незнакомца, занялись захоронением людей. Трупы странных животных были оставлены на пищу джардам. Однако тело Борко было похоронено вместе с Хендоу. В могилы мужчин воткнули мечи, дабы отметить место их захоронения. Мирус взял доску, принесённую из руин здания и, нацарапав на ней руны, закрепил на братской могиле Борко и Хендоу. Я не умела читать по-гореански, но слышала, как Мирус сообщил Тупите, что там было написано: «Борко и Хендоу. Хендоу из Брундизиума. Он был моим другом».

Большинство гореанских могил, кстати, не отмечено, даже столь простым способом. Гореане не сильно озабочены такими вещами. Они полагают, что значение имеют лишь деяния людей, великие или незначительные — не столь важно, которые остались жить после них, став неотъемлемой частью потрясающей гореанской истории. Этого никто и никогда не сможет отобрать у него. Гореане верят, что это лучше, чем царапины на дереве или метки на камне.

Они не разводили костров. Это могло бы привлечь внимание других людей, или даже патрульных тарнсмэнов, всё же до Венны было не так далеко.

— Нам рыть ещё две могилы? — поинтересовался Семпроний.

— Для кого? — несколько удивился незнакомец.

— Для нас самих, — ответил Семпроний, указывая на себя и Каллистэна.

— Не стоит, — успокоил его незнакомец. — Идите, помойтесь и выполните необходимые обряды.

Мужчины переглянулись.

— Ну хорошо, — пожал плечами Семпроний.

Нас покормили только после того, как они закончили с помывкой и обрядами. Из рабынь только Тупите разрешили питаться самостоятельно. Она же накормила Мину и Кару. Меня кормил Семпроний, а Телу Каллистэн. Возможно, незнакомец решил таким способом немного помучить их, всё же это довольно трудно для мужчин, быть так близко от полуголой рабыни и не иметь разрешения даже потрогать их.

После того, как нас накормили, незнакомец приказал Каллистэну и Семпронию поставить нас в караван, всех за исключением Тупиты. И кстати именно он определил точное положение, для каждой из нас в этом караване. В соответствии с его решением мы были связаны друг с дружкой за шеи. Мину, Кару и Телу отвязали от ограды, и нам всем, наконец-то, освободили щиколотки, правда, Мина и Кара, по-прежнему оставались в их кандалах. С каким радостным облегчением я почувствовала, что мои щиколотки освобождены от запястий, и что я могу встать, хотя и превознемогая боль в затёкших ногах. Но было кое-что, что меня выводило из себя, и это было не то, что мои руки всё ещё оставались связанными сзади, а моё место в караване. Я была последней! Последней! Он что, решил, что я не узнала его под маской? Конечно, он не мог знать, что Тела стоявшая сейчас передо мной, была первой и в караване входящем в рабочий лагерь чёрной цепи Ионика близ Венны, в котором рабынь было гораздо больше. Но теперь Мина и Кара оказались перед нами. Причём Мина была первой! Какой гордой она казалась! Нет, Вы бы только посмотрели на неё, настолько эта красотка гордилась тем, что её поставили первой! Каллистэн и Семпроний шли по обеим сторонам от Мируса, поддерживая его по пути к деревьям. Тупита следовала сразу за ними. За ней держался незнакомец. Он ненадолго задержался, по пути захватив мечи Каллистэна и Семпрония. Не забыл он и одеяло, а также серебро и кошельки, лежавшие на нём. Он не побрезговал также перед похоронами обыскать тела, и забрать с них всё, что представляло ценность. Монеты Хендоу незнакомец отдал Мирусу. Может он и на самом деле был разбойником! Разбойником в маске! Зато как он умел обращаться с мечом! Как он дрался!

Наша группа потихоньку приближалась к деревьям. Мы, Мина, Кара, Тела и я, построенные в караван, следовали за ними. Причём, мне даже показалось, что мужчина не обращал на нас никакого внимания, как будто ему было всё равно идём мы за ним или нет. Но мы послушно шли за ним, как привязанные животные! Впрочем, мы и были привязанными животными. Ведь мы были рабынями.

Один раз я оглянулась назад, с трудом различив в лунном свете могилу Борко и Хендоу. Я смогла разглядеть рукоять меча Хендоу, а за ней узкую доска, воткнутую в землю Мирусом, простой грубый памятник, по большому счёту, не более чем сообщение о том, что там лежит Хендоу из Брундизиума, у которого был друг.

Вздохнув, вместе со своими сёстрами по каравану, я направилась к деревьям.

30. Рабский фургон

Я села.

Я не могла поверить в то, что он, совершенно очевидно, намеревался со мной сделать. Впрочем, насколько я понимала, ничего необычного для рабыни в этом не было. С неба на меня смотрели три полных гореанских луны. Ночь.

Мы находили среди деревьев, неподалёку от рабского фургона. Тарларион, распряжённый, но стреноженный, пасся между деревьев, периодически задирая голову, чтобы сорвать новую порцию широких листьев.

На моих щиколотках снова были шнуры, только теперь я не могла соединить ноги, привязанные каждая отдельно к двум молодым деревцам, на расстоянии около ярд одна от другой. Хорошо хоть руки мои больше не были связаны за спиной, а были закованы в наручники там же. Но, в конце концов, это было намного удобней. С другой стороны, если прежде я беспомощно боролась с простой пеньковой верёвкой, то теперь я стала ещё более беспомощной пленницей запертой стали.

Конечно, он не собирается провести меня через это! Неужели он не узнал меня! Почему меня так уж необходимо рассматривать меня только как ещё одну простую рабыню?

Я, сидя в таком неуклюжем положении, дёрнула руки в стороны и ощутила резкое натяжение цепи, услышала тихий металлический звук, почувствовав твёрдость браслетов на моих запястьях. В борьбе с этим я могла лишь причинить себе боль. Выбирать мне, но в конечном итоге, было не из чего, буду я бороться или нет, причиню ли я себе боль или нет, я всё равно по-прежнему останусь в пленницей этой стали. Я вскрикнула от разочарования.

— Что случилось, Тука? — спросила Тела.

Женщина была обездвижена точно так же, как и я, в нескольких футах по правую руку от меня. Ноги Телы были привязаны шнурами, к двум деревьям отстоявшим на ярд одно от другого, а запястья закованы в наручники сзади. Она приподнялась на локтях, повернула голову, и теперь смотрела на меня в лунном свете.

— Ой, помолчи а! — раздражённо бросила я.

— Ну как скажешь, — обиделась Тела.

— Извини, Тела, мне очень жаль! — поспешила извиниться я.

— Да всё в порядке, — успокоила она меня. — Так что случилось?

— Ничего, — замкнулась я. — Ничего особенного!

Тела, несомненно, озадаченная моим странным поведением, опять откинулась на опавшую листву.

Я же осталась сидеть, и снова подёргала кандалы. Ничего кроме боли я этим не добилась, и заплакала от расстройства. Неужели, всё чем я была для него, это всего лишь ещё одной рабыней?

Невдалеке, за фургоном виднелся маленький походный костерок. Позади и слева от него, Тупита ухаживала за Мирусом. У костра сидели, незнакомец, по-прежнему не снимавший маски, и разоруженные Каллистэн и Семпроний. Их оружие свисало с борта закрытого рабского фургона. Они о чём-то негромко разговаривали, передавая друг другу бурдюк, скорее всего наполненный пагой.

Мира и Кара, так и остались в тех же ручных и ножных кандалах, доставшихся им ещё в цепи Ионика. Однако их обеих поместили в рабский фургон и заперли. Эта повозка, на самом деле не была рабским фургоном, в обычном понимании этого слова. В действительности это был немногим более чем большой железный ящик, закреплённый в кузове фургона. Сзади имелась дверь, к которой вела широкая деревянная доска с набитыми на неё поперечными рейками. В верхней части двери имелось небольшое отверстие около половины дюйма высотой и дюймов шесть длиной, закрываемое задвижкой. Сейчас она была закрыта и заперта. Само собой, открыть ей изнутри было невозможно. Ещё одно отверстие, побольше, высотой приблизительно дюйма три и шириной около фута было прорезано в основании двери. Через это окошко можно было передавать внутрь миски с водой или едой, не открывая основную дверь. Не трудно догадаться, что и здесь имелась своя задвижка, которую пленницы сами открыть не могли. В данный момент, как и верхняя, она была заперта.

Незнакомец закрыл пробкой горловину бурдюка. Он оказал мужчинам гостеприимство, или как это принято говорить на Горе, они «разделили его чайник». Наконец, все встали.

Ранее, вечером, на краю широкого луга, около руин длинного приземистого строения, в нескольких шагах от остатков ограды, к одной из жердей которой всё ещё были привязаны Тела, Мина и Кара, Семпроний накормил меня. Каллистэн одновременно с ним вкладывал пищу в рот Телы. Тогда я задавалась вопросом, разрешил ли незнакомец, этим двоим кормить нас, полуголых рабынь, которых они не могли даже потрогать, в качестве пытки для них, гореанских мужчин.

Мужчины направились к нам, и до меня, наконец, дошло, что в тот раз я совершенно неправильно поняла его намерение. Теперь оно читалось ясно и недвусмысленно.

— Ложись, — приказал Семпроний, присаживаясь передо мной.

Мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться ему. Как туго были связаны мои щиколотки! Как плотно прилегала сталь к моим запястьям!

Мужчина снял с меня пояс и лоскут ткани, что всё ещё были на мне, и, встав на колени рядом со мной, начал меня ласкать. Я с тревогой уставилась на него, сразу начав двигаться навстречу его рукам. Он собирался сделать меня горячей и открытым для него! Я должна сопротивляться! Я должна хотя бы попытаться сопротивляться! А вдруг незнакомец увидит это! Но мужчины уже изменили моё тело. Теперь я сама нуждалась в их прикосновениях, и даже многократно больше того, о чём я когда-либо могла мечтать, многократно больше того, что я могла себе представить, что такое возможно. Даже на Земле, в те моменты, когда меня охватывала страсть, я и помыслить не могла, как мне будут нужны эти мужские прикосновения! Теперь мне оставалось только признать это прямо и честно. Они сделали меня рабыней.

— Что-то не так? — озадаченно спросил Семпроний.

— Ничего, Господин, — заверила его я.

Вечером Семпронию было разрешено накормить рабыню Туку, точно так же, как Каллистэну досталась Тела. Тука стояла перед ним на коленях, одетая только в узкий лоскут рабской ткани и импровизированный пояс, запястья, невольницы были скрещены и связаны за спиной, и прикреплены к её тоже связанным лодыжкам. Он вкладывал в рот рабыни кусочки пищи, которые она должна была съесть. Но, как теперь поняла Тука, это было для него не пыткой, а скорее предвкушением того, что должна была принести ему близость с женщиной. Это должно было возбудить его, разжечь его аппетит, намекнуть ему на то восхищение, которое, стоит ему только пожелать, может его ожидать. Кстати, то же самое можно сказать и о женщине, которая столь беспомощно связанная, находится так близко от него, полностью зависимая от его милосердия, неспособная не то что защищаться, но даже и поесть самостоятельно, что не может не вызывать в ней чувства неловкости и возбуждения.

Справа от меня послышался тихий вскрик. Это Тела ответила на прикосновение Каллистэна. Семпроний тоже знал, что делал. Я попробовала успокоиться и думать о других вещах, даже отвернула голову в сторону.

Тела уже задыхалась от удовольствия. А мне внезапно расхотелось быть рабыней! Разве можно было терпеть такое? Разве можно так безропотно соглашаться с тем, что меня могли так небрежно и от всего сердца предоставить в пользование гостей гореанского рабовладельца? Впрочем, о чём это я? Конечно, это было возможно! Ведь я была всего лишь рабыней! Но почему он сделал это со мной? Со мной!? Похоже, я действительно была для него не больше, чем просто ещё одной рабыней, которая должна быть без долгих размышлений отдана гостям, как одна их красоток или даже просто для их удобств, каковыми могли бы быть салфетки или одеяло, или дополнительная подушка для его кушетки, или ночной горшок в ногах кровати?

Я не должна позволить крикам Телы возбудить меня. Я должна попытаться не слушать их! Но какое удовольствие она сейчас должна была испытывать!

А что если, этот незнакомец просто не узнал меня?

— Ой! — внезапно, тихонько вскрикнула я, вызвав довольный смешок Семпрония.

До меня наконец дошло, что и он тоже завоюет меня, рано или поздно, несмотря на всё моё сопротивление.

— Ну и как она? Удовлетворяет тебя? — поинтересовался незнакомец, появившийся за спиной Семпрония.

Я поражённо посмотрела на мужчину в маске.

— Кажется, она на пути к этому, — усмехнулся Семпроний.

— Если Ты не будешь полностью удовлетворён её, — предупредил незнакомец, покачивая в правой руке рабскую плеть, — просто сообщи мне.

— Всенепременно, — пообещал Семпроний.

И у меня не возникло ни малейшего сомнения, что этот мужчина, не задумываясь, пустит в ход свою плеть, если мною останутся недовольны. Впрочем, я уже и сама была неспособна себе чем-либо помочь, извиваясь под руками Семпрония.

— Горячая рабыня, — усмехнулся Семпроний.

— Ох, о-охх, — простонала я.

— Разве тебе не нравится? — поинтересовался мужчина.

— Да, Господин, — всхлипнула я. — Спасибо, Господин.

Через мгновение я услышала крики Телы, умоляющей снять с неё наручники, и позволить ей обнять Каллистэна. Судя по радостному воплю женщины, тот освободил её от одного из браслетов. Значит, Каллистэн и Семпроний имели ключи от наших кандалов! Как великодушен оказался незнакомец!

Я немного отползла назад, и с облегчением увидела, что мужчина в маске вернулся к Мирусу и Тупите. И тогда я, закрыв глаза и расслабившись, запрокинула голову и, задыхаясь от наслаждения, зашептала:

— Я не могу выдержать этого, Господин! Я не могу выдержать! Не останавливайтесь! Не останавливайтесь! О-о-охх, пожалуйста, Господи-и-ин, только не останавливайтесь!

Как я любила быть рабыней! Как я любила это!

И я, вслед за Телой, принялась умолять Семпрония освободить мои руки, чтобы я смогла обнять его, прижать мою мягкость его сильному телу. Мужчина быстро перевернул меня на бок и отомкнул один из браслетов. Как нетерпеливо и страстно я вцепилась в него в тот момент!

— О! О-о! О-о-о! О-оххх! — застонала я. — О-О-ОХХХ.

— Ты хорошо отдаёшься мне, рабыня, — похвалил меня Семпроний.

Открыв глаза, я сквозь слезы увидела, что мужчина в маске снова вернулся. Он стоял рядом и пристально смотрел на меня. В его руке по-прежнему была рабская плеть. Наконец, он отвернулся и ушёл. У меня появилась надежда, что сегодня у него не будет необходимости в моём наказании.

Я ответила на губы Семпрония и поцеловала его. А потом я целовала без остановки, всё до чего могла дотянуться: шею, плечи, щёки, грудь….

Ещё дважды в течение той ночью он использовал меня, а значит, ещё дважды он напомнил мне о моём рабстве, и о том, насколько полным оно было. Мужчина в маске больше не возвращался, дабы удостовериться в соответствии моего служения. Очевидно, того, что он уже увидел, ему показалось достаточным, чтобы предположить, что я и дальше буду приемлемой. Впрочем, я не сомневалась, что ему хватило бы и слов неудовольствия Семпрония, чтобы сделать меня объектом приложения своей плети.

Уже ближе к утру Семпронию и Каллистэну было дано разрешение покинуть лагерь. Но прежде, чем уйти, они вернули на место браслеты на руках двух рабынь. Тела и Тука должны были провести остаток ночи со скованными за спиной руками. Ключи от наручников были возвращены мужчине в маске. Они даже одели нас, если, конечно, учитывая характер наших скудных одеяний, такое выражение можно было использовать. Мужчины получили назад мечи и, что интересно, даже свои кошельки.

Мы с Телой смотрели вслед двум исчезнувшим в темноту фигурам.

После того, как Каллистэн и Семпроний покинули лагерь, Мина и Кара были выпущены из рабского фургона и получили приказ встать на колени около костра. Девушки по-прежнему были в цепях. Следом за ними была освобождена от шнуров, державших её лодыжки между деревьями, Тела. Мужчина рывком дёрнул её на ноги и отвёл к костру, где и поставил на колени, вместе с Миной и Карой. Мною занялись в последнюю очередь. Но в отличие от Телы, от верёвки была освобождена только моя правая нога. Он поставил меня на колени спиной к деревцу, к которому осталась привязана моя правая лодыжка. Потом мужчина отомкнул один из браслетов, и защёлкнул его снова, но уже так, что между моим руками оказался ствол дерева.

— В том направлении, — указал незнакомец, обращаясь к Мине, Каре и Теле, — находится Виктель Ария, и в том же самом направлении, расположился лагерь Пьетро Ваччи. Если же Вы хотите вернуться к Венне, в лагерь Ионика, то идите направо по дороге.

Девушки обменялись удивлёнными взглядами.

Мужчина в маске снял наручники с Телы.

— Встаньте, — приказал он им, а когда все невольницы вскочили на ноги, спросил: — Куда?

— Я не хочу возвращаться к чёрной цепи, — призналась Мина. — Уж лучше оказаться в руках мужчин Пьетро Ваччи.

— Я с ней, — поддержала выбор подруги Кара.

— Уверен, что вы обе станете прекрасными лагерными рабынями, — усмехнулся мужчина.

— Думаю, наёмники за этим проследят, — улыбнулась Мина.

— А что на счёт тебя, дорогуша? — спросил он у Телы.

— Пожалуй, я тоже рискну пойти с ними в лагерь Пьетро Ваччи. Я надеюсь, что тот, в чьих руках мне хотелось бы оказаться, всё ещё там. А если его не будет, то я буду просить капитана, вернуть меня в лагерь Ионика.

— Ты выглядишь, как влюблённая рабыня, — заметил мужчина.

— Возможно, Господин, — признала она, смущённо опуская голову.

Насколько же она любила Аулюса, если была готова по своей воле вернуться в чёрную цепь Ионика. А ведь не исключено, что ей придётся носить воду в карьеры, путаясь в сковывающих конечности цепях, и она только время от времени сможет бросить мимолётный взгляд на вершину холма, на котором стоит палатка старшего надсмотрщика, в надежде, что рано или поздно ей снова представится возможность служить в этой палатке, как прежде одетой в прямоугольный лоскут шёлка.

— Вы ничего не знаете о том, что случилось с остальными, — предостерёг их мужчина в маске.

— Нет, Господин, — поторопились заверить его девушки.

— Идите, — сказал он.

— А могу я поцеловать Туку на прощанье? — спросила Тела.

— Да пожалуйста, — не стал запрещать мужчина.

Тела подбежала ко мне и, опустившись на колени, крепко обняла меня.

— Я желаю тебе всего хорошего, Тука, — прошептала она, поцеловала в щёку.

— Я тебе тоже всего хорошего, — сказала я ей, и поцеловала в ответ.

Она поспешила вслед за Миной и Карой, и вместе с ними покинула лагерь.

А мужчина в маске встал передо мной. Я испуганно, снизу вверх, посмотрела на него. Немного постояв рядом, и так и не произнеся ни единого слова, он развернулся и подошёл к фургону где, поднявшись по ступенькам, распахнул железную дверь. Потом он вернулся ко мне и, сняв с меня наручники и привязь, поставил меня на четвереньки.

— В фургоне, — наконец заговорил мужчина, — справа, сразу за дверью лежит полный бурдюк с водой, и миска в которой еды на две порции. В передней части фургона, слева, если смотреть от двери, стоит ведро чтобы сходить по нужде.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Ступай, — скомандовал он.

— Да, Господин, — повторила я.

Он лично поставил меня на четвереньки, и не дал разрешения подняться на ноги. Не трудно было догадаться каким образом, я должна была войти в рабский фургон. Когда я оказалась внутри, мужчина закрыл за мною дверь. Послышался скрежет засова, лязг цепи и тяжёлое клацанье замков. Я была заперта. Ещё несколько мгновений, сквозь крошечную щель в верхней части двери я мог видеть одну из гореанских лун, но, и эта щель была закрыта и заперта. Я осталась одна в кромешной темноте. На ощупь я исследовала внутренности своей камеры. Нашла несколько одеял на железном настиле, полезная находка, значит, этой ночью мне не грозило замёрзнуть. На стенах фургона обнаружились различные кольца и цепи, так что невольницы внутри, если работорговцы того желали, могли быть дополнительно прикованы. Нашлись и обещанный маленький бурдюк, заполненный водой, и миска с едой. Они были именно там, где он сказал. То же самое касалось и ведра для отходов, стоявшего в другом конце фургона. Можно сказать, роскошь. Что ещё могла пожелать рабыня, кроме, разве что, горячего тела рабовладельца? Я тихонько постучала по внутренней поверхности фургона. Железные плиты отозвались глухим звуком. Я была надёжно заключена в пределах тёмного железного ящика. Побег отсюда был невозможен в принципе, даже если у меня хватило смелости и глупости подумать о таковом. Интересно, думала я, запрягут ли утром в фургон тарлариона, или, по тем или иным причинам он предпочтёт остаться здесь?

Расстелив два одеяла в центре фургона, я вольготно разлеглась на них, по самое горло, укрывшись третьим. Немного полежав, поняла, чего мне не хватало для полного счастья, и подползла к миске с едой. Хлеб, лежавший там, оказался не слишком свежим, но для рабыни сойдёт и такой. Встав на колени и завернувшись в одеяло, я не спеша съела одну порцию и запила водой. Покончив с едой, я возвратилась в центр фургона, к тому месту, где были расстелены одеяла, но не легла, а встала на них, на колени и задумалась. Похоже, ему ничего не стоило продержать меня здесь неопределённо долго. Еду и воду можно было просунуть через узкое, в данный момент закрытое отверстие в основании двери. Здесь имелось ведро для отходов, так что ему не требовалось даже выводить меня на поводке, чтобы облегчиться. Учитывая, что он мог кормить меня через отверстие, ему даже не пришлось бы даже смотреть на меня. Я покрутила головой, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в темноте. Теперь только его желание определит, сколько времени я проведу здесь. Это было его дело. Он рабовладелец, а я его рабыня. Оставалось надеяться, что его потребности рано или поздно станут для него невыносимыми, и он мог бы вызвать свою собственность, то есть меня, чтобы я удовлетворила их. Хотя с него могло статься, развлечения ради, решить держать меня здесь, до тех пор, пока мои собственные потребности не начнут изводить меня. Возможно, ему захотелось услышать мои просьбы и мольбы, послушать, как я буду скрестись, скулить и рыдать у железной двери? Для себя я твёрдо решила, что не предоставлю ему такого удовольствия. Впрочем, я быстро поняла, в конце концов, я уже довольно долго пробыла гореанской рабыней, что если он хотел именно этого, то, скорее всего, он не будет ждать долго. Я рассмеялась над своими надеждами. И всё же он не мог не помнить меня! Но с другой стороны, могло случиться так, что он заинтересовался мною точно так же, как мог бы проявить интерес к любой другой женщине? Это было возможно. Ведь он не продемонстрировал ни единого признака того, что узнал меня. Но в любом случае Мину, Кару и Телу он отослал от себя. И именно я оказалась в его рабском фургоне! Нет, он должен был помнить меня!

Я вытянулась на двух одеялах и укрылась третьим. Мне было интересно, собирался ли он уехать отсюда этим утром, или в его планы входило остаться здесь в лесу на какое-то время, и, если да, то на какое именно? Не менее интересно было бы узнать, как долго меня будут держать в этом фургоне. Пока было ясно одно, чтобы узнать ответы на эти вопросы я должна ждать. Я была рабыней.

31. Умиротворение

— Выходи, — приказал он.

Мне показалось, что я провела в фургоне около двух дней. Снаружи снова было темно. Я торопливо повязала свой импровизированный пояс из скрученной ткани и подсунула под него обрывок рабской туники подаренный Тупитой. Коснувшись волос, заволновалась по поводу того, что у меня творилось на голове. Наконец, выдохнув, я встала и поспешила к двери. Он взял меня за руку и поддержал, пока я спускалась вниз по лестнице. Признаться, я была благодарна ему за это, поскольку я уже довольно долгое время провела без движения, и, не слишком уверенно чувствуя себя на своих ногах, не исключено, что могла споткнуться. Снова горел походный костёр, около которого пристроились Мирус и Тупита. Женщина казалась сияющей от счастья. Я была поражена, тем как выглядел Мирус. Казалось, он практически восстановился. Как только мужчина, всё ещё носивший маску, отпустил мою руку, я несмело подошла к Мирусу и встала перед ним на колени.

— Рабыня счастлива, — прошептала я. — что господин выглядит столь окрепшим.

Сказав это, я испуганно опустила голову. Его глаза, вперившиеся в меня, по-прежнему оставались пугающе жестокими. Я не забыла, что осталась в живых только благодаря заступничеству Тупиты.

— Займитесь ужином, — приказал мужчина в маске.

— Да, Господин, — с готовностью отозвалась Тупита. — Ну-ка, Тука, помоги мне!

— Да, Госпожа! — ответила я, назвав её «Госпожа», потому как предположила, что сейчас именно она должна быть старшей рабыней.

Мужчины не поправили меня, таким образом, Тупита, действительно должна быть из нас двоих главной. Теперь от неё зависело, могу ли я, само собой в отсутствии мужчин, обращаться к ней «Тупита», или как-то иначе, в зависимости от того, какое имя у неё могло бы теперь быть. Впрочем, я не сомневалась, что она позволит мне использовать в разговоре с ней её имя, конечно, когда мы останемся наедине. Кстати, она назвала меня «Тука», и не была исправлена, значит, можно быть уверенной, что я всё ещё, или, по крайней мере, пока того желали мужчины, оставалась «Тукой».

Вместе с ней мы приготовили еду на костре. Продукты и посуда нашлись в фургонном ящике. Думаю, и мне, и Тупите доставило немалое удовольствие, готовить для своих собственных владельцев, и надеяться доставить им этим удовольствие, не являясь при этом пага-рабынями или рабочими рабынями. Это — совсем не то же самое, что работать на кухне таверны, или перемешивать в кастрюлях рабочего лагеря варево, которым предстояло накормить, возможно, тысячу работников. Правда, я никогда не готовила в рабочем лагере или даже в таверне, хотя в последней, я время от времени трудилась вместе с Иной, обычно голышом и на коленях, отмывая посуду в тазах. К счастью, именно Тупита по большей части занималась реальной готовкой, в то время как я главным образом наблюдала и подносила. В тот момент, я пожалела, что почти ничего не смыслила в приготовлении пищи. А ведь так хотелось понравиться мужчинам и таким способом тоже. К тому же, я была уверена, что как женщина, я просто должна была уметь это делать. Что, если не это должно было потребоваться от меня? Ну и не в последнюю очередь в моём желании поскорее научиться готовить, играла роль моя боязнь того, что, если я не преуспею в этом, то буду наказана.

Пока мы с Тупитой занимались ужином, мужчины беседовали о политике, о тарларионах, о войне и оружии.

Когда всё было готово, мы разложили еду по тарелкам и, встав на колени перед мужчинами, протянули блюда к ним, предлагая попробовать. Тупита подала тарелку Мирусу, предоставив мне кормить мужчину в маске. Поскольку моё участие в приготовлении ужина было сведено к минимуму, оставалось надеяться на кулинарные таланты Тупиты.

— Неплохо, — сказал Мирус, кивая Тупите.

— Превосходно, — поправил его незнакомец, отдавая должное поварихе.

Тупита выпрямилась на коленях. По всему было видно, что она очень довольна похвалой. Я тоже выпрямилась, и тоже была рада, хотя если честно, отлично понимала, что похвала меня никоим образом не касалась. Теперь нам с Тупитой оставалось только ждать, если или когда, мужчины снизойдут до того, чтобы покормить своих рабынь. Но, после того как свободные мужчины съели по несколько кусков, таким образом, ритуально по-гореански, продемонстрировав различие между собой и нами, и своё превосходство над нами, Мирус сдвинул немного еды на край его тарелки, кивком показав счастливой Тупите, что она может разделить с ним трапезу. Незнакомец поступил иначе. Он поднял маленький комочек еды со своей тарелки и жестом показал мне, что я должна наклониться вперёд, после чего лично положил его в мой рот. Потом он делал это ещё несколько раз в процессе приёма пищи. Меня кормили с руки. Один раз я попыталась поймать ртом его пальцы и нетерпеливо облизать их, втайне надеясь на большее, но по его глазам поняла, что мне стоит воздержаться от этого. Позже он позволил мне доесть остатки еды с его тарелки. Признаться, я была довольно голодна в тот момент. Он весьма скудно кормил меня всё время моего пребывания взаперти, видимо решив, что не стоит перекармливать меня. Основной моей едой был только хлеб, причём очень немного, и сырые овощи. Время от времени, в процессе еды Тупита украдкой бросала на меня взгляды, и чему-то улыбалась, как будто знала какой-то секрет, касавшийся меня. Я не понимала того, что она могла бы иметь в виду, если это вообще что-либо значило. Несколько раз я взглянула на Мируса, но его глаза оставались серьезными.

Я вытерла руки о свои бёдра. Тупита действительно была прекрасной поварихой! Пока мужчины продолжили развлекать себя беседой, мы уделили внимание делам, подходящим для нас, являвшимся логичным завершением трапезы. Признаться, я даже почувствовала своего рода удовольствие от выполнения этих обычных женских работ, подтверждавших то, кем я была. Особую радость мне доставляло то, что я делала это перед мужчиной скрывавшим лицо под маской. Я хотела, чтобы он увидел, как старательно я выполняю эту работу. Во мне крепла уверенность, что я полюблю выполнять для него любую, даже самую незначительную домашнюю работу, даже если он этого не увидит. Я готова была шить его туники или полировать его сапоги, как я делала это для Аулюса.

Закончив с делами, мы подошли и встали на колени у костра. Тупита и я, две рабыни.

Я подозревала, что теперь, когда работа была выполнена, меня, скорее всего, должны вернуть обратно в фургон. Но как же мне не хотелось возвращаться туда! Зато меня распирало желание броситься на живот перед этим мужчиной, и со слезами на глазах, покрывая его ноги поцелуями, умолять его прикоснуться к своей беспомощной рабыне. Конечно же, он узнал меня! Не мог не узнать! Мой живот горел, мои бёдра пылали. Я смущённо опустила голову, в надежде, что он не почувствует моего запаха.

— Мой друг, — обратился мужчина в маске к Мирусу.

Услышав это, Тупита немного отползла назад. Смысл её действия я поняла не сразу.

— Да, — отозвался Мирус.

— Она хорошенькая, не так ли? — спросил незнакомец.

— Она красивая, — ответил Мирус, глядя на Тупиту и улыбаясь.

— Вообще-то, я имел в виду другую, — заметил мужчина в маске.

Внезапно я почувствовала, что что-то начинается, но что именно пока не понимала. На всякий случай я выпрямилась.

— Она? — спросил Мирус, и улыбку с его лица словно ветром сдуло.

— Расправь плечи, выпяти грудь, женщина, — приказал мне незнакомец.

Я послушно села ещё прямее.

— Да, именно она, — тот, что в маске.

Мирус окинул меня хмурым пристальным взглядом, заставившим меня почувствовать себя полной рабыней.

— Вполне приемлема, — наконец ответил он, сухим холодным тоном.

Мужчина вытащил из своего мешка отрезок тонкой пеньковой верёвки, встал и обошёл вокруг костра. Я решила, что он, по той или иной причине, собирается связать меня. Сразу вспомнилось, что не обрадовался, когда я попыталась облизать его пальцы. Оставалось надеяться, что он решил просто связать меня и отправить в таком виде в рабский фургон в качестве наказания, а не намеревается сразу задушить меня, или отдать шнур Мирусу, дабы он мог сделать это лично. Конечно, это был совсем мелкий проступок, и я просто ничего не могла поделать со своими чувствами, которые питала к нему. В конце концов, я была рабыней. Впрочем, я, скорее всего, сделала бы то же самое, будь свободной женщиной, в немой рабской просьбе о внимании! Правда, насколько я знала, рабыню никогда не наказывали за подобное, по крайней мере, не более чем сердитой раздражённой пощёчиной.

К моему удивлению, он подошёл не ко мне, а к Тупите.

— Что Ты делаешь? — не менее удивлённо спросил его Мирус.

— Рабыню связываю, — пояснил тот, как будто это было не очевидно.

Мужчина, кивнул стоящей на коленях женщине, и едва она скрестила запястья за спиной, связал их. На этом он не остановился, и той же самой верёвкой связал её ноги. Пару дней назад, Фульвий связал меня почти таким же образом. Это — весьма обычный способ связывания рабынь, фиксирующий ей женщина в положении подобострастия, в котором она выставлена напоказ, не может ни встать, ни защититься, и совершенно беспомощна.

Внезапно меня начала охватывать паника. Что если он связал Тупиту, чтобы она была неспособна вмешаться в то, что они вдвоём запланировали сделать со мной.

— Зачем Ты связал её? — озадаченно спросил Мирус.

Его замешательство несколько успокоило меня. Ведь если бы это был некий сговор между ними, то Мирус, по-видимому, не стал бы задавать этот вопрос. К тому же, к своему облегчению, я отметила, что он, не меньше моего, казался удивлённым происходящим.

— Господин, я могу говорить? — спросила я у мужчины в маске.

— Нет, — отрезал он.

На лице Тупиты промелькнула едва заметная улыбка, подсказавшая мне, что происходящее могло быть неким спланированным действом, сговором в котором она участвовала вместе с этим мужчиной. Я не сомневалась, что она понимала то, что поставило в тупик нас с Мирусом.

— Я хорошо связана, Господин, — сообщила Тупита Мирусу.

— Я в этом не сомневаюсь, — заверил её тот, прекрасно видевший, как незнакомец наложил на неё верёвки, завязал и затянул узлы.

Это видела и я. Мужчина делал своё дело неторопливо, даже, как мне показалось, с небрежной ленцой, но крайне эффективно. Я вздрогнула. В чём — в чём, а в связывании женщин, этот человек, был настоящим профессионалом.

Наконец, он закончил и, возвратившись на своё место по другую сторону костра, уселся со скрещенными ногами. Он поднял бурдюк, в котором, насколько я поняла, была пага, и, сделав солидный глоток, передал напиток Мирусу. Мирус тоже отхлебнул и, вернув бурдюк назад, выжидающе посмотрел на мужчину в маске.

— Я решил, что развлечение нам не помешает, — пожал тот плесами.

— Возможно, — осторожно согласился Мирус, по-прежнему озадаченный.

— Не стоит ожидать от меня многого, Господин, — предупредила Тупита. — Я связана.

— Не стоит себя недооценивать, — усмехнулся мужчина.

— Правда, Господин, — признала Тупита, и на её лице засияла довольная улыбка.

Конечно, женщина, даже связанная столь беспомощно, может много чего сделать для мужчины, более того, будучи связанной, она с куда большей ясностью осознаёт, что должна ещё отчаянней стремиться доставить ему удовольствие.

— Ублажи его, — приказал мне мужчина в маске, указав на Мируса.

— Нет, — отрезал Мирус ледяным тоном.

Незнакомец выжидающе посмотрел на меня.

— Пожалуйста, Господин, — пролепетала я. — Я боюсь, что он предпочёл бы убить меня, а не использовать.

— Давай-давай, доставь ему удовольствие, — прикрикнула на меня Тупита.

Я поражённо уставилась на неё. Я была уверена, что как раз она должна была меньше, чем кто бы то ни было желать этого!

— Команда должна быть повторена? — спросил мужчина в маске.

— Нет, Господин! — простонала я.

Смысл такого вопроса безошибочен для рабыни. Она знает, что должна повиноваться, не раздумывая, немедленно и со всем возможным совершенством. Я торопливо подползла к Мирусу.

— Не вздумай дотронуться до меня, шлюха, — предупредил он с безошибочно угадываемой угрозой в голосе.

— Господин! — вступилась за меня Тупита.

Я испуганно оглянулась назад, и посмотрела на мужчину в маске.

— Ну ладно, как скажешь, — пожал плечами тот.

Я замерла стоя на колени, откинувшись назад на пятки. Теперь мне стал понятен смысл плана Тупиты и этого мужчины. За прошедшие дни, что мужчина провёл с Мирусом и его рабыней, ему, несомненно, стало известно о существовавшей между нами напряжённости. Думаю, определенная инициатива исходила от Тупиты. Я осторожно посмотрела на Мируса. На мой взгляд, в данный момент он уже не горел желанием обязательно убить меня. Кажется, жажда непременной кровавой мести его покинула. С другой стороны, трудно было не заметить, что его ненависть ко мне никуда не делась. Кроме того, я не сомневалась, что где-то на уровне подсознания, его глодало чувство, лежавшее вне оправданий и логических объяснений, чувство того, что ему отказали или помешали, лишили некого мрачного удовлетворения. Конечно, в чём-то его можно было понять, ведь решение сохранить мне жизнь не было его осознанным решением, пришедшим в его голову после тщательного обдумывании, а следовательно, ставшее приемлемым для него. Это решение было результатом заступничества Тупиты, женщины, рабыни, что не могло не вызывать негодования мужчины. Его карающая рука остановилась не как следствие моих достоинств, и даже не в результате его решения, как мужчины и рабовладельца пощадить кающуюся оступившуюся рабыню, а его любовью к женщине, да ещё к той, кто сама был всего лишь рабыней. Возможно, этот факт даже заставлял его почувствовать, что он потерял честь. План же, Тупиты и мужчины в маске был прост и основан на использование общего для всех биологических видов универсального, умиротворяющего поведения неправой самки перед доминирующим самцом. Похоже, таким образом, они надеялись, что его гнев мог бы быть потушен, желанием взамен моей крови принять нечто более простое, например мою красоту, моё полное покорение и завоевание. В этот нет ничего нового или неизвестного. Множество раз женщины павших городов вставали на колени перед вторгшимися воинами, обнажая грудь и тела, умоляя вместо их крови, взять в качестве трофея их служение, позволить ублажить победителей, а затем быть сохраненными как рабынь. Небезызвестный факт, что мужчине нелегко долго сердиться на красивую, плачущую женщину, раздевающуюся перед ним, встающую на колени, целующую его ноги, просящую прощения и умоляющую быть посланной в постель, где она будет с трепетом ждать его, чтобы, когда он позволит, попытаться успокоить его гнев своей мягкостью, красотой и любвью.

— Ты не хочешь её, не так ли? — уточнил мужчина в маске. — Но, надеюсь, Ты не возражаешь, если она выступит лично для меня?

— Конечно, нет, — проворчал Мирус.

— Насколько я понимаю, Ты — танцовщица, — спросил мужчина у меня.

— Да, Господин, — кивнула я. — Я танцевала раньше.

— И Ты танцевала перед мужчинами? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — ответила я.

Уверена, что он превосходно знал об этом, но, похоже, он не торопился демонстрировать всем это своё знание. Вероятно, он хотел, чтобы это, так же как и его лицо, скрытое под маской, продолжало оставаться секретом, по крайней мере, от Мируса и Тупиты. Конечно, не исключено, что он действительно не помнил меня, но я-то узнала его даже в маске, я на мне не то что маски, но и одежды практически не было. Можно предположить, что он не запомнил меня, потому что прежде я не вызвала у него особого интереса, или не сделала ничего стоящего того, чтобы меня запоминать. О, если бы он только дал мне шанс, то я попыталась бы, приложила бы все свои силы и способности, чтобы моё усердное служение и огромная любовь, стали для него действительно стоящим воспоминанием! Неужели, он познал так много женщин, что на их фоне не мог вспомнить обо мне?

— Ты полагаешь, что знаешь, как надо танцевать перед мужчинами, — осведомился мужчина в маске.

— Я надеюсь на это, Господин, — покраснев, ответила я.

— Здесь нет ни одной свободной женщину, так что в твоём выступлении не должно быть никаких запретов, — добавил он.

— Я понимаю, Господин, — кивнула я.

Я пришла к выводу, что, к моему удовольствию, он и сам был не против, понаблюдать за моим танцем, и, более того, ему было интересно, чтобы я танцевала именно как рабыня.

— Можешь начинать, — махнул он рукой.

— Танцуй, Тука, — крикнула мне Тупита, — танцуй.

Я встала, провела ладонями по бёдрам, потом по талии, обрисовав её изгибы, подняла руки немного выше, привлекая внимание зрителей к моим грудям, к их нежности и чувствительности. Мне очень хотелось понравиться этому мужчине. Я хотела показать ему, что я могла делать, и чем я теперь была.

— Ноги у тебя коротковаты, — прокомментировал он.

— Простите меня, Господин, — сказала я.

— Но, это не критично, — отмахнулся он.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась я.

Я-то знала, что такие ноги изумительно подходили к этой форме танца, в которой, время от времени, женщина превращается в извивающееся соблазнительное животное, созданное для губ и рук мужчин.

Но глаза из-под маски показали мне, что я должна была танцевать, прежде всего, для Мируса. И я, повернувшись к нему лицом, подняла левую руку, держа правую внизу, прижатой к бедру. Я кротко склонила голову, и немного повернулась влево.

Я догадывалась, что Мирус постарается не смотреть на меня. Он по-прежнему берёг свою ярость. Он должен был попытаться сопротивляться моим чарам. В его планы не входило позволить мне умиротворить его. Зато в мои планы входило обратное, и я должна была привлечь его внимание.

— Ай! — внезапно вскрикнула, как будто от боли, как будто я отреагировала, на удар плети где-то в покоях своего господина.

Мирус бросил на меня озадаченный взгляд, а я вернула ему взгляд полный укоризны и испуга, как если бы это он хлестнул меня, и начала танцевать. Конечно, здесь не было, да и не могло быть музыки, и мне оставалось довольствоваться выражением моего рабства и моего подчинения его желанию. Я двигалась настолько красиво, насколько только могла, демонстрируя ему свой страх перед ним, своё желание доставить ему удовольствие, умоляя дать мне шанс умиротворить его злобу. Время от времени танцуя, я снова вздрагивала и вскрикивала, как от боли, изображая, что я чувствовала на себе его плеть, в ужасе глядя на него, а однажды сыграла падение на колени, как будто была сбита с ног его ударом. Иногда, я пыталась сместиться и танцевать перед мужчиной в маске, но его глаза неизменно сообщали мне, что именно для Мируса я должна была танцевать свою красоту рабыни.

— Посмотрите на неё, Господин! — воскликнула Тупита. — Посмотрите, как она красива!

— Господин, — всхлипнула я. — Я прошу у вас прощения!

И я снова и снова демонстрировала ему, как я реагировала бы, если бы он, возможно, будучи возмущен моей мольбой, раз за разом бил меня плетью. Словно в изнеможении от боли, я упала на спину, перекатилась на живот, вздрагивая под его вымышленными ударами, словно от боли и ужаса, крутясь и извиваясь в попытках скрыться от его разящей плети. А танцевала для него наказанную рабыню.

— Да, танцует она хорошо, — ворчливо признал Мирус.

— Простите её, Господин, — попросила Тупита. — Она, правда,

сожалеет о сделанном! Она просит у вас прощения!

С того места, где я лежала, я бросила взгляд в сторону мужчины в его маске, и чуть не вскрикнула от радости. Его глаза сияли. А вдруг он, наконец, узнал меня? Ну, или хотя бы начал задаваться вопросом, не встречал ли он меня прежде!

Я вскочила на ноги и чувственно извиваясь, сыграла невольницу, которую небрежными тычками подгоняют к рабскому фургону. Тупита задохнулась от возбуждения. Я подхватила рабскую плеть и резким движением, как мог бы это сделать мужчина, втолкнула её между моих зубов, а затем снова бросилась на землю. Затем, шажок за шажком, иногда на коленях, иногда делая вид, что пытаюсь подняться, но снова возвращаясь на колени мужской рукой, иногда на четвереньках, я начала двигаться в сторону Мируса. Приблизившись к нему, демонстрируя, ещё больший испуг и раскаяние, я завершила свой танец, склонив голову, покорно положив перед ним плеть, посмотрела в его глаза. Потом, я снова опустила голову и, поцеловав плеть, легла на живот, сломленная рабыня в ожидании его милосердия.

— Простите меня, Господин, — прошептала я.

— Ты положила плеть передо мной, — заметил Мирус.

— Чтобы господин мог использовать её для наказания рабыни, — пояснила я, сама удивившись тому, как естественно у меня получилось думать о себе, как о рабыне! Но что поделать, если я действительно была рабыней!

— Судя по твоему танцу, — сказал он, — Ты уже была серьёзно наказана.

Я предпочла промолчать. Не напоминать же ему, что в танце на меня не упало ни одного удара.

— Кроме того, Ты теперь не являешься объектом для приложения моей плети, — пожал плечами Мирус.

Признаться, я была поражена, а моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди, от его слов. Неужели он намекнул мне, что мужчина в маске заявил о своих правах на меня, и что отныне я хожу именно под его плетью? Хотя, конечно, нельзя было исключать и того, что Мирус подразумевал только то, что я принадлежала Ионику с Коса. Ведь именно это было написано на моём ошейнике.

— Я в вашем милосердии, Господин, — сообщила я. — Вы вольны наказать меня.

— И за что, я должен наказать тебя? — устало спросил он.

— Господин? — от неожиданности я подняла голову от земли и уставилась на него.

— Неужели за то, что Ты повиновалась своему хозяину или его людям? — осведомился Мирус.

— Господин! — всё ещё не веря своим ушам, воскликнула я.

— В конце концов, это была твоя обязанность, — напомнил он.

— Конечно, ведь в противном случае она могла быть ужасно наказана и даже убита! — вставила Тупита.

— Хотела ли Ты сама быть приманкой? — поинтересовался мужчина.

— Нет, Господин! — заверила я его.

— Теперь, размышляя над произошедшим спокойно, без гнева, я понимаю, что Ты действительно не хотела заманивать меня в ловушку, — вздохнул Мирус. — Теперь-то я уверен, что Ты предпочла бы дать мне уйти.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Но я тогда так обрадовался, увидев тебя снова, — продолжил он, — что все эти знаки, сейчас для меня столь очевидные, просто не заметил. Мне даже в голову не могло прийти, что тебя могли сделать девушкой-приманкой. Окажись на твоём месте любая другая незнакомая мне девушка, я, скорее всего, немедленно бы заподозрил её в нечестности, особенно при тех обстоятельствах, пустынная улица, нелепость ключа в железном поясе и многое другое.

Я только всхлипнула, не зная, что сказать.

— Скорее уж, это была моя ошибка, — вздохнул Мирус. — Я Ты просто была обманута своей привязанностью ко мне, и своей верой в меня. А я был глупцом.

— Простите меня, Господин, — пробормотала я, глотая слёзы.

— Вы не глупы, Господин, — запротестовала Тупита. — Взгляните на Туку. Посмотрите на её фигуру. Посмотрите, насколько она желанна! Да она, наверное, соблазнила бы даже генерала!

— Рабыня, — обратился ко мне Мирус.

— Да, Господин, — отозвалась я.

— Как Ты думаешь, какое наказание грозило бы свободной женщине, займись она тем, что приказали делать тебе? — поинтересовался он.

— Любое, какое выберет для неё её владелец, как только она будет заклеймена и помещена в ошейник, — ответила я.

— На колени, — скомандовал Мирус.

— Да, Господин.

— Мне кажется, или Ты действительно несколько разодета? — усмехнулся он.

— Да, Господин, — отозвалась я, с готовностью сдёргивая с себя импровизированный пояс и узкую полоску ткани.

— Приблизься, — велел мужчина, — на коленях.

— Да, Господин.

Он поднялся на корточки и положил руки мне на плечи. Как он был силен!

— У тебя хорошая фигура, рабыня, — заметил Мирус.

— Спасибо, Господин.

— А как по-твоему, как должно наказать рабыню, которая делала то, что сделала Ты? — спросил он.

— Любое, на усмотрение владельца, — ответила я.

— Плеть? — предположил Мирус.

— Если того пожелает господин, — прошептала я.

В тот момент, я была более чем счастлива, согласиться на плеть!

— Возможно, — задумался он на мгновение, — плеть мехов.

— О да, Господин! — обрадовано воскликнула Тупита. — Да! Да!

— Мой гнев на тебя, как мне теперь кажется, был в большей степени вызван гневом на самого себя, на то, что я так легко уступил твоему очарованию.

— Да, Господин, — согласилась я с ним.

Честно говоря, я в этом никогда не сомневалась.

— Не стоит во всём винить себя, Господин, — опять высказала своё мнение Тупита. — Уверена, что она была очень умной девушкой-приманкой, блестяще прекрасной и умелой приманкой!

Признаться, я не была уверена, что эта фраза Тупиты действительно была так уж необходима.

— Ну что ж, — кивнул Мирус, пристально глядя на меня, — пожалуй, это верно.

Вдруг, он подхватил меня на руки и понёс в темноту, подальше от огня.

— Попользуйтесь ею хорошенько, Господин! — весело кричала Тупита нам вслед. — Заставьте её за всё заплатить! Покажите ей, кто здесь хозяин!

Не отходя далеко, Мирус бросил меня на кучу опавшей листвы. Я испуганно замерла, лёжа на боку и поджав к животу ноги.

— Я несколько сердит, — сообщил мне Мирус.

— Да, Господин, — дрожащим голосом проговорила я.

Пожалуй, это было даже слишком очевидно.

— Эй, рабыня, — долетали до меня весёлые вопли Тупиты, — Первая девушка здесь я, так что смотри мне, служи ему хорошо! Только попробуй мне, плохо ублажить его, и я выбью из тебя ведро рабской смазки!

— Да, Госпожа! — поспешила заверить её я.

Мирус присел около меня на корточки и, пихнув меня на спину, без церемоний развёл мои ноги в стороны. Я хорошо уму служила! Казалось, что всё его внимание, по крайней мере, вначале, было направлено на себя. Впрочем, я и не ожидала, что он уделит мне намного больше внимания, чем, скажем, уделили бы свободной женщине, захваченной в улице горящего города и подвергнутой торопливому изнасилованию, перед тем, как её захватчик полностью разденет её, свяжет ей руки и накинет веревку на её шею.

— Да, Ты преуспела, — почти прорычал Мирус, сжимая меня в своих руках.

— Простите меня, Господин! — простонала я, и не успела даже вздохнуть, как снова почувствовала себя совершенно беспомощной в его хватке, используемая им для его удовольствия. Лишь по окончании этого его натиска, я, заглянув в его глаза, не увидела в них, к своему облегчению, прежней ярости. Ему больше не было необходимости убивать меня. Это желание покинуло его. Рядом со мной снова был Мирус, тот самый Мирус, которого я помнила по Брундизиуму. Долг, если этот долг имел место, был уплачен. Отныне, я снова стала для него всего лишь ещё одной рабыней.

— Ты можешь дотронуться до меня, — разрешил он.

— Да, Господин, — промурлыкала я, и снова оказалась придавлена его горячим телом.

— Она хорошо служила? — полюбопытствовала Тупита.

— Да, — выдохнул Мирус. — Она служила превосходно.

Вздох облегчения вырвался из моей груди, когда я услышала его признание. Я ни на секунду не сомневалась, что Тупита, даже при всём её дружеском ко мне отношении, на правах старшей рабыни, не преминула бы хорошенько обработать меня плетью, если бы Мирус не был мною доволен.

— Ну, и кто в конечном итоге, господин — спросил Мирус, глядя на меня сверху вниз, — а кто рабыня?

— Вы — Господин, — ответила я. — А я — рабыня.

— И кто остаётся победителем? — уточнил мужчина.

— Вы, Господин, — заверила его я, — полностью, а я — ничто.

Я не стала говорить ему, что, на мой взгляд, мы оба были победителями, просто он был победителем в своей победе, а я, женщина, была победительницей в своём полном поражении.

— Пожалуйста, Господин, — попросила я, — дотроньтесь до меня ещё раз.

Что и говорить, Мирус был настоящим мастером своего дела, когда речь шла об обращение с женщинами. Он превосходно умел подчинить нас себе и заставить, умолять о дальнейшем покорении.

— Есть другая женщина, до которой я хотел бы дотронуться, — усмехнулся он. — А Ты можешь ползти обратно к костру.

Опустив голову вниз, всё ещё сильно возбужденная, я поползла к огню. Он пришёл вслед за мной и сразу же принялся развязывать Тупиту.

— Неужели Тука не красива? — игриво полюбопытствовала женщина.

— Красива, — признал Мирус, — но Ты в тысячи раз прекраснее.

Признаться, я не думала, что это было на все сто процентов верно. Уж во всяком случае, не в тысячи раз!

— Я люблю Вас, Господин! — радостно воскликнула Тупита, едва последние верёвки свалились с её конечностей. — Возможно, и Вы питаете ко мне некие тёплые чувства?

— Пожалуй, — улыбнулся Мирус, — немного.

— Рабыня счастлива, — улыбнулась она в ответ, стоя перед своим господином на колени, держа руки на бёдрах и счастливыми глазами смотря на Мируса.

— Привстань на коленях, — велел он, — оторви-ка свою задницу от пяток.

— Господин? — удивлённо, спросила Тупита.

Её удивление можно было понять, ведь это была самая подходящая поза для пощёчины.

— А разве Ты не говорила неоднократно в течение этого вечера, — спросил у неё Мирус, — не спросив разрешения?

— Да, Господин, — признала женщина. — Простите меня, Господин.

И она полетела на бок, наотмашь ударенная по щеке.

— В прежнее положение, — скомандовал её господин.

Дрожа от страха, Тупита снова встала перед ним на колени. На её левой щеке наливался пылающей краснотой отпечаток ладони Мируса. Мужчина поднял с земли рабскую плеть, которая так и лежала на том же самом месте, где я её оставила ранее, и, обернув её шею своей рабыни, использовал в качестве рукояти, заставив женщину встать ещё прямее и запрокинуть голову.

— Ты думала, что в своей любви к тебе, я прекращу быть твоим господином? — осведомился Мирус.

— Нет, Господин, — ответила она, и в её глазах смотревших на него, блеснула радость.

Даже при всей огромности его любви к ней, он не прекратил быть её владельцем. Наверное, именно за это Тупита его так полюбила.

Мирус отбросил плеть и осторожно, словно величайшую ценность поднял женщину на руки. Он унёс её в темноту, подальше от света костра.

Я по-прежнему стояла на четвереньках, неподалёку от костра. Проводив взглядом исчезающую за деревьями фигуру, я с надеждой посмотрела на мужчину в маске. Честно говоря, я моё возбуждение всё ещё не прошло.

— Одевайся, — скомандовал он.

Огорчённо вздохнув, я подобрала свои «предметы одежды» и, встав на колени, повязала пояс и подсунула под него лоскут ткани.

— На четвереньки, — приказал мужчина, — ползи к фургону.

Я протестующе посмотрел на него, но быстро поняла, что была не в том положении, чтобы диктовать условия. Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и проделать весь путь до фургона, а потом и по лестнице в фургон на четвереньках.

— Я могу говорить? — поинтересовалась я, на мгновение, задержавшись на пороге.

— Нет, — отрезал мужчина, и я вошла внутрь рабского фургона.

Дверь с тяжёлым стуком захлопнулась за моей спиной. Оказавшись внутри, в темноте, в одиночестве, я повернулась и встала на колени перед дверью, прижав пальцы к холодной железной поверхности. Снаружи донеслось клацанье замка — дверь заперта. Потом послышался звук его шагов, мужчина спустился по лестнице. Очевидно, я выполнила все свои задачи, определённые для меня на этот вечер! Теперь нужда во мне отпала, пора в конуру! Он даже не разрешил мне говорить! Он обращался со мной как с рабыней!

Стоять перед дверью, было бессмысленно, мужские шаги затихли вдали. Я отползла от двери, и на ощупь нашла свою миску, в которой оказалось немного хлеба и сырых овощей. Проглотив положенный мне ужин и запив водой, я отправилась в противоположный угол к ведру, чтобы справить нужду. Затем я легла в центре фургона на расстеленные там одеяла. В фургоне было темно, но весьма уютно, если такое слово можно было использовать для крепкой железной тюрьмы.

Один раз, посреди ночи я дёрнулась и проснулась. Он обращался со мной как с рабыней! Хотя, конечно, кем ещё я была? Я была именно рабыней. Успокоившись, я снова провалилась в глубокий сон, и до утра больше не просыпалась.

32. Лагерь

— Ты одета так, как подобает рабыне, — заметил он.

— Да, Господин, — согласилась я.

На мне по-прежнему был всё тот же пояс и полоска ткани подаренные Тупитой. На моей шее всё ещё красовался ошейник Ионика. Я стояла на коленях у его ног посреди лагеря, связанная так же, как немного ранее меня связал Фульвий и как он связал Тупиту вчера вечером. Мои скрещенные запястья были связаны сзади вместе с моими щиколотками.

Мужчина отвернулся от меня и посмотрел вслед рабскому фургону. Стоя на коленях, я уже не могла видеть его, но ещё слышала удаляющееся громыхание его колёс по земле в направлении дороги. Я видела узкие отпечатки его колес в опавшей листве. Минуту или две назад, запряжённый тарларион вытянул повозку из лагеря. Мирус восседал на фургонном ящике, Тупита, одетая в тунику, изготовленную из одеяла, найденного в фургоне, примостилась подле него. В моих глазах всё ещё стояли слёзы расставания. Тупита, руки которой были за спиной, закованные в наручники, опустилась передо мной на колени и поцеловала меня.

— Желаю тебе всего хорошего, Тука, — прошептала она.

— И тебе всего хорошего, Тупита, — пожелала я ей.

Мирус присев около меня на корточки тоже поцеловал меня.

— Всего тебе хорошего, рабыня, — улыбнулся он.

— Всего хорошего, Господин, — всхлипнула я.

И они уехали. Мы с Тупитой даже не смогли обняться или помахать друг другу руками, нам не позволили этого наши узы. Мы лишь обменялись обычным для рабынь прощанием, поцеловав друг дружку в мокрые от слез щёки. Большинство монет и ценностей, которые попали в руки мужчины в маске, как взятые мечом трофеи, он разделил с Мирусом. Конечно, у фургона и тарлариона, тоже была своя ценность и немалая. Это должно было дать Мирусу более чем достаточные средства, чтобы без проблем добраться до Брундизиума. Само собой, для Мируса был полезен сам фургон, по крайней мере, в течение первых нескольких дней, пока его силы не восстановятся полностью.

— Их больше не видно, — сообщил мне мужчина.

Дул лёгкий ветерок, шелестевший листьями. Теперь мы остались наедине. Я посмотрела на него. Мужчина поднял руку к маске, и сдёрнул её.

Семпроний и Каллистэн покинули лагерь три дня назад. Мирус и Тупита только что. Полагаю, что ни один из них не сможет узнать его снова, если только по его умению владеть мечом. Всё это время он скрывал своё лицо, и своё имя. Будет трудно, для кого бы то ни было в будущем, даже если они очень сильно захотят связать его с тем, что произошло на этом лугу. Безусловно, здесь поработал простой разбойник. Причём чрезвычайно опасный разбойник.

— Возможно, Ты помнишь, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, и держа маску в руке, — как я когда-то сказал тебе, что существует мир, где таких женщин, как Ты покупают и продают.

— Да, Господин, — ответила я.

Он заговорил со мной по-английски. Мне потребовался целое мгновение, мгновение страха, чтобы осознать это, опомниться и тоже перейти с гореанского на английский.

— И как? Ты была куплена и продана? — поинтересовался Тэйбар.

— Да, Господин, — ответила я.

— И как теперь поживает моя современная женщина? — осведомился он.

— Очень немного осталось во мне от той современной женщины, которую Вы знали, — вздохнула я, — ровно столько, сколько Вы могли бы захотеть вспомнить, чтобы затем, если вам того захочется, унизить меня или причинить мне боль.

— Я вижу, что Ты научилась быть заинтересованной в том, чтобы понравиться мужчинам, — улыбнулся он.

— Да, Господин, — признала я.

— И Ты хорошо выглядишь, связанная столь беспомощно, — сказал он.

— Спасибо, Господин.

— Тебе многому пришлось научиться на Горе, не так ли? — осведомился мужчина.

— Да, Господин, — вздохнула я.

— Я смотрю, что, прежде всего тебя научили быстро разводить твои ноги в стороны, — усмехнулся он.

— Да, Господин, — смущённо отозвалась я.

— Ты хорошо танцевала вчера вечером, — похвалил меня мужчина.

— Спасибо, Господин, — сказала я.

Почему я так рада, что он остался мною доволен?!

— И как Ты могла бы назвать свой танец? — полюбопытствовал он.

— Танец рабыни, — ответила я, перейдя на гореанский.

— А на английском? — уточнил мужчина. — Мы пока говорим по-английски.

— Этнический танец, — перевела я, но под его насмешливым взглядом, исправилась: — Танец живота.

— Значит Ты у нас — исполнительница танца живота?

— Да, — кивнула я.

— Вот и скажи это, — велел он.

— Я — исполнительница танца живота, — произнесла я.

— И тебе нравится танцевать животом? — поинтересовался мужчина.

— Да, — призналась я.

— Ну, так скажи это.

— Я люблю танцевать животом, — сказала я, густо краснея.

Но в следующее мгновение я уже смотрела на него с благодарностью. Да, была исполнительницей танца живота! Была! И я действительно любила этот танец! Какой свободной я вдруг почувствовала себя, и как счастливой, сказав вслух эти слова, признавшись в этом самой себе, честно, открыто и на моём родном языке.

— Возможно, когда-нибудь, я разрешу тебе станцевать лично для меня, — пообещал он.

— Рабыня будет рада, если она сможет доставить такое удовольствие своему господину, — заверила я его.

— Как естественно Ты стала говорить о себе как о рабыне, — заметил он.

— Но ведь я и есть — рабыня, Господин, — ответила я.

— Да, — кивнул мужчина. — Ты именно она и есть. И я узнал это, в первое же мгновение как увидел тебя.

Я смущённо опустила голову и уставилась под ноги. Я помнила то самое первое мгновение, о котором он говорил. Я увидела его, возвышающегося надо мной. Я сидела за столом в простом тёмном свитере и блузке с длинным рукавом, а он стоял в костюме и при галстуке, казавшихся на нём столь неподходящими. Он смотрел на меня так, как, я теперь это знаю, смотрит на женщину гореанин, заставив меня почувствовать себя раздетой перед ним донага. Если бы я знала тогда то, что знаю теперь, то скорее всего уже в тот момент почувствовала бы себя перед ним голой рабыней, которую только что раздели для оценки, чтобы рабовладелец мог решить какую реальную прибыль можно было бы ожидать от неё выставленной на торги. Именно, вскоре после этой встречи я записалась в группу изучения танца живота. Вероятно, уже тогда, на подсознательном уровне, я хотела сделать что-то, научиться чему-то, чтобы доставить удовольствие такому мужчине, хотя бы красиво станцевать перед ним полураздетой.

Когда я решилась поднять на него глаза, то увидела, что он всё ещё смотрит на меня. Его взгляд был задумчив, он словно изучал меня.

Повисла напряжённая тишина. Мужчина не говорил со мной, я не решалась заговорить с ним.

Наконец, он отбросил маску, на кучу своих вещей, и присел передо мной.

— Господин, — прошептала я умоляюще, напрягаясь в держащих меня путах.

Мужчина неторопливо снял с меня пояс и лоскут рабской ткани и швырнул их, вслед за маской. Ему, а не мне, принадлежали даже эти мелочи. Затем он немного отстранился, рассматривая меня.

— Ты стала ещё красивее, — заметил он.

— Спасибо, Господин.

— Ну что ж, гореанская диета, танцевальные движения и внимание мужчин не могли не изменить тебя в лучшую сторону, — сказал он.

— Я надеюсь, что господин доволен этими изменениями, — отозвалась я.

— Я смотрю, тебе и уши успели проколоть, — усмехнулся мужчина.

— Как мне и подобает, Господин, — улыбнулась я, отметив, что ему понравилось то, что мои уши проколоты.

Я была рада его удовольствию.

— Приветствую тебя, мисс Уильямсон, — сказал Тэйбар.

— Я больше не мисс Уильямсон, — испуганно отпрянула я, — если только господин не захочет назвать имя таким именем.

— Ну что ж, приемлемый ответ, — кивнул он. — И как же тебя зовут?

— Как понравится моему господину, — ответила я.

— Как тебя называли в последнее время? — уточнил мужчина.

— Тука, — сказала я.

Конечно же, он это прекрасно знал, но, видимо, ему захотелось услышать мою рабскую кличку произнесённую мной самой.

— Пусть так и остаётся, — кивнул он.

— Да, Господин, — вздохнула я.

С одной стороны, у меня осталось то же самое имя — «Тука», но с другой стороны, это было новое имя, данное хозяином. Теперь я носила его не желанием кого-то другого, а его собственным желанием. Когда-то я была мисс Дорин Уильямсон. Теперь, решением мужчины, я, его домашнее животное, стала просто — Тукой. Это было возбуждающее имя. Оно заставило меня почувствовать разгорающееся пламеня между моих бёдер. Я немного дёрнулась.

— Ты знаешь, что это такое, — поинтересовался Тэйбар, продемонстрировав мне плеть.

— Рабская плеть, Господин, — вздрогнув, ответила я.

Он поднёс её к моему лицу, и я жадно прижалась к ней губами.

— У тебя хорошо получается, рабыню, — усмехнулся он.

— Спасибо, Господин.

— Ты уже можешь говорить по-гореански? — осведомился он.

— Немного, Господин, — улыбнулась я.

Трудно было предположить, что он не знал, могу ли я говорить, по крайней мере, немного по-гореански. Например, он слышал, как я разговаривала с Мирусом и Тупитой.

— Господин узнал бы всё это ещё вчера, — заметила я, — если бы дал мне разрешение говорить, когда я об этом попросила.

Тэйбар, поигрывая плетью, насмешливо посмотрел на меня, и я сразу замолчала, прикидывая, не была ли моя фраза слишком смелой.

— Девушка понимает простые команды, — прошептала я.

— Хм, а я-то надеялся, что к настоящему времени, она должна была бы научиться чему-то большему, чем это, — делано проворчал мужчина.

— Я могу говорить по-гореански, — серьёзно сказала я, — по крайней мере, я думаю, что за время моего пребывания здесь, я хорошо его изучила. Тем более, что я просто должна была изучить его быстро и эффективно. Ведь это — язык моих владельцев.

Тэйбар кивнул. Рабыня, попавшая сюда с Земли, быстро учится гореанскому. Стрекало и плеть, весьма полезные педагогические устройства, поощряют нас к этому, не позволяя расслабиться.

— Я могу говорить? — спросил я.

Как странно прозвучала эта просьба, сказанная на английском языке. Но всё же, она была полностью мне соответствующей, поскольку я была рабыней. Ведь, в конечном итоге, важно то, что женщина является рабыней, а не то, на каком языке она говорит.

— Да, — разрешил он.

— Именно вашей плети я теперь подвергаюсь? — спросила я.

— Да, — кивнул Тэйбар.

— Значит, я теперь ваша? — уточнила я.

— Можешь не сомневаться, — заверил он меня. — Ты моя по праву моего меча. И пусть, кто-нибудь попробует оспорить у меня это право.

Я дёрнулась в своих путах. Я была его имуществом, как добыча, как трофейная кейджера, точно так же, как какой-нибудь тарларион или сундук с домашним скарбом, взятый по праву его меча.

— Вы искали меня? — поинтересовалась я.

— Да, — признал Тэйбар, — в течение многих месяцев, от самого Рынка Семриса, в Брундизиуме, в Самниуме, в Аргентуме, а потом и в Венне.

Опять вспомнились слова о Тиррения о «вопросах». Тогда я решила, что их могли задавать преторы, их агенты или кто-то ещё. Ведь из обмолвки моего тогдашнего хозяина не было даже ясно, были ли те «вопросы» заданы одной стороной или сразу несколькими. Теперь этот вопрос для меня начинал проясняться. Похоже, что имелось, по крайней мере, две стороны, не связанные друг с другом, и, несомненно, неизвестные друг другу, каждая из которых по своим личным мотивам, искала меня. Неудивительно, что Тиррений решил поскорее избавиться от меня, и убрать из Аргентума так быстро, как только мог!

— Зачем? — спросил я. — Чтобы освободить меня?

— А Ты думаешь, что должна быть свободной женщиной? — усмехнулся он.

— Нет, Господин, — признала я.

Он пристально и как-то сердито посмотрел на меня. Признаться, я в тот момент испугалась его, столько раздражения и злости было в его взгляде.

— Просто, после того, как позволил тебе уйти, я вдруг понял, что на самом деле привёз тебя сюда для себя.

— О, Господин! — неожиданно даже для самая себя, радостно, воскликнула я.

— Вот и пришлось мне разыскивать тебя по всему Гору, — сказал он, — чувствуя себя полным дураком из-за того, что когда-то позволил тебе идти своей дорогой.

— Но, почему же тогда Вы сразу не купили меня у своих работодателей и не надели на меня в свой ошейник? Ведь держа меня при себе, Вы могли бы обучить меня всему, что вам нравилось, согласно вашим вкусам?

— Честно говоря, я испугался, что страсть к тебе можешь довести меня до безумия, — признался Тэйбар. — Я как-то поздно вспомнил, что есть простой способ обращения с такими женщинами как Ты. Надо просто держать вас в ошейниках и под строгим контролем.

— Да, Господин! — выдохнула я. — Да!

Он искал меня! Он нашел меня! И сейчас он смотрел на меня!

— Господин приложил много сил, чтобы найти меня, — заметила я. — Он сильно рисковал ради простой рабыни.

Тэйбар только пожал плечами.

— Я хочу надеяться, что господин не разочарован во мне теперь, когда я оказалась я в его власти, — сказала я.

Мужчина промолчал, но его улыбке о многом сказала мне и без слов.

— Значит, я могу надеяться, что господин не разочарован, — обрадовано заключила я.

— Я сообщу об этом позже, — усмехнулся он.

Я засмеялась. Но как туго я была связана! Какой беспомощной я чувствовала себя!

— Но разве это не удивительно, что Вы так долго искали простую рабыню? — спросила я.

— Полагаю, что да, — кивнул Тэйбар.

— А не могла бы я узнать более точно, истинные мотивы моего владельца? — полюбопытствовала я.

Мне так хотелось, услышать от него, что он заинтересовался мною, что я понравилась ему!

— Ты не лишённая привлекательности рабыня, — довольно сухо ответил он.

— Но ведь в мире множество привлекательных рабынь, — заметила я.

— Это верно, — признал Тэйбар.

— Ваша рабыня может надеяться, что господин мог бы питать к ней нежные чувства? — поинтересовалась я. — Хотя бы чуть-чуть.

— Лучше пусть она надеется, чтобы за такой неуместный и дерзкий вопрос не заработать встречу с плетью, — намекнул он.

— Да, Господин.

— Ты была необыкновенно желанна, — проворчал мужчина.

Пожалуй, мне стоит отложить все мысли о любви или привязанности. Я была недостойна, ожидать таких чувств от такого мужчины, я была неописуемо ниже его, моя ценность была меньше, чем ценность пыли под его сандалиями. До меня вдруг дошла вся абсурдность моего вопроса! Насколько позорна была моя гордость! Как у меня хватило смелости задать такой вопрос ему? Как я могла даже подумать о подобном? Неужели я забыла, что попала сюда с Земли, и была всего лишь рабыней! Но я любила его, всем сердцем и всем телом! Я готова была отдаться ему со всей цельностью своей беспомощной рабской любви, хотя, возможно, она для него ничего не стоила. Зато в моём маленьком соблазнительном теле этой любви хватило бы на тысячу таких, как я, и даже на тысячу тысяч! Конечно, я не была любима! Но какое это имело значение? Я была желанна, и этого мне было достаточно. А, кроме того, меня саму переполняло желание, глубокая неистовая страсть рабыни, точно так же, как и он со своей стороны, должен был быть охвачен страстью владельца. Во мне пылали мои потребности, я просто текла, как самка, перед ним, перед моим владельцем. Пусть я была недостойна его, но он точно хотел меня! Он выбрал меня на Земле, он боролся с собой на Горе, и проиграв в этой борьбе, преследовал меня как слин, терпеливо пробираясь сквозь время и пространство, игнорируя опасности исходившие от людей и животных. Любимая или нет, но бесспорно в течение многих месяцев я была, сама того не зная, объектом гореанской страсти. Я была женщиной ставшей предметом охоты и соблазнительной добычей охотника. Теперь охота окончена, а прекрасное животное, поймано, связано и стоит голым у ног охотника. И это животное само от всей души желает служить ему. Я отчаянно попыталась скрыть свою страсть.

— Я могу полюбопытствовать, — обратилась я к нему, самым беззаботным и легкомысленным тоном, каким только смогла, — каковы могут быть ваши намерения относительно меня?

— Моё намерение, по крайней мере, какое-то время, держать тебя в качестве своей рабыни, — ответил Тэйбар, — если, конечно, Ты постараешься доказать свою полезность и приятность.

— Как порабощенная женщина, — сухо сказала я, — я, конечно, буду пытаться быть приятной.

Подняв на него глаза, увидев его понимающую улыбку, я, внезапно для самой себя заплакала и прошептала:

— Только никогда не позволяйте мне уйти снова. Держите меня всегда!

Мужчина строго посмотрел на меня, и я поспешно развела колени ещё шире в стороны. Ужасно не хотелось возобновлять знакомство с его плетью.

— Ты пахнешь, как возбужденная рабыня, — прокомментировал Тэйбар.

— Я и есть возбужденная рабыня! — всхлипнула я.

— А разве передо мной не стоит очень умная современная женщина? — осведомился он.

— Я прошу разрешения поцеловать ноги моего господина, — вместо ответа попросила я.

— Ты проделала длинный путь от своей библиотеки, — заметил Тэйбар.

Я подняла на него полные слёз глаза.

— Они разожгли рабский огонь в твоём животе, не правда ли?

— Да, Господин, — признала я.

— Как жестоко с их стороны, — усмехнулся он.

Я беспомощно заёрзала перед ним.

— Возможно, девушка хочет служить своему хозяину? — поинтересовался Тэйбар.

— Да, Господин! — воскликнула я. — Да, Господин! Пожалуйста, Господин!

Мужчина обошёл вокруг меня и, присев, развязал мои ноги. Потом он положил руки на мои бёдра и нежно провёл ими по талии вверх, ощупывая моё тело. Я закрыла глаза, откинулась назад, отчаянно прижимаясь к нему, рыданиями и стонами, умоляя о прикосновении. Затем Тэйбар освободил мои запястья от верёвки и встал передо мной. Не дожидаясь разрешения или команды, я склонила перед ним голову и начала целовать и облизывать его ноги, поливая их слезами.

— Да, теперь для меня совершенно очевидно, что Ты очень умная женщина, — усмехнулся Тэйбар. — У тебя замечательно получается.

Я всхлипнула, но не остановилась.

— Ты хорошо выглядишь, современная женщина, у моих ног, — добавил он.

— Пожалуйста, Господин, — простонала я. — Я не современная женщина. Во мне ничего не осталось от современной женщины, если вообще когда-то что-то было. Уж Вы-то должны это видеть и знать лучше, чем кто бы то ни было из мужчин! Теперь я только гореанская рабыни у ног её господина!

— И как же имя твоего господина? — осведомился он.

— Моего господина зовут Тэйбар, — ответила я.

— И из какого он города? — спросил Тэйбар.

— Я не знаю, Господин, — запнулась я.

— Он из Ара, — сообщил мне мой господин.

— Да, Господин, — кивнула я.

— В таком случае, чья Ты рабыня? — спросил он.

— Я рабыня Тэйбара из Ара, — проговорила я.

Это был первый раз, когда я произнесла эти слова. Меня необычайно возбудила эта простая фраза, несшая в себе имя и город моего владельца. Теперь если стражник, или какой-либо иной свободный человек, или даже раб-мужчина, или рабыня-женщина облечённая некоей властью, спросили бы меня относительно личности моего владельца, мне было что им ответить. Впрочем, такую информацию всегда можно считать с ошейника. Однако я всё ещё носила ошейник Ионика. Правда, период возврата, соответствующий этому ошейнику, должен был истечь уже в эту полночь. Впрочем, право меча, если не было оспорено другим мечом, имело высший приоритет. Я мало что знала про Ар, разве что только то, что это был самый большой и могущественный город на Горе.

— Ты прекрасна, рабыня Тэйбара из Ара, — сообщил он, глядя на меня с высоты своего роста.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я.

— Думаю, — сказал он, внимательно рассматривая меня, — что в тебе действительно, мало что осталось от современной женщины.

— Во мне ничего не осталось от той омерзительной трагедии пустоты и бесчувственности, Господин, — подтвердила я, — если это вообще когда-то во мне было. И я люблю вас. Люблю вас! Люблю!

— Интересно, — задумчиво протянул мужчина.

— Только не надо меня пороть плетью, Господин, — взмолилась я. — Прошу вас. Но я, правда, люблю вас, от всего моего сердца! Я любила вас, мечтала понравиться вам и быть вашей, с того самого первого мгновения, как увидела вас!

Тэйбар с интересом посмотрел на меня.

— Простите меня, Господин, — всхлипнула я и, подняв рабскую плеть с земли, вручила ему. — Пусть ничего нестоящая рабыня будет наказана!

Я сжалась в ожидании обжигающего удара, но его не последовало. Он лишь прижал плеть к моим губам. Мой поцелуй был пылким и полным благодарности. Потом я подняла взгляд на него. Наши глаза встретились, и я заёрзала от вспыхнувших во мне потребностей.

Мужчина коснулся плетью моего плеча, и я, со стоном, повернула голову в сторону и торопливо, пока он не успел убрать её, поцеловала ещё раз.

— Мне кажется, что Ты нуждаешься, — заметил Тэйбар.

— Да, Господин! — не стала скрывать я.

— Ты хочешь служить своему господину? — спросил он.

— Да, Господин! — воскликнула я.

— Ну что ж, возможно, я разрешу тебе сделать это, — улыбнулся мужчина.

— Спасибо, Господин! — с благодарностью сказал я.

Он был самым возбуждающим мужчиной, которого я когда-либо знала. Его прикосновения хватило мне, чтобы захотеть кричать от страсти и отдаться ему полностью.

— Ты сможешь сделать это, — пообещал он.

— Спасибо, Господин! — выдохнула я, глядя на него сквозь заполнившие мои глаза слёзы.

Я более чем рада служить ему тысячей интимных и восхитительных методов. Я была готова стать для него изумительней, чем самая изумительная рабыня, о которой он мог бы только мечтать.

— Приказывайте мне, Господин!

— Но сначала, раз уж ещё довольно светло, мы сходим на короткую прогулку. Ты будешь взята на поводок. Позже мы возвратимся в лагерь.

— Да, Господин, — озадаченно пробормотала я.

В лагерь мы вернулись через некоторое время. Я так и оставалась на поводке. За это время мы побывали около развалин длинного строения, около колодца, на лугу подле того места, где были оставлены трупы животных. Хотя мы остановились однажды, чтобы я могла сходить по нужде, мне не показалось, что это было целью прогулки. В конце концов, это я могла сделать где угодно вне лагеря.

Тэйбар отстегнул поводок, и я опустилась перед ним на колени, ожидая его приказов.

— Да, Господин, — нетерпеливо сказала я.

— А теперь начинай готовить для меня ужин, — отдал он мне первый свой приказ.

33. Пыль

Я стояла на коленях у костра. Тэйбар сидел по другую сторону. Мы по-прежнему находились в нашем маленьком лагере среди деревьев, у края луга. Уже почти стемнело. Позади мужчины расстилалось приблизительно пятьдесят футов очищенного пространства. За моей спиной уже начинались деревья и кустарник. Я была полностью обнажена. Он не позволил мне никакой одежды, даже пояс и лоскут ткани, подаренный моей подругой, которые он ранее с меня снял сразу после отъезда Мируса и Тупиты, так и остались лежать среди его вещей,

— Теперь лагерь в порядке? Твоя работа закончена? — поинтересовался Тэйбар.

— Да, Господин, — ответила я.

Я изо всех сил постаралась, чтобы приготовить для него нечто съедобное. Теперь оставалось только надеяться, что он не будет сильно недоволен. Поел он, молча, но обильно. Возможно, я приготовила что-то не слишком ужасное, по крайней мере, немедленно порки не последовало. Плеть вообще очень осязаемый символ отношений между рабовладельцем и рабыней. И рабыня прекрасно знает, что стоит только хозяину почувствовать неудовольствие, это быстро станет чем-то большим, чем просто символ.

После того, как мужчина начал есть, он, скомандовав мне, встать около него на четвереньки, сунул мне в рот кусок хлеба. Потом Тэйбар, время от времени, бросал мне объедки прямо на разбросанные передо мной листья. Мне следовало есть их не используя рук.

Я смотрела на него чисто по-женски, и понимала, что я не хотела бы принадлежать никакому другому, более слабому мужчине. Он командовал мной, а я повиновалась. Я была его собственностью.

— Возможно, Господин не будет связывать свою рабыню, — намекнула я, и сникла под его пристальным взглядом.

Я не могу отрицать, что мне нравилось быть связанной, как в физическом, так и в социальном смысле этого слова, поскольку, это было своего рода материальное доказательство моей женственности и моего места в природе. Конечно, он мог бы связать меня на ночь, просто на всякий случай, чтобы обезопасить. С другой стороны, я надеялась, что он свяжет меня не на ночь, а сейчас, на время этого вечера, просто чтобы дать мне ясно понять, что я была рабыней. И мне даже было не важно, была бы это немногим более чем символическая привязь, или он связал бы меня так, чтобы сделать совершенно беспомощной и неспособной сопротивляться его вниманию, независимо от того, каким бы оно могло быть.

— Ты — женщина, созданная для того, чтобы быть связанной, — улыбнулся он, однако даже не пошевелился, чтобы пристегнуть цепь к ошейнику или наложить на меня какие-либо иные узы, как и не приказал мне принести ему цепи или верёвки, которые могли бы быть помещены на моё тело.

— И для того, чтобы любить, Господин, — смело добавила я. — Я создана ещё и для любви!

Тэйбар нахмурился.

— Простите меня, Господин, — поспешно сказала я.

Безусловно, я уже носила самые изумительные и приносящие радость узы из всех, какие только возможны, узы моей женственности, узы моего рабства, естественного и законного, и узы моей любви.

Встретившись с его глазами, я раздвинула колени ещё чуть-чуть шире. Он нисколько не удивился, заметив моё движение.

— Хитрая рабыня, — усмехнулся мужчина.

— Простите меня, Господин, — вздохнула я, и значительно сузила расстояние между коленями.

— Э, нет, — протянул Тэйбар. — Верни колени на место, Хотя нет! Расставь их ещё шире, чем они были до этого.

— Да, Господин, — кивнула я, разводя колени настолько широко, насколько смогла.

Само собой, ведь теперь я была простой рабыней, обязанной повиноваться приказам её владельца. Как же далеко показалась мне в тот момент библиотека на Земле.

— Я могу говорить, Господин? — спросила я.

— Говори, — позволил он.

— Фульвий, один из тех бандитов, говорил, что не желает оставлять врагов за своей спиной, — припомнила я.

Мой владелец понимающе кивнул и сказал:

— В этом я с ним полностью солидарен.

— Но ведь Вы освободили Семпрония и Каллистэна, — заметила я. — Вы даже оказали им гостеприимство, предоставив нас с Телой для их удовольствия.

— Они не враги, — пожал плечами Тэйбар.

— Я понимаю, — кивнула я.

— Врагов нужно остерегаться, — пояснил он, — и чем благороднее они, тем они опаснее.

— Честно говоря, меня удивляет, что Вы до сих пор остаётесь в этом лагере, — сказала я. — Насколько я поняла, это было сделано из уважения к Мирусу, которому требовалось время для восстановления.

— Возможно, — не стал отрицать Тэйбар.

— Но Вы не уехали вместе с ним сегодня, — заметила я.

— Нет, — кивнул он.

— Возможно, в таком случае, Вы намерены покинуть лагерь завтра утром? — полюбопытствовала я.

— Возможно, — не опроверг, но и не подтвердил моего предположения он.

Я посмотрела на своего хозяина. Он так до сих пор и не воспользовался мной, ни на Земле, ни в первом доме моей неволи, чему причиной была моя девственность, которая, как оказалось, защитила меня, поскольку поднимала мою цену торгах, по крайней мере, для определенных покупателей. Возможно, это действительно имело место быть, вспомнить хотя бы какие деньги заработал на моей девственности Хендоу, разыграв её в лотерею. В течение долгого времени я была для него потеряна. Но вот он нашел меня здесь, на лугу около развалин фермы. Я снова в его власти. Он объявил меня своей собственностью по праву меча. Я стала его, его рабыней! Но он всё ещё не использовал меня. Даже наоборот, он сначала отдал меня Семпронию, а потом я должна была служить Мирусу. Но ведь он зачем-то искал меня в течение многих месяцев. Уж не за тем, чтобы использовать меня для удовольствия других. Я бросила на него мимолётный взгляд. Уверена, что он должен был хотеть меня. В конные концов, он сам признался мне в этом! Я задрожала. Признаться, меня немного пугало, и одновременно ужасно возбуждало то, что я стала объектом его желания, гореанского желания. Это его желание было настолько сильным, безжалостным и абсолютно бескомпромиссным. И всё же, мне казалось, что он должен был питать ко мне хоть какие-то нежные чувства. Конечно же, должен! Он должен желать меня очень сильно! Возможно, он даже любит меня, как бы абсурдно, это не могло показаться. Действительно ли это так уж невозможно? Он должен любить меня! Должен!

— Что это с тобой? — поинтересовался Тэйбар.

— Ничего, Господин, — торопливо отозвалась я.

Я снова, украдкой, окинула его взглядом, и во мне появилась уверенность, что он любит меня!

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — уточнил он.

— Да, Господин, — поспешила заверить его я, и, не выдержав, позвала его: — Господин!

— Что? — отозвался Тэйбар.

— Я принадлежу вам, — сказала я. — Я — Ваша рабыня.

— Да. И что? — спросил он.

— Просто мне было бы любопытно узнать, каков мой статус, Господин, — ответила я, попытавшись схитрить, и определить степень его чувств ко мне.

— Твой статус? — прищурился мужчина.

— Да, — кивнула я. — Какая я рабыня?

— Что Ты имеешь в виду? — уточнил он.

— Ну, я — высокая рабыня? — поинтересовалась я.

— Плетей хочешь? — спросил он в ответ.

— Нет, Господин!

— Повернись, — приказал он. — На колени. Голову в землю, руки на затылок.

— Да, Господин! — всхлипнула я, но торопливо повиновалась.

Мне уже приходилось стоять в этой, обычной для унизительного насилия рабыни, позе.

— Ой! — взвизгнула я в первый момент.

А потом я вздрагивала, задыхалась и кричала снова и снова. Закончив с моим, то ли использованием, то ли наказанием, мужчина встал и ногой отпихнул меня на землю. Лёжа на боку, и всё ещё вздрагивая, а испуганно посмотрела на него.

— Вот это — твой статус и вид рабыни, которой Ты являешься, — сообщил он мне.

— Да, Господин, — всхлипнула я.

— Говори свой статус, рабыня, — приказал Тэйбар.

— Я — низкая рабыня! — проговорила я дрожащим голосом.

— Более того, Ты нижайшая из самых низких рабынь! — добавил он.

— Да, Господин!

В моих глазах стояли слезы. Для меня со всей очевидностью открылась истина, я была полной рабыней этого мужчины, у которого не было ни малейшего намерения, ни в малейшей степени идти на компромисс со мной, или ослаблять режим моей неволи. Он выбрал меня на Земле не для того, чтобы сделать рабыней наполовину. В тот момент я испытывала смешанные чувства. С одной стороны я была дико благодарна ему за то, что была взята им, но, с другой стороны, он дал мне слишком мало времени и удовольствия. Его внимание было и его доминированием и дисциплинарным взятием, но, тем не менее, я плакала от счастья и упивалась им. Это было первое его прикосновение, пусть высокомерное и пренебрежительное, которое мой господин мне предоставил. Но даже притом, что я могла бы быть для него низкой рабыней, и даже, и у меня не было в этом ни малейшего сомнения, теперь я была среди самых низких рабынь, я ничуть не впадала в уныние, и даже не была разочарована. Прежде всего, я знала, что женщины, сохраняемые в качестве самых низких рабынь, а порой и более сурово, зачастую оказываются самыми любимыми. Для меня не было секретом, что многие влюблённые в своих рабынь рабовладельцы держат своих возлюбленных, как самых низких из рабынь. Я даже не сомневалась, что Мирус будет держать Тупиту именно как таковую. Уже покидая лагерь, она была закована в наручники. Знала я и о том, что даже самые высокие из рабынь иногда становятся объектом такого же властного использования, чтобы свою очередь они могли бы, к их позору, расстройству и удовольствию, обнаружить себя одетыми в тряпьё и приставленными к самым неприятным работам. Такое обращение должно напомнить им, что они — рабыни, и должны повиноваться своим владельцам. Такое принуждение, имеет тенденцию подтверждать положение женщины и возбуждать её. Даже если я не была любима, теперь у меня не осталось ни малейшего сомнения, что я была страстно желаема, и что отныне мне нечего бояться, что Тэйбар не будет использовать меня как рабыню для своего удовольствия. Более того, жёсткость моего им использования только удвоила моё рабское желание служить ему и любить его. Было ясно, что он знал что делал, когда выбирал меня на Земле.

— Можешь вернуться в прежнее положение, — бросил Тэйбар.

— Спасибо, Господин, — проговорила я, возвращаясь на место и становясь на колени по другую сторону костра.

Я всё ещё тряслась от возбуждения. Столь краткое использование только ещё больше разогрело меня. До некоторой степени я была пристыжена и огорчена, возможно, в результате моего земного происхождения, но главным образом я была несказанно рада, благодарна и влюблена. Я трепетала перед ним. Он захотел меня, и просто взял. И сделал со мной, всё что захотел. Этот мужчина будет обращаться со мной так, как ему нравится. Он не пойдёт на заключение со мной какого-либо компромисса. Я была его рабыней.

— Я могу говорить? — спросила я.

— Можешь, — кивнул Тэйбар.

— Откуда Вы узнали, что можете доверять Семпронию и Каллистэну? — полюбопытствовала я.

— Думаю, что у меня есть некоторое умение просчитывать мужчин, — ответил он.

— А женщин Вы тоже можете просчитать? — спросила я.

— Можешь не сомневаться, — усмехнулся Тэйбар.

— А что Вы увидели во мне?

— Выпрями тело, колени шире, — скомандовал он, и когда я покорно выполнила его команду, добавил: — Я просчитал, что Ты — изумительная рабыня, которой не хватало только сильного владельца, чтобы достичь полного совершенства её женственности.

— Это верно, Господин, — признала я, краснея и опуская голову.

Признаться, я уже пожалела, что спросила об этом. Меня так смутил его ответ! Такое впечатление, как будто он смог прочитать мои самые скрытые мысли и потребности. Неужели я действительно оказалась столь открыта для него? Похоже, что мои мысли и потребности были столь же обнажены для него, как в данный момент, по его желанию, было обнажено моё тело.

Неожиданно для меня Тэйбар встал и, сходив к куче своих вещей, принес немного масла и оселок. Усевшись на прежнее место, мужчина вынул меч из ножен и начал медленно, терпеливо, заботливо править свой клинок. Гореанские мужчины всегда подтачивают свои мечи лично. Они не склонны доверять режущую кромку своего оружия никому, кроме самих себя. Его меч беспокоил и одновременно очаровывал меня. Я уже видела, что может сделать такая вещь в опытных руках.

— Имей в виду, что мы должны говорить только по-английски, — предупредил Тэйбар, не глядя на меня.

— Хорошо, Господин, — по-английски ответила я, хотя не понимала, почему мы должны общаться именно на моём родном языке, и почему он напомнил мне об этом сейчас.

— Мы должны суметь обойтись им, насколько это возможно, — сказал он.

— Господин? — позвала я его, когда молчание немного затянулось.

— Ты знаешь, что если плеснуть масло, на тлеющие темноте угли, оно вспыхивает очень ярко, и на мгновение ослепив, мешает нормально видеть? — поинтересовался он.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Но сейчас ещё слишком рано, чтобы огонь утих, пока ещё рано, — пробормотал он.

— Да, Господин, — озадаченно сказала.

Некоторое время я зачарованно смотрела, как двигался по лезвию оселок, медленно, плавно, равномерно.

— Если кто-то появится за моей спиной, Ты, конечно, увидишь его практически мгновенно, — предположил Тэйбар.

— Да, Господин, — кивнула я. — Позади Вас около пятидесяти футов свободного пространства.

Мужчина медленно кивнул головой, не переставая водить оселком по клинку.

— В свою очередь, — продолжил он, — если бы кто-либо захотел приблизиться к лагерю незамеченным, то он бы предпочёл подойти с другого направления, то есть из-за твоей спины, где есть деревья и кустарник.

— Я полагаю, что так, Господин, — согласилась я.

— Не оглядывайся, — предупредил он.

— Хорошо, Господин, — встревожено кивнула я.

— Такой индивидуум, мог бы какое-то время выжидать своего шанса на то, чтобы приблизиться незамеченным максимально близко.

— Господин? — уже испуганно спросила я.

— Ты помнишь, куда именно мы ходили сегодня на прогулку? — осведомился Тэйбар.

— Конечно, — ответила я.

— А Ты помнишь тела тех двух животных на лугу, — спросил он.

— Да, — кивнула я.

Честно говоря, мне не доставило большого удовольствия смотреть на них, но Тэйбар привёл меня к ним на привязи, так что большого выбора у меня не было. Они лежали там, в траве, и надо признать, что выглядели отнюдь не привлекательно. Потом, мужчина смилостивился надо мной и увёл в лагерь.

— Ты не заметила в них ничего необычного? — поинтересовался он.

— Нет, — покачала я головой.

— А разве Ты не обратила внимания на то, что каждое тело было покрыто пылью? — напомнил мужчина.

— Да, — припомнила я.

— Как Ты думаешь, как она попала на тела? — спросил он.

— Может ветром принесло, — предположила я.

— Нет, — усмехнулся Тэйбар, — Только не на лугу.

— Тогда я ничего не понимаю, — призналась я.

— Ты не понимаешь значения той пыли? — уточнил он.

— Нет, — ответила я.

— У них тоже есть свои церемонии и обряды, — пояснил Тэйбар.

— У них? — не поняла я.

— Да, у тех существ, — кивнул мой господин. — И та пыль является частью церемонии.

Я замолчала, почувствовав, как тонкие волоски в основании моей шеи встали дыбом.

— По крайней мере, мне так кажется, — добавил Тэйбар. — Ну вот, с правкой лезвия почти закончено. Теперь, как можно было бы ожидать, я должен осмотреться.

— Ох, Господин, — испуганно выдохнула я.

— Ты что-то заметила? — осведомился он.

— Нет, Господин.

— Он должен подойти от подветренного направления, — заметил Тэйбар.

— Да, Господин.

— Если у тебя будет время, Ты не должна вставать, — проинструктировал он меня, — лучше завалиться на бок. Потом, Ты сможешь подняться и убежать.

Он проговорил это с неестественным спокойствием. Движения оселка по лезвию по-прежнему оставались такими же плавными и неторопливыми, но я буквально кожей ощущала, что каждый нерв, каждая клеточка его тела были напряжены и готовы к действию.

— У меня будет возможность только для одного удара, — сообщил он мне.

Остриё его меча теперь было нацелено почти прямо на меня.

— Ты помнишь, в каком направлении я послал Телу, Мину и Кару? — уточнил Тэйбар.

— Да, — растерянно кивнула я.

— В том направлении находится лагерь Пьетро Ваччи, — напомнил он. — Это также выведет тебя на дорогу Виктэль Арии.

— Господин! — воскликнула я.

— Ты всё поняла? — уточнил Тэйбар.

— Да, — прошептала я.

— И помни, что в этом мире для тебя нет никакого шанса на побег или свободу. Ты — просто рабыня в ошейнике. Так что послушайся моего тебе совета, просто как можно скорее подчинись первому же встреченному тобой мужчине или мужчинам, которые, на твой взгляд, способны тебя защитить. Если же Ты не сделаешь этого сама, то тебя всё равно поймают, но тогда Ты будешь считаться беглянкой, со всеми вытекающими печальными последствиями такой глупой неосмотрительности.

— Я — рабыня, Господин, — сказала я. — Я не хочу быть свободной.

— Ты и не будешь, — заверил он меня.

— Просто я боюсь, — призналась я, — ужасно боюсь.

— Не бойся, — успокоил меня Тэйбар. — Он не придёт.

— О, Господин, — облегчённо и радостно вздохнула я, — Господин!

Я почувствовала невероятное облегчение. Моё тело расслабилось. Я наклонилась вперед, к нему, к моему господину, и почти в то же самое мгновение меня парализовал обрушившийся на меня сзади внезапный, животный, оглушающий рёв. Я кожей ощутила нависшее надо мной огромное тело. Тэйбар вскочил на ноги, и прямо над внезапно вспыхнувшим огнём ткнул мечом в темноту, сгустившуюся позади меня. Я обернулась и увидела над собой тело и челюсти монстра, потом две огромные, мохнатые лапы протянулись и сомкнулись вокруг Тэйбара. Я дико завизжала. Я находилась прямо между этим и моим владельцем. Не раздумывая, как мне и было приказано, я повалилась на бок. Потом, поднявшись на четвереньки, я отползла в сторону. Оказавшись в темноте, я обернулась назад. Костёр разметало в мелкие брызги. Теперь крошечные яркие точки, разбросанные посреди опавших листьев, с трудом позволяли разглядеть тёмную массу, состоящую из двух фигур, одной гигантской звероподобной, и второй поменьше, человеческой, мужской, сцепившихся одна с другой. Масса покачивалась, переступала босыми лапами и обутыми в сандалии ногами, словно ища точку опоры, борясь за то, чтобы остаться на ногах.

Мой господин сказал, что зверь не придёт, но откуда он мог знать это? Теперь до меня дошло, что он сказал это в точно определённое время, даже не посмотрев за мою спину! Он точно знал, что монстр там! Как только он произнёс эту фразу, я, почувствовав облегчение, расслабилась, и тонус моего тела изменился. Вероятно мой вид, а возможно даже и запах дал сигнал зверю, что его присутствие не обнаружено, не подозревается, что мы не готовы, что мы считаем себя в безопасности, что сейчас самый подходящий моментом для нападения. Естественно, что вначале следовало избавиться от мужчины. Женщиной, безоружной и голой, можно было бы заняться позже, если вообще стоило тратить на неё своё время и силы.

Тёмная, состоящая из двух фигур масса, замерла около остатков костра, и теперь казалась почти неподвижной. Я подалась вперёд, пытаясь хоть что-то разобрать, и радостно вскрикнула.

— Тука, — хриплым голосом позвал меня Тэйбар.

— Да, Господин! — закричала я.

— Разрешение… сбежать… отменяется…, - сообщил мне он, произнося слова медленно, по одному.

— Да, Господин! — воскликнула я.

На моих глазах длинные мохнатые руки гигантского животного, медленно расслабились, их хватка на теле моего господина исчезла. Туника Тэйбара была разорвана в клочья. Честно говоря, я не была уверена, сможет ли он стоять сам, не опираясь на тушу животного.

— Разведи огонь, — приказал мужчина.

Звук его голоса показался мне странным, глухим и резонирующим. Похоже, ему приходилось напрягаться даже для того чтобы просто говорить.

Я торопливо бросилась собирать рассеянные угли прежнего костра, сгребая их к кострищу, туда же полетели подобранные по пути ветки. Я проследила также за теми, пока ещё крошечными огоньками, что вспыхнули в сухой листве в стороне от костра. Было нетрудно найти их все и погасить, просто засыпав их землёй, или затоптав.

Потом, я занялась костром всерьёз, натаскав несколько охапок хвороста, из кучи заготовленной заранее мной и Тупитой. Я мельком взглянула в глаза монстра, обращённые на меня. Трудно сказать осознавал ли монстр то, что видел. Его глаза показались мне невыразительными. Он всё ещё стоял на ногах. Из его груди торчала рукоять вбитого по самую гарду меча. Похоже, что зверь сам, прижимая к себе Тэйбара, своей же собственной силой вогнал сталь себе в сердце. Мой господин немного отстранился. Его руки и грудь были залиты кровью, но я надеялась, что от была кровь животного. Мужчина дрожал от возбуждения. Наконец, монстр осел на бёдра, перед разгоравшимся огнём. Он покачал головой, медленно завалился на спину. Эфес меча при этом примерно на один дюйм выехал из его груди. Наверное, остриё уткнулось во что-то твёрдое под его спиной. Животное медленно, словно нехотя, дотянулось до рукояти своими огромными шестипалыми руками или лапами. Но пальцы лишь коснулись меча, но так и не смогли сомкнуться на нём. Потом руки ослабли совсем, и упали на землю. Кровь хлынула из пасти зверя.

Мой господин посмотрел на меня. Он тяжело дышал. Его заметно потряхивало.

— Ложись на него, — приказал он мне, — на спину, головой вниз.

Я быстро бросила хворост, который так и держала всё это время в руках, в костёр, и легла на спину поперёк туши животного. Меня саму затрясло от страха. Монстр всё ещё был жив. Я чувствовала его тепло, движения его тела во время вдохов и выдохов, сырость его крови под моей спиной. Оружие моего владельца по-прежнему торчало из его груди, слева от меня, прями около моей талии. Мужчина, тяжело дыша, уставился на меня. Потом, внезапно, грубо, отчаянно, нисколько не заботясь обо мне, раскинул мои ноги в стороны. Мы оба были живы! Мы выжили!

— Господин! — вскрикнула я, раздавленная и пронзённая, покорная его красоте, славе, натиску, его нетерпеливой, беспощадной, торжествующей мужественности.

Он взял рабыню, свою собственность, использовав её для своего удовольствия, прямо на теле побеждённого им ещё живого животного. Трудно описать значение, сложность и эмоциональную мощь этого акта. Это был акт жизнеутверждающей агрессии, живучести, наслаждения и собственной значимости. Это было исторжение из себя страха смерти, это была благодарственная молитва судьбе и удаче, это было утверждение жизни, это был крик дикого верра в горах, прыжок рыбы через порог, рёв ларла, шипении слина, крик тарна в небе. Только тот, кто стоял на самом краю смерти, знает истинную ценность жизни.

Потом, Тэйбар аккуратно поднял меня с тела животного, поцеловал и надолго прижал к себе.

— Завтра мы оставим лагерь, — сообщил он.

— Значит, Вы ждали именно его? — спросила я.

— Да, — признал Тэйбар.

— Он мертв? — с опаской посмотрев на монстра, спросила я.

— Мертвее не бывает, — заверил меня он, и, отпустив меня, подошёл к туше, выдернул и вытер о мех животного свой меч.

— Значит, Вы не хотели оставлять врага за своей спиной, — поняла я.

— Я его и не оставил, — усмехнулся Тэйбар.

— Он мог последовать за Вами? — поинтересовалась я.

— Он бы последовал, — уверенно ответил мой господин.

— Вы знали, что он был где-то рядом, — предположила я. — Это из-за пыли на других, на тех, что остались на лугу.

— Я предполагал, что он задержится здесь, — кивнул мужчина. — А пыль убедила меня, что моё предположение было верно.

— Кажется, Вы что-то знаете об этих существах, — заметила я, вздрогнув, как от холода.

— Знаю, — признал он, — но очень немногое.

— Что Вы собираетесь делать с ним теперь? — спросила я.

— Надо оттащить тело на луг и положить рядом с остальными, — объяснил Тэйбар, — и символически похоронить, посыпав горстью пыли, как это было сделало с другими. Всё же это вопрос обрядов и соответствующих церемоний.

— Это — всего лишь животное, — неуверенно сказала я.

— Нет, — покачал головой мужчина, — это — больше чем животное.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Он один из Народа, — сказал он.

— Да, Господин, — плохо понимая его фразу, ответила я.

— Останешься здесь, — приказал Тэйбар.

— Да, Господин.

34. Любовь

— Господин хорошо знает, как использовать рабыню, — задыхаясь, проговорила я — Неужели он не окажет мне милосердия? Чего он хочет то меня? Я — всего лишь рабыня! Он собирается довести меня до безумия своей страстью?

— Помалкивай, — проворчал Тэйбар.

Я беспомощно извивалась в цепях любви, дергала их снова и снова, браслеты врезались в мои щиколотки, натирали кожу моих запястий. Существует множество вариантов таких цепей. Те, что были на мне — самые простые, взятые из фургонного ящика, как часть трофеев, которые мой господин разделил с Мирусом. Каждая состояла из двух браслетов, один для запястья, другой для щиколотки, соединённых между собой цепью длиной дюймов десять. Соответственно мои руки и ноги были попарно скованы между собой, правая с правой, левая с левой. Лежала я на спине. Ещё одна цепь крепила меня за шею к соседнему дереву, отстоявшему от наших одеял на ярд.

— Ты тоже хорошо для меня станцевала, — заметил мужчина.

— Господи — и-ин! — вскрикнула я. — Госпо-о-оди-и-иннн!

Его язык был просто невероятен. Нежный, искусный, возбуждающий, неистовый, неотразимый.

— Горячая рабыня, — прокомментировал Тэйбар.

Горячая! Скорее пылающая и совершенно беспомощная! А он в этот самый момент, забавляясь со мной, немного отстранился. Моё тело сразу потянулось вслед за ним, жалобно и умоляюще.

— Разве так должна вести себя женщина с Земли? — осведомился Тэйбар.

— Я больше не с Земли, — всхлипнула я. — Я с Гора, и я — рабыня! Будьте милосердны, ваша беспомощная возбуждённая рабыня умоляет вас!

Это животное только посмеивалось над моим замешательством, над моей беспомощностью и потребностями!

— Пожалуйста, пожалуйста! — упрашивала я.

— Далеко же ты ушла от Земли и от своей библиотеки, рабыня, — усмехнулся мой хозяин.

— Да, Господин! Да! — согласилась с ним я. — Пожалуйста, пожалуйста, Господин!

Я, в немой мольбе, тянулась к нему всем телом. А он смаковал свою власть, которую он имел надо мной!

— О-о-о, да-а-а-я! — закричала я, как только его язык снова прикоснулся ко мне.

Это было легчайшее, нежнейшее прикосновение, но теперь, когда он уже довёл меня до полубезумного состояния, его было достаточно, чтобы довести меня до той грани, за которой моя реакция становилась неконтролируемой, бросая меня полностью в его власть. И мне оставалось только умолять.

— Пожалуйста, Господин, — прорыдала я.

— Ты умоляешь? — осведомился мужчина.

— Да, Господин! — простонала я.

— Кто меня умоляет? — уточнил он.

— Тука, рабыня Тэйбара из Ара, умоляет! — выкрикнула я, и заработала ещё одно нежное касание его языка.

Запрокинув голову, я закричала от радости и задергалась в цепях.

— О-о-ой! О-о-охх! — кричала я, дрожала, металась, задыхалась.

Потом, расслабленно лёжа в его цепях, я смотрела на него с удивлением и благодарностью. Я была его. Всё моё тело было переполнено воспоминанием о том, что он только что сделал со мной, с одной стороны заставив меня умолять, с другой вынудив меня вынести такое наслаждение.

— Я ваша, — прошептала я.

— Я это знаю, — кивнул мой господин, и снова нежно дотронулся до меня, на сей раз рукой.

Я удивлённо посмотрела на него, снова ощущая свою полную беспомощность перед ним.

— Ты моя, — произнёс Тэйбар, не отрывая от меня своих глаз.

— Да, мой Господин, — одними губами, беззвучно, сказала я.

И он снова заставил меня вскрикнуть, а потом аккуратно перевернул меня на живот и притянул к себе.

Потом, лёжа на боку, я попытался дотянуться до его тела и поцеловать.

— Ты — благодарная рабыня, — улыбнулся Тэйбар.

— Да, Господин, — смущённо признала я.

— А ещё Ты влюбленная рабыня, — добавил он.

— Да, Господин!

— А где те строгие предметы одежды, в которых Ты ходила в библиотеке? — поинтересовался Тэйбар.

Он, несомненно, имел в виду мою блузку с длинным рукавом, тёмный свитер, строгую юбку и туфли на низком каблуке.

— Понятия не имею, Господин, — улыбнулась я.

— А где же теперь сама библиотекарша? — спросил мой хозяин.

— Та, кто когда-то была той библиотекаршей, теперь здесь, только она уже только голая рабыня, и она просит своего господина позволить поцеловать его.

— Она может это сделать, — разрешил мне мой господин.

Мне не понадобилось много времени, чтобы снова возбудить его. Мужчина нетерпеливо схватил меня и, поднявшись на колени, поставил меня на колени перед собой. А затем, полюбовавшись, толкнул меня назад. Моя голова запрокинулась, а тело выгнулось дугой, выставляя меня в самом выгодном ракурсе. Мой господин подтянул меня, к себе и, стоя на коленях, взял меня совершенно беспомощную, свисающую с его рук головой вниз.

— О да, я не ошибся в тебе, когда выбирал на Земле, — засмеялся он.

— Да, Господин!

Я плакала, любящая и восхищённая, беспомощная и отдающаяся рабыня в руках своего господина. А он осторожно, словно боясь повредить, уложил меня на спину.

— Ты — сокровище, — сказал он мне.

— Сокровище, — рассмеялась я, — которое может быть куплено примерно за пяти серебряных тарсков!

— Только не у меня, — усмехнулся он. — Я не продам тебя даже за тысячу.

— А Мирус считает, что Тупита в тысячу раз красивее меня, — заметила я.

— Он неправ, — успокоил меня Тэйбар.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я довольная его оценкой.

— Она красивей тебя не больше, чем в девятьсот раз, — охладил меня он.

— Господин! — возмутилась я.

— Это для него, а что до меня, — улыбнулся мой господин, — Ты в тысячу тысяч раз, прекрасней, чем она.

— Спасибо, Господин! — промурлыкала я.

— На колени, — скомандовал Тэйбар.

Я с трудом, борясь с цепями, поднялась на колени.

— Ты знаешь, который сейчас час? — осведомился он.

— Поздно, — пожала я плечами.

— Ты прикована цепью? — уточнил мужчина.

— Конечно, Господин, — ответила я, звякнув цепями любви и цепью на шее, прикреплённой к дереву.

— Чьи это цепи? — спросил он.

— Конечно, ваши, Господин.

— Только что перевалило за полночь, — сообщил мне Тэйбар.

— Ах! — выдохнула я.

Ведь только что истёк период возврата, соответствовавший ошейнику Ионика. С этого момента я была полностью во власти Тэйбара из Ара. Конечно, я носила его цепи, в буквальном смысле этого слова. Законность требования возврата рабыни, основанного на активном праве собственности, не заменяла, даже, несмотря на ошейник, права меча, под которым я до настоящего времени удерживалась, поскольку никто не решился оспорить этого права другим мечом.

— Возможно, я надену на тебя цепи любви снова, — пообещал он. — Ты хорошо в них служишь.

— Спасибо, Господин, — довольным голосом отозвалась я.

Я действительно надеялась, что он это сделает ещё не раз, и была не против, попробовать и многие другие узы, которые, самыми разными способами, и по самым разным причинам, как физического, так и психологического характера, усиливают реакции женщины.

Наконец, Тэйбар снял с меня цепи любви, и отбросил их в сторону в кучу остальных его вещей. А через мгновение туда же полетела цепь, приковывавшая меня к дереву. Мой господин откинулся на спину, на одеяла, закинув руки за голову, и задумчиво уставился в небо, по которому плыли гореанские луны. Я стояла около него на коленях.

— Я не прикована цепью, — заметила я и, не дождавшись его ответа, спросила: — Вы не боитесь, что я убегу?

— Нет, — ответил мой господин.

— Если хотите, я могу дать обещание, что не сбегу, — предложила я.

— В этом нет необходимости, — усмехнулся он.

— Рабыня не может солгать, — напомнила я. — Она ведь не свободная женщина.

Что интересно, на Горе, в отличие от Земли, от свободных женщин, по большей части, не требуются высокие моральные принципы. Они могут делать многое, почти всё, что они нравится. С другой стороны, рабыням таких привилегий никто предоставлять не собирается. Поскольку они являются собственностью, от них требуют быть честными и правдивыми. Более того, от гореанского рабовладельца обычно ожидают, что он предпримет соответствующие шаги, дабы моральные принципы его рабыни были значительно улучшены.

— Заползай на одеяла, — велел он. — И натяни их на нас. Ночью будет прохладно.

— А вдруг я попытаюсь убежать? — предположила я.

— Ты, правда, думаешь, что было бы мудро попытаться сбежать от гореанского рабовладельца? — полюбопытствовал Тэйбар.

— Нет, Господин, — испуганно ответила я.

— Или Ты решила, что будет разумно попытаться сбежать из Тэйбара из Ара? — уточнил он.

— Нет, Господин, — заверила его я.

— Тогда ползи сюда и ложись здесь, — указал мне мой господин.

— Там? — удивилась я. — Рядом с вами?

— Да, — подтвердил он.

— Но почему? Я думала, что Вы прикуёте меня цепью в ногах, чтобы я спала там, как слин, — сказала я.

— Возможно, позже, — пообещал мой господин.

И я прижалась к нему. Каким огромным и мощным показалось мне его тело, тело великолепного, дикого мужчины, рождённого в этом варварском и прекрасном мире, по сравнению со мной, такой маленькой и мягкой лежащей рядом с ним.

— Господин, — позвала я.

— Да, — откликнулся Тэйбар.

— Тогда, у костра Вы сказали мне, что «он» не придёт, — напомнила я. — Это уменьшило мою тревогу и успокоило меня. Я расслабилась. Я даже наклонилась.

— Всё правильно, — сказал мужчина.

— Получается, Вы использовали меня, чтобы спровоцировать животное к нападению, — сделала я логичный вывод. — Вы обманули меня. Вы использовали меня, без моего ведома. Вы использовали меня, в своих целях. Вы использовали меня, как рабыню!

— Само собой, — признал мой господин.

Конечно, подумала я про себя, он использовал меня как рабыню. Но, ведь я и была рабыней!

— Господин, — снова окликнула я Тэйбара.

— Что? — спросил он.

— Тела собиралась искать Аулюса, старшего надсмотрщика из рабочего лагеря Ионика, под Венной. Он — её возлюбленный господин. Как Вы думаете, она нашла его?

— Всё возможно, — пожал он плечами. — Я этого не знаю.

— Но ведь она принадлежит Ионику, — заметила я.

— Если этот парень, Аулюс — старший надсмотрщик, то он уполномочен покупать и продавать рабынь цепи, — пояснил мне Тэйбар. — Так что, если он захочет её, для него не составит труда её купить. Вероятно, не потребуется ничего большего, чем перевод некой суммы с одного счета на другой.

— Но, что если она не добралась до него и не оказалась в его власти? — не отставала я.

— Тогда, она, скорее всего, окажется где-то в другом месте, в цепях другого мужчины, и её ждёт другая судьбе. По-видимому, она никогда не увидит его снова. В конце концов, она всего лишь рабыня.

— Да, Господин, — пробормотала я.

Его слова напугали меня. Насколько же глубоко мы были во власти наших владельцев! Мы были всего лишь их рабынями!

— Господин, я — ваша рабыня. Я принадлежу Вам. У Вас полная власть надо мной. Скажите, Вы будете нежны и добры со мной? — спросила я.

— Ты — рабыня, — напомнил Тэйбар. — А по сему, я буду обращаться с тобой именно так, как мне это понравится.

— А мне будет разрешена одежда? — полюбопытствовала я.

— Только если это понравится мне, — ответил мой господин.

— А наказывать плетью меня будут часто? — не отставала я.

— Когда рабынь ставят под плеть? — вместо ответа спросил мужчина.

— Всякий раз, когда её господину того захочется, — ответила я.

— Это, означает, — сказал Тэйбар, — что я буду тебя пороть, всякий раз, когда мне это доставит удовольствие.

— Да, Господин, — вздохнула я. — Простите меня, Господин.

— Ты — соблазнительная шлюха, — заметил он.

— Спасибо, Господин.

— И Ты очень женственна, — добавил он.

— Спасибо, Господин.

— Как по-твоему, много ли таких женщин как Ты на Земле? — поинтересовался Тэйбар.

— Думаю да, Господин, — ответила я. — Но, честно говоря, не знаю точно.

— Кажется невероятным, что они смогли выжить, учитывая глубину и широту развёрнутой там программы омужичивания женщин, которой они там подвергнуты, ценности, которой их учат принять, модели поведения, которой они поощрены подражать, ещё и получая за это разнообразные преференции и награды. Неужели они не понимают, что становясь суррогатами мужчин, они мужчинами не становятся. Они просто теряют любовь и свою биологическую женственность. У меня там складывалось впечатление, что все средства массовой информации, учреждения образования и закона сошли с ума, и не нашли для себя лучшей цели, кроме как уничтожить, разрушить человеческий генофонд, лишить его разнообразия.

— Это только там, Господин, — успокоила его я. — Здесь это невозможно.

— Как могло случиться, что такая женщина, как Ты должна была появиться в таком месте? — поинтересовался мой господин.

— Я уверена, что там живут тысячи, а возможно и миллионы, таких как женщин, — предположила я.

Я, правда, думаю, что это должно быть именно так, что все женщины, по крайней мере, когда они остаются наедине с самими собой, осознают правду, хотя бы внутри их животов.

— Возможно, — пожал плечами мужчина.

— Вы сами занимались захватом рабынь на Земле, — напомнила я. — Очевидно, Вы находите нас весьма привлекательными.

— Верно, — признал Тэйбар.

— Разве, оказавшись в ошейниках, мы не оказываемся превосходными рабынями? — осведомилась я.

— Но ведь если бы вы не стали таковыми, вас ждала бы плеть, не так ли? — усмехнулся мой господин.

— Пусть так, но ведь оказываемся, — заметила я.

— Да, — согласился Тэйбар. — Это верно.

— Получив свободу, мы уничтожим вас, а затем и самих себя, — вздохнула я. — Оставаясь в ошейниках, мы будем преклоняться перед вами и служить вам изо всех своих сил.

— Возможно, я прикажу тебе, написать свою историю на английском языке, — сказал он.

— Но кто сможет прочитать её здесь? — удивилась я.

— Я был на Земле, — снова напомнил мне Тэйбар. — Я видел там кое-какие произведения, явно написанные в моём мире.

Я поражённо уставилась на него.

— Да, это так, — заверил он меня.

— Но откуда? — спросила я. — Как такие вещи могли попасть на Землю?

— Я не уверен, — пожал плечами мой господин. — Но предполагаю, что их могли поместить на платформы находящиеся у ограждения Сардарских гор для Царствующих Жрецов. А потом, Царствующие Жрецы могли проследить, что они достигли Земли.

— Я думала, что Царствующие Жрецы не существуют, — призналась я.

— Большинство людей, понятия не имеют, что те монстры существуют, — парировал Тэйбар.

— А такие могут существовать на Земле? — спросила я.

— Думаю, что некоторое количество может присутствовать, — предположил Тэйбар, — возможно, сосланные или потомство изгнанников, одичавших преступников, выброшенных в чужой мир, выродившихся ветвей Народа, и что-нибудь в этом роде.

— А где? — полюбопытствовала я.

— Если только в удалённых регионах, — ответил он, — в горах Азии, например, в леса на северо-западном побережье Тихого океана, или ещё где-то.

— Но, если такие произведения существуют, — заметила я, — тогда некоторые женщины должны знать, что существует такой мир как Гор.

— Или, хотя бы предполагать, что такой мир мог бы существовать, — добавил мой господин. — Вот Ты, например, знала об этом?

— Нет! — ответила я. — Но ведь те, кто прочитал должны знать, что такая охота за рабынями ведётся.

— Возможно, лишь немногие способны поверить в такое, — пожал плечами Тэйбар. — В конце концов, такие книги позиционируются, как фантастика. Это наилучший путь, как Ты думаешь?

— Я не знаю, — испуганно ответила я, коснувшись правой рукой своей груди, такой мягкой, а левой рукой ошейника, такого твёрдого.

Теперь я была гореанской рабыней. Интересно, было бы для меня лучше, если бы ещё в бытность мою на Земле я знала или хотя бы подозревала, что такое возможно? Трудно сказать. Но, в любом случае, я здесь, и я в ошейнике.

— Утром, мы уходим, — предупредил Тэйбар.

Каким же мужчиной он был, этот великолепный, огромный зверь, которому я теперь принадлежала. Он даже не дал мне одежду!

— Господин держит свою девушку голой, — обиженно надув губы, сказала я.

— Иногда кусочек одежды хорошо смотрится на женщине, — заметил мой господин, — если он является достаточно открытым, и может быть быстро снят или сорван.

— Господин? — не поняла я его.

— Например, кое-что из нижнего белья, как вы это называете, которым вы земные женщины втайне украшаете себя, скрывая его под предписанными вам одеждами.

— Но я-то больше не земная женщина, — напомнила я, целуя своего господина.

— Такие детали одежды, наверное, слишком неприличны, чтобы показаться в них на улице или на рынке, однако гореанский рабовладелец мог бы потребовать от своей рабыни носить их дома, в его частных апартаментах.

— Да, Господин, — согласилась я.

— Если, конечно, ей будет разрешена одежда, вообще, — добавил мужчина.

— Вы забрали ту рабскую полосу и пояс из скрученной ткани, что подарила мне Тупита, — сказал я. — Они были почти ничем, но они были всем, чем я могла хоть немного прикрыть себя.

— Это было сделано в соответствии с моим решением, — объяснил он, — и, по крайней мере, в настоящее время, Ты будешь оставаться голой.

— Я буду гордо идти голой за вами по дороге, — заверила я его.

— Ну, в конце концов, мой мешок не тяжёл, — усмехнулся Тэйбар.

— Я буду нести его? — ужаснулась я, бросая взгляд в сторону его вещей.

— Само собой, — кивнул он. — Не мне же это тащить, если есть рабыня!

— А я могу узнать, куда мы пойдём? — полюбопытствовала я.

— Я собираюсь идти на свою небольшую виллу, расположенную на холмах на северо-востоке от Ара, — снизошёл до ответа мой хозяин. — Сейчас там никто не живёт. А Ты будешь просто следовать за мной, как моё вьючное животное.

— А у моего господина, имеются другие рабыни? — со страхом, осведомилась я.

— Вот скоро и узнаешь, — пообещал Тэйбар с серьёзным видом.

Я застонала от нехорошего предчувствия.

— Нет, — весело засмеялся мужчина.

Я вскрикнула от счастья и прижалась к нему губами, с радостью и облегчением.

— Для вас Я буду тысячей рабынь! — заявила я.

— Да, — кивнул мой господин. — Будешь. За этим я прослежу, даже не сомневайся.

— Да, Господин, — радостно сказала я, и нежно поцеловала его снова.

— Вот когда мы доберёмся до моей виллы, я и решу окончательно, оставлю ли я тебя или продам, — сообщил он.

— Господин? — попыталась возмутиться я.

— Возможно, Ты попытаешься быть такой, чтобы я решил оставить тебя, — заметил он.

— Господин может быть уверен, что я приложу все усилия для этого, — заверила я его. — Я буду искренне стараться быть приятной для него во всех отношениях!

— Думаю, тебе понравится на моей вилле, — предположил Тэйбар. — Она, конечно, небольшая, но весьма милая. Там есть маленький внутренний дворик с белыми стенами. Крыльцо выходит на небольшую долину. Место там тихое и укромное, прекрасно расположенное и спрятанное среди холмов. Я ухожу туда время от времени.

— Я буду стараться служить моему господину очень хорошо в таком месте, — заверила я Тэйбара.

— Вот в таком месте, и будет весьма уместно для рабыни написать свою историю, — сказал мужчина.

— Вы, правда, хотите, чтобы я это сделала, Господин? — поинтересовалась я.

— Признаться, пока не решил, — пожал он плечами.

— В первом доме моей неволи, — вспомнила я, — мне прокололи серию инъекций. Но мне так и не сказали от чего они. Это были прививки против каких-то местных болезней?

— Я знаю, что Ты имеешь в виду, — кивнул Тэйбар. — Нет, они были не от болезней. Это стабилизирующие сыворотки. Мы даём им даже рабыням.

— А для чего они? — полюбопытствовала я.

— Ты не знаешь? — несколько удивился он.

— Нет, — призналась я.

— Это — открытие касты врачей, — сообщил мужчина. — Они определённым образом воздействуют на тело.

— Но, какова их цель? — не отставала я от него.

— Есть ли что-нибудь особенное, что тебя поразило больше всего в людях населяющих Гор? — осведомился Тэйбар.

— Их жизненная энергия, здоровье, молодость, — перечислила я.

— Это — последствия стабилизационных сывороток, — пояснил он.

— Я не понимаю.

— Ты навсегда сохранишь свою юность и красоту, моя соблазнительная рабыня, — улыбнулся мой господин. — Таково — желание рабовладельцев.

— Я не понимаю, — испуганно сказала я.

— Старение, это физический процесс, как и любой другой, — объяснил он. — Соответственно, он доступен для физического влияния. Безусловно, это — довольно тонкий и сложный процесс. Потребовалась тысяча лет, чтобы разработать такие сыворотки. Наши врачи рассматривали старение, как болезнь, иссушающую губительную болезнь, и боролись с ней как с болезнью. Они расценивали старенье, скажем, не как проклятие, наказание или как нечто неизменное и необъяснимое, а как, своего рода, проблему, восприимчивую к физическим средствам. Приблизительно пятьсот лет назад они создали первые стабилизационные сыворотки.

— Но чем я смогу расплатиться за такое! — поражённо выдохнула я.

— Для тебя вопрос оплаты не стоит, — сообщил Тэйбар. — Их дают тебе как животному, как рабыне.

— Господин, — в благоговейном ужасе прошептала я.

— Не бери в голову, — отмахнулся он. — В случаях с женщинами с Земли, такими как ты сама, они отнюдь не бесплатны.

— Господин? — не поняла я.

Он взял мой ошейник обеими руками и пошевелил его так, чтобы я смогла почувствовать, как прочно и непреклонно он был заперт на моей шее.

— Для такой женщины, как Ты, их цена — ошейник, — объяснил мне Тэйбар.

— Да, Господин, — прошептала я.

В этом смысле у сывороток действительно была своя цена. Мы все заплатили за них своими шеями. Со странным чувством, я вдруг поняла, что, даже если я того не желала, даже если бы я страстно хотела иного, моя юность и красота теперь навсегда останутся свежими и соблазнительными для гореанских рабовладельцев. И никуда мне от этого уже не деться! Это было своего рода ещё одним «ошейником».

Я вздрогнула, осознавая каков мог, в конечном итоге, быть реальный эффект стабилизационных сывороток.

— Что случилось? — поинтересовался мужчина, заметив моё состояние.

— Ничего, Господин, — заверила я его.

Я не осмеливалась развить мысль о сыворотках. Я боялась понять их эффект. А вдруг, мой хозяин ошибался! А вдруг я неправильно его поняла? Уж лучше думать о чём-нибудь другом!

— Господин, — сказала я.

— Да, — с готовностью отозвался он.

— Мне показалось, что Вы много знаете о тех существах. Вы были как-то связаны с ними?

— Да, — признал Тэйбар.

— А Вы всё ещё связаны с ними? — полюбопытствовала я.

— Нет, — ответил мужчина.

— Те животные, были как-то вовлечены в похищение рабынь? — спросила я.

— В некотором смысле, да, — кивнул он. — Они обеспечивали нас, по большей части, средствами для ведения бизнеса.

— Бизнеса? — переспросила я.

— Работорговли, — пояснил Тэйбар.

— Конечно, Господин.

— И кстати, не становись самонадеянной, думая о стабилизационных сыворотках, — предупредил он меня.

— Самонадеянной? — не поняла я.

— Вот именно. Заруби себе на носу, что независимо от их ценности или выгоды с твоей точки зрения, у них есть также и другие последствия. Например, Ты теперь очень долго будешь продолжать представлять интерес для рабовладельцев, Ты будешь очень долго возбуждать их, Ты надолго останешься тем видом женщины, который они захотят иметь в своих ошейниках и цепях. Оставаясь такой же, как сейчас, нежной, прекрасной, соблазнительной и желанной, Ты должна ожидать, что постоянно будешь сталкиваться с рисками и опасностями сопутствующими твоей красоте в мире, где эти качества являются своеобразной валютой, законным средством обмена, где твоя красота может использоваться для того, чтобы подкупить предателей, или стать призом для героя, где Ты — являешься наградой за храбрость и смелость, или можешь считаться трофеем завоевателя, где тебя могут использовать, как выкуп для заключения перемирия между городами и государствами, и где, в конце концов, Ты можешь быть просто куплена и продана на рынке.

— Да, Господин, — прошептала я.

Возможно, я была ужасной женщиной, но лично я ничего не имела против мысли о том, чтобы быть возбуждающей и красивой. Возможно, было абсолютно правильно, что я была наказана за это неволей.

— Ты — красивая рабыня, — сказал Тэйбар.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась я.

Интересно, задавалась я вопросом, были ли у моего владельца слабости. Некоторые мужчины очень сильны в противостоянии с другими мужчинами, но всё же теряются со своими женщинами. Он только что сказал, что я красива. Это был комплимент, указывавший на некоторый интерес ко мне, или одобрение меня, по крайней мере, в одном отношении. В таком случае, не смогу ли я, пусть и оставаясь в ошейнике, использовать его чувства, чтобы управлять им? Ведь, он следовал за мной в течение многих месяцев, прошёл тысячи пасангов! Значит, я должна ему нравиться, по крайней мере, немного. И не исключено, что он питает ко мне нежные чувства, а возможно, даже и любит меня. Могу же я использовать это. Интересно, проявит ли он слабость в отношениях со мной? Не повредило бы проверить его. Я знала, что у некоторых девушек получалось обводить своих владельцев вокруг мизинца. Признаться, мне было интересно, смогу ли я сделать то же самое.

— Господин, — позвала я, приняв решение.

— Что? — буркнул Тэйбар.

— Я ведь не обычная гореанская девушка. Вы же знаете, что я с Земли, — намекнула я и, не дождавшись ответа, продолжила: — Мы завтра уходим из лагеря. Мне бы хотелось иметь хоть какую-то одежду. Я могла бы сделать тунику из одеяла, как у Тупиты.

— Ты что, не расслышала мое решение? — спросил Тэйбар. — Или уже забыла, что я сказал, что Ты останешься голой?

— Да, Господин, я помню, — ответила я и заканючила: — Но мне так не хочется ходить голой. Я бы хотела хоть чем-то прикрыться. А Вы могли бы передумать.

Повисла пугающая меня пауза.

— А я поцелую вас очень хорошо, — предложила я, — если Вы дадите мне одежду.

— Для очень умной женщины, — вздохнул Тэйбар, — Ты непередаваемо глупа.

— Господин? — растерлась я.

— Возможно, всему виной твоя женственность, — проворчал мужчина.

— Господин? — не поняла я.

— А теперь, целуй меня с совершенством рабыни или умрёшь, — приказал он.

— Да, Господин! — сказала я, покорно склоняясь над ним.

— Глотай, — велел мне мой господин, когда, закончив, я оторвалась от него.

Я, испуганная его тоном, выполнила его команду.

— Вот я всё думал, как Ты поведёшь себя, если я отдам в твоё распоряжение, хотя бы хорт комнаты, если хотя бы в течении ина допущу снисхождение.

— Господин! — вскрикнула я.

Но кричать было бесполезно, мужчина уже перехватил мои запястья и, отточенным движением, накинул и затянул на них пеньковый шнур. Теперь мои руки были связаны спереди. Тэйбар, без излишней нежности оттащил меня к дереву и привязал мои руки, к низко-растущему толстому суку. Низко для дерева, а мне пришлось стоять на цыпочках.

— Нет, Господин! — в отчаянии закричала я. — Пожалуйста, Господин!

Порка была жестокой. Когда он отвязал меня от дерева, я могла только подвывать и лить слёзы. Я была в состоянии близком к шоку, даже стоять на ногах самостоятельно не могла, и господин просто оттащил меня к одеялам волоком. Там он сердито бросил меня в ногах одеял и, сковав меня цепью по рукам и ногам, завалился на расстеленные одеяла и укрылся ещё одним с явным намерением спать.

— Господин, — жалобно позвала я, — я могу говорить!

— Нет, — отрезал мужчина.

Так я пролежала там в расстроенных чувствах до самого утра. Он был моим господином. Я любила его! Я любила его больше всего на свете! И умудрилась провалить первую же проверку! Я всего лишь хотела узнать, наверное, по-дурацки, характер своей власти над ним, если таковая вообще была, а вместо этого узнала характер наказания, которому могу подвергнуться в любую минуту. Я всего лишь хотела узнать, действительно ли я была его рабыней, а он, не пойдя на компромисс, заставил меня служить ему, избил меня плетью и приковал цепью у своих ног. Пожалуй, библиотека и в самом деле осталась в далёком прошлом, а в настоящем я была его рабыней! Вспомнилось, как я спросила его ранее, нельзя ли мне спать в его ногах, как если бы я была его слином, а он ответил: «Возможно, позже». Почему я сразу не поняла, что Тэйбар просто проверял меня, что он в тот момент исследовал мои качества, характер, моё поведение? Как я теперь страдала и раскаивалась! Как ужасно я повела себя! Я не прошла первую же проверку своего господина, которого любила всем сердцем! И всё же, какое огромное облегчение и теплоту я почувствовала, когда удостоверилась в его силе и господстве. Теперь я точно знала, что мой господин — настоящий мужчина, который никогда не откажется от своей независимости, и всегда останется истинным мужчиной. Теперь я была удовлетворена, и со всей своей страстью жаждала, быть его женщиной, его прекрасной рабыней. И пусть я не прошла его тест, зато он прошёл мой. Само собой, я не могла не знать, что меня могло ожидать наказание за то, что я вызвала его недовольство. Правда, мне страстно хотелось спать рядом с ним, или хотя бы у его бедра, а вместо этого теперь приходилось лежать в его ногах, как слин или собака, или даже того меньше, как рабыня. Но я была рада уже тому, что он лежал поблизости от меня! Ещё оставалась неприятная вероятность того, что теперь мой господин может захотеть, порть меня гораздо чаще. Этого я не могла знать наверняка, но зато точно знала, что была в пределах желаний Тэйбара из Ара, моего господина.

Заснула я уже под утро, зато, когда проснулась, обнаружила, что заботливо укрыта одеялом.

— Господин, — позвала я сразу. — Я прошу прощения.

Тэйбар склонился надо мной и снял с меня цепи. Со всей возможной поспешностью, я встала перед ним на колени, и непрошеная, стремясь продемонстрировать всю глубину моего раскаяния, застенчиво и нежно, поцеловала его. Я служила ему со всей страстью, деликатностью и совершенством, на которые только была способна. А проглотив, я подняла взгляд на него, надеясь увидеть хотя бы частицу прощения или доброжелательности в его глазах.

— Займись завтраком, — приказал мне Тэйбар.

— Да, Господин.

Не прошло и ана, а я уже стояла на коленях около его дорожного мешка. Мужчина окинул внимательным взглядом место, где был разбит лагеря, и погасил огонь. Потом несколькими ударами ноги закидал кострище землёй. Закончив этот последний штрих, Тэйбар обернулся и посмотрел на меня. К моему удивлению в его взгляде не было раздражения, скорее в его глазах читалось веселье.

— Ну что Тука, надеюсь, вчера вечером Ты удовлетворила своё любопытство? — осведомился он.

— Да, Господин, — шмыгнув носом, ответила я.

Получается, что он понял, что и зачем я делала! Значит, у меня нет, и не может быть никаких тайн от этого мужчины? Неужели мои мысли столь же открыты для него, как в моё тело?

— Полагаю, Ты извлекла урок из этого? — поинтересовался Тэйбар.

— Да, Господин, — прошептала я.

— Говори, — потребовал он.

— Я извлекла свой урок из произошедшего, Господин, — чётко проговорила я.

— Отлично, — кивнул мой хозяин. — Уши тебе прокололи, значит, с тобой всё не так плохо.

— Я счастлива, если даже такой малостью я могу доставить удовольствие моему господину.

— Мы подберём для тебя подходящие серьги, — сообщил Тэйбар, — но, сама понимаешь, у такой низкой рабыни, как Ты, они не будут дорогими.

— Да, Господин.

— Кроме того, — усмехнулся он, — мы же не хотим, чтобы тебя украли из-за ценности твоих серёжек.

— Нет, Господин, — ответила я, широко улыбаясь.

— Ты опасная женщина, — заметил мой хозяин. — В тебя запросто можно влюбиться.

— Господин! — выдохнула я.

Тэйбар подошёл к тому месту, где я стояла на коленях и, присев рядом со мной, принялся рыться в своём мешке. То, что он достал оттуда, заставило меня вскрикнуть от удивления и радости.

— Господин! — воскликнула я, увидев в его руке крошечную горстку алого шёлка

Это же было то самое платьице, по его словам пригодное только для рабыни, которое я лично скроила для себя на Земле, задолго до того, как узнала о том, что существуют Гор, или Тэйбар, или возможность оказаться в ошейнике.

— Возможно, оно немного длинновато, — заметил мой господин, рассматривая его в руках, — можно бы ещё сделать разрезы по бокам, да и декольте следует сделать глубже, а вот с тем, что оно не прозрачное уже ничего не поделаешь, но, тем не менее, это — весьма привлекательный предмет рабской одежды. Возможно, когда-нибудь, если я вдруг решу позволить тебе одежду, скажем на ан или около того, я снова увижу, как оно на тебе смотрится.

Тэйбар видел меня в нём однажды, в библиотеке, когда я стояла на коленях перед своими похитителями. Существование этого крохотного платья, спрятанного среди моих вещей, конечно, показало им, что я была рабыней, просто в тот момент ещё не порабощенной законным образом.

— Вы принесли его с Земли! — радостно сказала я. — Вы не уничтожили его там!

— Возможно, время от времени, на моей вилле, я позволю тебе надеть это, или кое-что поменьше, когда Ты будешь мне служить.

— Я люблю Вас, — вздохнула я. — Я так люблю Вас!

И я с грустью проводила взглядом столь памятный мне лоскут алого шёлка, снова спрятанный в мешке.

— Я люблю Вас! — сказала я.

— У меня тут есть кое-что ещё, — сообщил мужчина с загадочной улыбкой.

— Господин? — спросила я, вытянув шею от любопытства, наблюдая, как он снова роется в своём мешке.

— Узнаёшь их? — осведомился Тэйбар.

— О, Господин! — восхищенно, воскликнула я.

— Это те самые колокольчики, в которых Ты танцевала в библиотеке, — сообщил он.

— Да, Господин! — улыбнулась я.

— Возможно, Ты помнишь, что мы оставили их на тебе, даже когда Ты была уже полностью раздета, — напомнил Тэйбар. — Всё просто, в темноте они должны были помочь следить за тобой.

— Да, Господин!

— Такие вещицы оказываются весьма полезными украшениями рабыни, — пояснил мой хозяин, — они выдают каждое её движение.

— Да, Господин! — не могла не признать я.

Я не забыла, что, когда меня в библиотеке уложили на стол, незадолго до того как прижать к моему лицу прорезиненную маску, через которую мне ввели препараты лишившие меня сознания, шёлк, использовавшийся в качестве символического кляпа, должного дать мне понять, что от меня ожидают тишины, был извлечён из моего рта и отложен в сторону. Насколько я помнила, колокольчики тогда положили сверху на шёлк. Тэйбар сохранил и то и другое!

— Возможно, иногда, Ты будешь носить их, — пообещал он.

— Да, Господин! — обрадовалась я.

Каким правильным казалось мне то, что я должна буду служить ему в таких вещах привезённых с Земли, здесь на Горе.

Тэйбар спрятал шнурок с колокольчиками обратно в мешок. В качестве последнего штриха, мой господин вынул из своего мешка плеть и поднёс к моим губам. Конечно, я незамедлительно поцеловала её тугую кожу. Сразу после этого Тэйбар убирал плеть от моего лица и спрятал обратно в дорожный мешок. Мужчина встал и, сделав несколько шагов к краю лагеря, остановился, обернулся и нетерпеливо посмотрел на меня. Поняв намёк без слов, я вскочила на ноги и забросила его мешок за спину. Он и вправду был не тяжёл, вот только цепи чувствительно воткнулись в спину. Некоторые из этих уз я уже опробовала. Кроме того там лежала плеть, попробовать которую, мне тоже пришлось, и не скажу, что мне это понравилось. А ещё я услышал, тихий звон колокольчиков донёсшийся изнутри мешка. Здесь, на Горе, их однозначно называют рабские колокольчики.

— Я люблю вас, Господин! — сказала я Тэйбару. — Я люблю вас, мой Господин!

Но господин только пожал плечами.

— Господин, — окликнула я его.

— Да, — отозвался мужчина.

— Мне будет разрешено рассказать о том, что со мной произошло? — спросила я. — Должна ли я буду написать свою историю?

— Не знаю, — пожал плечами Тэйбар. — Я не уверен, полезно ли будет для женщин Земли узнать об этом.

Я замолчала. Признаться, я тоже была в этом не уверена.

— Ради чего бы ты хотела сделать это? — поинтересовался он.

— Я? — пораженно переспросила я.

— Да, — кивнул мужчина.

— Думаю, что мне хотелось бы рассказать об этом моим сестрам на Земле, — неуверенно ответила я.

— Ты думаешь, они поверят тебе?

— Не думаю, — покачала я головой.

— А Ты сама, до того, как на собственном опыте узнала всё это, поверила бы? — уточнил мой господин.

— Нет, — признала я.

— Вот и они не поверят тебе, по крайней мере, большинство из них, — заметил мужчина.

— Ну и пусть, — пожала я плечами. — Мне всё равно. Не думаю, что это действительно важно. Возможно, так даже лучше. Я не знаю. Но, мне кажется, для меня самой важно рассказать обо всём со мной случившимся.

— Возможно, — кивнул Тэйбар.

— Итак, Господин разрешит мне написать мою историю? — поинтересовалась я.

— Возможно, — уклонился он от прямого ответа. — Я не уверен. У меня пока нет никаких определённых мыслей по этому поводу.

— Да, Господин, — кивнула я.

— Я ещё не решил, — добавил Тэйбар.

— Да, Господин.

Мужчина повернулся и зашагал из лагеря. А я задумалась, замерев на месте. Обнажённая женщина, с клеймом на бедре, ошейником на шее и дорожным мешком за спиной. Я задумалась над тем, поверят ли женщины Земли моей истории. Скорее всего, нет, решила я. Но, с другой стороны, какое это имело значение? Возможно, будет даже лучше, если они не поверят этому. Не думаю, что их жизнь станет легче, узнай они, о существовании мира, такого как Гор, с его ошейниками, предназначенными для них, с его рабовладельцами, которым они должны были бы бескомпромиссно служить. Но в любом случае, дорогие сестры, жаждете ли Вы ошейника, или боитесь его, он реален.

Мой господин обернулся.

— Следуй за мной, — скомандовал он по-гореански.

Мне потребовалось мгновение, чтобы перейти с английского языка на гореанский.

— Да, мой Господин, — ответила я уже по-гореански, и на некотором расстоянии, последовала за ним.

Мы должны были выйти на дорогу, и держать путь на юг. Где-то там, к северо-востоку от Ара, скрытая среди холмов, находилась его вилла.

Content

Джон Норман
Танцовщица Гора

1. Лоскут шёлка

2. Словарь

3. Библиотека

4. Плеть

5. Обучение

6. Транспортировка

7. Брундизиум

8. Помост в пристройке к торговому павильону

9. Прилавок в павильоне продаж

10. Кухня

11. Лотерея

12. Зал

13. Интриги

14. Наказание

15. Капюшон и привязь

16. Похитители

17. Площадь в Рынке Семриса

18. Решётки

19. Улицы Аргентума

20. Ключ в Поясе

21. Панели

22. Вопросы

23. Рабочий лагерь

24. В рабочем лагере

25. В палатке старшего надсмотрщика

26. Наемники

27. Загон

28. Колодец

29. Луг

30. Рабский фургон

31. Умиротворение

32. Лагерь

33. Пыль

34. Любовь