Джон Норман

Волшебники Гора

1. Улица

— Надеюсь, Вы понимаете, что такое закон, моя дорогая, — сказал представительного вида мужчина.

Женщина дёргалась в сети, упавшей на неё с потолка, а теперь ещё и удерживаемой подбежавшими из укрытий по сторонам комнаты стражниками.

— Нет! — отчаянно кричала пойманная. — Нет!

Однако четверо дюжих мужчин, не обращая никакого внимания на её крики, ещё дважды обернули её сетью, и плотно прижали к той постели, на которой она лежала до этого

— Нет! — плакала женщина, дикие глаза которой сверкали сквозь ячею сети.

В своих попытках выпутаться, высовывая пальцы и хватаясь за переплетённые нити, она чем-то походила на испуганное животное.

— Пожалуйста, — всхлипнула она. — Что вам от меня нужно?

Однако мужчина ничего не ответил ей, но окинул оценивающим взглядом, оказавшуюся в сети голую женщину, которая сразу затихла и замерла, лёжа на боку, вытянув свои плотно сжатые ноги. Наполовину утопая в глубоких мехах огромной кровати, она казалась очень маленькой и очень уязвимой.

— Мило! — в отчаянии крикнула она высокому, статному парню, стоявшему в стороне, — помоги мне!

— Чем? — осведомился Мило, спокойно надевая пурпурную тунику. — Я же — раб.

Женщина, сквозь ячею крепкой тяжёлой сети, дикими глазами уставилась на него.

— Уверен, что Вы знаете закон, — заметил всё тот же мужчина, стоявший, кстати, между двумя судьями.

— Нет! — замотала головой женщина.

В данной ситуации судьи выступали в роли свидетелей от официальных органов, которые должны были удостоверить обстоятельства захвата.

— Любая свободная женщина, которая ложится с чьим-либо рабом, или готовится к тому, чтобы лечь с чьим-либо рабом, сама становится рабыней, причём рабыней того человека, который является владельцем раба, — процитировал один из судей. — Это — ясный закон.

— Нет! Нет! — заплакала женщина в сетях.

— Подумай об этом, если хочешь, вот с какой точки зрения, — по-хозяйски переходя на «Ты», предложил представительный мужчина, — Ты отдала себя Мило, но Мило — мой, и ничего иметь не может, таким образом, Ты отдала себя мне. Аналогия проста — монета, данная свободным человеком уличной девке, конечно, принадлежит не ей, а её владельцу. То, что дано рабыне, дано её владельцу.

Глаза женщины наполнились ужасом.

— Я ненавижу Вас! — закричала она, а потом, повернувшись к стражникам, прорыдала: — Верните мне мою одежду!

— Как только все свидетельства будут приняты и зарегистрированы, а в данном случае, уверяю тебя, не будет никаких двусмысленностей или трудностей, Ты станешь моей окончательно.

— Нет! — заплакала пленница.

— Поставьте её на колени, на кровати, — распорядился мужчина, — сеть не снимать.

Четверо стражников без труда выполнили его приказ. Но сама пойманная не отрываясь, смотрела на Мило. В её глазах стояли слёзы.

— Скажи, — простонала она, — став рабыней, буду ли я оставаться твоей женщиной?

— Я так не думаю, — ответил Мило, улыбаясь.

— Красивый, очаровательный, учтивый, остроумный Мило, — усмехнулся мужчина, — всего лишь мой раб-соблазнитель.

— Раб-соблазнитель? — переспросила пленница.

— Да, — кивнул он. — И надо признать, он изрядно увеличил количество моих рабынь.

Заплаканная, беспомощно запутавшаяся в сети, женщина задёргалась, но всё было бесполезно.

— Не будь Ты и твои предшественницы, столь скрытными, и столь озабоченными сокрытием своих отношений с рабом, полезность Мило в качестве раба-соблазнителя к настоящему времени, несомненно, была бы уже значительно снижена. Однако, к моему удовольствию, ваше беспокойство о репутации и прочей ерунде, столь свойственное свободным женщинам, практически гарантирует стабильность и дальнейший успех этих маленьких приятных проектов.

— Отпустите меня! — зарыдала пленница.

— Некоторые поклонницы Мило используются на моих полях, другие работают в моём доме, — поведал он, не обращая внимания на слёзы женщины. — Но большинство, и я уверен, что Ты будешь одной из них, вывозятся из города, чтобы начать новую жизнь.

— Новую жизнь? — испуганным шёпотом переспросила она.

— Жизнь рабынь, — развёл руками мужчина.

Пленница снова попыталась бороться, конечно, без особого успеха.

— Сеть снизу поднимите до пояса, а сверху спустите до шеи, и обмотайте вокруг тела, — приказал он своим людям. — Потом, кляп в рот и капюшон на голову.

— Нет! — снова попыталась протестовать женщина.

— Не далее как сегодня вечером, — засмеялся похититель, — у тебя уже будет свежее клеймо и первый ошейник.

— Нет, пожалуйста! — заплакала она.

Но мужчины, со сноровкой, выдававшей большой опыт в таких делах, приспособили сеть на женщине, в соответствии с инструкциями своего патрона. В результате ноги и голова жертвы оказались свободны, а руки плотно прижаты к телу. В конце они накрепко связали концы сети, закрепив её на месте.

— Ты уйдёшь через другой ход, — приказал работорговец, бросив взгляд в сторону своего красавчика раба.

— Да, Господин, — кивнул тот.

— Мило! — прошептала свободная женщина, глядя вслед уходящему рабу.

— Заметь, Ты сейчас стоишь на коленях на постели, — сказал похититель, — между прочим, для рабыни это большая честь. Возможно, Тебе придётся провести долгие месяцы в неволе, прежде чем тебе снова разрешат такую честь.

— Мило! — не обращая уже внимания на его слова, плакала женщина, не отрывая глаз от закрывшейся за рабом двери.

Один из мужчин, надавил пальцам на обе щеки пленницы и втиснул в её открывшийся рот кожаный шарик кляпа, закреплённого на капюшоне, и затянул ремешок на затылке. Она смогла только протестующе замычать. Следом на голову женщины лёг капюшон, полностью скрыв её от глаз посторонних. В качестве последнего штриха, мужчина застегнул пряжку под её подбородком.

— Что Ты там увидел? — полюбопытствовал у меня Марк, когда я отстранился от щели в ставнях, через которую я наблюдал предыдущую сцену.

— Ничего, — не стал я вдаваться в подробности увиденного.

Мы находились на улице Ара, узкой и запруженной людьми настолько, что нас постоянно толкали. Улочка эта пролегала в районе Метеллан, что на юго-восток от района Центральной Башни. Место к богатым не относится, но и до трущоб ему далеко. Главной здешней «достопримечательностью» было множество больших доходных домов — инсул. Это место, достаточно удалённое от широких проспектов центральных районов Ара, как никакое другое подходило для таких вот любовных свиданий и ничего не обязывающих интрижек.

— В Аре что, всегда такое столпотворение? — раздраженно спросил Марк.

— На этой улице и в это время дня — да, — развёл я руками.

На этот раз я попал в Ар из окрестностей Брундизиума. Мой товарищ — Марк Марселий Марселлиани родом был из Форпоста Ара, что на южном берегу Воска. Как и я сам, он принадлежал к касте воинов. Следом за ним, стараясь держаться как можно ближе и не отставать, словно боясь потеряться в такой толпе, и одновременно отчаянно пытаясь казаться маленькой и незаметной, семенила его рабыня — Феба. Марк сам выбрал для неё эту кличку, очень подходившую к стройной, изящной, очень светлокожей девушке с иссиня-черными волосами, ставшей его собственностью близ Брундизиума несколько месяцев назад.

— Послушай у нас ведь только желтая острака, а она не даёт нам разрешения оставаться в городе после наступления темноты, — напомнил мне Марк, — Мне кажется нам пора пробираться Солнечным воротам.

Марк относился к тому виду людей, которые весьма обеспокоены такими мелочами как арест, суд и казнь на колу.

— Да у нас ещё полно времени, — постарался успокоить я его.

Кстати, ворота, называемые так, имеются в большинстве городов, а зачастую и не одни. Они получили своё название за то, что их обычно открывают на рассвете и закрывают в сумерках, таким образом, часы входа и выхода через них определяются дневным циклом. Ар — это самый большой город известного Гора, и я нисколько не сомневаюсь, что он даже больше Турии, расположенной далеко на юге. Одних только общеизвестных ворот общего пользования здесь около сорока, а ведь есть ещё, насколько я знаю, какое-то количество малых ворот — тайных, своего рода чёрных ходов и тоннелей. Когда-то давно, я сам вошёл в город через один такой проход. Вход в него снаружи был расположен в яме, о которой все думали, что она служит лепрозорием для больных Дар-Косисом. Увы, как я недавно определил, спустившись в ту яму на верёвках, теперь этот путь в город наглухо закрыт. Я бы не удивился, если бы узнал, что подобным образом поступили и с другими такими проходами, если они, конечно, существовали, в связи с тревогой Ара по поводу приближающихся войск Коса. Признаться, я сожалел о такой потере возможности тайного доступа в город и выхода из него. Наверняка были и другие ходы, и, возможно, часть из них, на всякий случай, оставили действующими. Жаль только я о них ничего не знал.

— Давай уже выбираться отсюда, — предложил мне Марк.

Я обратил внимание на проходившую мимо нас рабыню, одетую в короткую узкую коричневую тунику, облегающую и выгодно подчёркивающую все детали её фигуры. Девушка шла, выпрямив спину и придерживая одной рукой кувшин, стоявший на её голове. Основание сосуда покоилось на своего рода подкладке или подушке, сделанной из намоченного и свёрнутого полотенца. В Шенди темнокожие рабовладельцы иногда обучают своих белокожих рабынь носить такие кувшины на голове, не пользуясь ни руками, ни такими подкладками как полотенце. И горе той девушке, которая уронит его. Такие упражнения, кстати, весьма полезны для осанки женщины. Ну а для чернокожих женщин низших каст Шенди, разумеется, это вообще часть их повседневной жизни, которая выполняется ими вообще не задумываясь. Я присмотрелся к девушке с кувшином. Да, решил я, можно не сомневаться, что она тоже могла бы научиться такому. По крайней мере, принадлежи она мне, и я бы справился с её обучением. В конце концов, окажись она неуклюжей или медлительной в обучении, то плетью всегда можно подстегнуть её прогресс. Впрочем, я не думал, что конкретно эта рабыня может оказаться медленной в обучении. Наши взгляды на миг встретились, и она тут же упустила глаза, всё так же устойчиво удерживая свою ношу. Мне даже на мгновение показалось, что она задрожала. Думаю, что она разглядела в моих глазах то, что я мог быть её господином, впрочем, как и многие другие мужчины шагавшие по этой улице. Рабыням, кстати, зачастую следует быть очень осторожными в плане встречи с глазами свободного мужчины, особенно с незнакомцем. Не исключено, что за такую дерзость их могут ударить, а то и жестоко избить. Стальной блестящий, запертый на замок ошейник плотно охватывал шейку девушки и прекрасно смотрелся на ней. Она была босой, её короткий наряд, не имевший никакого закрытия снизу, был всем, что ей было позволено носить. Подобным образом на Горе обычно одето большинство рабынь. Так, больше и не поднимая взгляда, девушка поспешно прошла мимо.

— Ну давайте уже выбираться отсюда, — снова напомнил о себе Марк, недовольно посмотрев на Фебу, цеплявшуюся своими крошечным пальцам за его рукав.

— Один момент, — сказал я.

— Не люблю я такие толпы, — проворчал юноша.

Словно в подтверждение его мнения нас весьма невежливо отпихнули в дороги.

— На разрешении стоит дата, — не отставал от меня Марк, — и на воротах непременно проверят, кто покинул город, а кто нет.

— Потерпи пару мгновений, я думаю, что они сейчас уже выйдут, — отмахнулся от него я, — вон из той двери.

— Кто? — удивлённо спросил мой друг.

— Вот они, — указал я, увидев того мужчину, который был в комнате, появившегося из двери.

Его сопровождали двое судейских, которые, вероятно, уже сделали все необходимые записи в своих бумагах. Следом за ними на улицу плотной группой вывалились четверо стражников.

— Дорогу, дорогу! — потребовал похититель, и толпа немного раздалась в стороны, позволяя им пройти.

С правого плеча стражника вышедшего третьим свисала раздетая женщина, торс которой был полностью скрыт под несколькими слоями тяжёлой сети, плотно обмотанной вокруг неё. Голову пленницы, которая всё ещё пыталась дёргаться, без особого, впрочем, успеха, скрывал капюшоном с пряжками. Мужчина нёс свой груз головой назад, как обычно принято носить рабынь.

— Так Ты что, — язвительно проворчал Марк, — хотел понаблюдать на то, как выносят пойманную рабыню.

— В некотором роде, — кивнул я, не ослабляя внимания.

Примерно в это же время, с другой стороны улицы к нам приблизился довольно крупный и одновременно изящный парень. Природа наградила его светлыми вьющимися волосами, и удивительной, почти невероятной красотой. Одет он был в шёлковую тунику вызывающего пурпурного цвета и золотистые сандалии. Всё бы ничего, но общий вид портил серебряный рабский браслет, запертый на его левом запястье. Раб пристроился к вышедшей через другую дверь группе, но не приближался ближе, чем на несколько ярдов.

— Кто это такой? — поинтересовался я у человека одетого в белые с золотом одежды цветов касты торговцев, когда красавчик прошёл мимо.

Я логично предположил, что такой парень мог бы быть известной в городе личностью. Уж слишком он выделялся на общем фоне.

— Это — актёр, Мило, — ответил мне мужчина.

— Но он же раб, — заметил я.

— Да, он принадлежит Аппанию, землевладельцу, импресарио и работорговцу, — сообщил мне торговец. — Тот сдаёт Мило различным театрам.

— Красивый парень, — признал я.

— Самый красивый мужчина во всем Аре, — заверил меня мой собеседник и, усмехнувшись, добавил: — Свободные женщины падают к его ногам штабелями.

— А что насчёт рабынь? — раздраженно спросил Марк, обжигая хмурым взглядом Фебу.

— Лично я готова упасть только к вашим ногам, Господин, — улыбнулась та, потупив взгляд.

— Тогда можешь вставать на колени и приступать к их очистке своим языком, — зло бросил ей Марк.

— Да, Господин, — отозвалась девушка, и, упав на колени, склонилась к его ногам.

— Появление Мило в драме гарантирует ей успех, — заверил меня торговец.

— Выходит, он популярен, — отметил я.

— Особенно среди женщин, — усмехнулся он.

— Я могу это понять, — понимающе улыбнулся я.

— Зато большинству мужчин на него наплевать, — добавил торговец, и я пришёл к выводу, что он был одним из представителей этого большинства.

— Это я тоже понимаю, — кивнул я.

Признаться, я тоже не был уверен, что готов был стать восторженным почитателем этого Мило. Возможно, всё дело в том, что я просто вынужден был признать, что этот Мило был куда красивее меня.

— Желаю всего хорошего, — попрощался со мной мужчина.

— Похоже, этот Мило играет не только на сцене, — пробормотал я себе под нос.

— Что Вы имеете в виду? — спросил, уже было отвернувшийся, торговец.

— Ничего, — заверил его я, выходя из задумчивости.

— Смотри, это — Мило, — шепнула одна свободная женщина другой.

— Да ты что! — воскликнула её подруга. — Бежим за ним, хотя бы мельком посмотрим на него.

— Ты что! — упрекнула её первая. — Это же бесстыдство!

— А кто нас узнает под вуалями? — напомнила ей вторая.

— Точно, — опомнилась первая, — тогда давай поспешим.

И обе дамы, лавируя в толпе, устремились вслед за одетой в пурпур фигурой.

— Красавчиков вроде него, — недовольно проворчал торговец, — следует обязать носить вуаль, выходя на улицу.

— Возможно, — не стал спорить я.

Вообще-то свободные женщины в большинстве крупных городов Гора, и в особенности женщины высоких каст, на людях появляются только в вуалях. Кроме того, они ещё и носят одежды сокрытия, которые действительно скрывают их с головы до пят. Зачастую даже кисти рук скрываются под перчатками. Тому есть множество причин имеющих отношение, прежде всего к скромности и безопасности. С другой стороны, рабыни обычно одеты крайне откровенно, если одеты вообще. Как правило, их предметы одежды, если они им вообще разрешены, скроены так, чтобы оставить минимум простора для воображения относительно их прелестей. Скорее они сделаны для того, чтобы привлечь к ним внимание, и продемонстрировать их, иногда даже излишне нахально, во всей красе и великолепии. Гореане не видят смысла в том, чтобы стыдиться соблазнительности, увлекательности, чувственности, женственности и красоты своих рабынь. Скорее они ценят всё это, дорожат и наслаждаются этим. Безусловно, нужно помнить, что рабыня — не более чем домашнее животное, и находится в полной власти мужчин. Для того чтобы это было понято яснее, следует отметить два пункта. Во-первых, она должна появляться публично, не скрываясь под вуалью. Таким образом, мужчины могут свободно рассматривать её лицо, когда и сколько им захочется, констатируя его деликатность и красоту, а также эмоции женщины. Ей просто не позволено прятать этого от окружающих. Она должна обнажить своё лицо перед их пристальными взглядами, во всей его разоблачительной интимной открытости и со всеми для неё вытекающими из этого последствиями. Во-вторых, её унижение окончательно закреплено тем фактом, что ей не дают иного выбора, кроме как быть той, кем она по существу является, человеческой самкой, и таким образом, она должна, желает она того или нет, сексуально и эмоционально, физически и психологически, занять отведённое ей природой место.

— Всего доброго, — попрощался я с торговцем, и тот отвернулся, направившись по своим делам.

— Дорогу, — услышал я зычный мужской голос, раздававшийся впереди. — Дорогу!

К нам приближался разодетый мажордом, который своим жезлом дотрагивался до прохожих, вынуждая их расходиться в стороны, освобождая дорогу следовавшему за ним паланкину свободной женщины. Очевидно, это была весьма богатая дама, раз её несли сразу восемь рабов-мужчин. Так же, как и все остальные, я отступил к стене, давая дорогу мажордому, паланкину, занавески которого были плотно задёрнуты, и его носильщикам.

— Странно, что подобный паланкин оказался в таком районе, как Метеллан, — заметил я.

— Может теперь, нам всё же стоит уделить внимание спасению наших жизней, — недовольно проворчал Марк.

— И рад бы, но Феба ещё не закончила с твоими ногами, — усмехнулся я.

Феба, на мгновение, оторвавшись от своего занятия, со счастливым выражением на лице, посмотрела вверх.

— Встать, — приказал Марк, раздражённо щелкая пальцами.

Девушка немедленно вскочила на ноги, и замерла около моего друга, покорно опустив голову. Должен заметить, что она привлекала к себе изрядную долю внимания, чем я был не слишком доволен. Всё же в мои намерения не входило мозолить глаза всем и каждому в Аре. С другой стороны я не считал разумным вмешиваться в отношения между рабовладельцем и его рабыней.

Я окинул улицу взглядом. Мужчин из комнаты, судейских и стражников вместе с их смазливой пленницей, несомой головой назад, как обычная рабыня, больше не было видно. Позже, подумалось мне, ей нечасто выпадет роскошь такой транспортировки. А вскоре, возможно уже через пару дней, ей уже придётся изучить то, как надо следовать за мужчиной на его поводке.

— Ой! — пискнула Феба.

Похоже, кто-то из толпы, мимоходом, потрогал её прелести. Марк сердитым взглядом обвёл толпу. Я чего он собственно ожидал?

Оглянувшись назад, ярдах в пятидесяти от нас дальше по улице я заметил кудрявую светловолосую голову Мило, возвышавшуюся над толпой. Парень стоял у стены. Паланкин свободной женщины на мгновение замер около него, а потом продолжил движение.

— Ой! — снова вскрикнула Феба.

Взбешённый Марк снова стремительно обернулся, но его взгляд опять упёрся в безликую толпу.

— Если тебя это так волнует, — заметил я, — может быть, стоит дать ей хоть какую-то одежду.

— Пусть ходит голая, — буркнул юноша. — Она всего лишь рабыня.

— Возможно, некий предмет одежды был бы разумен в данной ситуации, — попытался настоять я.

— У неё есть ошейник, — пожал он плечами.

— Кажется, Ты так и не заметил, — усмехнулся я, — но она у тебя изысканно красивая женщина.

— Она — самая низкая и самая презренная из всех рабынь, — прорычал Марк.

— Конечно, — не стал спорить с ним я.

— Кроме того, — добавил он, — не забывай, что я ненавижу её.

— Было бы трудно забыть это, — признал я, — Ты же повторяешь мне об этом, чуть ли не каждый день.

Феба при этом опустила голову и улыбнулась.

— А ещё, она — мой враг, — стоял на своём упрямый юноша.

— Если она когда-либо и была твоим врагом, — заметил я, — то теперь это в прошлом. Сейчас она — рабыня. Посмотри на неё. Она — просто животное, которое принадлежит тебе. Ты думаешь, она не знает об этом? Да она теперь существует только для тебя, только для того, чтобы служить тебе и доставлять удовольствие.

— Она — косианка, — проворчал он.

— Повернись к нему левым боком, рабыня, и дотронься до ошейника, — велел я, а когда Феба покорно выполнила моё требование, продолжил, уже повернувшись к Марку: — Ты же видишь клеймо и ошейник. Причём последний — твой.

Юноша окинул свою рабыню, послушную, покорную, стоящую боком к нему, легонько прижавшую пальцы к стальной полосе, плотно обнимавшей её прекрасную шею, хмурым взглядом.

— Соблазнительное бедро и прекрасное горло — улыбнулся я, и тут же прокомментировал его тихий стон: — Вижу, что Ты тоже так думаешь.

Следует напомнить, что чувства молодого воина к его рабыне были глубоко противоречивы. Она была не просто представительницей того типа женщин, который был для моего друга непреодолимо, мучительно привлекателен, о чём я знал и прежде, почему собственно и показал ему Фебу. Правда в тот раз, к моему удивлению и восхищению, в первое же мгновение их встречи между ними проскочила, нет, не искра — молния, уж не знаю чем обусловленная, особым тайным волшебством или простой химией, но они оба оказались осуществленной мечтой друг для друга. Похоже, эта девушка была, на некотором глубоком генетическом уровне, рождена для его цепей. Они совместились, как замок и его ключ. Феба полюбила его, глубоко и беспомощно, с самого первого взгляда. Впрочем, и сам Марк был сражён наповал. Но потом он узнал, что его мечта о совершенстве была родом с Коса, островного убарата, который был для него ненавистным врагом, и в руках чьих солдат и наёмников он видел свой разрушенный город. Что же удивительного в том, что в гневе он объявил прекрасную рабыню представительницей своего врага и поклялся перенести на неё всю свою ярость и ненависть Косу и всему косианскому. Однако получилось так, что решив унижать и оскорблять, заставляя её страдать, он с каждой пощёчиной, с каждой командой, с каждым ударом, с каждым взмахом плети, делал девушку ещё более своей, ещё более любящей. Я уже давно знал, с того самого раза, когда впервые увидел Фебу на постоялом двор «Кривой тарн», на Дороге Воска, незадолго до падения Форпоста Ара, что у девушки были слишком глубокие рабские потребности. Правда, я даже представить себе не мог всей их глубины, пока не увидел её в лагере близ Брундизиума, стоящей на коленях перед Марком и ошеломлённо смотревшей на него. Уже в тот момент она знала, что была его, полностью. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что они совместились во времени и пространстве, в самых близких и прекрасных из возможных отношений между мужчиной и женщиной, в отношениях влюблённого господина и его любящей рабыни. Правда, она была косианкой.

Застенчиво улыбающаяся Феба замерла, склонив голову.

— Косианская шлюха! — прорычал Марк, хватая её за руку, вздёргивая на ноги и притискивая спиной к стене здания.

— Да, — вскрикнула рабыня, спина которой оказалась плотно прижатой к грубой поверхности стены, а ноги зависли высоко над землёй. — Да!

— Ну так используйся тогда, как и приличествует тебе, — бросил он, — как рабыня и шлюха с Коса!

— Да, мой Господин! — задохнулась она, вцепившись в него руками, запрокидывая голову и закрывая глаза.

Вскоре юноша вскрикнул, и опустил свою невольницу на мостовую. Феба обессилено стекла на колени и, заливаясь слезами благодарности, обхватила его ноги. Я отметил, что кожа на её спине местами была содрана до крови. Марк никогда не был особо нежен со своей рабыней.

— Отвратительно, — возмутилась проходившая мимо нас свободная женщина, прижимая вуаль ещё плотнее к лицу.

Интересно, подумал я, она что, не знает, что если бы сама была рабыней, то точно так же могла бы подвергнуться такому использованию для удовольствия владельца?

— Это — через чур публичное место, — всё же попенял я Марку.

Немногочисленная толпа, подобно водовороту в плавном потоке людей на улице, собралась вокруг нас.

— Она — просто косианская шлюха, — попытался объяснить Марк парню, стоявшему поблизости.

— Тогда избейте её ещё и за меня, — предложил тот.

— Она — всего лишь рабыня, — вступился я за девушку.

— Косианская шлюха, — сообщил один мужчина другому.

— Она — всего лишь рабыня, — повторил я.

Толпа угрожающе надвинулась на нас. Феба испуганно сжалась у наших ног. В такой толпе не было свободного пространства даже для того, чтобы вытянуть меч из ножен, уже не говоря о том, чтобы размахивать им.

— Давайте убьём её, — предложил кто-то в толпе.

— Эй, а ну сдай назад, — сердито бросил Марк, одному из особо напиравших.

— Шлюха с Коса, — прорычал тот.

— Давайте убьём её! — снова влез со своим предложением всё тот же голос.

Феба, стоявшая на коленях у стены, теперь казалась ещё меньше и беспомощней, чем была.

— Идите своей дорогой, — попытался я урезонить собравшихся вокруг мужчин. — Займитесь своими делами.

— Сейчас — Кос наше дело, — недобро бросил один из мужчин.

Озлобленность толпы, её враждебность, по-видимому, была следствием недавних событий, посеявших смущение в умах, неуверенность и страх в горожанах Ара. В особенности к этому подтолкнула военная катастрофа в дельте, в результате которой, как бы нелепо это не звучало, но порядки в Аре теперь диктовал кузен Луриуса из Джада, Убара Коса — Мирон Полемаркос, возглавлявший основные наземные войсках Коса собранные в кулак под Торкадино. Это было одно из самых крупных вооруженных соединений за всю историю Гора. Торкадино служил базой снабжения для сил Коса на континенте, но был захвачен капитаном наёмников Дитрихом из Тарнбурга, планировавшим предотвратить наступление косианцев на Ар. Однако Ар оказался парализован. Он не предпринял никаких действий по снятию осады с Торкадино, и даже бросил на произвол судьбы свою колонию на севере — Форпост Ара. Дитрих же, наконец, осознав то, что в высших эшелонах Ара угнездилась измена, удачно вывел свой отряд из Торкадино. Местоположение лихого капитана почти для всех оставалось тайной за семью печатями, и Кос назначил вознаграждение за его голову. Фактически между главными войсками косианцев на континенте, теперь уже выступившими в поход, и воротами Ара не осталось какой-либо значительной силы. И хотя по всему городу ходили разговоры о необходимости сопротивления, о традициях Ара и его Домашнем Камне, признаться, я не думал, что у этих людей, ошеломленных и запутанных очевидной необъяснимостью свалившихся на их головы за последнее время бедствий, было желание сопротивляться косианцам. Возможно, если бы в городе сейчас присутствовал Марленус, Убар Ара, тот, в чьих силах было поднять боевой дух горожан и повести их за собой, у города была бы надежда. Но в данный момент здесь правил регент Гней Лелиус, который, у меня не было никаких сомнений в этом, был весьма эффективным управленцем, но только при нормальных условиях. Маловероятно, что он смог бы стать тем лидером, который был так необходим людям в суровые времена тьмы, крушения и страха. Да, думал я, он был хорошим человеком и уважаемым государственным служащим, но как же далеко ему было до Марленуса из Ара! Так случилось, что сам Убар исчез несколько месяцев назад во время карательной экспедиции в горы Волтая, направленной против тарнсмэнов Трева. Теперь все считали, что он мёртв.

— Убить её! — потребовал кто-то из толпы.

— Убить! — поддержали его злые голоса.

— Нет! — грудью встал на защиту своей рабыни Марк.

— Нет! — поддержал его я.

— Их тут только двое, — крикнул один из особо рьяных.

— Слушайте! — призвал я, поднимая руку.

В этот момент толпа затихла. Многие мужчина подняли головы, прислушиваясь, потом все дружно повернулись в сторону доносившегося звука. Феба, маленькая, уязвимая, голая, поспешила воспользоваться заминкой и подползала поближе к ногам Марка.

Вдоль улицы неслось пение и звон колоколов. Уже через мгновение мы увидели золотой круг, поднятый на шесте, появившийся из-за поворота. Люди на улице торопливо раздавались в стороны, прижимаясь к стенам домов.

— Посвященные, — шепнул я Марку.

Теперь уже вся процессию вывернула на эту улицу.

— На колени, — призвал мужчина стоявший рядом.

— Становись на колено, — посоветовал Марку, сам тоже опускаясь на одно колено.

Честно говоря, происходящее меня удивило. Люди становились на колени. Вообще-то, обычно свободолюбивые гореане не встают на колени даже в храмах Посвященных. Гореане обычно молятся стоя. Разве что руки иногда поднимают, да и то это зачастую происходит, только если молитва произносится вместе с Посвященным.

— Я не встану на колени перед этими, — упёрся мой друг.

— Вниз быстро, — прошипел я. — Ты за сегодня уже доставил достаточно неприятностей.

Уже чувствовался запах ладана. Во главе процессии шли два молодых, совершенно лысых парня в белых одеждах. Это именно они звонили в колокола. За ними следовали ещё два юноши, размахивавшие кадилами, испускавшими облака ароматного дыма. Насколько я в этом понимал, эти четверо были новичками, возможно, только недавно принесшими свои первые обеты.

— Хвала Царствующим Жрецам! — послышался чей-то пылкий голос.

— Хвала Царствующим Жрецам! — поддержал его другой.

Мне в тот момент подумалось, что мой друг Царствующий Жрец Миск, возможно, был бы если не очарован, то озадачен таким поведением людей.

Взрослый Посвященный, одетый в ниспадающие белые одежды, торжественно нёс шест увенчанный золотым кругом, фигурой, не имеющей ни начала, ни конца, символизирующей Царствующих Жрецов. За ним следовал ещё десяток Посвященных рангом пониже в колонну по двое. Именно они распевали молитву.

Свободная женщина в испуге торопливо отдёрнула свои одежды, чтобы не дай бог их не коснулся Посвященный, которому, как известно, запрещено даже дотрагиваться до женщин, впрочем, как и самим женщинам, касаться их. Кроме того, посвященные избегают употреблять в пищу мясо и бобы. Насколько мне известно, большую часть своего времени они посвящают жертвам, служению, молитвам и изучению мистических знаний. Они надеются посредством исследования математики, очистить себя.

— Спасите Ар! — всхлипнул мужчина, когда они проходили мимо.

— Спасите нас, о посредники Царствующих Жрецов! — выкрикнул кто-то их толпы.

— Я пожертвую храму десять золотых монет! — пообещал другой голос.

— Я приведу десять верров с позолоченными рогами, — заверил третий.

Но Посвященные не обращали никакого внимания на эти весьма значительные заявления. Какое им вообще могло быть дело до таких мелочей?

— Не поднимай головы, — шепнул я Марку.

— Я и не собирался, — буркнул он.

Феба лежала позади нас на животе и дрожала, прикрыв голову руками. Не позавидовал бы я ей, голой рабыне, если бы кто-нибудь поймал её столь неосторожно появившуюся в таком месте.

Наконец, процессия прошла, и мы смогли подняться на ноги, а толпа, собравшаяся было вокруг нас, рассеялась сама собой.

— Всё, Ты теперь в безопасности, — бросил я Фебе, — или, по крайней мере, настолько в безопасности, насколько может быть рабыня.

Девушка нерешительно поднялась на колени и сразу же прижалась к ноге Марка.

— Мы не в состоянии сопротивляться Косу, — вздохнул мужчина, стоявший в нескольких футах от нас.

— Мы должны надеяться на Царствующих Жрецов, — перебил его другой.

Напротив нас, с другой стороны узкой улицы, стояла свободная женщина, та самая, которая отдёрнула свое одежды, чтобы не затронуть ими Посвященного. Она тоже встала вместе со всеми, и теперь с грустью смотрела в ту сторону, куда удалилась процессия. До нас всё ещё долетал звон их колоколов. В воздухе по-прежнему висел запах ладана. Так получилось, что подле той свободной женщины оказалась рабыня, одетая в короткую серую тунику. Так же, как и Фебе, ей не посчастливилось оказаться на пути процессии. Теперь она стояла на коленях, упираясь головой и ладонями в камни мостовой, в общей позиции почтения, и стараясь казаться ещё меньше, чем была. В какой-то момент девушка уже собралась встать, чтобы продолжить свой путь, но заметила, что свободная женщина пристально разглядывает её. Оказавшись объектом такого внимания со стороны свободного человека, невольница замерла, оставаясь на коленях.

— Тебе-то, шлюха нечего бояться, — с горечью в голосе проговорила свободная женщина. — Это таким как я следует трястись от страха.

Коленопреклонённая девушка благоразумно промолчала. В том, что сказала свободная женщина, было что-то, от чего веяло безумством разграбления павшего города, кровавым преследованием победителями своих противников, огнём и дымом пожаров и рушащимися домами завоёванного города. Впрочем, я бы рискнул предположить, что обе они и свободная женщина, и рабыня, в целом были в относительной безопасности.

— Всё что тебе грозит, это только смена одного ошейника на другой, — бросила свободная женщина, опасливо смотревшей на неё девушке.

Я отметил про себя, что рабыня была весьма недурна собой, особенно для тех, кто предпочитает рыжеволосых женщин. Также я обратил внимание на то, что невольница держала ноги плотно сжатыми. Думаю, стой она перед мужчиной, то, скорее всего, её колени были бы широко расставлены в стороны. Просто, не сделай невольница этого сама, ей бы развели их жёстким пинком, чтобы на будущее она накрепко запомнила, как перед кем она должна вставать на колени.

— Всего лишь другой ошейник! — вдруг зло крикнула свободная женщина.

Девушка вздрогнула, но ответить так и не осмелилась. Разумеется, учитывая все обстоятельства, эта свободная женщина была не так уж и неправа. Рабыня, как находящаяся в статусе домашнего животного, точно так же, как и любое другое домашнее животное, представляет очевидную ценность для победителей. Маловероятно, чтобы кому-то захотелось бы убить её, как никому не взбрело бы в голову убивать тарлариона или кайилу. Скорее её просто приковали бы цепью вместе с другими такими же, для того чтобы позднее распределить или продать.

Внезапно, свободная женщина, своей спрятанной под перчаткой маленькой ручкой наотмашь яростно принялась хлестать рабыню по лицу. Её, свободную женщину, свободного человека, мог растоптать тарларион, переехать колесом колесница, или ей мог, походя, перерезать горло озверевший от крови победитель. Подобное, конечно, было не исключено. Однако, с другой стороны, свободных женщин завоёванного города, или, по крайней мере, самых красивых из них, захватчики зачастую считают одной из статей своих предполагаемых трофеев. Найдётся немало свободных женщин в таком городе, которые оказавшись перед врагами готовы сорвать с себя одежды и, признавшись в своём естественном рабстве, отрицая свой предыдущий маскарад свободной женщины, умолять о милости клейма и ошейника. И что бы они ни говорили и как бы ни отрицали этого, но многие свободные женщины проигрывают подобную сцену в своём воображении. Кроме того, такие сцены, время от времени всплывают в их снах, беспокоя их и приоткрывая двери к самым тайным истинам их существа.

Свободная женщина, ударив рабыню три или четыре раза, вдруг замерла с занесённой для следующей пощёчины рукой. Лишь лёгкий вечерний ветерок, сквозивший вдоль улицы, шевелил кромки её одежд. Наконец, вместо удара она прижала пальцы к своему горлу, поверх одежд и вуали, и, посмотрев на рабыню, попыталась поймать её взгляд. Однако та уже не осмеливалась встречаться с ней глазами.

— Что означает быть рабыней? — спросила свободная женщина у невольницы.

— Госпожа? — не поняла её испуганная девушка.

— Что означает быть рабыней? — повторила свой вопрос женщина.

— Многое зависит от хозяина, прекрасная Госпожа, — осторожно ответила рабыня.

Конечно, она не могла видеть лица свободной женщины, но выражения вроде «прекрасная Госпожа» и ему подобные, со стороны рабыни обращающейся к свободной женщине весьма распространены. Это аналогично обращению «благородный Господин» к мужчине. Зачастую данные обращения имеют довольно мало общего с действительностью, так что стоит относиться к ним, как не больше чем простым общепринятым эпитетам уважения.

— От хозяина, — эхом повторила свободная женщина, заметно задрожав.

— Да, Госпожа, — кивнул девушка.

— И Ты должна делать всё, что он говорит, и повиноваться ему во всём? — уточнила женщина.

— Конечно, Госпожа! — поспешила заверить её невольница.

— Ты можешь идти, — разрешила, наконец, свободная женщина.

— Спасибо, Госпожа! — обрадовалась девушка и, вскочив на ноги, унеслась прочь.

Свободная женщина ещё некоторое время смотрела ей вслед, а затем бросила взгляд в нашу сторону, но уделяя внимание не нам с Марком, а прятавшейся за нами Фебе, сразу опустившей глаза. Задрожав, она отвернулась и пошла по улице влево от нас, в том направлении, откуда появилась процессия Посвященных.

— Люди Ара напуганы, — заметил Марк.

— Да, — не мог не согласиться я.

Мимо нас, бормоча себе под нос молитвы, прошёл какой-то парень. Он отслеживал свои молитвы посредством молитвенного кольца. Это кольцо, имевшее несколько крошечных выступов, обычно носили на указательном пальце правой руки. Поворачивая кольцо на пальце, устанавливая вверх один выступ за другим, можно было отслеживать очерёдность молитв. Появление же сверху круглого выступа, очень напоминавшего тот золотой круг, что был поднят на шесте Посвящённого, означало, что цикл молитв завершён и можно остановиться или начать заново.

— Как Ты думаешь, куда направлялись Посвященные? — спросил я Марка.

— В их храм я, наверное, — пожал он плечами.

— Зачем? — уточнил я.

— Для вечерний службы, я полагаю, — несколько раздраженно, ответил юноша.

— Я тоже так подумал, — кивнул я.

— Солнечные ворота! — вспомнил он. — Мы должны быть там засветло!

— Верно, — согласился я.

— Нам хватит времени? — спросил у меня Марк.

— Думаю да, — предположил я.

— Пойдём! — крикнул он. — Пойдём быстрее!

Мой друг сорвался с места и быстрым шагом поспешил по улице. Я последовал за ним, а Феба уже за мной, но ей, чтобы не отстать, пришлось постоянно срываться на бег.

2. Палатка

— Можешь обернуться, — бросил Марк, вставая на ноги.

У тяжело дышавшей Фебы, до того стоявшей на коленях, прижимаясь лицом к земле и держа руки на затылке, хватило сил только на то, чтобы опираясь на руки приподнять голову. Дело происходило в нашей маленькой палатке, установленной за стенами Ара, одной из сотен таких же палаток, принадлежавших главным образом скитальцам, переселенцам и беженцам.

— Спасибо, Господин, — немного отдышавшись, проговорила Феба. — Я ваша. Я люблю вас. Я люблю вас.

— Встань и повернись лицом ко мне, — велел ей молодой воин. — Держи руки по бокам.

Марк вытащил из своего мешка длинный шнур, футов пять длиной или около того, и перебросил через своё плечо.

— Я должна быть связана? — поинтересовалась рабыня.

— Воздух здесь, за стенами кажется мне чище и свежее, — заметил я, прислушиваясь к звукам лагеря раскинувшегося вокруг нас.

— По крайней мере, здесь не воняет ладаном, — усмехнулся Марк, а потом повернулся к Фебе и, продемонстрировав ей небольшой лоскут ткани, вытащенный из мешка вслед за шнуром, спросил: — Знаешь, что это?

— Я не уверена, — робко, но с надеждой, проговорила она, — Господин.

Я просто не мог не улыбнуться, видя, как засияли её глаза.

— Это — туника! — восхищенно воскликнула девушка, стоило Марку развернуть свёрток.

— Рабская туника, — мрачно поправил её юноша.

— Конечно, Господин, — радостно кивнула она, — ведь я же — рабыня!

Это действительно была туника, надеваемая через голову, без рукавов, скроенная из реповой ткани. Высокие разрезы по бокам гарантировали, что бёдра девушки будут постоянно обнажены почти до талии.

Не трудно было заметить, как Фебе хотелось бы протянуть руки и схватить этот скромный наряд, но она, прекрасно помнившая о приказе держать руки прижатыми к бокам, смогла удержаться от глупости. Шнуру, свисавшему с плеча Марка, конечно, предстояло играть роль кушака. Такие кушаки могут быть повязаны самыми разными способами, впрочем, суть у всех одна — выгодно подчеркнуть фигуру носительницы. Кроме того, этим же шнуром, как и верёвкой удерживающей на женщине камиск, можно воспользоваться, чтобы связать её.

— Это будет моим, не так ли? — осторожно поинтересовалась Феба, но в её голосе звучали нотки нетерпеливого ожидания и надежды.

Похоже, она боялась поверить в такую удачу. Однажды, неподалёку от Брундизиума, на юго-запад отсюда, она уже понадеялась на то, что она вот-вот должна получить подобный предмет одежды, тот, что до неё носила другая рабыня, но Марк не позволил ей этого. Та туника сгорела на её глазах, сожжённая по его требованию. А всё потому, что она было с Коса.

— Это принадлежит мне, — отрезал Марк, — так же, как и Ты сама. Но верно и то, что покупая её, я держал в памяти именно тебя. Будешь носить её, когда тебе будет разрешено или приказано.

— Я могу потрогать её, Господин? — восхищенно спросила Феба.

— Можешь, — махнул он рукой.

Интересно было наблюдать, с какой благодарностью и радостью она взяла в руки это крохотную тунику. Как, оказывается, много может значить для девушки, такая незначительная вещь. Это была самая простая рабская туника, дешёвая, маленькая, скрывающая немногим больше, чем та-тира или камиск, но с каким безграничным восхищением смотрела на неё невольница!

Пусть это был вид одежды, который свободные женщины, как они сами утверждают, презирают, находя его невообразимо шокирующим, невыразимо скандальным, на который они не могут смотреть без ужаса, а взглянув готовы упасть в обморок, но для Фебы, и многих других, таких же, как она сама рабынь, эта лёгкая туника была настоящей драгоценностью, несомненно, значащей для неё куда больше, чем самые дорогие наряды в шкафах свободных женщин. Правда, я подозреваю, что свободные женщины далеко не всегда абсолютно искренни, говоря нам о своих чувствах к таким предметам одежды. В конце концов, та же самая свободная женщина, что, будучи пленена, с гневным криком отбрасывает от себя такую одежды, глядя на неё в расстройстве и тревоге, сама же торопливо натягивает её на себя, стоит только ей увидеть, что рука её похитителя опускается на рукоять плети, и уже через несколько мгновений, носит рабскую тунику так, словно проходила в ней всю жизнь, талантливо, изящно, возбуждающе и вызывающе. Вообще, такие предметы одежды и их значение, имеют тенденцию необыкновенно возбуждать женщин. И, между прочим, зачастую оказывается, что не так уж и незнакомы свободные женщины с этими нарядами, как они пытаются заставить нас в это поверить. Не раз случалось находить подобные вещицы среди их имущества в захваченных городах. Не трудно догадаться, что многие женщины надевают их, оставшись наедине со своим зеркалом, позируя и фантазируя. Иногда бывает так, что прямо во время таких предосудительных занятий, женщина чувствует, как сначала на её шее затягивается петля работорговца, а потом её ошеломлённую умыкают из её же собственных апартаментов. На Горе говорят, что свободные женщины — такие же рабыни, просто на них пока не надели ошейники.

Конечно, в ситуации Фебы, предоставленная ей туника была не только подтверждением её неволи, её подчинения своему господину, и прочих нюансов рабства, но что ещё более важно, в данный момент, представляла значительную разница между тем, чтобы быть одетой и голой. Она — рабыня, имела прав на одежду, не больше чем любое другие животное, и лишь благодаря великодушию её владельца, у неё могло бы появиться разрешение на ношение одежды.

— Спасибо, Господин! Спасибо, Господин! — заплакала Феба, прижимая к себе столь долгожданную одежду.

Что интересно, Марк купил эту тунику по собственной инициативе. По мне так, сейчас было самое время сделать это. И дело даже не в том, что Феба была бы невероятно привлекательна в этой тунике, как и в любом другом из рабских предметов одежды, подчеркивающих, демонстрирующих и усиливающих красоту женщины, позволяющих ей различными способами привлечь к себе внимание, но в том, она становилась менее заметной на улицах Ара. Кроме того, будучи одетой, она была бы не более привлекательным, чем другие точно так же одетые рабыни, объектом для шлепков, щипков и других знаков внимания, прохожих на улицах.

— Я могу надеть это? — с затаённым страхом и надеждой спросила Феба, держа тунику перед собой на вытянутых руках.

— Да, — разрешил Марк, уже и сам лучившийся удовольствием, и кажется напрочь забывший о необходимости ненавидеть свою рабыню.

— Скажи, почему Ты пошёл за мной в Ар? — спросил я Марка.

— Уверен, Ты и сам знаешь, — пожал он плечами.

— Но это же — безумие, — заметил я.

Во время осады Форпоста Ара его Домашний Камень был тайно вывезен из города и переправлен в Ар, полагая, что там он будет в безопасности. Это было сделано в фургоне, принадлежавшем человеку по имени Септимий Энтрат. Однако, после падения Форпоста Ара, мы узнали, что в Аре была распространена версия о том, что Форпост Ара сам открыл свои ворота перед косианцами, польстившись на золото. Соответственно, в метрополии все граждане Форпоста Ара теперь считались предателями. Естественно, потом это воображаемое предательство использовалось, чтобы объяснить отказ генералов Ара от снятия осады со своей бывшей колонии. Кроме того, это предполагало, что перед армией Ара на севере возникла дилемма, или штурмовать Форпост Ара, или преследовать отступающие экспедиционные войска. Понятно, что город бы никуда не делся, поэтому приоритет был отдан преследованию, в результате которого вся северная армия Ара без всякой подготовки залезла в дельту. Не трудно догадаться, что неподготовленный переход по болотам оказался губительным. Дельта поглотила одну колонну за другой. Разгром войск Ара в дельте, вероятно, стал самой крупной военной катастрофой за всю историю планеты. По самым оптимистичным подсчётам оттуда удалось вырваться лишь четырём, максимум пяти тысячам человек из более чем пятидесяти тысяч вошедших. Причём далеко не всем из них удалось вернуться в Ар. В конечном итоге, люди были уверены, что именно Форпост Ара предал свою метрополию, что он до сих пор стоит неповреждённый, но превращённый теперь в форпост Коса на Воске. По крайней мере, такие слухи циркулировали в зимнем лагере близ Хольмеска, что между Аром и Воском

Феба, под пристальным взглядом Марка накинула тунику на голову.

Так что, учитывая официальную версию событий и распространяемые слухи о событиях на севере, ничего удивительного не было в том, что к Форпосту Ара и его гражданам в самом Аре относились с презрением и ненавистью. К счастью, акцент Марка, как и большинства его сограждан, мало чем отличался от говора жителей метрополии, так что он не привлекал к себе особого внимания. Впрочем, сейчас даже мой собственный акцент, довольно необычный для Гора, не вызывал ожидаемых вопросов. Просто за последнее время, благодаря успехам Коса на континенте, окрестности Ара, да и сам город, наводнило множество людей с самыми различными и необычными диалектами.

Счастливая Феба натянула тунику на бёдра, и принялась крутиться в ней перед Марком.

— Ай-и! — восхищённо воскликнул Марк.

— Господин доволен своей рабыней? — поинтересовалась Феба.

На мой взгляд, этот вопрос был явно риторическим.

— Слишком коротко, — признал юноша.

— Ерунда, — успокоил его я.

— И всё же слишком коротко, — проворчал Марк.

— Зато мой владелец всегда сможет полюбоваться на мои бёдра, — заметила Феба.

Что и говорить, они, действительно, были хорошо выставлены напоказ, особенно учитывая разрезы по бокам.

— Так же, как и все остальные мужчин, — сердито буркнул мой друг.

— Конечно, Господин, — согласилась девушка, — ведь я — рабыня!

— Она необыкновенно красива, — заверил я Марка. — Так что не вижу ничего страшного в том, что её красота будет выставленной на всеобщее обозрение. Пусть другие кипят от зависти от одного вида твоего имущества.

— Она — всего лишь шлюха с Коса! — недовольно проворчал тот.

— Теперь она всего лишь твоя рабыня, — напомнил я ему.

— Ты — соблазнительная рабыня, косианская шлюха, — неохотно бросил Марк своей невольнице.

— Рабыня рада тому, что господин доволен своей собственностью, — улыбнулась Феба.

— Надеюсь, к настоящему времени, — уточнил я у Марка, — Ты уже обдумал детали своего безумного проекта.

— Нет, — рассеянно ответил Марк, полностью ушедший в восторженное наблюдение, крутящейся перед ним прекрасной рабыни.

Домашний Камень Форпоста Ара, как нетрудно было догадаться, до сих пор находился в Аре, и прежде всего именно это влекло сюда молодого воина.

— Она удивительно красива, — признал мой друг.

— Да, — согласился я.

— Для косианки, — тут же добавил он.

— Конечно, — не стал спорить я.

Версия о том, что Форпоста Ара предал свою метрополию, как-то не очень сочеталась с тем, что он передал свой Домашний Камень сюда на сохранение. Поэтому в самом Аре были распространены слухи о том, что камень предположительно был послан в качестве вызова и отказа от прежней клятвы, сопровождавшихся воображаемым принятием нового Домашнего Камня, которым их наградили косианцы. Понятное дело, что это вызвало ещё больший гнев в Аре, и теперь прежний Домашний Камень Форпоста Ара ежедневно на определённое время публично выставлялся напоказ. Это происходило на проспекте около Центральной Башни. Цель этого показа состояла в том, чтобы позволить гражданам Ара, если они того желали, выразить своё презрение этому камню, оскорбить его плевками, пинками и прочими действиями.

— Камень хорошо охраняют, — напомнил я.

Это мы установили сегодня утром. После этого мы прогулялись в переулок Рабских Борделей Людмиллы, неподалёку от которого находится инсула Ачиатэса. В саму инсулу я конечно не заходил, но задал пару наводящих вопросов поблизости он неё. Тех, кто меня интересовали, очевидно здесь больше не было. Причём я воздержался приставать с расспросами к очевидным бездельникам, ошивавшимся около инсулы. Вернувшись вместе с Марком и Фебой на это место позднее, я обнаружил там всё тех же людей. Не трудно было догадаться, что бездельниками они были мнимыми, и что занимались они вполне конкретным делом. Например, неподалёку от инсулы сидел уличный торговец, разложивший на покрывале всякую мелочёвку. Конечно, я не знал наверняка, был ли это один из тех, кто вёл наблюдение за домом, или нет. Впрочем, это для меня не имело особого значения. Обычно в таких случаях выставляются как минимум два человека, чтобы пока один держит наблюдение, другой мог бы доложить начальству о происшествии. Насколько я знал, пока ещё никто не знал о том, что я прибыл в окрестности Ара. Но я знал так же и то, что здесь хватало тех, кто мог бы опознать меня. В последний раз я побывал в Аре, доставив сюда письма регенту Гнею Лелиусу, переданные мне Дитрихом из Тарнбурга в Торкадино. А чуть позже мне пришлось доставлять сообщение уже от самого Гнея Лелиуса в Форпост Ара командующему его обороной Амилиану. Правда это сообщение оказалось поддельным и чуть не стоило мне жизни, поскольку идентифицировало меня как шпиона и врага представлявшего опасность для Ара. Хотя скорее я представлял угрозу для заговорщиков и их планов. Я до сих пор затруднялся ответить, был ли вовлечён в заговор сам регент. Я подозревал, что, скорее всего, нет. Зато, основываясь на информации, полученной мною в зимнем лагере армии Ара под Хольмеском, я знал имя одного из высокопоставленных предателей, как раз сейчас находившегося в городе. Им оказался генерал Серемидий с Тироса. Кроме того, секретная переписка, добытая мною ранее в Брундизиуме, и расшифрованная одним Игроком, дала мне, по крайней мере, ещё одно имя, женское. Ту женщину звали Талена, когда-то она была дочерью Марленуса из Ара, пока тот от неё не отрёкся. Но вот теперь, насколько я знаю, её авторитет в городе уверенно шёл в гору.

— Я отлично понимаю, — сказал Марк, — что камень под надёжной охраной.

— Тогда выкинь из головы свои безумные планы, — посоветовал я ему.

— Ни за что, — упёрся воин.

— У тебя нет шансов заполучать этот камень, — предупредил я.

— Кажется, Ты сам пришёл в Ар имея цель ещё менее осуществимую? — напомнил он мне, вынудив замолчать.

Феба, конечно, не понимала смысла нашей беседы, поскольку мы никогда не обсуждали при ней своих планов. В конце концов, она была простой рабыней, а таковых принять держать в неведении. Пусть они служат и ублажают. Большего от них не требуется.

— Ну что? — с улыбкой осведомился Марк.

Я не стал отвечать на его выпад. Перед моим глазами стояла женщина, теперь вдруг ставшая очень важной особой в Аре, к которой я когда-то давно имел неосторожность питать слабость. Ровно до того момента, пока эта тщеславная гордячка, полагая, что я превратился в беспомощного хромого калеку, не вылила на меня своё презрение и насмешки. Теперь я думал о ней только с точки зрения цепей. Конечно, получить её было практически невозможно. И всё же, тем или иным способом, несмотря на все трудности, я должен был получить её. Причём я даже не планировал оставлять её себе, скорее, в мои намерения входило в качестве жеста, просто избавиться от неё, подарив или продав как самую низкую из рабынь.

— Понятно, — кивнул Марк, заметив моё состояние.

— Господин? — окликнула его Феба, продолжая крутиться перед ним в своём наряде.

— Да, — признал мой друг, — Ты очень соблазнительно выглядишь.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она, — за то, что дали мне одежду.

— За то, что позволил тебе её носить, — поправил её Марк.

— Да, Господин.

— По крайней мере, в течение, ена или двух, — ворчливо добавил он.

— Да, Господин! — засмеялась девушка.

— Тебе досталась изумительно красивая рабыня, Марк, — улыбнулся я.

Феба, покраснев от удовольствия, с благодарностью посмотрела на меня. Вот только Марк в ответ на моё замечание сердито зарычал и сжал кулаки. От меня не укрылось, что он боялся того, что мог бы начать питать слабость к своей невольнице. Юноша резко сдёрнул шнур со своего плеча.

— Я должна быть связана, Господин? — тут же спросила Феба, приблизившись к своему хозяину и держа скрещенные запястья перед собой.

Подобным образом, с изящной готовностью протягивая руки для связывания, рабыни часто выражают и демонстрируют свою покорность.

— Значит, тебе понравилась эта одежда? — осведомился Марк.

— Пользоваться которой, я могу иметь только пару енов, — улыбнулась девушка. — Да, Господин. О, да, мой Господин!

— Ты благодарна? — спросил он.

— Да, Господин, — признала Феба. — Рабыня благодарна, очень благодарна.

— Но ведь это мелочь, — заметил парень.

— Это — сокровище, — поспешила заверить его рабыня.

Я понимающе улыбнулся. Для неё, простой рабыни, такая маленькая вещица, по сути немногим более чем короткая тряпка, действительно была сокровищем.

— Надеюсь, Ты понимаешь, — поинтересовался мой друг, — что ношение этой туники может быть столь же легко запрещено тебе, как и было позволено?

— Да, Господин, — заверила его Феба.

— Ты хочешь продолжать носить её? — спросил рабыню Марк.

— Конечно, Господин! — воскликнула она.

— Значит, теперь у тебя есть дополнительный стимул для того, чтобы стремиться к тому, чтобы я был доволен тобой, — усмехнулся юноша.

— Да, Господин, — улыбнулась ему в ответ рабыня.

Одежды невольницы, как и многое другое, например, её диета, цепи, имя, причёска и так далее, является прерогативой её владельца. Его власть над рабыней безоговорочна и абсолютна. Феба, конечно, безоглядно любила Марка, как впрочем, и он её, несмотря на все свои заявления. С другой стороны, даже если бы она была, как это иногда случается ненавидимой рабыней ненавидимого хозяина, она всё равно должна была бы изо всех сил стремиться к тому, чтобы он оставался её полностью удовлетворён, во всех смыслах и со всем совершенством. Такова судьба гореанской рабыни.

— Надеюсь, Ты не думаешь, что я проявил слабость? — осведомился Марк.

— Нет, Господин! — поспешила заверить его девушка.

Было заметно, что он опять разрывается между любовью к ней, и ненавистью к острову Кос. Феба покорно протянула к нему скрещенные запястья, словно предлагая ему, связать их. Но юноша даже не пошевелился. Разумеется, шнур был приготовлен им вовсе не для этой цели, хотя, конечно, вполне мог послужить и для этого тоже.

Девушка робко разделила запястья и, не сводя с него озадаченных, полных любви глаз, призналась: — Я жажду быть приятной вам, мой Господин.

— Это подобает тебе, — кивнул Марк.

— Да, Господин, — прошептала она.

— Потому, что Ты — рабыня, — пояснил молодой воин.

— Ваша, — внезапно, затаив дыхание, добавила Феба. — Ваша рабыня!

Взгляд Марка снова стал сердитым.

— Я существую для вас, — заявила его рабыня, — и всё чего я хочу, это служить вам и доставлять вам удовольствие.

Да, она очень любила этого пылкого юношу. Она хотела бы отдать ему всю себя, без остатка, не сдерживаясь, жить, а если потребуется, то и умереть для него. Таков путь любящей женщины, для которой никакое служение не бывает слишком маленьким, и никакая жертва будет слишком большой. Такая женщина готова самоотверженно бросить себя к ногам господина и принести себя ему в жертву.

Глаза Марка сверкнули разгорающейся яростью. Но Феба, совсем не замечая изменения настроения юноши, разведя руки ещё немного в стороны, робко шагнула к нему, в надежде, что ей будет позволено обнять его.

— Примите преданность своей рабыни, — жалобно попросила она.

Я заметил, как яростно сжались кулаки Марка.

— Я люблю Вас, — призналась девушка. — Я люблю Вас, мой Господин!

— Хитрая, лживая шлюха! — прошипел юноша.

— Нет! — заплакала Феба и, её руки безвольно опустились.

— Лживая косианская шлюха! — выплюнул он.

— Я люблю Вас! — закричала рабыня. — Я люблю Вас, мой Господин!

И тогда он наотмашь ударил её тыльной стороной ладони. Удар был такой силы, что девушку развернуло на месте, и она, не устояв на ногах, свалилась сначала на колени, а потом и на четвереньки. Феба испуганно посмотрела на своего хозяина снизу вверх. В уголке её губ появилась кровь.

— Тебе кто-то дал разрешение говорить? — зло спросил он.

— Простите меня, Господин, — пролепетала невольница и, подползя к его ногам и склонив голову, припала к ним губами. — Рабыня умоляет своего Господина о прощении.

Марк окинул девушку недовольным взглядом, а потом повернувшись ко мне, сказал:

— Её использование, конечно, по-прежнему принадлежит тебе, всякий раз, когда Ты того пожелаешь.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Но я думаю, что легко смогу найти себе в этом лагере девку, которых тут во множестве сдают в аренду. Или, если захочу, то могу просто купить шлюху, в окрестностях Ара они сейчас дёшевы.

— Ну как хочешь, — пожал он плечами.

Следует заметить, что хотя Марк бывал резок со своей рабыней, временами демонстрируя ей просто зверское презрение, но одновременно с этим он также ничего не мог поделать со своим чрезвычайно собственническим отношением к ней, вспыхивая при каждом проявлении чьего-либо интереса к его рабыне. Фактически, он почти безумно ревновал её по любому поводу. Она была для него не тем видом женщины, которую он мог бы, даже рискуя быть обвинённым в определенной грубости и негостеприимности, передать для ночного удобства своему гостю. Похоже, для неё теперь существовало только одно рабское кольцо, к которому она могла быть прикована на ночь.

— Встань, — приказал Марк девушке.

— Кажется, я слышу музыку снаружи, — заметил я.

— Да, — согласился он, прислушавшись.

— По крайней мере, хоть кто-то по соседству с нами веселится, — улыбнулся я.

— Наверное, крестьяне, — пожал плечами Марк.

Вероятно, он был прав. Таковых здесь было множество, бежавших от приближающейся армии Коса. Бросившие свои земли и всё, что было нажито непосильным трудом, и прибывшие искать убежища под стенами Ара, они, тем не менее, были готовы петь, выпивать и танцевать. Признаться, я часто восхищался крестьянами. Это были выносливые, крепкие, неудержимые люди.

Феба покорно замерла стоя перед Марком, как ей было приказано.

— Вытри лицо, — бросил ей парень, и, как только рабыня вытерла кровь, или вернее сказать размазала её правой рукой, продолжил: — Этот шнур может служить рабским кушаком. Его можно повязать несколькими способами. Ты, как рабыня, несомненно знаешь, как это делается.

Его заявление заставило меня улыбнуться. Конечно, Марк должен был бы знать, что Феба, скорее всего, мало что понимает в таких вопросах. В конце концов, ещё совсем недавно она была свободной женщиной, правда, чтобы быть до конца объективным, надо заметить, что она долгое время сохранялась в статусе простой пленницы. Впрочем, оставаясь таковой, она, конечно, не была полностью удовлетворена этим, и лишь после того, как несколько недель назад, встретившись с ней снова, я, наконец, принял решение заклеймить её и обеспечить ошейником, она смогла окончательно выпустить на свободу свою полную неволю.

— Нет, Господин, — испуганно призналась Феба. — Я не обучалась этому. Ведь до передачи меня вам, Господин Тэрл, так и не снизошёл для того, чтобы передать мне некоторое понимание этого.

— Понятно, — буркнул Марк.

Думаю, что он был даже рад тому, что Феба не была особо обучена. Всё же это предполагало, что она прошла через меньшее число рук, перед тем как оказалась в его собственности, чем это могло бы быть, попади она к нему полностью выдрессированной рабыней. Не трудно догадаться, что Марк предпочел бы, чтобы она отчаянно стремилась научиться доставлять удовольствие и извиваться под его строгой личной опекой и в свете его личных вкусов. Таким образом, Феба сохранялась им исключительно для себя, и была бы обучена быть прекрасной личной рабыней, заточенной под прихоти, предпочтения и потребности одного особого рабовладельца. Впрочем, этот вид обучения может быть дан любой женщине. Это — часть её, как говорится, «изучения нового господина».

— Господин безусловно знаком со многими рабынями и тем, что с ними связано, — заметила Феба. — Возможно, Господин будет так добр, что преподаст своей рабыне, что-либо из того, что она обязана знать.

Хотя Марк был довольно молодым человеком и, насколько я знал, до Фебы никогда не имел личной рабыни, он, как и любой гореанин, с рабынями был знаком не понаслышке. И дело даже не только в местной культуре, но и в том, что он, происходя из рода Марселлиани, бывшего видным и богатым семейством Форпоста Ара, просто не мог не видеть их в своём доме с самого детства, а по достижении половой зрелости и использовать некоторых особо приглянувшихся ему. Кроме того, он, наверняка, весьма близко познакомился с ними во время его воинской подготовки, которая обычно включает в себя такие вопросы, как охота и захват женщин, во все времена считавшихся завидными военными трофеями. А ещё не надо забывать, что в любом военном лагере всегда найдутся бараки, палатки или фургоны с рабынями, готовыми в любой момент поступить в распоряжение офицеров и солдат. Ну и, опять же, пага-таверны, какой гореанин не посещал их и не познакомился с их красотками? Честно говоря, мы вместе с ним часто посещали такие заведения, например, в Порт-Косе, после нашей высадки там вместе с остальными беженцами из Форпоста Ара. Гореанской рабыне не стоит бояться того, что её владелец может оказаться не вполне знакомым и недостаточно опытным в обращении использовании и наказании рабынь.

— Я, конечно, не профессиональный дрессировщик рабынь, — усмехнулся Марк, — не костюмер и не косметолог, но даже я смогу показать тебе парочку наиболее распространенных узлов. Про другие Ты можешь расспросить, если появится такая возможность, у своих порабощённых сестёр.

— Да, Господин, — тут же пообещала ему Феба.

До сих пор, в виду характера её приобретения и содержания, а так же нашего способа перемещения у Фебы было очень немного шансов встретиться и пообщаться с другими рабынями. Впрочем, этот недостаток общения вскоре мог быть исправлен. Я не сомневался, что Марк рано или поздно должен был прочно обосноваться на постоянном месте жительства. Кроме того, даже если нам пришлось бы остаться в этом лагерь на несколько дней, то вполне вероятно, что Феба быстро обзавелась бы подружками среди невольниц, присоединившись к той или иной их группе ради разговора или совместной работы, вроде стирки или мытья посуды. А уж от своих более опытных сестёр по ошейнику любая девушка, а особенно новообращённая, может многому научиться. В подобных спонтанно возникающих группах обычно есть свои многочисленные тонкие отношения, своя иерархия и порядок подчинения, но стоит только появиться рядом с ними мужчине, как все они падают перед ним на колени, немедленно выравниваясь и превращаясь в обычных одинаковых красоток-невольниц.

— Кроме того, — заметил Марк, окидывая свою стройную собственность оценивающим взглядом, — мы всегда можем расширить наш репертуар узлов посредствам эксперимента.

— Да, Господин, — нетерпеливо сказала Феба.

Могло показаться, что она уже забыла полученную только что оплеуху. Однако, я нисколько не сомневался, что внутри неё по-прежнему сидело предостерегающее жало, не только напоминающее девушке о её неволе, но и призывающее к благоразумной осторожности.

Марк сделал из шнура петлю и накинул её на шею девушки так, чтобы два свободных конца свисали перед ней.

Теперь могло показаться, что Феба снова вернулась к её нормальному способу поведения, простой послушной рабыни не смеющей признаваться в своей любви открыто. Однако, я думаю, что в их отношениях было нечто тонкое и почти неразличимое. По крайней мере, у Фебы теперь, принимая во внимание недавнюю агрессию её господина, обвинение её во лжи, ярость и чрезмерную реакцию на её признание в любви, было более чем достаточно доказательств глубины его чувств к ней. Она была более чем удовлетворена произошедшим, ибо это был недвусмысленный сигнал для её нежного и любящего женского сердца. Сигнал о том, что она не была в положении беспомощно любящей рабыни у ног любимого ей господина, который безразлично расценивает её как просто одну из его женщин, а возможно даже относится с холодным презрением, как к обычному, ничего не стоящему имуществу.

Теперь Марк довольно грубо взял свисавшие с шеи концы шнура и, пропустив их у неё под подмышками, опоясал спину и вернул вперёд, туго затянув под грудями девушки.

— Ой! — пискнула Феба.

— А Ты неплохо смотришься в этом, косианская шлюха, — признал юноша, отступая назад и любуясь своей работой.

— Как жаль, что у меня нет зеркала, — вздохнула его рабыня.

— Ты можешь увидеть себя, если так можно выразиться, — заметил я, — в зеркале его страсти.

— Да, — прошептала она, застенчиво опуская взгляд.

— Это, пожалуй, наиболее распространенный способ ношения рабского кушака, — сообщил ей Марк, распуская узел.

Затем он просто накинул сложенный пополам шнур на шею девушки и, взяв свисающие концы и перекрестив их на её груди, опоясал ими спину, на этот раз немного ниже, и завязал спереди, возможно, затянув несколько туже, чем было необходимо.

— О-о-о да, — протянул Марк.

— Ай-и-и, — восхищённо выдохнул я.

Пожалуй, решил я, мне срочно нужна женщина. Ещё немного, и я бы пулей вылетел из палатки, чтобы срочно найти себе девку, возможно в одном из здешних, разбитых прямо под открытым небом борделей, в которых рабыням запрещено без разрешения оставить циновку или хотя бы встать на колени.

— Это привлекательно? — полюбопытствовала Феба.

— Да, эффектно получилось, — признал Марк.

— Точно, — поддержал я его.

— Конечно, есть и другие способы, которыми можно обвязать рабыню, — сообщил юноша.

— Верно, — согласился я.

Надо добавить, что все эти способы имеют одну общую черту, он служат для того, чтобы подчеркнуть и акцентировать особенности фигуры рабыни.

Феба принялась восхищенно крутиться в палатке. Правда, сама она могла только подозревать, как она теперь выглядела.

— Вот видишь, — усмехнулся я, — всё же, есть некоторый смысл в том, чтобы разрешить женщине носить одежду.

— Да, — вынужден был признать Марк, но тут же додавил: — при условии, что её можно быстро удалить, если на то возникнет желание.

— Конечно, — не стал спорить с ним я.

Феба вдруг резко шагнула вперёд и, встав перед Марком на колени, страстно взмолилась:

— Пожалуйста, Господин!

Видно было, какие муки испытывал Марк от желания взять её. Он едва мог контролировать себя.

— Пожалуйста! — всхлипнула рабыня.

Признаться, я ожидал, что он сейчас набросится на неё, опрокинет на спину и просто изнасилует с присущей владельцу властностью.

— Пожалуйста, пожалуйста, Господин! — застонала девушка, от охвативших её потребностей, ёрзая перед ним на коленях.

— Чего Ты хочешь? — холодно осведомился Марк, неожиданно для меня беря себя в руки, и спокойно глядя на свою рабыню.

Надо признать, что меня поразило то, что он оказался способен на такое.

— Господин? — удивилась Феба, тоже не ожидавшая такой отповеди.

Юноша холодно смотрел на неё с высоты своего роста.

— Я прошу об использовании, — заикаясь, прошептала она.

— Ты настаиваешь на своей любви? — спросил он, держа свою раскрытую руку немного в стороне так, чтобы девушка могла её видеть.

Рука была готова к действию, и Феба не могла не видеть этого. Парень, в случае необходимости, мог снова ударить её.

— Нет, Господин, — поспешила заверить его она.

— Даже на любви рабыни? — уточнил Марк.

— Нет, Господин, — повторила девушка.

— В любом случае, — усмехнулся он, — любовь рабыни ничего не стоит, не так ли?

— Да, Господин, — прошептала Феба, глотая слезы.

С моей точки зрения, это было совершенно абсурдное утверждение, поскольку, любовь рабыни — самая чистая и самая глубокая любовь, которую только женщина может подарить мужчине. В конце концов, любовь делает женщину рабыней мужчины, цельность этой любви требует от неё, чтобы она и вправду стала его рабыней. Ни чем меньшим она попросту не сможет быть полностью и целиком удовлетворена.

— Значит, Ты больше не настаиваешь на своей любви, — заключил юноша, — даже на любви рабыни.

— Нет, Господин, — прошептала Феба.

— И что дальше? — небрежно поинтересовался он.

— Я умоляю о простом использовании, — всхлипнула девушка.

— Понятно, — усмехнулся Марк.

— Я — рабыня, находящаяся в отчаянном положении из-за своих потребностей, — сказала она, — прошу вашего милосердия. Вы — мой господин. Я прошу вашего сострадания и использования!

— Итак, — презрительно проговорил юноша, — косианская шлюха на коленях умоляет об использовании своего Господина из Форпоста Ара.

— Да, Господин! — признала рабыня.

— Тебе придётся подождать, — отрезал Марк.

— Да, Господин, — простонала она.

— Я слышу музыку, там снаружи играют инструменты крестьян, как мне кажется, — заметил Марк, поворачиваясь ко мне. — Возможно, они устроили ярмарку или праздник, насколько это, конечно возможно в такие времена.

— Всё может быть, — пожал я плечами.

— Так давай, пойдём и посмотрим, — предложил мой друг.

— Отличная идея, — кивнул я.

— О, да, — сказал он, а потом, посмотрев вниз, осведомился: — А что насчёт этой рабыни?

Феба дёрнулась как от удара. Глядя на Марка, могло показаться, что она просто вылетела из его головы.

— Возьми её с собой, — предложил я.

— Ты — необразованная и ничего не стоящая рабыня, не так ли? — поинтересовался юноша, свысока глядя на свою собственность.

— Да, Господин, — поспешила признать девушка, покраснев и задрожав от мучивших её потребностей.

— Лучше бы, конечно, — задумчиво сказал Марк, — раздеть её и оставить здесь, связанной по рукам и ногам.

— Возможно, было бы разумно найти рабское кольцо и приковать её к нему цепью, — заметил я.

— Думаешь, что существует опасность того, что её украдут? — спросил он.

— Да, — уверенно кивнул я.

— Ты, правда, думаешь, что она может для кого-то представлять интерес? — уточнил мой друг.

— Даже не сомневайся, — заверил его я.

— На ноги, — скомандовал он.

Феба, с горестным стоном, едва способная стоять прямо от одолевавших её потребностей, поднялась на ноги.

— Там будет темно и толпа народа, — перечислил Марк, а потом, повернувшись к рабыне, поинтересовался: — Надеюсь, Ты не думаешь, что сможешь убежать?

— Нет, Господин, — заверила его она.

— Выпрямись, — приказал он ей, — расправь плечи, втяни живот, а грудь выпяти.

— Она настолько изысканна, — заметил я, — что торговля за неё началась бы как минимум с двух серебряных тарсков на любом рынке.

— Я не буду пытаться убежать, Господин, — сказала девушка.

— Интересно почему, — задумался Марк.

— Я в ошейнике, — пояснила она. — И на мне клеймо.

— Верно, — усмехнулся мой друг.

Этим способом она дала понять, что даже если бы она могла захотеть убежать, у неё просто нет никакой надежды на счастливый финал. Она напоминала своему хозяину о категоричности своего статуса, его безоговорочности, и полном отсутствии надежды на побег для такой как она, женщины оказавшейся в гореанской неволе. И дело здесь даже не столько в таких очевидных атрибутах как клеймо, ошейник, отличительная рабская одежда или отсутствие таковой, но, что намного более значимо, чрезвычайная сплочённость общества, с его подозрительным отношением к незнакомцам, и всеобщая бескомпромиссность и несгибаемость в отношении к таким как она. Так что, можно смело утверждать, что для гореанской рабыни практически нет никакого спасения. Единственное, чего она могла бы добиться, подвергнув свою жизнь неоправданному риску, это получить новые цепи нового рабовладельца, который принимая во внимание её побег, несомненно, проследит, чтобы в дальнейшем такая рабыня содержалась бы в куда более суровой неволе, чем та, из которого она сбежала, и о которой она теперь, вероятно, будет вспоминать с тоской. К тому же наказания за попытку побега, особенно за вторую попытку, крайне серьёзны. Обычно это может закончиться подрезанием сухожилий на ногах. Только самые глупые из женщин осмеливаются задумываться о побеге, и ещё меньшее их количество мечтает об этом во второй раз.

— Значит, мне нет нужды связывать тебя? — осведомился Марк.

— Нет, Господин, — заверила его девушка.

— Повернись ко мне задом, и скрести руки за спиной, — приказал он.

Парень выхватил короткий обрезок пенькового шнура из своего кошеля, и быстро обмотав им два раза запястья рабыни, завязал двойной узел, известный как воинский узел захвата.

— Мне потребуется брать тебя на поводок? — спросил юноша.

— Нет, Господин, — ответила Феба, но её хозяин тут же повернул её лицом к себе и закрепил на её горле кожаный ошейник поводка.

Хотя я и не думал, что Феба, девушка очень умная, могла бы попытаться убежать, даже если бы она не была привязана к Марку цепями, в тысячи раз более прочными, чем стальные — цепями любви, но не стоило исключать вероятность кражи. Любая рабыня является завидным объектом собственности, и в краже рабынь, похищении красивых рабынь, нет ничего необычного, более того, на Горе это считается чем-то вроде спорта.

Невольница попыталась прижаться к Марку, но тот бесцеремонно отжал её от себя.

— Да, Господин, — всхлипнула Феба, понимая, что теперь она не могла даже прикоснуться к нему, без разрешения.

— Ну что, пойдём? — осведомился мой друг.

Девушка застонала от мучивших её потребностей.

— Давно пора, — кивнул я.

— Наружу, — скомандовал Марк своей рабыне, — стоять и ходить красиво.

— Да, Господин, — отозвалась она.

Феба порозовела от охватившего её возбуждения, но я сомневался, это будет очень заметно снаружи, в темноте среди движущихся тел, мелькающих теней и в мерцающем свете костров.

— Ты уверен, что не хочешь оставить её в палатке, дожидаться нас здесь? — спросил я на всякий случай.

— Пожалуйста, Господин! — взмолилась девушка.

— Не стоит, — бросил Марк.

Феба, жалобно смотревшая на своего владельца, эффектно смотрелась в этой тунике и подчеркнувшем её фигуру рабском кушаке.

— Пойдём уже, — махнул рукой Марк, и мы с ним покинули палатку.

Связанная рабыня следовала за юношей на поводке. Один раз она издала тихий, жалобный, просящий стон, на который, однако, её владелец, если он его и услышал, не обратил никакого внимания.

3. Лагерь

— Камешки! Угадаем камешки! — звал какой-то мужчина. — Кто хочет сыграть в камешки?

Это была игра на угадывание, в которой несколько «камней», обычно от двух до пяти, прячется в руке одного человека, и его оппонент должен угадать их количество. Существует множество вариаций подсчёта очков в «Камешках», но обычно угадавший получает одно очко за правильный ответ, и в этом случае пробует угадать снова. Если же его предположение не верно, то он меняется с тем кто держит «камешки» местами. Игра заканчивается по достижении одним из игроков определённого числа очков, обычно пятидесяти. Чаще всего для игры используются маленькие камешки, отсюда и название, но это могут быть любые мелкие предметы. Иногда для этого используются бусины, а иногда даже драгоценные камни. Для богатых энтузиастов такой игры даже изготавливают причудливо украшенные коробки, содержащие тщательно выделанные «камешки». Игра, в том виде, в котором она играется на Горе, отнюдь не является праздным времяпрепровождением. Здесь присутствуют и психологические тонкости, и стратегия с тактикой. Бывало, что целые состояния меняли своих владельцев в результате такой игры в «камешки». Есть даже признанные чемпионы этой игры, а в некоторых городах устраивают турниры по «Камешкам».

Я вытер рот тыльной стороной ладони и встал, снова чувствуя себя свежим и удовлетворённым.

— Не оставляйте меня, прошу Вас, — взмолилась девица валявшаяся подо мной на циновке, вцепившись руками в мою щиколотку. — Я хотела бы встать перед вами на колени.

— Но тебе даже не разрешено подниматься на колени, — напомнил я ей, вызвав её отчаянный стон.

— Пага! Пага! — зазывал мужчина с большим бурдюком паги переброшенным через плечо.

— Тогда я прошу вас об этом на своём животе! — всхлипнула девушка, прижимаясь лицом к моей ноге.

Она никак не хотела выпускать мою лодыжку из своих маленьким рук. Её волосы щекотали мою кожу, а потом я почувствовал, как её горячие губы раз за разом принялись осыпать мою ногу поцелуями.

— Купите меня, — попросила она, прерывая своё занятие и глядя на меня снизу. — Купите!

Даже в тусклых отблесках костров я мог разглядеть отпечатки, оставленные грубыми волокнами циновки на её спине. Девушка была светловолосой, не высокой, но обладавшей необыкновенно соблазнительной фигурой. Блондинка перекатилась на бок и, подтянув к телу колени, изогнулась и, глядя на меня, не выпуская из рук моей щиколотки, снова жалобно повторила:

— Купите меня, Господин.

— Ляг на спину, — велел я ей, — руки по бокам ладонями вверх, левое колено чуть приподними.

— Купите меня! — опять взмолилась невольница, как только приняла требуемую позу.

Я почему-то никак не мог найти в себе силы и уйти от неё.

— Пожалуйста, — всхлипнула девушка.

Признаться меня озадачила её просьба. Что заставило эту рабыню захотеть, чтобы я купил её? Я же не обращался с ней, проявляя уважение к её достоинству. В действительности, мне такое даже в голову прийти не могло, в конце концов, она была простой рабыней. Обращаясь с ней, я не проявлял ни малейшей мягкости. Более того, во время моего второго использования, за которое мне пришлось уплатить ещё один бит-тарск, бросив монетку в медную чашку стоявшую рядом с циновкой, она была подвергнута мною довольно жестокому, суровому и бескомпромиссному рабскому использованию. Один раз, когда мне на мгновение показалось, что она колеблется, я даже отвесил ей пощёчину.

— Я хочу быть Вашей рабыней, — выдохнула она. — Пожалуйста, купите меня!

Я с интересом рассматривал её. Конечно, это была горячая рабыня.

— Пожалуйста, Господин, — снова повторила блондинка.

— Ты закончил с ней? — спросил мужчина, подошедший ко мне сзади.

Я снова окинул оценивающим взглядом, лежащую передо мной на циновке соблазнительную женщину в стальном ошейнике.

— Пожалуйста, купите меня! — не отставала она.

Купить её хотелось, но я заставил себя вспомнить о цели своего прибытия в Ар, и опасностях, которые с этим могут быть связаны.

— Не думаю, что это будет практично, — наконец сказал я, заставив девушку расплакаться.

— Ну, Ты закончил уже? — нетерпеливо повторил свой вопрос подошедший.

— Да, — кивнул я.

— Господин! — расстроено крикнула рабыня мне вслед, но я уже удалялся от её циновки, на ходу застёгивая свой пояс.

За моей спиной послышался звон новой монеты упавшей в чашу.

Несколько крестьян стояли в стороне и весело смеялись над рассказанным им анекдотом о сборщике налогов, сброшенном в колодец.

Мимо меня почти бегом пронёсся парень, тащивший за собой на цепи двух рабынь. Руки женщин были вытянуты вперёд, поскольку цепь была пристёгнута к их наручникам.

Теперь мне надо было отыскать в этом столпотворении Марка и Фебу. Осматриваясь по сторонам, я задержался взглядом на стенах Ара, высившихся приблизительно в сотне ярдов от того места где я стоял, и смутно различимых в темноте. Зато вершина стены чётко прорисовывалась на фоне ночного неба. Тут и там её подсвечивали огни маяков, служащих для подачи сигналов тарнсмэнам. Когда я в прошлый раз прибыл в Ар, чтобы, в конечном итоге, быть посланным с поддельным сообщением к Амилиану в Форпост Ара, у меня никто не потребовал никакой жёлтой остраки или какого-либо иного разрешения на вход в город. Похоже, с тех пор подобные меры предосторожности, стали суровой необходимостью. Несомненно, это было сделано в целях усиления безопасности, а также для контроля над количеством беженцев, рекой вливающихся в город. За прошедшее время этот поток значительно вырос. Многие теперь уже спали прямо на улицах. А в тот раз мне удалось даже арендовать комнату в одной из инсул неподалёку от центральных улиц. Теперь каждый, кому разрешено было находиться или проживать в Аре, например, граждане города, послы, постоянно проживающие здесь иностранцы вроде торговых агентов, обязаны были получить и иметь при себе идентификационную остраку. Все остальные, таковой не имевшие, могли войти в город, только получив соответствующее разрешение, обычно дававшееся сроком на один день, действовавшее начиная с рассвета и заканчивавшееся с закатом. Естественно, стражники теперь вели учёт посетителей, и тот, чьё разрешение истекло, сразу становился объектом поиска городской стражи. Кроме того, стражники, патрулировавшие улицы, в любой момент по своем выбору, могли потребовать предъявить им свою остраку или разрешение. Уже были случаи незаконной покупки острак, а кое-кого и убили за них. Остраки различались по цветам и форме, и это было своего рода кодом для проверяющих.

Заметив небольшую группу хохочущих мужчин, собравшихся вокруг наполненного вином и смазанного жиром бурдюка, я решил подойти к ним и понаблюдать за состязанием. Тот, кому удастся устоять на этом бурдюке в течение определённого времени, обычно один ен, выигрывал и сам бурдюк, и его содержимое. Возможность поучаствовать в конкурсе стоила всего бит-тарск. Кстати, устоять на таком предмете чрезвычайно трудно, и не только из-за скользкой кожи, покрытой слоем жира, но и благодаря его округлости и непредсказуемым движениям вина, находящегося внутри.

— Ай-и-и! — раздался крик и очередной претендент размахивая руками соскользнул с поверхности бурдюка.

Его неудача была встречена новым взрывом смеха.

— Кто следующий? — выкрикнул владелец бурдюка.

Подобные состязания являются весьма распространенным развлечением на крестьянских праздниках, проводимых в удалённых от городов деревнях. Кстати, насколько я знаю, на таких мероприятиях, обычно устраиваемых внутри частокола, поучаствовать в соревновании можно свободно, ибо бурдюк и вино, жертвуются тем или иным селянином в качестве его взноса в проведение праздника, которому так или иначе способствуют все жители деревни, например, принося продукты, мясо или дрова. Помимо таких развлечений на деревенских праздниках можно встретить и различные игры и соревнования, обычно с призами победителю. Особенно популярны среди крестьян стрельба из лука и бои на длинных посохах. Иногда победителю могут предложить приз на выбор, например, отрез красной ткани, верра или невольницу. Немало городских красоток, ещё недавно бывших надушенными рабынями, будучи проданными крестьянам, которых они презирали за их предполагаемые грязь и запахи, оказавшись стоящими на колени и связанными, среди такого набора призов, к своему изумлению узнавали, что её выберут далеко не первой.

Внезапно меня задел проходивший мимо меня в темноте человек. Первым делом, пока он ещё не растворился в ночи, я проверил целость своего кошелька. К моему облегчению, тот оказался в порядке. Существует два основных метода, которыми пользуются воры. Первый — срезать шнурки, на которых кошелёк висит на поясе. Второй — подрезать низ кошелька, и поймать в подставленную руку высыпающееся содержимое. Впрочем, оба метода требуют недюжинного умения и опыта.

Неподалёку я увидел шеренгу из пяти стоящих на коленях рабынь, руки у всех были связаны сзади. Им одной за другой бросали кусочки мяса. Поймавшая на лету зарабатывала для своего владельца два очка. Упавший кусочек могла найти и подобрать любая из девушек, упав на живот. Та, которой это удавалось, получала одно очко для своего владельца. Женщин активно подбадривали с боков, не только их владельцы, но и те из болельщиков, кто поставили ставки на результат.

— Хочешь купить жёлтую остраку? — спросил меня человек, лицо которого было почти полностью скрыто под капюшоном.

Говорил он так тихо, что я едва смог расслышать его предложение. Если он действительно предлагал подлинную остраку, то конечно я был готов купить подобный предмет.

— Сколько? — уточнил я.

— Всего один серебряный тарск, — прошептал незнакомец.

— Ты — житель Ара? — осведомился я.

— Я покидаю город, — вместо ответа сообщил он. — Я боюсь Коса.

— Но косианцев должны встретить и победить на пути к Ару, — заметил я.

— Я покидаю город, — пожал он плечами, — и больше не нуждаюсь в остраке.

— Прежде всего, я хочу её посмотреть, — предупредил я его.

Незнакомец, самую малость приоткрыв кулак, показал мне зажатый там кусочек керамики.

— Подойдём к свету, — потребовал я.

Мужчина с явной неохотой последовал за мной к костру.

— Не показывайте её так открыто, — отчаянно зашептал он, когда я, вытащив из его руки остраку, принялся разглядывать.

Резкий удар в живот, и незнакомец согнулся пополам и, рухнув на колени, опустил голову. Он с трудом втягивал в себя воздух. Потом его вырвало на землю около костра.

— Если не можешь удержать выпитую пагу в себе, то шёл бы Ты куда-нибудь в другое место, — проворчал сидевший у костра крестьянин.

Мужчина, согнувшийся от боли, вывернул шею и посмотрел на меня.

— Действительно жёлтая острака, — заметил я, — и даже овальная, прямо как действующая.

— Плати, — с трудом выговорил согнувшийся в три погибели незнакомец.

— Вот только этим утром я был у Солнечных ворот, — усмехнулся я, — А там вывешены списки, как раз с целью пресечения такого мошенничества, которое Ты задумал.

— Нет, — замотал он головой.

— Похоже, серия этой остраки, — сообщил я, — была прекращена ещё несколько месяцев назад.

— Нет, — попытался настаивать мошенник.

— Подозреваю, что Ты достал её из карнариума, — предположил я.

Я имел в виду одну из огромных компостных ям расположенных вне стен города. Сломав остраку пополам, я швырнул обломки в огонь.

— Убирайся, — бросил я мошеннику, и тот, с трудом поднявшись на подгибающиеся ноги, заковылял прочь.

Пусть радуется, что я не убил его.

— Скорее всего, им скоро придётся бросить идею с остраками, — заметил крестьянин, скрестив ноги сидевший у костра.

— Почему? — спросил я.

— Стало слишком опасно носить их с собой, — пояснил мужчина. — Очень многих уже убили из-за них.

— Что же тогда сделает Ар? — поинтересовался я у него.

— Думаю, что они просто закроют свои ворота, — пожал он плечами.

— Но Ар же вставил свои силы между этими воротами и армией Коса, — напомнил я.

— Верно, — не стал отрицать крестьянин.

Оставив крестьянина наедине с его пагой, я продолжил поиски Марка и Фебы. Парень, конечно, гордился своей собственностью, и я не сомневался, что он сейчас бродит по округе, не столько для того чтобы посмотреть на происходящее, сколько для того, чтобы похвастать ею. Надо признать, что Феба была одной из самых привлекательных рабынь в этом лагере.

Насколько же высоки, подумал я, стены Ара. Однако как бы высоки они ни были, это был всего лишь цемент и камни, а следовательно их можно было сломать. Тогда его мосты, как говорят гореане, омылись бы кровью. Впрочем, у Ара нашлись силы, которые он выставил между этими стенами и знамёнами Коса. И это было хорошо.

На мгновение я остановился, чтобы понаблюдать за забавной гонкой. Несколько рабынь, опустив головы, стояли на четвереньках у стартовой черты. Перед каждой лежало по горошине. По команде они должны были, как стояли, на четвереньках, толкать горошину перед собой, касаясь её только носом. Финишная черта располагалась в нескольких ярдах впереди.

— Пошли! — послышалась команда, и толпа болельщиков принялась криками подбадривать своих фавориток.

На это состязание, так же как на некоторые другие, принимались небольшие ставки. Иногда в такой гонке используют новообращённых рабынь, тех, кто ещё недавно были надменными, высокомерными свободными женщинами. Такие занятия, помимо их забавного и соревновательного аспектов, как полагают многие, весьма полезны для женщины с точки зрения изучения ей её новой реальности, помогая рабыне больше узнавать о тех действиях, которые могут от неё потребоваться.

Посмеявшись вместе с другими зрителями над бороздящими носами землю рабынями, я пошёл дальше, миновав пару мужчин борющихся на руках в кругу болельщиков.

Ещё одна группа крестьян собралась вокруг костра. Эти пели и передавали друг другу бурдюк, скорее всего, с пагой.

Потом я миновал пару мужчин полностью ушедших в изучение позиции сложившейся на доске каиссы. Могло показаться, что они полностью выпали из этой реальности, уйдя в свой, невидимый для остальных мир.

Застенчиво опустив взгляд себе под ноги, мимо меня прошла рабыня. Я не мог не отметить, как превосходно она двигалась. Затем поймал на себе заинтересованный взгляд другой невольницы, шедшей на поводке за своим хозяином. Помнится, Феба тоже была на поводке. Ещё мне подумалось, что, возможно, пока я разыскивал их по всему лагерю, Марк уже увёл свою, страдающую от потребностей рабыню, обратно к нашей палатке, чтобы насладиться ею, чего, я был в этом уверен, он мучительно желал ещё до нашего выхода. И всё же, несмотря на её потребности, и его неудержимое желание, видимое невооружённым взглядом, он решил игнорировать и то, и другое, по-видимому, захотев указать своей рабыне её малоценность для него, и просто увёл из палатки, как будто бы посмотреть на достопримечательности, понаблюдать за происходящим в лагере. Конечно, если Марк в настоящий момент уже вернулся в палатку, то, пожалуй, мне стоило бы задержаться в лагере, по крайней мере, ещё на некоторое время, а не появляться там как снег на голову. Интересно, подумал я, могло ли оказаться так, что как раз в этот момент Феба, опутанная с ног до головы верёвками, извивается в его власти, совершенно беспомощная перед его прикосновениями? Нет, ответил я сам себе, зная Марка, и его желания и намерения, скорее следовало ожидать, что они ещё где-то в лагере. Осталось только выяснить, сколько он ещё сможет протянуть. Конечно, Феба в новой тунике, прижатой к её телу рабским кушаком, выглядела просто сногсшибательно. Одного взгляда на неё мне хватило, чтобы броситься к циновкам открытого борделя.

В общем, я решил, что они пока должны быть где-то в лагере, а значит, следовало продолжать поиски. В том, что касалось твёрдости характера и выдержки, Марк был непревзойдённым упрямцем. Интересно, осмелилась ли Феба, мучимая потребностями, догнать своего хозяина и словно неосторожно прикоснуться к нему. Если Марк решит, что она сделала это нарочно, то она, скорее всего, заработает ещё пару пощёчин. Разумеется, это могло представиться Марку забавным или даже подходящим, провести на поводке по всему лагерю свою рабыню, которая страдает от потребностей так, что можно было бы увидеть даже в темноте и мерцающем свете костров. Наверное, ему это могло показаться довольно соответствующим для «косианской шлюхи».

Внезапно справа от меня донёсся стук и треск сталкивающихся палок, и подбадривающие крики мужчин. Двое мускулистых парней в полутуниках состязались в бое на посохах. Надо признать, что оба были хороши. Порой я едва мог уследить за движениями их оружия.

— Следи за ним! — предупреждающе крикнул болельщик одному из бойцов.

— Давай Рарир! — подбадривал другой.

— Ай-и-и! — вскрикнул один из дерущихся, отскакивая в сторону.

С его уха потекла струйка крови.

— Хороший удар! — прокомментировал один из зрителей.

Однако парень не отступил, а продолжил бой с удвоенной энергией. Заинтересованный, я остался, решив дождаться окончания схватки. Парню, насколько я понял, по имени Рарир, наконец, удалось пробить защиту его противника и нанести прямой удар торцом своего оружия ему в грудь, а потом, извернувшись, добить ударом боковой поверхностью посоха в голову. В следующий момент, парень уже разорвал дистанцию. Однако его противнику было не до контратаки. Ошеломленный, он сел на землю и захохотал.

— Победил Рарир! — громко объявил рефери.

— Плати! — обрадовано закричал кто-то из зрителей, по-видимому, бившийся об заклад.

Протянув руку своему поверженному противнику, победитель помог ему встать на ноги. Они тут же обнялись.

— Пагу! Пагу обоим! — потребовал какой-то мужчина.

Я ещё покружился немного в этом месте, но так и не повстречал ни Марка ни его прекрасной рабыни. Может быть, они, действительно, вернулись в палатку?

Слева послышался звон колокольчиков, и я решил заглянуть на звук. Там в большому кругу, сформированном зрителями, шла игра в «Захват девушки». Есть множество вариантов такой забавы. В данном случае, который, в общем-то, был весьма типичным, рабыня, находилась внутри огороженной обрасти, в настоящий момент роль ограждения играли сами зрители, руки её были связаны сзади, голова скрыта под рабским капюшоном, а на ошейнике, запястьях и лодыжках были закреплены обычные рабские колокольчики, да ещё один большой колокольчик с особым звучанием висел на её левом бедре. Несколько парней, чьи головы также были закрыты, метались по огороженному кругу, пытаясь поймать рабыню. Ни добыча, ни охотники друг друга видеть, конечно, не могли. Кстати, девушке запрещено оставаться неподвижной, больше чем оговоренное время, обычно, несколько инов. За этим строго следит рефери, со стрекалом в руке, поощряет невольницу двигаться, и одновременно, конечно, выдавать своё положение. Ну и нетрудно догадаться, что она понятия не имеет, в чьих руках она может оказаться в следующий момент. Наконец, метавшаяся по площадке рабыня оказалась поймана одним из игроков, и первый раунд игры завершился. Призом победителя, конечно, было использование схваченной им рабыни.

Потеряв интерес к этой игре, я продолжил свои поиски. Прошёл мимо двух крестьян, отчаянно торговавшихся из-за цены на верра. Увидел девушку с привязанным рабским ярмом, с концов которого свисали два ведра. Вероятно, она носила воду для гужевого тарлариона, которых в лагере, судя по запаху, имелось достаточное количество. Мимо неё, спотыкаясь на каждом шагу и раскачиваясь из стороны в сторону, прошёл пьяный в стельку крестьянин. Я посмотрел вслед девушке. Маленькая и миловидная. Такой как она, должно быть, придётся сделать несколько рейсов, чтобы напоить тарлариона. Интересно, тот пьяница хотя бы знал, в какую сторону надо идти, чтобы попасть к своей палатке. К счастью для него, поблизости не было какой-нибудь карнарии, а то его сегодняшняя попойка могла бы закончиться в одной из них.

От одного из костров слышалось громкое пение. С другой стороны долетали звуки шлепков плети по телу и женские вопли. Кто-то наказывал свою рабыню, стоявшую на коленях и привязанную за руки к горизонтальной жерди, закреплённой между двух вертикальных столбов. Похоже, кому-то не посчастливилось вызвать недовольство у хозяина.

Из одной палатки доносились возбуждённые мужские голоса. Судя по всему, там шёл горячий политический диспут.

— Марленус из Ара вернётся, вот увидишь, — убеждал один мужчина. — Он спасёт нас.

— Марленус мёртв, — ответил другой.

— Тогда, пусть его дочь Талена займёт трон, — предложил третий.

— Она ему больше не дочь, — проворчал первый. — Марленус отрёкся от неё.

— Почему же тогда её кандидатура на пост Убары всерьёз рассматривается в городе? — поинтересовался второй.

— А мне почём знать, — буркнул первый.

— Некоторые говорят о ней как о возможной Убаре, — заметил третий.

— Чушь, — заявил первый.

— Многие так не думают, — поддержал второй третьего.

— Она — высокомерная и презренная шлюха, — заявил первый. — Её место в ошейнике.

— Ты бы поостерёгся такое говорить, — посоветовал ему третий, — кое-кто может посчитать, что это тянет на измену.

— С каких это пор правду прировняли к измене? — спросил первый.

— Логично, — признал второй.

— В действительности, — выступил первый, — она может даже знать, где находится Марленус. Я даже не исключаю, что она и другие, могут быть ответственными за его исчезновение или продолжительное отсутствие.

— Я не слышал того, что Ты только что сказал, — предупредил его второй.

— А я ничего и не говорил, — усмехнулся первый.

— Я всё-таки думаю, что, в конце концов, именно Талена, окажется на троне Ара, — предположил третий.

— Изумительно, Кос только этого и ждёт! — опять выступил первый. — Конечно, они будут рады, если в такой момент на троне Ара будет сидеть женщина.

— Возможно, они сами проследят, чтобы она это сделала, — заметил второй.

— Ар в большой опасности, — заявил первый.

— Его войска стоят между его воротами и Косом, — напомнил третий. — Нам ничего бояться.

— Да! — поддержал его второй. — Но мы должны сильнее верить в Царствующих Жрецов.

— Правильно, — поддержал его третий.

— Надо же, а я ещё помню те времена, — проворчал первый, — когда мы верили в нашу сталь.

Их беседа прервалась, и отошёл от этой палатки.

Идя дальше по лагерю, я задавался вопросом, смог бы я устоять на смазанном жиром бурдюке. Признаться, в своих способностях я сомневался, но знал одного человека, который, и тут уж у меня было никаких сомнений, с подобной задачей справился бы. Я имел в виду Лекчио, лицедея из труппы Бутса Бит-тарска. А ещё мне вспомнилась та свободная женщина, захват которой я видел в Аре, в комнате на первом этаже дома в районе Метеллан. Уверен, она должна была знать закон. Отношения свободной женщины с рабом другого мужчины, позволяют рассматривать её в качестве кандидатки на ошейник владельца раба. Ловушка была хитро спланирована, сеть, скорее всего, была сброшена дистанционно, возможно, посредством пружинного механизма и спускового рычага, упав и накрыв всю постель. Понятное дело, что всё это было подстроено заранее и именно для такой цели. И сеть, и вся комната, несомненно, являлись звеньями единого целого, своеобразной западни для захвата женщин. Конечно, это была более простая ловушка, но мало чем отличающаяся от тех, что подготовлены в некоторых постоялых дворах. Там женщина, убаюканная крепкими запорами на дверях, и чувствуя себя защищённой, может спокойно закончить свой туалет, помыться и причесаться, стоя прямо на люке, который внезапно открываясь под ней, сбрасывает её прямо в руки ожидающих внизу работорговцев. Стражники и судьи, как я заметил, уже были на месте, в готовности зафиксировать нарушение закона. У пленницы были светло каштановые волосы и превосходная фигура. Причём я нисколько не сомневался, что её фигура, станет ещё интереснее, когда, очень скоро, будет улучшена диетой и упражнениями. Уверен, это будет сделано с ней до того, как новообращённую рабыню выведут на невольничий рынок. С боку, из темноты, до меня донеслись мужское рычанье и стоны и рыдания женщины. Дело происходило в тени палатки, так что разобрать было трудно, но судя по отблеску на стали ошейника, там рабыня извивалась в руках мужчины. Интересно, эта была его собственность, или он просто поймал её в темноте. Женщина тяжело дышала, дёргалась и прижималась к нему, отчаянно крутила головой из стороны в сторону, собирая своими волосами пыль с земли. Её маленькие, соблазнительные, босые ноги дёргались в такт движениям мужчины. В такой реакции рабыни, конечно, нет ничего необычного. Это — обычное освобождающее следствие неволи. Это достаётся ей в нагрузку вместе с ошейником, если можно так выразиться. В действительности, если новообращённая рабыня вскорости не продемонстрирует глубокой и настоящей сексуальной реакции, что может быть выяснено исследованием её тела, в течение, скажем, не больше одного ана, то плеть владельца спросит её, почему. Как говорят гореане: «Один удар плети стоит шести месяцев уговоров». Я, снова подумал о той захваченной свободной женщине, пойманной в сеть. Можно не сомневаться, что и она тоже очень скоро, учитывая отсутствие какого-либо выбора, станет такой же отзывчивой. Точнее, ей, как всем другим рабыням, скоро предстоит узнать и обнаружить, что она, возможно, к её тревоге и ужасу, стала беспомощно отзывчивой к прикосновению мужчины, любого мужчины. Кажется, та парочка в темноте дошла до пика. Связанная рабыня зарыдала от наслаждения. Нет, разумеется, если кто-то предпочитает инертных, фригидных или, если можно так выразиться, бесчувственных женщин, то он всегда сумеет обойтись свободной женщиной, которой её статусом запрещено быть какой-либо другой. Таких, можно найти множество. Правда, сами гореане, кстати, сомневаются, что найдётся такая женщина, которая была бы непоправимо или окончательно фригидна. Обычным делом даже на Земле, является ситуация, когда раздражительная и холодная жена одного мужчины, с другим мужчиной, но следует заметить, мужчиной другого типа, превращается во влюбленную, послушную, страстную рабыню.

— Я ваша рабыня, Господин! — тихонько простонала женщина.

— Это для меня не новость, — заверил её мужчина.

— Да, Господин, — вздохнула она.

Издалека до меня донеслись удары барабана, рулады флейты, ритмичные хлопки ладоней. Я сразу направился в ту сторону.

— Марк! — обрадовано воскликнул я, заметив его в толпе.

— Здесь женщины танцуют, — сообщил он.

— Отлично, — обрадовался я.

За спиной моего друга виднелась Феба, стоявшая очень прямо и очень близко к юноше, но не прикасаясь к нему. Девушка закусила нижнюю губу, по-видимому, это помогало ей держать контроль над своими потребностями. Кроме того, я заметил немного свернувшейся крови под левым уголком её рта. Похоже, она всё-таки не удержалась и посмела прижаться, надеюсь робко, к своему владельца, или хныкала громче, чем он хотел это слышать. Ничем другим, понятное дело, она бы ему докучать не смогла бы. Её запястья были по-прежнему связаны за спиной. Марк не выпускал поводка из рук.

— В лагере праздничное настроение, — заметил я.

— Это точно, — согласился я со мной юноша.

Трудно было не заметить, что многие из присутствующих поглядывают на Фебу. Что и говорить, её изумительные ноги и стройная фигура просто притягивали к себе взгляд. К тому же теперь невооружённым взглядом было видно, как она нуждалась. Один из мужчин, посмотрев на неё, понимающе засмеялся, и Феба задрожала, ещё сильнее вцепившись зубами в нижнюю губу.

Кто-то сорвав тунику с рабыни, втолкнул её в круг.

— Ай-и-и! — восторженно закричали зрители, как только женщина начала танцевать.

— Я выставил Фебу на «поймай мясо», — сообщил Марк, — но она не смогла принести мне даже одного очка.

— И что в этом удивительного? — язвительно поинтересовался я. — Она же уже едва может стоять.

— Вон та ничего, — ушёл в сторону юноша, указывая на рыжую, которую как раз пихнули в круг.

— Честно говоря, я думал, что Ты уж увёл Фебу обратно к нашей палатке, — признался я.

— Нет, — буркнул Марк.

Теперь в кругу танцевали сразу пять девушек, одна из которых носила бирку с надписью: «Я продаюсь».

— Думаю, что Феба уже готова к палатке, — намекнул я своему другу, услышав тихий горестный стон.

— Так она была готова, даже не уходя оттуда, — усмехнулся Марк.

— Верно, — вынужден был признать я. — Но может, всё-таки стоит увести её? А то она уже горит.

— О-о? — словно удивившись, протянул парень.

— Точно тебе говорю, — заверил его я.

— А может, лучше, втолкнуть её в круг? — предложил он.

— И что она там будет делать? Она же едва может двигаться, — заметил я.

— О-о, — снова глубокомысленно протянул Марк, правда, было заметно, что его этот факт только обрадовал.

— Она в отчаянной потребности прикосновения мужчины, — сообщил я ему.

— А какое это имеет значение? — уточнил он. — Она всего лишь рабыня. Лучше туда посмотри.

Марк указал мне на новую девушку, присоединившуюся к уже танцевавшим в кругу. В отличие от остальных, на этой были верёвки, и выступать она сразу начала на коленях и лёжа на боках, на спине и на животе.

— Очень хороша, — прокомментировал Марк.

— Согласен, — признал я.

Танец в кругу, как легко можно догадаться, ничего общего не имел с величественным танцем свободных дев. Конечно, ведь трудно было бы ожидать от таковых, каких-либо возбуждающе чувственных движений. Это были рабские танцы в чистом виде. Те формы танца, в тысяче вариантов которых, женщина может возбуждающе и красиво, удивительно и восхитительно, выразить глубину и широту своей природы. В таких танцах женщина двигается как женщина, и показывает женщину в себе, во всей её привлекательности и красоте. Неудивительно, что сами женщины любят такие танцы, исполняя которые они становятся столь желанными и прекрасными, в которых они чувствуют себя столь же свободными и столь же сексуальными как рабыня.

Ещё одна женщина появилась в круге. И она тоже выглядела превосходно.

— Как они тебе нравятся? — спросил мой друг, обращаясь к Фебе.

Не трудно догадаться, что Марк вовсе не случайно привёл её в то место, где танцевали рабыни.

— Пожалуйста, отведите меня в палатку, Господин, — взмолилась она.

Марк, несомненно, ожидал, что вид танцующих рабынь должен был произвести определённый эффект на его маленькую косианочку. Она же не могла не увидеть, насколько красивы, могли быть рабыни, одной из которых была она сама. С другой стороны, как мне показалось, он не совсем просчитал тот эффект, который это зрелище произведёт на него самого.

В круг втолкнули очередную девушку, стройную блондинку. Её хозяин, скрестив руки на груди, стоял в первом ряду зрителей и пристально разглядывал свою собственность. Рабыня подняла скованные запястья над головой, развернув ладонями наружу, в то время как тыльные стороны оказались прижаты одна к другой из-за короткой цепочки наручников. Она замерла, стоя лицом к своему владельцу. Было видно, сколь отчаянно она хотела доставить ему удовольствие. Когда она начала танец, в нём был заметен умиротворяющий подтекст. Казалось, она хотела отклонить от себя его гнев.

— Ух-ты, — негромко восхитился Марк.

Девушка, с биркой «Я продаюсь», сместилась в танце в нашу сторону, словно демонстрируя во всей красе товар, предлагаемый её продавцом. Я видел, что она сама хотела, чтобы её поскорее купили. Это явствовало из просительного характера её танца. Вполне возможно, что её теперешний хозяин был, оптовым торговцем, а такие обычно весьма резки со своим товаром. Таким образом, её танец словно кричал «Купи меня, Господин». Он напоминал поведение девушки на цепи, одной из бусин в «ожерелье работорговца», или одного из лотов на невольничьем рынке, умоляющего о приобретении. Что у девушки на такой цепи, что на рынке, есть очень много причин для беспокойства. Мало того, что она, задержавшись у работорговца, вероятно, будет передвинута назад на цепи, возможно даже став «последней девкой», что для любой из них является чувствительным ударом по самолюбию, но она, скорее всего, окажется объектом применения различных предостерегающих устройств, вроде стрекала и плети, поощряющих к проявлению большей активности. Например, землянки, доставленные на Гор и обращённые в рабство, частенько, особенно поначалу, что в принципе можно понять, боятся быть проданными, и соответственно, пытаются различными ухищрениями отпугнуть от себя покупателей, таким образом, надеясь, что им позволят и дальше цепляться за относительную безопасность цепи работорговца. Само собой, это поведение работорговец, незаинтересованный в залёживании его товара, который, к тому же надо кормить, быстро исправляет их поведение, вынуждая становиться слишком нетерпеливыми, теперь уже в том, чтобы их избавили от его цепи. После его объяснений, обычно с применением всё той же плети, они уже показывают и предлагают себя, как самые соблазнительные, нетерпеливые, готовые к употреблению и умоляющие товары, любому из возможных покупателей.

Девушка, выставленная на продажу, оказалась необычайно привлекательной коротконогой брюнеткой. Признаться, я даже на какое-то мгновение задумался над её покупкой, но сразу же выбросил это из своей головы. Сейчас было не самое удачное время для того, чтобы обзаводиться рабыней. Недвусмысленным жестом я дал ей понять, что ей стоит станцевать перед кем-нибудь другим, и она, разочарованно вздохнув, упорхнула дальше. Однако я успел заметить мокрый след, перечеркнувший её щеку по диагонали.

Впрочем, не факт, что она принадлежала именно оптовому дилеру. Есть немало причин, по которым рабовладелец мог бы выставить свою невольницу, или сразу нескольких на продажу. Например, если он занимается разведением рабынь, то он мог бы захотеть, ради улучшения породы его товара, или создания новой линии, освежить свои запасы. Или просто мужчина мог бы просто небрежно пожелать испытать новых ощущений, и попробовать свежих рабынь, возможно избавляясь от одной, чтобы приобрести другую, возможно, первую попавшуюся на глаза. Может быть, он хочет постоянно менять своих рабынь, чтобы он не стать слишком привязанным к одной, каковая опасность всегда существует. Ну и, конечно, не стоит забывать о чисто экономических соображениях, которые зачастую выходят на первое место, диктуя необходимость распродажи своего движимого имущества, ценность которого, в отличие от тех же свободных женщин, представляет возможный источник дохода. В общем, причин для покупки и продажи рабынь может быть множество, в конце концов, они всего лишь одна из форм собственности.

Продолжая наблюдать за танцующей женщиной со знаком на шее о её продаже, я думал, что, несмотря на всю её привлекательность, пожалуй, стоит воздержаться от покупки. Зачем подвергать опасности ни в чём не повинное домашнее животное. Даже пришлось отчитать себя за проявленную слабость. Конечно, нельзя даже думать о её приобретении, прежде всего потому, что она могла стать обузой в наших делах. Однако, как она была привлекательна! Как раз в тот момент, когда я обдумывал эти соображения, она, получив сигнал от мужчины, скорее всего владельца, распахнула шёлк на груди, и начала ещё более жалобно танцевать то перед одним зрителем, то перед другим. Теперь рабыня казалась явно напуганной. Похоже, что она была заранее предупреждена относительно того, что может быть с ней сделано, если попытка привлечь к себе покупателя окажется неудачной. Я перехватил её испуганный взгляд украдкой брошенный на хозяина. Зато в пристальном взгляде мужчины была только строгость и ни капли жалости. Брюнетка принялась извиваться в танце с ещё большим усердием и страхом.

— Ого! — выдохнул Марк. — Ты только посмотри на это!

Парень указывал на стройную блондинку, запястья которой были закованы в наручники, и чей танец перед владельцем по своему характеру выглядел столь явно умиротворяющим. Не исключено, что она сама просила о разрешении появиться перед ним в танцевальном кругу, чтобы попытаться доставить ему удовольствие, а он согласился. Помнится, он сам вытолкнул её в круг, возможно, этим великодушно предоставляя ей шанс, хотя, скорее всего, и не без некоторого нетерпения и предчувствия, загладить причиненное ею неудовольствие каким-нибудь неумышленным мелким проступком. Ну, может, его пага оказалась нагрета не до той температуру.

Что и говорить, женщины всегда хорошо выглядят в ошейниках.

— Видишь? — спросил Марк, бросая взгляд на свою рабыню.

Признаться, мне уже было интересно, сколько он ещё сможет выдержать.

— Я тоже могу так, Господина, — всхлипнув, заверила его Феба, отчаянно пытаясь стоять ровно.

Блондинка теперь опустилась на колени и, жалобно протянув руки к своему владельцу, продолжила в такт с музыкой, двигать животом, плечами, головой и волосами.

— Ай-и-и! — восхищённо протянул Марк.

Внезапно владелец блондинки выхватил её из круга и потащил её в темноту, держа голову женщины за волосы у своего левого бедра. Это — обычный способ ведения рабыни, используемый на коротких расстояниях. Опять же, держа волосы женщины в левой руке, правая остаётся свободной для оружия.

Место блондинки в кругу тут же заняла другая рабыня.

Похоже, блондинке успешно удалось отвести от себя гнев её хозяина, если она, конечно, его вызвала. Единственная плеть, которой теперь она могла быть подвергнута, во всяком случае мне так казалось, была бы «плеть мехов». Разумеется, пару ударов ей можно было бы дать, просто, чтобы напомнить ей, что она рабыня.

— Смотри-ка туда, — заинтересованно указал Марк.

Он обратил внимание на то, что девушка с биркой на шее взяла пример с блондинки, и, надо признать, получилось у неё не хуже. Теперь она рекламировала свои прелести, стоя на коленях и безмолвно обещая радость и наслаждение, сопутствующие обладанию ею. Я заметил, как ошеломлённо уставился на рабыню её собственный владелец. Причём, она, конечно, с тот момент его видеть не могла. Похоже, что он сам никогда прежде не видел свою женщину в таком положении, с распахнутым шёлком, извивающейся на коленях, рассыпающей поцелуи направо и налево, умоляюще тянущей руки, встряхивающей головой, отчего её волосы взлетали и кружились вокруг её тела.

— Я покупаю её! — заявил кто-то из зрителей.

— Сколько Ты за неё хочешь? — нетерпеливо спросил другой.

Но её владелец уже сам выскочил в круг.

— Запахни свой шёлк, похотливая шлюха! — приказал он ей.

Пораженная и запутанная женщина торопливо сжала полы туники на груди. Стоя перед ним на коленях, она казалась очень маленькой и хрупкой. Мужчина, обведя сердитым взглядом собравшихся, схватил невольницу за свободную руку и рывком поставил на ноги. Второй рукой она изо всех сил старалась удержать свой, всё время норовящий распахнуться шёлк.

— Она не продается! — прорычал хозяин рабыни, и быстро потащил её с освещённого пространства в темноту.

Вскоре мы все услышали донёсшийся оттуда треск рвущейся ткани. Звук этот был встречен весёлым смехом.

— А мужик-то и не знал, чем он владеет! — усмехнулся мужчина стоявший рядом со мной.

— Точно! — согласился его сосед.

Пожалуй, предположил я, что обладание такой девкой, в конечном итоге, не стало бы слишком обременительным даже в моей ситуации. В конце концов, от неё всегда можно было получать много чего полезного и приятного, а кроме того она могла бы работать. Впрочем, она всё равно больше не продавалась.

— Я тоже так могу, Господин, — заявила Феба.

— Ерунда, — отмахнулся от неё Марк.

— Могу! — решила настоять на своём она.

Но мы с Марком уже вернулись к наблюдению за женщинами в кругу. Однако не прошло и пары енов, как мой друг, устало махнув рукой, сказал:

— Ладно, пожалуй, уже довольно поздно.

— Да нет, — пожала плечами Феба, — пока ещё рано, Господин.

— Думаю, что есть смысл вернуться в палатку, — заметил Марк.

— Хорошая идея, — поддержал я его. — Но, наверное, я ещё немного развлекусь здесь.

— О-о? — протянул Марк озадаченно, но, как мне показалось, не слишком разочарованно.

— Да, — кивнул я. — А вы идите.

— Мы возвращаемся в палатку, — сообщил Марк своей рабыне.

— Как пожелает Господин, — спокойно отозвалась та, и на мой взгляд, у неё неплохо получилось разыграть это спокойствие.

— Мне казалось, Ты сама хотела поскорее вернуться в нашу палатку, — заметил Марк.

— Я — рабыня, — вздохнула Феба. — Я должна повиноваться моему владельцу.

— Неужели тебе уже не хочется моего прикосновения? — поинтересовался юноша.

— Я — рабыня, — ответила она. — Я должна подчиняться желаниям моего господина.

— Понятно, — протянул мой друг.

— Я в вашем распоряжении, — сказала Феба, отвернув свою прекрасную маленькую головку в сторону, и глядя куда-то вдаль.

— Я это отлично знаю, — заверил её Марк.

— Да, Господин, — согласилась она.

Конечно, зря Феба отвела взгляд. Большая ошибка с её стороны. Прикосновение Марка оказалось для неё совершенно неожиданным. К тому же, оно оказалось настойчивым, бескомпромиссным и долгим.

— О-ой! — вскрикнула девушка.

Парень окинул её оценивающим взглядом. Рабыня полусогнувшись, так что поводок с её ошейник безвольно повис вниз, уставилась на него широко распахнутыми, удивлёнными, укоризненными, не верящими глазами. Затем её тело начало неудержимо дрожать. Её тонкие руки принялись выгибаться и извиваться в их путах. Наконец, ей удалось взять своё тело под контроль, и она замерла, даже не смея пошевелиться, так и стоя согнутой в талии.

— Пожалуйста, — прошептала Феба. — Пожалуйста, мой Господин!

— Значит, Ты думаешь, что сможешь заинтересовать меня, двигаясь на коленях? — осведомился Марк.

— Да! — заверила его рабыня.

— И на спине? — уточнил он. — И на животе?

— Да!

— А как насчёт на боках? — поинтересовался юноша.

— Да! — ответила девушка.

— Может быть, Ты даже хочешь продемонстрировать мне это? — предположил Марк.

— Да! — отчаянно закивала Феба. — Конечно!

— Возможно, тебе придётся делать это связанной, — предупредил её он.

— Да, Господин! — воскликнула рабыня. — Свяжите меня!

— У тебя есть какие-либо пожелания, какие-либо просьбы? — полюбопытствовал парень.

— Отведите меня в палатку! — взмолилась она. — Заберите меня туда!

Марк не сводил с неё оценивающего взгляда.

— Я умоляю о вашем прикосновении, мой Господин! — выдохнула девушка.

— О-о? — заинтересованно протянул её хозяин.

— Я прошу этого! Я умоляю об этом, мой Господин, — всхлипнула она.

— Косианская шлюха! — внезапно прорычал Марк.

— Ваша рабыня, всего лишь ваша рабыня, Господин! — заплакав, поправила его она.

Наконец, мой друг, окончательно потеряв контроль над собой, что-то сердито рыкнув, просто сгрёб её в охапку и, перебросив девушку через плечо, головой назад, конечно, как и принято носить рабынь, сорвался с места. В последние мгновение, перед тем как они скрылись в темноте, я успел увидеть глаза Фебы, дикие, испуганные, благодарные и торжествующие.

— Горячая маленькая вуло, — засмеялся им вслед мужчина.

— Это точно, — поддержал его другой.

— От неё сейчас можно костёр зажигать, — прокомментировал третий.

— Интересно, сколько он за неё хочет? — поинтересовался первый.

— Не думаю, что у него есть намерения продать её, — огорчил его я.

Теперь я, как и все остальные, всё своё внимание уделил танцевальному кругу. По мере того, как одних красоток выхватывали из него их возбуждённые владельцы, к кругу появлялись новые. Теперь уже трудно было сосчитать их количество, но не меньше полутора десятков. Но какое это было захватывающее зрелище! И как прекрасны могут быть женщины!

— Отвратительно! — возмущённо заявила свободная женщина, появившаяся поблизости.

Честно говоря, я даже не заметил, как она появилась и откуда она вообще здесь взялась, настолько поглощён был созерцанием танцующих красоток.

— Пошла прочь отсюда, шлюха! — недовольно бросил ей крестьянин.

Свободная женщина даже задохнулась от возмущения, но скандалить не стала, и поспешила исчезнуть в темноте. Крестьяне далеко не всегда терпимы к благородным дамам. Впрочем, они также и не имеют ничего против них, особенно когда те попадают в их руки, скажем, после падения города, или если их захватили и, по той или иной причине, сознательно продали в деревню. Подозреваю, что этим суровым парням скорее даже нравится иметь таких изящных женщин, которые, вероятно, ещё совсем недавно, будучи благородными и рафинированными дамами имели обыкновение унижать или презирать их касту. Наверное, приятно видеть их у своих ног, голых и связанных по рукам и ногам грубыми верёвками. Бывает, что крестьянин спрашивает свою изящную собственность, довольна ли она тем, что теперь принадлежит ему. Если она отвечает отрицательно, то он избивает её за это. Если женщина отвечает утвердительно, то её также ждёт порка, на этот раз за ложь. Впрочем, женщины быстро постигают различные необходимые в деревне умения и навыки. Плеть им здорово помогает в этом. Что интересно, эти женщины, попав под власть этих сильных мужчин, очень часто становятся превосходными сельскими рабынями. Позже им даже могут разрешить спать в хижине, в ногах их хозяина. Иногда.

— Вон та, здорово танцует, — указал мне мужчина.

— Точно, — согласился я.

— Кажется, волосы у неё тёмно-рыжие, — заметил его сосед. — При таком свете трудно рассмотреть.

— Ага, — кивнул первый.

Тёмно-рыжие волосы чрезвычайно высоко ценятся на невольничьих рынках. Мне сразу как-то вспомнилась одна знакомая рабыня, Темиона, которая теперь, насколько я знал, была в собственности Бортона, курьера Артемидория с Коса. Её волосы были именно такого, изумительного тёмно-рыжего оттенка. К тому же, к настоящему времени, они у неё должны были уже изрядно отрасти, за те несколько месяцев, что прошли с тех пор, как её обрил хозяин «Кривого тарна».

Я заметил, что свободная женщина вовсе не ушла, я всего лишь отошла за пределы освещённого круга, и теперь стояла там, на свободном пространстве, позади мужчин. С этого выгодного положения она продолжала наблюдать за танцевавшими рабынями. Признаться, меня это несколько озадачило. Если она нашла такую красоту, освобождение чувств и радость от доставляемого другим удовольствия, такую реальность и честность, великолепие находящихся в собственности женщин перед их рабовладельцами, оскорбительными и отвратительными, тогда зачем смотрела? Что же такого интересного для себя увидела она в этом кругу? Что же так привлекло её, что столь очаровало в этом зрелище? Как и все свободные женщины, она, почти наверняка, была полна запретов, комплексов и неудовлетворённости. Она не отрывая глаз, всматривалась в круг. Как знать, не видела ли она там себя, одетую в тряпку и ошейник, извивающуюся и крутящуюся вместе с другими, такую же красивую и живую, уязвимую и беспомощную, принадлежащую как они. Может она представляла себе, как её господин поднимает плеть, вынуждая её удвоить усилия, чтобы доставить ему удовольствие и избежать наказания. Честно говоря, я бы не удивился тому, что она, стоя там, в темноте, и делая вид, что просто наблюдает, каждой клеточкой чувствовала танец в своём теле, все его бесчисленные движения, каждое па ног, взмах рук, перемещение живота, наклоны тела, всю цельность своей женственности. Возможно, она жаждала, чтобы нашёлся тот, кто сорвёт с неё тяжёлые одежды, наденет на неё ошейник и втолкнёт в круг. Уж я-то не сомневался, что она приложит все усилия и даже больше, чтобы такой мужчина остался бы ею доволен. В действительности, лучше бы ей в таком случае очень постараться! Но как странно было то, что она, свободная женщина, задержалась в таком месте. Они вообще бывают непостижимы. Приходило на ум гореанское высказывание о том, что свободная женщина — загадка, разгадкой которой является ошейник.

— А ну прочь! — махнув рукой, сердито крикнул мужчина, который, перехватив мой взгляд, обернулся и увидел свободную женщину. — Проваливай отсюда!

Свободная женщина поспешно повернулась и растворилась в темноте. Честно говоря, я почувствовал себя немного виноватым перед ней. Правда, потом, я понял, что, конечно, этот крестьянин был по-своему прав, этот круг и его окрестности были совсем не тем местом, в котором стоило бы появляться свободной женщине. Это место больше подходило для удовольствия рабовладельцев и их рабынь. Кроме того, находиться поблизости от таких мест и в такое время, хотя я и не думал, что это актуально для этого лагеря, может быть опасно для свободных женщин. Например, мне рассказывали о таких ситуациях, когда свободные женщины пытаются даже маскироваться, чтобы подсмотреть за отношениями владельцев и рабынь. Для этого они переодеваются в юношей, чтобы их пустили в пага-таверну. И, кстати, зачастую их, действительно туда впускают, правда, позже к своему ужасу, они обнаруживают себя брошенными голыми на песок танцевального круга и принужденными выступать под угрозой плетей. Бывает и так, что мучимые любопытством, женщины пытаются войти в такие заведения, притворившись рабынями. Странно, что им не приходит в голову, что они могут покинуть его уже через чёрный ход, а вскоре и вправду стать рабынями, только уже самыми настоящими. Во многих городах, кстати, такие действия, как попытка шпионить за мужчинами и их рабынями, притворяясь рабыней, или даже переодевание в рабыню дома, предполагая, что это останется в тайне, как и посещение невольничьего рынка, или, просто, излишне пристальное внимание к рабским полкам на улицах, даже просто выказанный интерес или очарование неволей, могут привести к порабощению. Очевидно, предполагается, что такие действия и интересы характерны для рабыни, а раз женщина их проявляет, соответственно, она и есть рабыня.

Я заметил, что с другой стороны к кругу приближается мужчина, позади которого, семенит необычайно красивая женщина.

— Тэйбар! — послышались радостные мужские крики со всех сторон. — Это же Тэйбар!

Я уже не раз упоминал про ненависть свободных женщин к своим порабощенным сёстрам, и про то, что они утверждают, что презирают их и пренебрегают ими. И действительно, обычно они относятся к рабыням так, что иначе как иррациональной и необъяснимой жестокостью это и не назовёшь. Особенно это имеет место, если рабыня очень красива, и представляет большой интерес для мужчин. Лично я считаю, что подобное отношение свободной женщины к рабыне мотивировано, как это ни парадоксально, прежде всего, завистью и ревностью. В любом случае рабыни боятся свободных женщин как огня, поскольку они, будучи простыми рабынями, оказываются полностью зависимыми от их милосердия. Однажды, несколько лет назад, кстати, в Аре, был случай, когда несколько свободных женщин, в гневе и, возможно, в ревности к удовольствиям мужчин и рабынь, ворвались в пага-таверну с дубинами и топорами, попытавшись разрушить заведение. Это, на мой взгляд, лучший пример, хотя весьма экстремальный, беспрецедентной психологической реакции, вылившейся в попытку оскорблением и действием, мотивированную завистью, ревностью, негодованием, или каким-либо ещё подобным чувством, помешать удовольствию других, поскольку сами на них или неспособны, или их не хотят. В любом случае, известно чем закончилась та история. Посетители таверны, будучи гореанами, то есть людьми не обработанными негативистской и антибиологической пропагандой, быстро разоружили тех женщин. Потом мужчины их раздели, связали руки за спинами, накинули им верёвки на шеи, помогая стрекалами и плетями, вывели из таверны. А уже снаружи, на мосту Двадцати Фонарей, те женщины вынуждены были смотреть, как сжигают их одежды. В конце концов, их просто отпустили, правда, связанных и в караване. Мужчины Гора не собираются сдавать своего неотъемлемого право на мужество, на законное доминирование на планете, на предписанную им природой власть. Они не хотят попасть под женский диктат. Кстати, самое интересное в этой истории — это её эпилог. Через два или три ана женщины вернулись, в основном босиком, а многие были скромно одеты в одежды подходящие женщинам низких каст. Некоторые даже надели бусы, кто на шеи, а кто на левые лодыжки. Они принялись выпрашивать разрешения служить в таверне и выполнять рабские работы, такие как уборка и мойка. Как это ни странно, но им пошли на встречу. Правда, поначалу рабыни были изрядно напуганы этим. Однако потом, когда выяснилось, что эти женщины не просто покорно исполняли обязанности уборщиц, но ещё и робко смотрели на рабынь снизу вверх, выказывая желание учиться у них тому, как быть женщинами, и едва осмеливались стремиться к их статусу, страхи невольниц постепенно спадали, по крайней мере, до известной степени. В конце концов, получилась довольно странная коллизия, когда каждая из рабынь, пусть даже самая низкая из рабынь в рейтинге таверны, постоянно подвергающаяся порке плетью, вдруг стала «первой девкой» для некой свободной женщины. Редкий поворот в жизни тех кто надел рабский ошейник. Само собой разумеется, со временем, тем свободным женщинам, изучившим подходящие роли и уроки женственности, к чему они имели генетическую склонность, и не без помощи их прекрасных наставниц, разрешили подать прошение об ошейнике. И уже не было ничего удивительного, что это прошение удовлетворили. Похоже, что это было именно то, чего они хотели всё время, просто на уровне, не до конца постижимом для них поначалу. История умалчивает об их дальнейшей судьбе, но можно предположить, что они, ещё недавно являвшиеся гражданками Ара, были вывезены из города, чтобы быть проданными на различных отдаленных рынках.

— Приветствую, Тэйбар! — поздоровался кто-то из присутствующих.

— Ура, Тэйбару! — восторженно выкрикнул другой.

Судя по манере приветствий, можно было заключить, что этот Тэйбар мог превосходно управляться с шестом или мечом. Такие здравицы обычно обращены только к признанным экспертам или чемпионам в том или ином виде состязаний. Например, высококлассного игрока каиссы иногда приветствуют именно в такой манере. Присмотревшись к Тэйбару, я заподозрил, что передо мной был опытный мечник.

— С ним его Тука, — обрадовано заметил мужчина стоявший рядом.

— Тука, Тука! — принялся скандировать другой мой сосед.

«Тука» — одна из самых распространённых рабских кличек на Горе. Например, я знавал нескольких рабынь, которых так называли. Девушка, пришедшая вместе с Тэйбаром, Тука, насколько я понял, опустилась на колени сбоку от своего хозяина, выпрямила спину и скромно опустила голову вниз. Ошейник плотно прилегал к её горлу, как это и принято у большинства рабовладельцев северного полушария. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что этот Тэйбар относился к тому типу мужчин, которые держат свою рабыню или рабынь, под строжайшей дисциплиной.

— Тука, Тука! — присоединился к скандированиям ещё один товарищ.

— Она необыкновенно соблазнительна, — вынужден был признать я.

— Главное, что она кое-что понимает в рабских танцах, — сообщил мне мужчина, облизывая губы.

— О-о? — удивлённо протянул я.

— Уж можешь мне поверить, — заверил меня он.

— Тука, Тука, Тука! — скандировало всё больше мужчин.

Вновь пришедший, по имени Тэйбар, посмотрел вниз на свою рабыню, которая перехватив его взгляд, быстро и робко прижалась губами к его бедру. Трудно было не заметить, что она принадлежала ему до самых глубин своего живота.

— Туку в круг! — призвал кто-то из зрителей.

— Она — танцовщица, — объяснил мне мой сосед справа.

— Она неподражаема, — добавил тот, что слева.

— Туку в круг! — выкрикнул ещё один мужчина.

— Тука, Тука! — неслось со всех сторон.

Тэйбар резко щёлкнул пальцами, и рабыня, вскочив на ногам, замерла, выпрямив спину, склонив и немного повернув голову вправо, держа руки по боками, ладонями назад. Именно так стоит рабыня в пага-таверне, готовясь выйти на песок или на сцену. Я жадным взглядом впился в рабыню Тэйбара, впрочем, как и все мужчины, да и женщины собравшиеся здесь. Да, надо признать, у его Туки была превосходная фигура рабыни-танцовщицы.

— Очистить круг! — призвал один из зрителей, и все остальные танцовщицы торопливо раздались в стороны, опускаясь на колени, и готовясь смотреть.

А я всё рассматривал Туку, восхищаясь её красотой и формами.

Тэйбар указал рукой в сторону круга.

— А-ах! — дружно выдохнули мужчины.

— Она двигается как танцовщица, — заметил я.

— Она и есть танцовщица, — заверил меня мой сосед, как и я не сводивший с ней восхищённого взгляда.

Теперь женщина расслабленно стояла в кругу. Её гибкая фигура просто излучала жизненную энергию. Руки подняты над головой, запястья плотно сжаты, колени полусогнуты.

— Она — потомственная рабыня страсти, — уверенно заявил я, — с бумагами о тысячелетней родословной.

— Нет, — отмахнулся от моего предположения мужчина стоявший рядом.

— Где он нашёл её? — поинтересовался я у него. — На Курулеане?

— Понятия не имею, — пожал он плечами.

Оставалось, предположить, что женщина, скорее всего, была взята на меч. Откуда ещё у такого человека, как этот Тэйбар, который не выглядел ни торговцем, ни богатеем, могла оказаться рабыня такой очевидной ценности. Если мужчина, например, не в состоянии приобрести определенную кайилу, то ему ничего не мешает просто угнать её, а затем, когда его верёвку будет на её шее, заявить, что это его животное.

— Ай-и-и! — восторженно выкрикнул мужчина в ответ на первое движение Туки.

— Ай-и-и! — не удержался и я сам.

Да, это был танец рабыни!

— Она не может быть никем иным, кроме как потомственной рабыней страсти, — ещё больше утвердился я в своём мнении. — Уверен, родословную такого животного можно проследить на тысячу лет назад!

— Нет, конечно! — снова отмахнулся от меня мой сосед, увлеченный зрелищем настолько, что не отрывал глаз от рабыни, и кажется, даже моргнуть боялся, чтобы не пропустить ни одного движения.

Я окинул женщину изумлённым взглядом.

— Он она обучена, конечно, — добавил он.

То, это обученная танцовщица, было совершенно очевидно, и всё же, я был уверен, что здесь было вовлечено нечто большее, чем просто обучение. И я даже не имел в виду такие относительно незначительные особенности, как её превосходная фигура, просто идеально подходившая для рабского танца. Я знавал многих женщин с самыми разными фигурами, ставших превосходными танцовщицами. И здесь дело было даже не в том, что Тука обладала несомненным врождённым талантом к такому способу выражения, но в чём-то намного более глубоком. В характере её танца я видел нечто большее, чем просто обучение, фигура и талант. Внутри этой женщины, выражая себя в её танце, в его ритме и радости, спонтанности и восхищении, жила непередаваемая словами глубинная и радикальная женственность, беззастенчивое и непримиримое наслаждение своим полом, уважение и любовь к нему, желание и принятие его, а также ликование от того, что она была женщиной и рабыней во всей изумительности этого.

— Тука, Тука! — скандировали мужчины, отбивая ритм ладонями.

А рабыня всё танцевала. И пусть, здесь собрались не меньше двух сотен мужчин, но, я видел, что она танцевала только для одного, для своего господина. Ему даже один раз пришлось указать, что она должна двигаться по всему кругу, что и было немедленно ей исполнено.

— Тука, Тука! — неслось со всех сторон, и даже некоторые из рабынь стоявших на коленях по периметру круга, неспособные оторвать своих глаз от танцующей рабыни, вплетали свои голоса в общий хор, и хлопали в ладоши.

Похоже, эта Тука была популярна даже среди рабынь, из которых она была, конечно, самым превосходным экземпляром.

Я провожал женщину глазами, по мере её перемещения по кругу.

— Ай-и-и! — радостно выкрикивали мужчины, когда она задерживалась, чтобы станцевать перед ними.

У меня не было ни малейшего сомнения, что она когда-то была танцовщицей в таверне. Именно там танцовщицы должны уметь демонстрировать себя клиентам подобным образом, давая клиенту возможность оценить свои прелести и запомнить себя, если он позднее пожелает использовать её в алькове.

— Ай-и-и! — восхищённо воскликнул другой мужчина.

Уверен, ей не приходилось подолгу томиться в альковах в ожидании мужского внимания.

— Она превосходна, — в упоении выдохнул парень стоявший рядом со мной.

— Да, — не мог не согласиться с ним я, любуясь тем, как она прокладывает свой путь вдоль круга зрителей.

Было даже интересно, как её владелец осмеливается открыто выставлять на показ такую красотку. Оставалось только заключить, что он был полностью уверен в своих способностях защитить своё право собственности на неё, а значит, как нетрудно догадаться, своим мечом он должен был владеть превосходно.

— Ах, — с шумом втянул в себя воздух товарищ по соседству со мной, не спуская глаз с приближающейся танцовщицы.

Насколько изумительны гореанские женщины, подумалось мне. И тут же мне, не без сожаления, вспомнились женщины Земли, столь многие из которых оказались так запутанны, так несчастны и недовольны, женщины не знающие того, чем они были или чем они могли бы быть. Женщины, которых заманили в ловушку, в лабиринт бесплодных, в конечном счёте, изобретений. Женщины, подчинённые нелогичным требованиям и стандартам, ставшие объектами социального принуждения и антибиологических ограничений. Женщины вынужденные отрицать себя и глубины своей природы во имя непонятной им свободы. Женщины, пытающиеся быть мужчинами, и уже разучившиеся и не знающие, как быть женщинами. Женщины, мучающие себя и других своими запретами, горестями и расстройствами. Но я не обвинял их, в конце концов, они были всего лишь жертвами патологических программ обработки сознания. Любому, даже самому прекрасному и живому существу можно подрезать крылья, а затем приучить радоваться этому искажению и уродству. В свете этого, уже не кажется чем-то удивительным то, что столь многие из земных женщин, оказались столь закомплексованными, холодными, инертными и бесчувственными. Но, уже то, что многие из них могут чувствовать свою душевную боль, на мой взгляд, было обнадеживающим сигналом. Если их культура была правильна или разумна, то тогда почему в ней столько боли и страдания? Боль в теле — это признак того, что в нём что-то неправильно. Так почему же чувствуя боль в душе, мы не можем догадаться, что она связана с неправильностью в культуре.

Но вот танцовщица оказалась передо мной, и я был ошеломлён её красотой. Я даже задержал её перед собой на мгновение, пристальным взглядом, не позволяя продолжить движение.

Мне хотелось оплакивать бедных мужчин Земли, не имеющих возможности познать такую красоту. Насколько же непередаваемо изумительны гореанские женщины! Насколько отличаются они от своих земных сестёр! Насколько невозможно было бы женщинам Земли, конкурировать с ними!

Я провожал восхищённым взглядом танцовщицу, изящным движением сместившуюся к следующему зрителю. В этот момент она повернулась ко мне боком, и внезапно я мои глаза чуть не вывалились из орбит от удивления, а нижняя челюсть опустилась на грудь. Сказать, что я был ошеломлён — не сказать ничего. Высоко на левой руке женщины, я рассмотрел маленький, круглый шрам. И это не был результат прикосновения раскалённого железа. Именно по таким крошечным признакам, как пломбы в зубах и шрамы от прививок, можно безошибочно опознать этот вид девушек, не так давно появившийся на невольничьих рынках Гора.

— Она не с Гора! — сам не заметив как, вслух произнёс я.

— Это точно, — подтвердил товарищ рядом со мной. — Она издалека.

— Она с отдаленных мест, — кивнул другой.

— Да, говорят, они называются «Земля», — сообщил первый.

— Верно, — согласился я.

— Не знаю, где это, но рабыни там превосходные, — заметил второй.

Наверное, это могло быть правдой. Что же удивительного в том, что земная женщина, жаждавшая сексуального удовлетворения, будучи внезапно погружена в великолепный мир Гора, где стала объектом удовольствий мужчин, преподавших ей повиновение и всё что связано с её теперешним статусом, после некоторого периода адаптации начинает радоваться открытию самой себя, своему истинному освобождению, обнаружению себя на своём месте в природе, месте красивой и желанной рабыни сильных и бескомпромиссных рабовладельцев.

— Думаю, что нам давно следовало послать туда армию и вернуть их всех обратно в их цепи, — заявил первый.

— Точно, это — то самое место, которому они принадлежат, — поддержал его второй.

— Ага, — кивнул третий.

Я отметил, и это показалось мне весьма интересным, что за мгновение до того как, унестись к другому зрителю, в её глазах мелькнуло смущение, или застенчивость. Моя оценка для неё — очень умная, чрезвычайно чувственная и превосходная рабыня.

Наконец, она, под заключительные аккорды музыки, вернулась на то место, с которого начинала свой танец, к ногам своего господина. Едва стихла музыка, и закончился танец, как всё пространство вокруг нас буквально взорвалось. Мужчины, неистово молотили себя по левым плечам, громко выкрикивая своё одобрение, некоторые вооруженные воины, стучали древками копий по щитам. Тука, меж тем, лежала, затаив дыхание, спиной на земле, перед своим владельцем. Её обнажённое тело блестело от пота, левое колено было чуть приподняло, глаза устремлены на Тэйбара, ладони рук, вытянутых по бокам, уязвимо повёрнуты вверх. Она была превосходна. Я даже отбил плечо, настолько яростно аплодировал ей.

Затем, чувственным плавным движением она перетекла на колени и замерла перед своим владельцем, широко расставив ноги. В её глазах стояла мольба о милосердии. Было видно невооружённым взглядом, что танец необыкновенно возбудил рабыню. Теперь она была полностью в его власти, абсолютно покорна его желанию и готова к его удовольствию.

— Благодарим тебя, Тэйбар! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ура, Тэйбару! — послышался другой голос.

Тот, кого звали Тэйбаром, помахал рукой собравшимся и, повернувшись, направился прочь от круга. Его рабыня вскочила и поспешила пристроиться слева и позади своего хозяина. Пока она двигалась сквозь толпу, семеня за владельцем, некоторые из мужчин успели дотронуться до неё, в чём не было ничего удивительного или зазорного, ведь она рабыня, а её вполне допустимо трогать. Но даже к этим мимолётным прикосновениям, сделанным походя, насколько я мог судить, Тука оказалась отзывчива. Было хорошо видно, что это была горячая рабыня, та, которая будет, желает она того или нет, мгновенно терять контроль над собой, беспомощно отдаваясь прикосновениям мужских рук. Она шла за своим владельцем, стараясь держаться максимально близко к нему, так, чтобы иметь возможность то и дело, словно невзначай дотрагиваться до него. У меня не было ни малейшего сомнения, что скоро ей предстоит длительное использование, детальное и терпеливое, со всем возможным вниманием, с которым гореанские рабовладельцы имеют привычку эксплуатировать своё беспомощное движимое имущество.

После танца Туки мужчины, забирая своих рабынь, начали быстро расходиться, покидая танцевальный круг, можно было не сомневаться, что большинство из них, если не все, спешат поскорее оказаться на одеялах в своих палатках. Я уже с грустью вспоминал о том, как удобно было лежать на циновке с белокурой девицей пару анов назад.

— Не желаете попользоваться мною, Господин? — осведомилась невесть откуда вынырнувшая монетная девка.

Я, несколько опешив, посмотрел вниз на миниатюрную брюнетку, почти голую, не считать же одеждой та-тиру — рабскую тряпку. Её шею, помимо стандартного рабского ошейника, опоясывала цепь, закреплённая навесным запертым замком. Ну а на свисавшем конце цепи, конечно, имелась коробочка со щелью для монет.

— Господин? — призывно улыбаясь, промурлыкала девица.

Честно говоря, меня взяла злость на неё. Несомненно, плутовка пришла к кругу, в расчёте на нуждающихся в женском теле мужчин, пришедших сюда без рабынь, вроде меня. Всё бы ничего, это её работа, но её отношение показавшееся мне недостаточно почтительным, меня взбесило. Она даже не потрудилась встать на колени!

— Ой! — пискнула рабыня, отлетая в сторону и вращаясь в полёте от моей пощёчины.

— Сюда, — щелкнув пальцами, указал я на место передо мной. — На колени, спиной ко мне.

Рабыня, не мешкая ни мгновения, подползла к указанному месту.

— На живот, — бросил я, и девица быстро растянулась на земле.

Теперь в ней не осталось ни следа игривости или заносчивости. Она вела себя как испуганная рабыня, вызвавшая неудовольствие мужчины. Схватив её за лодыжки, я рывком подтянул её к себе и широко развёл ноги.

— Думаю, Ты заслужила хорошую порку, — заметил я.

— Нет, пожалуйста, Господин! — заплакала брюнетка.

— Сколько Ты стоишь? — осведомился я.

— Всего бит-тарск, Господин! — сообщила она.

Особо не раздумывая, такую цену я мог себе позволить, я подтащил её ещё немного к себе. Рабыня тяжело задышала, придавленная к земле моим весом.

— Ой! — вскрикнула она. — О-ё-ё-ой! О-о-у!

Наконец, отпихнув девку от себя, я поднялся на ноги. Освободившись от тяжести, она, с трудом втягивая в себя воздух, перекатилась на бок и, оглянувшись, посмотрела на меня через плечо. Всё ещё сердясь, я пнул её боковой поверхностью стопы. Рабыня вздрогнула и, заплакав, взмолилась:

— Простите меня, Господин! Я прошу у вас прощения!

— Возможно, это тебя научит манерам, — проворчал я.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Надеюсь, теперь Ты запомнишь, и в следующий раз будешь более почтительной и не забудешь встать на колени перед мужчиной, — сказал я.

— Да, Господин, — отчаянно закивала девушка. — Простите меня, Господин!

Всё ещё испытывая раздражение, я окинул невольницу взглядом. Судя по тому, как задрожало её тело, она очень боялась, и в любой момент ожидала моего удара или пинка. Внезапно, рабыня извернулась и, подползя к моим ногам, прижалась к ним губами.

— Купите меня, — попросила она, жалобно глядя на меня снизу. — Именно такому мужчине, как Вы я хочу принадлежать!

Схватив девку за волосы, я без особой нежности вздёрнул её на колени, и втолкнул положенный бит-тарск в прорезь её монетной коробки. Рабыня зарыдала и попыталась удержать меня, обхватив мою ногу. Оттолкнув её на землю, я развернулся и пошёл прочь.

— Господин! — позвала она меня. — Пожалуйста, Господин!

Остановившись на мгновение, я обернулся и хмуро уставился на неё. Девушка была на том же месте, где я её оставил, за исключением того, что теперь она стояла на коленях. Плечи девушки дрожали от рыданий. Монетную коробку она держала в руках перед собой. Она склонила голову, и её волосы упали вниз, почти скрыв коробку от меня. Не переставая рыдать, рабыня прижалась к коробке губами, потом снова и снова. Не думаю, что она была бедной рабыней, скорее, она просто нуждалась в сильном владельце.

— Хорошо сделано, — заметил мужчина, проходивший мимо меня.

Присмотревшись к девушке повнимательнее, я вынужден был признать, что у неё, действительно, были соблазнительные бёдра, отлично подчёркнутые та-тирой. Мне даже снова пришлось напоминать себе, что проявления мягкости недопустимы, что сейчас было совсем не то время, чтобы обзаводиться рабской девкой, пусть и отличающейся прекрасной миниатюрной фигурой и привлекательными бёдрами, и такой, которая теперь была готова повиноваться немедленно и с совершенством.

Я снова повернулся в сторону высоких стен Ара. Там за этими стенами меня ждала такая опасность, такое предательство, такие интриги, что я даже не осмеливался себе представить.

— Ой! — вскрикнула девушка, проходившая мимо, которую шлёпнул пониже поясницы какой-то крестьянин.

— Она же в железном поясе, — сообщил мужик, глядя на меня, смеясь, и тряся в воздухе отбитой ладонью.

Рабыня поспешили поскорее исчезнуть в темноте.

— Возможно, сегодня ей здорово повезло, — пожал я плечами.

Крестьянин снова весело засмеялся. Она хорошо выглядела в своей тунике, подумал я. Затем я миновал тяжело дышавшую и вскрикивающую пару. Владелец наслаждался своей рабыней.

Подняв голову, я полюбовался лунами Гора. Считается, что они оказывают необычный эффект на женщин. Иногда рабынь или захваченных свободных женщин приковывают цепью под ними. Трудно объяснить природу этого эффекта. Возможно, дело просто в определённой эстетике, в конце концов, гореанские луны, действительно, очень красивы. С другой стороны, здесь есть место и для логического подхода. Луны могут иметь глубокий символизм, действующий на подсознание, ведь их возрастание и убывание, ясно наводят на мысль о женских циклах. Но ещё более интересным эффект производимый лунами на женщин, может показаться, если его насматривать с биологической точки зрения. В конце концов в человеке осталось множество рудиментов. Например, типичным и довольно интересным, является способность кожи в холодное время покрываться крошечными выпуклостями, называемыми «гусиная кожа». По-видимому, эта реакция происходит из тех времён, когда у человекоподобного животного или даже его предка, на теле имелось гораздо больше волос, формировавших защитный слой, спасавший от холода. Точно также и вид луны, как и её цикличность, что интересно совпадающая с периодами женских циклов, возможно, когда-то давно играл некую роль в циклах размножения. Возможно, в те времена человеческая самка, у которой возникала потребность в спаривании, выходила при лунном свете, чтобы её могли бы оценить и оплодотворить самцы. Может быть, в лунном свете, спасавшем её от темноты и от тех опасностей, что в ней прятались, древняя женщина кричала или стонала от охвативших её потребностей, пытаясь привлечь к себе внимание мужчины. Почему при Луне, а не днём? Возможно, те, кто стремились к размножению при свете дня, отвлекали группу от добычи пищи или это возбуждало конкуренцию среди самцов и неизбежные драки. Не исключено, что те, кто предпочитал темноту, избегали встреч с хищниками, а потому имели больше шансов оставить потомство. Возможно, со временем, вследствие естественного отбора, закрепилась та линия женщин, самой беспомощной разновидности, которые предпочитали, чтобы за ними ухаживали ночью, и чьи импульсы к размножению стали синхронизированным с фазами луны. А чем ещё можно объяснить, почему, даже сегодня, и, несомненно, спустя многие поколения потом, во многих женщинах проявляется частое и апериодическое сексуальное влечение, про которое до сих пор говорят, как о «зове луны». Возможно, это такой же рудимент, как и «гусиная кожа». Кроме этого, можно отметить, что сексуальный цикл не только людей, но и многих других видов действительно имеет тенденцию быть коррелированным с фазами луны, по-видимому, это тоже как-то связано с естественным отбором. Например, как мне кажется, кюры тоже сохранили некоторые подобные рудименты, поскольку для самок их вида, насколько я знаю, весьма обычно идти на утесы размножения при лунном свете, где они беспомощные перед своей сексуальностью, кричат и завывают о своих потребностях.

Я прошёл мимо несколько мужчин увлечённых игрой в кости. На Горе существует множество вариантов игры в кости, играемых повсеместно, обычно с использованием от одного до пяти кубиков. Существенным различием, как мне кажется, между игрой в кости на Земли и на Горе, являются сами «кости». На гореанских игровых костях числа, или буквы, или даже картинки, прорисованы на гранях, а не указаны в виде углублений. Просто очень трудно изготовить идеально сбалансированную пару игральных костей, в которых «цифры» два, три, и так далее, представлены ямками. Дело в том, что, например сторона кубика «один», из которой извлечено меньше материала, чем из стороны «шесть», будет немного тяжелее, в результате чего, будет иметь тенденцию чаще приземляться «лицом» вниз, по сравнению с противоположной стороной. Кстати, «шестёрка» на Земле, действительно выпадает несколько чаще «единицы». Разумеется, разница в весе крайне не велика, а учитывая силы, действующие в игре на кости, разброс существенным не назовёшь. К тому же, разницу в весе каждой из сторон можно скомпенсировать, выбирая равное количество материала со всех граней, например, углубление для «единицы» можно делать глубже или шире, чем у «шестёрки», чтобы масса каждой стороны оставалась равной всем остальным. Надо признать, задача получается весьма сложной, а потому, как уже упомянуто, гореане предпочитают рисовать на своих кубиках, цифры, буквы или картинки. Некоторые производители игровых костей даже при таком подходе, пытаются расходовать одинаковое, точно отмеренное количество краски для каждой грани. Безусловно, мне приходилось видеть как некоторые гореане использовали в игре кости с вполне земной, ямочной маркировкой. Но они, всё же, были сделаны с попыткой выровнять количество материала, удаленного с каждой из граней. Некоторые гореанские игровые кости продаются в коробках опечатанных городской печатью. Предположительно, если каждый из таких кубиков бросить шестьсот раз, то результат должен будет приближаться к идеальной математической вероятности. Впрочем, не редкость и случаи, когда результат игры зависит не от удачи или вероятности, а от специально изготовленных игровых костей, чаще выкидывающих определенные числа. Используя земной термин, их можно назвать «loaded» — то есть «подгруженные». Мой друг, актер, фокусник, импресарио и прочая и прочая — Бутс Бит-тарск, когда-то с трудом избежал казни на колу в Бесните по обвинению в использовании в игре таких костей. Правда, ему тогда, кажется, удалось доказать, что обвинение против него было сфабриковано. Во всяком случае, обвинения были с него сняты, когда выяснилось, что в кошеле арестовавшего его судьи оказалась пара точно таких же фальшивых игровых костей, правда, что странно, оригинальная пара, изъятая у моего друга при задержании, куда-то пропала, причём, приблизительно с то же самое время.

Я задержался на несколько енов, чтобы понаблюдать за мужчинами, игравшими в кости. Мне показалось, что они меня даже не заметили, настолько увлечены они были своей игрой. Ставки были невысоки, всего-то бит-тарски, но это никак не сказывалось на азарте игроков. Неподалёку от них на коленях стояла рабыня, прикреплённая к импровизированному рабскому столбу — короткому крепкому шесту, просверленному в трёх местах. Лодыжки женщины были закреплены шнуром, проходящим через сверление у основания, запястья другим шнуром, пропущенным через отверстие, расположенное несколькими дюймами выше первого, а шейный шнур проходил сквозь самое верхней отверстие почти у вершины шеста, позади её шеи. Вообще придумано множество различных способов хранения рабынь, решётки, брусья, ремни и так далее. Пожалуй, упомяну пару самых простых. Во-первых, короткая полая трубка, обычно используемая для сидящей рабыней, запястья которой связаны, а концы шнура пропущены сквозь трубку, и используются для связывания ног. Во-вторых, длинный шест, просверленный в четырёх местах, предназначенный для женщины, лежащей на спине или на животе, благодаря которому встать она не может, потому что её лодыжки привязаны дюймах в шести от конца, так же к нему притянуты запястья, талия и шея. Шест, выступающий над головой ещё примерно на шесть дюймов, может крепиться как спереди, так и сзади, это как понравиться владельцу.

Судя по всему, сама девушка ставкой в игре не являлась. С другой стороны, рабыням, как кайилам или любому другому имуществу, весьма обычно стоять на кону в таких играх, или быть ставкой в гонках, состязаниях и прочих развлечениях. В действительности, на многих соревнованиях рабыни выступают в роли одного из призов. Да я сам, как-то раз в Торвальдслэнде, выиграл такой приз в состязании по стрельбе из лука. Правда, впоследствии я продал выигранную девушку одному воину. Полагаю, что она даже счастлива, хотя это и не имеет никакого значения, поскольку она — всего лишь рабыня.

— Ларлы! У меня ларлы! — воскликнул один из игроков. — Я победил!

— Увы мне, — простонал второй. — У меня только верр.

«Ларлы» были максимальными очками, эквивалентными земным «шестёркам». Не трудно посчитать, что вероятность выбросить «ларла» на одном кубике равна одной шестой, на двух кубиках одновременно уже один к тридцати шести, а в игре с тремя костями шансы сокращались до одной двести шестнадцатой, и так далее. Как видно из подсчёта, тройные «ларлы» — бросок очень редкий. Данному игроку посчастливилось выбросить двойных «ларлов». Другие типы бросков — «урт», «слин», «верр» и так далее. Самую низкую ценность на кости имеет «урт». Впрочем, шанс получить, скажем, трёх «уртов» столь же невелик, как и трёх «ларлов», то есть один к двумстам шестнадцати. «Верр» неплохой бросок, но его недостаточно, чтобы перебить «ларла». Если при игре с двумя кубиками выпали «верр» и «ларл», то их сумма в числовом эквиваленте равнялась бы десяти очкам, или если бы грани были пронумерованы — четыре-шесть.

Мимо меня протанцевал подвыпивший музыкант, отбивая самому себе ритм на своём барабане.

Я стоял посреди лагеря, наблюдая за кипевшей вокруг жизнью, на мелькающих среди множества костров людей. Главным образом, насколько я знал, это были крестьяне, но, среди них встречались и представители многих других каст, главным образом беженцы из Торкадино и его окрестностей, на западе, и из региона Форпоста Ара, на севере, бежавшие от наступающего Коса.

— Ай! — вскрикнул мужчина в нескольких ярдах от меня, соскальзывая со смазанного жиром полного бурдюка.

И он тоже не выиграл ни бурдюк, ни его содержимое. Зато повеселил зрителей, да и сам посмеялся вместе с ними.

— Следующий! — позвал владелец бурдюка. — Следующий!

При стоимости попытки в один бит-тарск, он уже должен был окупить стоимость бурдюка и его содержимого, причём с лихвой. Честно говоря, мне самому стало интересно, смогу ли я устоять на такой коже. Конечно, это нелегко, учитывая перетекающую жидкость и скользкую поверхность.

Вот ещё один соискатель сделал попытку, но оказался на спине почти мгновенно, вызвав новый взрыв смеха.

— Превосходная попытка, — похвалил поднявшегося на ноги парня устроитель аттракциона. — Может, попробуешь ещё разок?

— Нет уж, сам попробуй, — улыбнулся тот, отряхивая с себя пыль.

— Мы даже поддержим тебя, когда Ты будешь вставать на него, — великодушно предложил владелец бурдюка.

Но парень только добродушно махнул рукой и ушёл дальше.

— Бит-тарск, — тут же начал зазывать мужчина. — Всего бит-тарск! И вино победителю, самое лучшее Ка-ла-на, целый бурдюк, достаточно чтобы напоить всю вашу деревню.

— Давай я попробую, — решительно заявил один из зрителей.

Я тоже присоединился к толпе зевак, решив понаблюдать. Добровольцу помогли встать на поверхность бурдюка. Но это ему не сильно помогло, уже через ин он лежал на земле. Зрители дружно взорвались хохотом, хлопая себя по бёдрам.

— Может, лучше было бы просто вина купить где-нибудь в другом месте? — поинтересовался у упавшего, один из его друзей, вызвав новую волну смеха.

Насколько странно было смотреть на этих людей, столь много потерявших и столь мало имевших, и ещё меньше могущих предпринять, оказавшись между наковальней стенам Ара с одной стороны, и молотом армии Коса с другой, находясь в смертельной опасности, развлекаться столь непринуждённо.

Вот уже следующему соискателю помогают встать на поверхность скользкой кожи.

По моим прикидкам, теперь вполне можно было бы возвратиться в палатку. Скорее всего, к настоящему времени, это уже не показалось бы невоспитанностью с моей стороны. В действительности, в данный момент, Марк и Феба должны были бы уже спать без задних ног. Марк обычно ложась спать, укладывал свою рабыню либо у себя в ногах, сковывая ей лодыжки цепью, или у своего бедра, тогда, она была короткой цепью пристёгнута к его поясу за шею. Конечно, главное преимущество сна девушки у бедра состоит в том, что можно легко дотянуться до её волос или цепи, если таковая используется, и подтянуть её к себе ночью, если возникнет такая необходимость. Однако, если все эти меры были предназначены, чтобы предотвратить побег Фебы, то, на мой взгляд, они были совершенно излишними. Девушка, и в этом я был больше чем уверен, была привязана к своему господину узами куда более прочными, чем самые толстые канаты, сплетённые из самых прочных, самых суровых волокон, или из стальной проволоки толстой, тяжёлой и нерушимой. Всё это было сродни тонким нитям, по сравнению с её любовью. А любила она своего владельца безумно, беспомощно и безнадежно. Впрочем, как и он, непокорный, капризный, сердитый, постоянно отчитывающий себя за свою слабость, был страстно увлечён своей прекрасной рабыней.

Парень изо всех сил пытался устоять на неровной зыбкой и поверхности, но затем и он соскользнул на землю. Фактически у него получилось очень даже неплохо. Ещё чуть-чуть и он бы выиграл вино. Его подвиг был встречен аплодисментами.

Я услышал голос зазывалы рекламировавшего кабинку читателя мыслей. Скорее всего, этот «читатель» читал монеты. Человек втайне от «читателя», берёт одну монету из нескольких лежащих на подносе, обычно это бит-тарски, а затем, плотно зажав её в ладони, концентрируются на ней. После того, как монета взята с подноса, «читатель мыслей» оборачивается и определяет местонахождение монеты. Причём угадывает он гораздо чаще, чем не угадывает, намного чаще, чем позволяла бы предложить простая математическая вероятность. Человек теряет бит-тарск. Если же «читатель» не угадывает, то соискатель получает все бит-тарски лежавшие на подносе. Лично я подозреваю, что в этом деле не обходится без некой хитрости, хотя, какой именно, я, конечно не знал. С другой стороны, гореане зачастую довольно, на мой взгляд, некритически принимают на веру, что «читатель», действительно, может прочитать их мысли, или даже читает их. Они рассуждают что, если один человек может видеть дальше другого, то почему кто-то не может точно так же быть в состоянии «видеть» мысли. Кстати, не столь знакомые с фокусами, ловкостью рук, иллюзиями и прочими уловками, как земная аудитория, некоторые гореане на полном серьёзе верят в волшебство. Я сам знаю гореан, которые, действительно, полагают, что фокусник может заставить девушку бесследно исчезнуть в ящике, а затем восстановить её там же. Они, если можно так выразиться, принимают на веру доказательства своих чувств. Предсказания и приметы, кстати, весьма распространены на Горе, и прежде чем начинать кампании, предприятия или любое серьёзное дело, многие гореане озаботятся такими деталями, как следы пауков или направление полета птиц. Впрочем, даже на Земле, особенно во времена нестабильности и смуты, найдётся клиентура для тех, кто утверждает, что в состоянии предсказать будущее или заглянуть в прошлое.

— Благородный Сэр! — позвал владелец бурдюка. — А что насчёт вас?

Я, оглянулся, но не заметив никого сзади, поражённо уставился на него.

— Всего бит-тарск за шанс! — предложил он мне. — Подумайте о целом мехе вина для вас и ваших друзей!

Мех с вином мог бы стоить целых четыре или даже пять медных тарсков.

— Ну ладно, — махнул я рукой.

Моё согласие рискнуть была встречено с некоторой благодарностью собравшихся.

— Добрый малый, — одобрительно прокомментировал один товарищ.

— Конечно, Вы не намереваетесь стоять в своих сандалиях, — намекнул мне владелец бурдюка.

— Конечно, нет, — заверил я его, избавляясь от обуви и, хорошенько вытирая ноги о землю около бурдюка.

— Позвольте мне помочь вам встать, — предложил мужчина.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся я.

— И всё же, позвольте, я помогу вам, — настаивал он.

— Ладно, — кивнул я, вдруг осознав, что сам я просто не в состоянии встать в скользкую кожу.

— Вы готовы? — спросил организатор, поддерживая меня.

— Да, — кивнул я, на мгновение пожалев, что рядом не было Лекчио из труппы Бутса Бит-тарска, уж он бы справился с этим.

— Готов? — ещё раз уточнил мужчина.

— Да!

— Время! — крикнул он, отпуская мой руку.

— Как здорово у вас получается! — закричал владелец бурдюка, и через мгновение я уже летел вниз.

Сев на земле, я засмеялся.

— А у него неплохо получилось! — заметил один из собравшихся.

— Что он уже получил бурдюк? — спросил другой, шутник однако.

— Так он же свалился, — сообщили ему.

— Он сделал-то он всё замечательно, — сказал третий.

— Точно, — поддержал его четвёртый, — он, должно быть, пробыл на коже не меньше двух инов.

Сам я был уверен, что устоял немного больше, чем он сказал. Впрочем, когда стоишь на бурдюке, ин ощущается как ен. Прежде, чем начать критиковать и подсказывать, я бы порекомендовал самим постоять на скользком бурдюке. Поверьте, одна попытка это тот же самый подвиг. Правда, надо заметить, что некоторым действительно удается устоять и выиграть вино.

— Ещё разок? — поинтересовался у меня владелец бурдюка.

Но я только отмахнулся, оглядываясь в поисках своих сандалий. Едва успев подобрать их, я отметил странную тишину. Все зрители замерли и смотрели в одном направлении. Проследив их взгляды, я увидел стоявшего на краю круга, крупного бородатого мужчину в тунике и плаще, появившегося из темноты. Сначала я принял его за одного из крестьян. Он озирался вокруг себя, но почему-то казалось, что он ничего не видит.

— Хотите попытать счастья? — поинтересовался владелец бурдюка.

Я был даже рад, что он обратился к этому товарищу. Вновь прибывший медленно выступил вперёд, неторопливо переставляя ноги, словно он прошёл большое расстояние.

— Любой может попытаться устоять на коже, — сообщил ему устроитель. — Всего за бит-тарск.

Бородач не говоря ни слова, замер перед владельцем бурдюка, который на его фоне сразу стал казаться очень маленьким. Высокий мужчина посмотрел на зазывалу с высоты своего роста и тот немного задрожал, явно почувствовав себя очень неуютно. Но бородач просто вложил бит-тарск в его ладонь.

— Любой может попытаться устоять на коже, — повторил владелец бурдюка, на этот раз как-то неуверенно.

Вновь пришедший окинул его тяжёлым взглядом.

— Возможно, именно Вы победите, — сказал ему организатор аттракциона. — Эй, что Вы делаете?

Никто даже не дёрнулся остановить бородача, когда тот, откинув полу плаща, вытащил нож из ножен, висевших на поясе, и медленно, вполне осознанно, рассёк бурдюк на всю длину. Вино выплеснулось из кожаного мешка на щиколотки здоровяка, и растеклось по земле вокруг него. Пыль окрасилась в красный цвет, мало чем отличавшийся от крови.

Мужчина так же не спеша, как и вытащил, вложил свой нож в ножны и, встав на сдувшийся бурдюк, объявил:

— Я победил.

— Но бурдюк повреждён, — растерянно сказал ему устроитель. — Вина нет.

— Зато я победил, — заявил бородатый здоровяк.

Владелец бурдюка замолк, не находя что сказать. Повисла напряжённая тишина.

— Двадцать мужчин вышли со мной, — наконец, заговорил вновь прибывший. — А выжил только я один.

— Это же один из тех крестьян, что поступили на военную службу! — догадался один из зрителей.

— Говори, говори! — кричали мужчины с тревогой.

— Бурдюк порван, — тупо сказал он. — А вина больше нет.

— Рассказывай! — потребовали сразу несколько голосов.

Бородач распахнул свой плащ и, сняв, перекинул его через руку.

— Он ранен! — заметил один из собравшихся.

Точно, вся левая сторона туники незнакомца была измазана запёкшейся кровью. Похоже, плащ был приклеен к ней.

— Говори! — кричали ему мужчины.

— Я победил, — вдруг заявил бородач.

— Да он же безумен, — предположил кто-то.

— Нет, — осадил я его.

— Я победил, — тупо повторил выживший.

— Да, — постарался успокоить его я. — Ты устоял на коже. Ты победил.

— Но бурдюка-то нет, и вино вылилось, — указал мне стоявший рядом.

— Зато он победил, — отмахнулся я.

— Что случилось на западе? — потребовал ответа кто-то.

— Ар проиграл, — сообщил бородач.

Мужчины принялись ошеломлённо переглядываться.

— Флаги Коса приближаются к воротам Ара, — добавил он.

— Нет! — в отчаянии закричал один из мужчин.

— Ар остался без защиты, — простонал второй.

— Надо бить в набат! — крикнул третий. — Надо закрывать ворота!

Вот только в отличие от него, я имел некоторое представление о силах Коса. А ещё я знал, что в Аре теперь остались главным образом стражники. Это была не та сила, которая могла бы противостоять организованной осаде.

— Я победил, — повторил бородатый мужчина.

— Как Ты победил? — сердито спросил его один из нас.

— Я выжил, — устало объяснил он.

Окинув взглядом разрезанную кожу и окрашенную в красный цвет пыль, я вынужден был признать, что этот мужчина, принадлежал к тому типу людей, которые могут выжить в любой ситуации.

Многие из собравшихся сорвались со своих мест и исчезли в темноте. Уже через считанные ины лагерь загудел, как потревоженный улей. В воздухе запахло паникой.

Я замер на какое-то время, всё ещё держа в руках мои сандалии.

Вокруг начиналось хаотичное движение. Люди сновали мимо меня. Кто-то тащил свои тележки, кто-то фургоны. К некоторым цепями были прикованы рабыни. Другие из этих женщин, в наручниках, пристроившись к задней части телег, упирались в борта, помогая своим владельцам двигать их вперёд. Откуда-то донёсся недовольный рёв запрягаемого тарлариона.

— Как далеко до косианцев? — спросил я у мужчины.

— Два, может три дня, — ответил он.

Значит, тут всё будет зависеть от решения Мирона относительно скорости и числа переходов. Честно говоря, я не думал, что он будет выжимать все соки из своих людей. Он был превосходным командующим и, судя по тому, что я о нём знал, торопиться он не станет. Да в этом и не было никакого смысла. Наоборот, он теперь мог даже дать своим войскам передышку на пару дней, чтобы привести их к воротам отдохнувшими.

Вздохнув, я присел, и принялся обуваться. Большинство костров к этому моменту были уже погашены, что могло бы создать некоторые трудности с поиском пути назад к нашей палатке.

— Ты в порядке? — спросил я раненого.

— Да, — кивнул тот, безразлично глядя куда-то в сторону стен Ара.

Тут и там, на стенах, в свете тарновых маяков мелькали тени, видно было, как возвращались из полёта тарнсмэны. Я повернулся на запад. Где-то там была армия Коса, чьи аппетиты теперь были ещё больше разожжены новой победой. Не пройдёт и недели, и они появятся в пределах видимости Ара, стремящиеся к войне, влекомые ароматом богатых трофеев. Теперь из-за городских стен доносился звон, там били в сигнальные рельсы и колокола. Интересно, хорошо ли этой ночью будет спаться свободным женщинам Ара? Не будут ли они в страхе метаться и извиваться на своих шёлковых простынях? Возможно, эта ночь лучше, чем любая другая, поможет им понять насколько они зависят от мужчин. Конечно, их прекрасные животы подскажут им, что в этом они мало чем отличаются от запертых в их конурах и клетках рабынь.

— Молитесь Царствующим Жрецам! Молитесь Царствующим Жрецам! — закричал какой-то мужчина.

Но я просто оттолкнул его со своей дороги, и лавируя в толпе, то обходя, то пропуская телеги, фургоны и тарларионов, направился к нашей палатке.

4. В Аре

— Оскорбите Домашний Камень Форпоста Ара, пока ещё Вы можете это сделать, — предложил стражник торговцу. — Теперь мы уже не знаем, что нас самих ждёт в будущем.

— Нет, пожалуй, — покачал головой торговец, настороженно озираясь.

Откуда ему было знать, кто мог находиться в толпе, и на чьей стороне было их сочувствие. Так что, мужчина благоразумно не стал входить в коридор между двух бархатными верёвок, приводивший к площадке на которой был выставлен камень.

— Я не побоюсь сделать это даже теперь, — громогласно заявил мускулистый парень в одежде касты кузнецов.

— Держи себя в руках, — прошипел я в прямо в ухо Марку, стоявшему рядом со мной.

— И я не боюсь, — продолжил кузнец, — ни легионов Коса, ни его сторонников или шпионов! Я из Ара!

И он зашагал между верёвками к камню, который лежал на доске, водружённой огромные керамические чаны того вида, в который обычно опрокидывают горшки с помоями в инсулах. Такие чаны обычно вывозят по нескольку раз за неделю, опустошая в тот или иной карнариум за стенами города, а потом, немного сполоснув, возвращают обратно в инсулы. Этим занимаются специально организованные компании.

— Будь проклят Форпост Ара, — выкрикнул парень, — город предателей, город без чести, прибежище негодяев, дом трусов за деньги предавших родину! Долой Форпост Ара. Проклятия на него!

Закончив браниться, он плюнул на камень.

— Спокойно, — прошептал я Марку. — Держи себя в руках.

Тем временем, кузнец, не оглядываясь, пошёл по коридору из бархатных верёвок тянущихся в другую сторону.

Ещё вчера здесь стояла очередь, хотя и меньшая, чем в те дни, когда, мы только прибыли в Ар. Сегодня к камню почти никто не решался приближаться.

Площадка находилась в пределах видимости Центральной Башни на проспекте Центрального Башни. Я крепко держал рукой запястье Марка, не давая ему вытянуть меч.

— Помни, — сказал я. — Они думают, что Форпост Ара сам открыл свои ворота перед Косом.

— Проклятая ложь! — прорычал молодой воин.

— Да, Ты прав, — нарочито громко поддержал его я, заметив, что кое-кто из присутствующих подозрительно посмотрели на Марка, — это — проклятая ложь, заявлять, что мужчины Ара может не хватать храбрости. Конечно, они одни из самых смелых на всём Горе!

— Правильно, верно, — послышалось со всех сторон, и люди перестали обращать на нас внимание, вернувшись к своим собственным делам.

— Уходим отсюда, — приказал я Марку.

Фебы на этот раз с нами не было. Завернув на одну из стоянок наёмных экипажей на Фургонной улице в юго-восточной части Ара, мы заперли её в рабский шкаф. Для этого надо было провести рабыню по мостку на четвереньках, вставить монету в прорезь, всего бит-тарск, повернуть и забрать ключ. Это — простое устройство, мало чем отличалось от рабских ячеек, используемых в других зонах хранения. Разница лишь в том, что здесь не требовалось постоянное присутствие дежурного надсмотрщика, да шкафы открывались вбок, а не вверх. Последнее кстати, можно отнести к преимуществам, поскольку шкафы, как и рабские клетки, можно разместить ярусами, экономя место. Дверца шкафа, как и крышка ячейки, имеет сверления для доступа воздуха, обычно, расположенные в форме курсивного «Кефа», первой буквы в слове «Кейджера», самом распространенном гореанском слове используемом для описания рабыни. Обычно для временного оставления рабыни на улице используется почти универсальное для всех городов устройство — простое рабское кольцо, вмурованное в стену. Их можно легко найти в большинстве общественных мест любого гореанского города. Рабынь просто приковывают к ним цепью. Однако в этот раз Марк решил запереть свою Фебу в ячейке или шкафу, а не на улице.

— На четвереньки, — скомандовал юноша стройной красотке, — заползай внутрь задом!

Феба повиновалась, не медля ни мгновения. Гореанская рабыня быстро узнаёт, что медлить, а тем более оспаривать приказы рабовладельцев себе дороже. Я запомнил, каким было лицо девушки, смотревшей на Марка, перед тем как захлопнулась дверца.

— Пусть это поможет тебе помнить о том, что Ты — рабыня, — бросил он.

— Да, Господин, — всхлипнула Феба, и дверца закрылась.

Марк повернул ключ, вытащил из замочной скважины и убрал в свой кошель. Я ничего не имел против запирания его хорошенькой рабыни. Помимо того, что это полезно с точки зрения дисциплины и её превосходного эффекта на Фебу, это казалось мне превосходной идеей. Если наша безумная попытка заполучить Домашний Камень его города окажется успешной, то Марка, несомненно, немедленно объявят в розыск. Обязательно найдётся кто-нибудь, кто вспомнит, что Феба была его рабыней, и тогда через неё стража может попытаться выследить её хозяина. Будучи же внутри шкафа Фебу опознать уже не так легко, как если бы она стояла на коленях у стены, прикованная за наручники к кольцу. Кроме того, хранение невольницы в ячейке или шкафу казалось мне предпочтительным даже по сравнению с арендой комнаты в доходном доме, даже притом, что цены на аренду теперь сильно упали по сравнению с тем, каковы они были, когда я был в Аре в прошлый раз. Виной тому снова были беженцы, но только теперь из самого Ара. Дело в том, что в случае с комнатой, нас могли бы вспомнить домовладелец или другие арендаторы. Но реши мы использовать такую комнату, то, скорее всего, оставили бы Фебу там, опять же приковав её цепью к рабскому кольцу. В любой такой комнате, если конечно в здании разрешают появляться с рабынями, обычно имеется пара колец, одно в стене, второе в ногах набитого соломой тюфяка.

Стоянка повозок, кстати, была переполнена, хотя и не наёмными экипажами, как это можно было предположить. Большинство фургонов, повозок, экипажей и даже просто телег исчезло. Уже никто не придерживался графиков вывешенных на щитах внутри и за пределами города. Говорят, что теперь тарларион и просто возможность его нанять, стоит на вес золота. Я слышал, что один богач обменял целых пятнадцать высоких рабынь, отборных «цветков» из его сада удовольствий, обученных и выдрессированных по курулеанскому стандарту, на одного единственного тарлариона и фургон. Честно говоря, я не знал, как далеко он смог добраться, учитывая потребность в таких повозках, совсем распоясавшихся дорожных разбойников, рейдовые группы косианцев и прочие опасности связанные с войной. Ходят слухи, что кое-кого поймали и вернули в город стражники. Честно говоря, я с трудом мог понять смысл этого. В любом случае у тех, кто ещё оставался в городе, а таких конечно было большинство, не было никакого иного возможного способа покинуть город, кроме как пешком. Впрочем, даже захоти они это сделать, большинству из них, просто некуда было податься или спрятаться. К тому же, кто мог сказать, какие опасности могли ожидать их вне стен? Всё же многие понимали, что на открытой местности они становятся лёгкой добычей всадников на тарларионах или косианских тарнсмэнов. Население Ара, по большей части, оказалось в ловушке городских стен. Вообще, по городу ходили упорные слухи, что скоро все ворота города будут, не просто закрыты, но даже запечатаны и укреплены, чтобы выдержать удары осадных орудий. Конечно, было много разговоров и о защите города. На самом деле, именно ради этого, сегодня утром я и вошёл в город. Была идея предоставить мой меч, каплю наёмной стали, для его обороны. Хотя я не мог не признать, что даже попытка этого была обречена на провал. Нет, я нисколько не сомневался, что граждане Ара, если бы нашёлся тот, кто сплотит и поведёт их за собой, смогут оказать мужественное и жестокое сопротивление, просто в отличие от многих других, в том числе и моего друга Марка, у меня было некоторое понятие арифметики войны. При любом нормальном раскладе боя, приняв равными подготовленность бойцов, качество вооружения, компетентность командующих и прочие параметры, Ар был обречен. Армия Коса была самым крупным войсковым соединением из всех когда-либо выведенных на поле боя за всю историю Гора, особенно теперь, после падения Форпоста Ара, получив многочисленные подкрепления с севера. Кроме того у них была спокойная зима, которой хватило на восстановление осадных машин и продуктового обоза, сожженных в Торкадино Дитрихом их Тарнбурга. Далее благодаря своему недавнему успеху на поле боя к западу от Ара, они получили под свой контроль регион в тысячи квадратных пасангов, который теперь мог использоваться для тыловой поддержки. Линии коммуникаций между дворцом в Тельнусе на Косе и шатром Мирона Полемаркоса были быстры и надежны. Меня брало сомнение, что в такой ситуации, Ар, даже сплочённый под рукой Марленуса из Ара, мог бы продержаться больше нескольких недель. А ведь был и ещё один фактор, который следовало добавить на доску этой мрачной игры, фактор предательства в Аре. О том, что верховный генерал Ара, Серемидий с Тироса, изменил своим клятвам, я узнал ещё в Хольмеске, что на север от Ара. Так что, я был уверен что город обречён.

— Смотрите! — воскликнул мужчина, указывая вверх. — Тарнсмэны!

— Они одеты в синее, — заметил другой.

— Косианские тарнсмэны над городом! — в голосе кричавшего послышались панические нотки.

— Нас защитит противотанрновая проволока! — поспешил успокоить его кто-то.

— А где же наши парни? — возмущённо спросил ещё кто-то.

— Они же не могут быть повсюду, — сердито осалили его.

Появление косианских тарнсмэнов над Аром ясно давало понять, что теперь Кос контролирует небеса, как это имело место на севере.

— Противотанрновая проволока защитит нас, — повторил тот же голос.

— Её тоже можно срезать, — проворчал кто-то.

— Никому нельзя позволить ещё раз оскорбить Домашний Камень Форпоста Ара! — заявил Марк.

— Уходим отсюда, — потащил я парня за собой прочь от собравшейся на проспекте толпы.

Отойдя подальше, я оглянулся назад, чтобы внимательно оценить обстановку вокруг ограждения, внутри которого на доске, опиравшейся на два керамических чана, лежал Домашний Камень Форпоста Ара. Здесь было как минимум десять стражников и ещё от пятидесяти до ста гражданских.

— Не думаю, что сейчас у тебя есть шанс, — заметил я, — захватить Домашний Камень силой. Даже если бы Ты смог прорваться туда и взять его, то Ты не успел бы сделать и нескольких шагов с ним в руках, как тебя бы уже нашпиговали копьями или болтами.

— Я готов умереть в попытке его спасения, — мрачно заявил Марк.

— Я даже и не сомневаюсь в этом, — поспешил заверить его я, — как и в том, что сделаешь Ты это не задумываясь. Однако, если в твои намерения входит его спасение, а не твоя смерть при попытке его спасения, то сейчас не самое подходящее время для удара. У тебя, как у Воина, есть множество достоинств, но все же остаётся одно, которому Ты должен научиться. Я имею в виду — терпение.

— Тебе легко говорить, — возмутился мой друг, — ведь это не твой Домашний Камень.

— Конечно, — признал я, — и именно почему мне легче рассмотреть этот вопрос с большей объективностью, чем тебе.

— Камень можно унести или спрятать, — сказал он.

— Можно, — согласился я.

— И мы должны это сделать немедленно, — горячился Марк.

— Мы должны ждать, — стоял я на своём.

— Я не хочу ждать, — упёрся молодой воин.

— Зато у меня есть идея, — сказал я.

Она пришла мне в голову, когда я изучил расположение Камня, стражников и всего остального.

— В чём состоит твоя идея? — заинтересовался Марк.

— Ты такое не одобришь, — усмехнулся я, — ведь это подразумевает кое-что отличное от простой кровавой лобовой атаки.

— Что Ты предлагаешь? — нетерпеливо спросил он.

— В действительности, это только возможность, — ответил я. — Я обсужу это с тобой позже.

Сказав это, я развернулся и направился к Фургонной улице. Марк, пусть и неохотно, но присоединился ко мне.

— Наши разрешения на нахождение в городе истекают на закате, — напомнил он. — Лагерь под стенами практически разогнан. Подозреваю, что этой ночью под стенами могут появиться разведчики и передовые отряды Коса. Ворота запечатают, а мы останемся снаружи. Мы, скорее всего, больше не сможем войти в город.

— В мои намерения входит остаться в городе, — объяснил я, — я собираюсь предложить свой меч его службе.

— Ты ничего не должен Ару, — удивлённо заметил юноша.

— Верно, — признал я.

— Город обречён, — добавил он.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Тогда почему Ты хочешь остаться здесь? — осведомился Марк.

— У меня есть на то веская причина, — пожал я плечами.

— Будем ли мы обсуждать эту причину, — усмехнулся юноша, — и её рациональность со всей возможной объективностью?

— Конечно, нет, — отрезал я.

— Почему-то я так и подумал, — кивнул он.

Мы пожали друг другу руки, и вместе направились за Фебой.

5. За Воротами

— Итак, сегодня вечером, — сказал Марк, — предполагалось, что Ты должен был бы быть в тепле и уюте Ара.

Он стоял рядом со мной, кутаясь в одеяло. Феба, полностью скрытая под другим одеялом, до такой степени, что вряд ли могла что-либо увидеть, жалась к нему. Мы находились в темноте и холоде за Солнечными воротами, среди примерно двух — трёх сотен других таких же.

— Там не было никаких столов найма рекрутов, — вынужден был признать я.

— Услуги твоего меча не приняли, — заметил он.

— Нет, — проворчал я.

— Интересно, — протянул Марк.

— Они просто спросили моё разрешение и сказали, что я должен быть покинуть город не позднее заката.

— Кос может тебя нанять, — посоветовал кто-то из наших соседей.

— Они больше не нуждаются в этом, — усмехнулся другой.

С этим утверждением трудно было не согласиться.

— Всё это очень странно, — задумчиво поговорил Марк. — Я думал, что ради защиты города, они даже могут освободить и вооружить рабов.

Я только пожал плечами.

— Но тогда, получается, — продолжил он, — что в городе просто нет столько рабов, или, по крайней мере, таких рабов, которые могли бы послужить в качестве солдат.

— Скорее всего, так оно и есть, — кивнул я.

Сомнительно, чтобы в городе можно было бы найти много опасных, сильных, зрелых рабов-мужчин, вроде тех, которые используются на галерах, в карьерах, на больших фермах и прочих местах, где требуется грубая сила. Такие, появившись в городе, да ещё в больших количествах, могли бы представлять опасность для самого города. Большинство рабов в городе составляют избалованные шёлковые рабы, принадлежавшие гореанкам. Но эти в бою бесполезны, они так и не изучили свой пол. Такие рабы, будучи захвачены, если, конечно, не были в отвращении убиты победителями, обычно сгонялись, как и рабыни, и заковывались в цепи для распределения по рынкам, специализирующимся на данном виде товаров. Такие рынки, кстати, в значительной степени держат свободные женщины. Само собой, в Аре имелись и сильные рабы. Например, многие из тех, кто занимался вывозом больших чанов с мусором, что обычно стоят у подножия лестницы в инсулах, были рабами. Обычно они работали под прямым или косвенным надзором свободных мужчин. Иногда их поощряли глотком паги или брошенной на вечер кувшинной девкой.

— Я-то думал, — сказал Марк, — что Ар в эти дни был бы рад, получить услуги даже ребёнка с игрушечным самострелом.

— Похоже, что нет, — пожал я плечами.

— Ты понимаешь, что это означает? — спросил у меня Марк.

— Да, — буркнул я. — Думаю, что понимаю, к чему всё это.

— Ты думаешь, что утром они откроют ворота? — спросил один мужчина другого.

— Да, — ответил тот.

— Как далеко косианцы? — поинтересовался мой друг, высовываясь из одеяла и поворачиваясь к своему соседу.

— В паре дней, — сказал он.

— Ар защищён от смерти, — заявил кто-то.

— Всё может быть, — послышался чей-то скептический голос.

— Ты не уверен в этом? — спросил первый.

— Нет, — буркнул второй.

— Так Ты не слышал последней новости? — поинтересовался первый.

— Какой именно? — уточнил второй.

— Это как гром среди ясного неба разнеслось по Ару, — сообщил первый. — Я сам услышал про это только перед тем, как меня выставили из города, уже перед закрытием ворот.

— Что там случилось? — спросил второй.

— Талена, дочь Марленуса, предложила пожертвовать собой ради безопасности города.

— Не понял, — удивился его собеседник.

— Расскажи-ка мне об этом поподробнее! — попросил я.

— Талена заявила, что готова выйти голой и в рабских цепях к косианцам, если те, придя, сохранят Ар!

— Ей нельзя позволить так поступить! — закричал кто-то.

— Нет, только не это! — послышался другой голос.

— Благородная женщина! — восторженно воскликнул какой-то мужчина.

— Благородная Талена! — поддержал его второй не менее восторженный.

— Но это же ерунда какая-то, — не разделил их восторгов другой мужчина. — Марленусу она не дочь. Он отрёкся от неё.

— Таким образом, её предложение имеет не большее значение чем, если бы подобное заявление сделала любая другая свободная женщина Ара, — поддержал я его.

— Измена! — попытался возмутиться кто-то из двух первых.

— А ещё говорят, что она была рабыней, — продолжил всё тот же скептик.

— Да, я тоже слышал это, — согласился с ним его сосед.

— Марленус действительно отрёкся от неё, — заметил третий.

— Ей даже не позволили восстановить её настоящее имя, — сказал первый, — а только разрешили называться прежним, после того, как она была освобождена.

— А потом она долгое время была она изолирована в Центральной Башне, — добавил второй.

— Так же, как Клаудия Тентиус Хинрабия из Хинрабианов, — сказал третий собеседник. — Помните её?

— Да, — ответил первый.

Клаудия Тентиус Хинрабия была дочерью бывшего Убара Ара Миния Хинрабия Тэнтиуса. Когда Марленус возвратил трон, он освободил её из неволи, в которую поместил Цернус, его противник, сменивший на троне Миния Хинрабия Тэнтиуса. Я помнил её, стройную, темноволосую красавицу с высокими скулами. Насколько я знал, она всё ещё жила в Центральной Башне.

— Я тоже слышал, — вмешался я в их разговор, — что Талена раньше была рабыней. А ещё, говорят, что она носит на бедре клеймо Трева, напоминание о её прошлой неволе, оставленное тарнсмэном из того города.

— Всё равно, она — дочь Марленуса, — угрюмо заметил кто-то.

— И она должна стать Убарой, — заявил другой.

— Но её предложение выставить себя перед косианцам, чтобы сохранить город нелепо, — заметил один из скептиков. — Если они возьмут город, у них будет и она, и любая другая из свободных женщин, и столько, сколько они захотят. Все это чушь.

— Но это невероятно благородное предложение! — настаивал один из почитателей Талены.

— Правильно, — поддержал его второй.

— Это — акт, достойный той, кто должна быть Убарой, — заявил третий.

Я задумался на полученной информацией, довольно меня заинтересовавшей. Делая предложение такого рода, Талена, конечно, неявно требовала для себя статуса дочери Убара, иначе её предложение, действительно было полной чушью, как правильно заметил один из скептиков. То есть, по-своему, она предъявляла свои права на трон. А это уже было совсем не то же самое, как если такое предложение сделала, скажем, одна из тысяч свободных женщин Ара.

— А она, скажем, случайно не просит, чтобы тысяча других свободных женщин присоединилась к ней в этом предложении? — осведомился я.

— Нет, — ответил мне тот, который принёс новость.

Чрезвычайно интересен был бы, на мой взгляд, ответ косианцев на это предложение. Исходя из того, что мне было известно об интригах в Аре, у меня не было никаких сомнений относительно того, что у этого предложения была некая цель, должная сыграть свою роль в сложных политических играх во властных структурах столицы.

В этот момент, из темноты, со стороны противоположной от ворот, появился человек, который начал торопливо пробиравшийся среди нас.

— Косианцы! — вдруг выкрикнул он.

Многие из мужчин вскрикнули. Закричали некоторые рабыни, которых среди нас хватало. Кое-кто из мужчины бросился бежать к воротам, а добежав начали колотить в них и кричать.

— Где? — спросил я, вскакивая на ноги с уже обнажённым мечом в руке.

Марк толкал голову Фебы вниз, вынуждая её лечь на землю, и, накинув на неё своё одеяло, встал плечом к плечу рядом со мной. Его клинок тоже уже был в руке. Это было практически всё оружие, которое имелось в этой группе. Эти люди, как нетрудно догадаться, сопротивляться не могли, а в случае нападения, их бы просто прижали к стене и воротам и перебили.

Я занёс ногу, собираясь затоптать маленький костерок.

— Нет, — попытался протестовать какой-то мужчина. — Не надо!

— Нам нужна темнота! — отмахнулся я от него.

— Не надо! — снова принялся мешать мне он.

— Они вот-вот будут здесь со своими мечами! — в панике кричал кто-то.

— Впустите нас! — доносились крики от стены, по-видимому, взывая к стражникам.

— Это было разведчики или лёгкая пехота? — уточнил Марк.

— Наверное, — неуверенно ответил ему мужчина.

— Уверен, они сейчас нападут, — в панике сказал другой.

— Возможно, нас защитят со стен, — предположил третий.

Что до, меня, то я не думал, что дождь стрел со стен будет в наших интересах. Стрелам всё равно в кого попадать в нас или в косианцев. Впрочем, было ещё очень темно, так что вряд ли стрелки захотят тратить свои стрелы впустую.

— Не думаю, что нам грозит какая-либо опасность, по крайней мере, сейчас, — вдруг сказал мужчина, помешавший мне погасить костёр.

— С чего Ты взял? — спросил я.

— Вот смотрите, — сказал он, протягивая руку к огню.

— Серебряный тарск! — воскликнул мужчина, разглядев монету на его ладони.

— Её дал мне косианец, там, в темноте, — озадаченно поведал нам он.

— Я ничего не понимаю, — растерянно сказал другой.

— Он вложил её в мою руку, — добавил тот, — в тот момент, когда я уже думал, что сейчас он насадит меня на своё оружие.

— Он что-нибудь тебе сказал? — уточнил мужчина.

— Только, что Кос наш друг, — сообщил он.

— Сколько их там было? — спросил я.

— Всего несколько, насколько я смог разглядеть.

— Значит, разведчики, — сказал я Марку.

— Так оно и должно быть, — кивнул воин.

— Что нам теперь делать? — растерянно спросил кто-то.

— Ждать, — сказал другой, — когда ворота откроются.

— До рассвета осталось не больше ана, — заметил третий.

Я напряжённо всматривался в темноту. Где-то там были косианцы. Потом я окинул взглядом человека недавно присоединившегося к нам. Он сидел у крошечного костра, дрожа то ли от холода, то ли от пережитого. Кулак его был плотно сжат. Насколько я понял, там лежал серебряный тарск.

— Не думаю, что Ар захочет защищаться, — усмехнулся я.

— Я тоже так не думаю, — тихим голосом проговорил Марк.

— Несомненно, именно поэтому не было никаких столов набора рекрутов, — добавил я.

— Конечно, — согласился он.

6. Доски объявлений

Мы с Марком повернули головы вдоль улицы, посмотрев вслед компании стражников, быстрым шагом удалявшихся от нас, гулко стуча по мостовой похожими на сапоги сандалиями, заканчивавшимися высоко на икрах.

— Ар будет защищаться до последнего, — заявил какой-то мужчина.

— Правильно, — поддержал его другой.

Я отвёл взгляд от удаляющихся стражников. Меня брало сомнение, что во всём городе их наберётся больше полутора тысяч.

— Никакой опасности вообще нет, — попытался убедить остальных ещё один горожанин.

— Конечно, нет, — поспешил согласиться другой. — Нас защитит противотанрновая проволока. Наши ворота неприступны, а стены нерушимы.

— Правильно, — поддержал другой собеседник.

Признаться, меня удивляло, как мало эти бюргеры знали о способах ведения войны.

— Это здесь, — сообщил Марк, подзывая меня к себе, — на досках объявлений.

Подобные доски можно найти во многих местах Ары, обычно на площадях и перекрёстках. Но конкретно эти доски, установленные вдоль проспекта Центральной Башни, являлись государственными, на которых вывешивались официальные коммюнике, новости городского совета, объявления и тому подобные известия. Но были и такие доски, которые содержались частными людьми, продававшими пространство на них для рекламы, объявлений и личных сообщений. Правда, очень многие, по-видимому, более бедные люди или, скорее те, кто не готовы были расстаться с бит-тарском, просто пишут свои сообщения прямо на стенах домов, на столбах, заборах и прочих поверхностях. Объявления и сообщения, обычно написанные от руки чернилами, чаще всего вывешивают в общественных местах такие люди как владельцы или управляющие палестр или гимназий, общественных ванн, таверн, ипподромов, театров и прочих заведений. Также там можно найти объявления о продаже тарларионов, рабынь или иных товаров. Не являются какой-то диковинкой глашатаи и уличные зазывалы, как и носители логотипов различных компаний. Некоторые владельцы сдают в аренду свободное пространство в своих магазинах или иных местах бизнеса для небольших рекламных листовок. Точно так же и некоторые домовладельцы, стены чьих доходных домов выходят на оживленные улицы, взимают плату за использование этих стен. Существует и множество других форм донесения информации до масс. Например, парады акробатов, жонглеров, клоунов, дрессировщиков животных, мимов и лицедеев, проезд по улицам отрытых демонстрационных фургонов, на которых разыгрываются различные сценки, предназначенные для привлечения внимания публики, или, скажем, могут быть показаны рабыни, обычно прилично одетые, в связи с приближающимися распродажами на невольничьих рынках и торгами в павильонах продаж. Зритель, или точнее зритель-мужчина, конечно, понимает, что приличное одеяние порабощенных красоток на движущейся платформе, вряд ли будет надето на них в выставочных клетках или на рабском прилавке. Есть даже такое гореанское высказывание: «Только дурак покупает одетую женщину». На таких передвижных платформах женщин обычно приковывают цепью только за лодыжки, что оставлять им больше возможностей для их движений и обращения к толпам. Но случается и так, что некоторые работорговцы, которые, по-видимому, предпочитают более очевидные ограничения для своих женщин, которые, в конце концов, являются всего лишь рабынями, используют открытые фургоны с установленными на них разного рода рабскими решётками, а иногда невольниц ещё и заковывают в цепи весьма замысловатыми способами. Точно так же, для этой цели они могут использовать фургоны, на которых ярусами уложены клетки с запертыми в них невольницами.

— Вижу, — сказал я, просматривая сообщения на досках.

— Я слышал, — заговорил мужчина, стоявший около меня, обращаясь к своим товарищам, — что многие другие свободные женщины, вслед за Таленой, предложили себя в качестве рабынь, чтобы спасти свой город.

— По этому поводу, здесь ничего не написано, — заметил один из его товарищей, кивая на доску объявлений.

— Верный, — признал первый.

— Прочитайте мне, пожалуйста, — попросил какой-то парень, бессмысленно глядя на доску. — Я не умею читать. О чём там говорится?

— Приветствие от Луриуса из Джада, Убара Коса, людям Славного Ара, — довольно медленно начал читать мужчина, ведя пальцем вдоль строчек, что вынуждало меня полагать, что его грамотность ушла не намного дальше попросившего его парня.

По правде говоря, я и сам читал по-гореански отнюдь не так бегло, как мне бы того хотелось, особенно, когда дело доходило до обратной строки. Дело в том, что в гореанском первая строка обычно пишется слева направо, а вторая уже справа налево и так далее. А уж прочитать рукописный текст, по крайней мере, для меня, задача и вовсе нетривиальная. Ещё сложнее для меня оказалось писать. В своё оправдание я мог бы сказать, что печатать на гореанском я могу довольно неплохо, а также могу поставить свою подпись с ловкостью, которая фактически заставляет предполагать, что я полностью грамотен, правда, только тех, кто меня не знает. Ещё в своё оправданье я могу добавить, что многие воины, не знаю по какой причине, это мне до сих пор не ясно, не просто неграмотны, но, кажется, даже гордятся своей неграмотностью. Скажу больше, я знаю нескольких парней из алой касты, которые изо всех сил стараются скрывать свою грамотность, словно стыдясь своего умения, и считая, что это больше подходит писцам, нежели чем воинам. Таким образом, к моему некоторому удивлению, я узнал, что прекрасно вписался в одну компанию с такими товарищами. Кстати, с другой стороны, я знал и других воинов, которые были довольно увлечёнными мужчинами не только в вопросах воинских умений, но и в вопросах грамотности, а некоторые из них были, например, одаренными историками, писателями и поэтами.

— Знайте, люди Славного Ара, — продолжал читать мужчина, — что, Кос ваш друг.

— Это что, правда, там написано? — опешил парень.

— Да, — решительно ответил чтец, и продолжил чтение. — Кос не имеет никаких претензий к народу Ара, который он чтит и уважает. У Коса есть разногласия только с порочным и коррумпированным режимом, и нечестной и жестокой политикой Гнея Лелиуса, нарушителя мира и противника дружелюбных отношений между нашими государствами. Только с самым огромным нежеланием и самым глубоким сожалением, Кос, обнаружив, что все пути к примирению и переговорам исчерпаны, вынужден был поднять оружие, от имени всех свободных народов, чтобы сопротивляться и призвать к ответу тирана Гнея Лелиуса за его действия и политику враждебные к обоим нашим государствам.

— Я не знал, что Гней Лелиус — тиран, — озадаченно сказал один из мужчин.

— Это же абсурд, — возмутился другой.

— Но это вывешено на общественных досках объявлений! — напомнил читавший.

— Значит, это должно быть правдой, — растерянно проговорил первый.

— А кто вывесил это объявление? — уточнил второй.

— Члены дворцовой стражи, таурентианцы лично, — сообщил кто-то.

— Получается, что всё, что здесь написано — правда, — сказал первый.

— Нет, — отмахнулся второй. — Это, скорее всего, сделано, чтобы ознакомить нас с сообщением Луриуса из Джада.

— Верно, — с явным облегчением выдохнул первый.

— Продолжайте читать, — снова нетерпеливо попросил неграмотный парень.

— Теперь, принимая во внимание, что никакого выбора мне не оставлено, но с печалью в сердце, и с поддержкой и одобрением всего остального мира, который теперь присоединился ко мне, я Луриус из Джада, по-прежнему остающийся вашим другом и братом, вынужден прийти к вашим воротами. Со мной Царствующие Жрецы. Моё оружие непобедимо. Я завоевал дельту. Я взял Торкадино. Я нахожусь всего в трёх днях пути от ваших ворот.

Сопротивление мне бесполезно. И всё же, хотя Ар, находясь под тиранией Гнея Лелиуса, повинен во многих преступлениях, и моё терпение закончилось, я готов быть милосердным. Я предлагаю вам самим выбрать: уничтожение или дружбу, опустошение или процветание. Обдумайте свое решение тщательно и без опрометчивости. Не вынуждайте меня предать Ар огню. Давайте скорее вернёмся к мирной жизни и братству.

— Это всё? — спросил парень.

— Тут ещё немного осталось, — сообщил чтец.

— Что там? — наперебой принялись спрашивать его окружающие.

— Если Ар желает мира, и хочет выжить, если он желает мира, и освобождения от ярма тирана, пусть он предоставит моему полномочному представителю, Мирону Полемаркосу возглавляющему континентальные силы косианского убарата, некий знак своего стремления к миру, некие доказательства его надежды на согласие, некий символ своей доброй воли.

— Чего он хочет? — не понял последней фразы парень.

— Это что же получается, Гней Лелиус — тиран? — спросил другой мужчина.

— Ну, вспомни, хотя бы остраки, — предложил ему читавший.

— Точно и разрешения! — подсказал другой.

— Чем не действия достойные тирана! — влез третий.

— Значит Гней Лелиус — тиран, — признал парень.

— Ерунда, — засмеялся кто-то.

— Какой же он тиран, он мягок, слаб и нерешителен.

— Он не Убар, — заметил кто-то, — но, также, он, конечно, не тиран.

— Он — слабый дурак, — сплюнул другой.

— Но не тиран, — настаивал мужчина.

— Нет, — согласился он.

— Но остаётся вопрос острак, разрешений и ограничений, — напомнил читавший.

— Это верно, — признали несколько человек.

— Тогда, он может быть тираном, — развёл руками читавший.

— Возможно, — поддержал его кто-то.

— Да, — заключил один из собравшихся. — Он — тиран!

Теперь, прочитав манифест Луриуса вывешенный на общественных досках объявлений, я окончательно пришёл к выводу, что Гней Лелиус вряд ли имел какое-либо отношение к измене в Аре. Признаю, я был рад этому. Безусловно, он также мог быть на той стороне на начальном этапе, но, возможно, по мере развития ситуации мог отколоться, и внезапно найти себя в роли козла отпущения, кого-то, кому предназначено быть брошенным толпе, чтобы удовлетворить её и защитить себя. С другой стороны, учитывая всё то, что я знал о Гнее Лелиусе, которого я, кстати, знал лично, у меня не было особых поводов сомневаться в его честности. Действительно, по моему мнению, в другое время и в другом месте, он, скорее всего, стал бы эффективным и любимым всеми руководителем. Подозреваю, что в худшем случае он был простофилей, доверчивой жертвой интриганов, при всём своём значительном управленческом таланте, оказавшимся пешкой в играх государств, в играх, в которых, как выяснилось, не было никаких правил, кроме выживания и победы.

— Читай дальше, — потребовали у мужчины.

— Это всё сообщение, развёл руками тот. — Больше ничего нет.

— Всё? — переспросил кто-то.

— Только подпись. Желаю всего хорошего. Луриус из Джада, Убар Коса, — прочитал он.

— Но чего в конечном итоге хочет Кос? — спросил один из мужчин.

— Очевидно, он хочет некий признак нашего стремления к миру, — сказал чтец, водя пальцем по строчкам.

— Передайте ему, чтобы он возвращался обратно на свой Кос, — сердито проворчал кто-то, — и мы рассмотрим этот вопрос.

— Здесь написано про некое доказательство нашей надежды на согласие, — процитировал тот, кто читал сообщение, — некий символ нашей доброй воли.

— Лучшее доказательство нашей надежды, это наша сталь на их шее! — заявил всё тот же человек.

— И доброй воли тоже! — поддержал его мужчина в одежде гончаров.

— Это — тот самый символ, который они поймут лучше всего, — добавил другой.

— Но чего они хотят? — не отставал всё тот же мужчина.

— Они могут хотеть нашу Талену, — предположил читавший сообщение.

— Она храбрая и благородная женщина, мы никогда не отдадим её! — заявил гончар.

— Я лично лягу поперёк ворот, если увижу, что её уводят из города у стремени косианского посланника.

— Но она же сама предложила именно так пожертвовать собой, — тут же напомнили собравшемуся перегораживать ворота.

— Мы не отдадим им нашу Талены, — повторил гончар.

— Я не думаю, что то, что им нужно, это Талена, — высказался ещё один из собравшихся.

— Но что же, тогда? — удивился его сосед.

— Каков мог бы быть подходящий символ стремления Ара к миру? — поинтересовался ещё один.

— А кто хочет мира? — уточнил воинственно настроенный мужчина.

— Честно говоря, я вообще не понимаю того, что происходит, — признался один из собравшихся.

— Те, кто руководит городом, обсудят это, — заметил кто-то. — Они мудрее нас в этих вопросах. Они выберут то решение, которое лучше всего.

В этом момент из переулка, идущего на запад, послышались громкие крики. Вскоре кричали уже вокруг нас.

— Кос! — слышалось со всех сторон. — Косианцев уже видно со стен!

Признаться, я сомневался, что в эти времена, гражданским лицам могут позволить подняться на стены. Иначе я бы тоже поспешил к крепостным валам. Насколько я понял, оттуда сейчас было видно как приближаются легионы Коса. Такие армии появляются сначала как тонкие линии на горизонте. Поначалу, даже трудно различить отдельные отряды. Иногда, в солнечные дни, вдоль горизонта можно заметить вспышки от поднятых штандартов. По ночам с расстояния четырёх пасангов видны огни лагерных костров. Впрочем, со стен всегда отлично виден дым от подожжённых полей или, что более вероятно, пыль поднятую лапами высоких тарларионов.

— А, правда, что косианцы многочисленны? — спросил кто-то.

— Их как листьев в лесу, как песка в пустыне, — ответили ему.

— Смотрите, там, наверху! — крикнул мужчина, указывая в небо.

Задрав головы, вы увидели косианского тарнсмэна пролетавшего над городом.

— Ар обречен, — вздохнул один из мужчин.

— Мы будем бороться до конца, — заявил другой.

— Возможно, мы сможем договориться с косианцами, — заметил третий.

— Никогда! — воскликнул четвертый.

— Дорогу! Освободите дорогу! — донеслось до нас.

Обернувшись, мы увидели целый кортеж из нескольких всадников на тарларионах, двигающийся на юг вдоль по проспекту Центральной Башни, в сторону больших ворот Ара.

— Это же — личный вымпел Серемидия! — крикнул кто-то.

Лица всадников были скрыты под шарфами, однако ровность их колонны, дисциплинированность и непринужденность с какой они восседали в сёдлах тарларионов, выдавали в них опытных солдат. И если кричавший был прав, что один из вымпелов этой группы, действительно принадлежал Серемидию, то можно было предположить, что одним из всадников был или он или его полномочный представитель.

— Спаси нас, Серемидий! — послышался мужской крик, но всадники уже исчезли за поворотом.

— А где же Гней Лелиус, наш регент? — спросил один из присутствующих.

— Его уже несколько дней никто не видел, — заметил второй.

— Возможно, он бежал из города! — предложил третий.

— Сегодня вечером, — вмешался четвёртый, — необходимо запечатать наши ворота.

— Я слышал, — сообщил ещё один, — что, Кос наш друг, и что Гней Лелиус является нашим врагом.

— Что за чушь Ты несёшь, — возмутился мужчина в одежде кузнеца.

— Вчера вечером, косианские разведчики, за стенами, — тут же влез в разговор ещё один горожанин, — раздавали серебряные тарски бездомным, уверяя их в благих намерениях морского убарата!

— Это же нелепость какая-то, — удивлённо заметил второй.

— Я лично знаю человека, который получил одну монету, — заявил первый.

— К сожалению, — усмехнулся третий, — я был дома на кровати.

— Тебе стоило прогуляться за стены, — пошутил второй.

— Уж я бы придумал, как использовать серебряный тарск, — сказал третий.

— Вы думаете, Кос действительно наш друг? — поинтересовался у них четвёртый.

— Нет, конечно, — отмахнулся второй.

Кое-кто посмотрел на него подозрительно.

— Почему Ты так уверенно говоришь это? — осведомился у него третий.

— Я был в дельте, — ответил тот и отвернулся.

— Форпост Ара, — напомнил другой мужчина, — Кос с ними довольно хорошо обошёлся.

— Не отвечай на это, — прошептал я дёрнувшему было Марку и немного оттащил его от досок объявлений у краю толпы.

Лицо молодого воина покраснело.

— Возможно, Серемидий сможет спасти нас, — предположил кто-то.

— Или заступничество нашей любимой Талены, — высказался другой.

— Мы должны стоять до конца, — бросил ветеран дельты.

— Но тогда Кос не окажет нам милосердия, — сказал его сосед.

— Возможно, город пощадят, если мы признаемся в наших ошибках, и ясно продемонстрируем наше стремление к миру.

— В каких ошибках? — осведомился у говорившего кузнец.

— Ну, у нас же должны быть какие-нибудь ошибки, — сказал тот.

— Полагаю, что да, — поддержал его другой мужчина.

Сам я мог назвать как минимум три ошибки, отказ встретить Кос под Торкадино, отказ от снятия осады с Форпоста Ара и неприготовленный поход в дельту, вслед за предполагаемым отступлением туда косианских экспедиционных войск северного фланга.

— Мы ничего не могли сделать с этим, — сказал кто-то.

— Да, мы были беспомощны под тиранией Гнея Лелиуса, — поддержал его ещё один.

— Кто сможет освободить нас от власти этого тирана? — спросил третий.

— Может быть, наши друзья с Коса, — предположил четвёртый.

— А где он сам? — поинтересовался пятый.

— Наверное, прячется в Центральной Башне, — высказался шестой.

— Скорее он уже сбежал из города, — бросил седьмой.

— Ар не сможет обороняться неопределенно долго, — заметил кто-то.

— Мы должны объявить нас открытым городом, — предложил ещё один.

— Другие, кто были мудрее нас, уже сделали это, — сообщил другой собеседник.

— Как мы сможем известить Кос, что мы хотим быть их друзьями? — осведомился человек в одежде ткачей.

— Я не хочу быть их другом, — раздражённо бросил кузнец.

— Наша ситуация с военной точки зрения безнадежна, — признал один из гончаров. — Мы должны доказать наше стремление к миру с косианцами.

— И как же мы сможем сделать это? — поинтересовались у него.

— А мне почём знать, — пожал он плечами.

— Они хотят иметь некий ясный, явный символ, — припомнил написанное в объявлении один из слушавших.

— Да, — согласился с ним второй.

— Но какой именно? — спросил третий.

— Понятия не имею, — ответил первый товарищ.

— Пошли отсюда, — сказал я Марку.

Несколькими енами позже мы уже были около рабского кольца, у которого на этот раз оставили Фебу. Кольцо, к которому она была прикована, было вмуровано в стену почти на уровне земли, то есть, предполагалось, что к нему рабыню будут закреплять за лодыжку. Однако мой друг, воспользовавшись рабскими наручниками, пристегнул свою красотку к кольцу за шею. Одни браслет он защёлкнул на кольце, другой на ошейнике девушки. В результате, Фебе пришлось лежать на животе на камнях мостовой, вплотную к стене. Глаза девушка держала закрытыми, видимо яркий солнечный свет слепил её. Марк довольно грубо пнул рабыню боковой поверхностью стопы.

— Господин, — обрадовалась девушка и вскарабкалась на колени, оставаясь согнутой в три погибели, поскольку её шея по-прежнему удерживалась у кольца.

— Она косианка, — сказал мне Марк.

— Нет, — ответил я. — Она всего лишь рабыня.

— Ты голодна? — спросил он, обращаясь к Фебе.

— Да, Господин, — отозвалась она.

— Возможно, — зло усмехнулся юноша, — сегодня я тебя кормить не буду.

— Мне не разрешено лгать моему владельцу, — сказала девушка.

— Рабыня, как любое другое животное, — заметил я, — может быть оставлена голодной.

— Верно, — согласился со мной Марк, и присев у стены отстегнул браслеты из кольца и ошейника.

— Я, кстати, тоже, голоден, — сообщил я.

— Ну и замечательно, — кивнул парень.

— На Изумрудной улице много продуктовых магазинов, — сказал я.

— Это далеко? — уточнил мой друг.

— В двух шагах, — заверил его я, и уже через мгновение мы шли по улице, возвращаясь по тому же маршруту, по которому пришли сюда, теперь двигаясь на север по проспекту Центральной Башни, мимо магазинов, фонтанов и колонн.

Немного позже мы свернули налево, по направлению к Изумрудной улице. Феба, руки которой снова были закованы в наручники за спиной, семенила следом на своим господином.

— Смотри-ка, — указал я вверх.

— Ещё один косианский тарнсмэн, — прокомментировал мой друг.

— Точно, — кивнул я.

— Медь, медь для храма, — выкрикивал Посвящённый, встряхивая поднос на котором позвякивали несколько бит-тарсков.

— Как Ты думаешь, чего хотят косианцы? — поинтересовался Марк.

— Думаю, разрушения ворот Ара, — предположил я.

— Но это же абсурдно, — заметил Марк.

— Верный, — признал я.

— Они никогда на это не пойдут, — сказал он.

— Нет, — согласился я, хотя в моём голосе уверенности не было.

7. Ар освобождён

Нас толкали со всех сторон.

— Прислушайся к звону, — сказал Марк.

— Похоже на радостный перезвон, — усмехнулся я.

Дело было спустя два дня после того, как мы впервые прочитали сообщение о предложении мира от Луриуса из Джада.

— Ура Ару! Ура Косу! — самозабвенно орали люди вокруг нас.

Столпотворение была жутким, нас чуть ли не сносили с ног.

— Они прибыли? — нетерпеливо спросил какой-то мужчина.

— Да, — ответил другой, напирая вперёд, пытаясь выйти на проспект.

— Назад, — потребовал стражник. — Назад.

Мы пришли к этому угол дававшему наилучший обзор, задолго до начала. Было ещё темно, и всё же, здесь уже было много тех, кто пришли ещё раньше, запасясь одеялами, чтобы спать прямо на мостовой. Отсюда открывался вид на открытую круглую площадку? расположенную перед Центральной Башней, в центре парка, на полпути между парадной лестницей и проспектом.

— Ура Ару! Ура Косу! — слышалось со всех сторон.

Многие люди имели при себе маленькие косианские флажки, которыми то и дело размахивали. Заметны были в толпе и флажки цвета Ара.

На следующую ночь после опубликования манифеста Луриуса из Джада ворота Ара были демонтированы и сожжены. Кое-кто из граждан города попытались воспрепятствовать этому, но были разогнаны дубинками и мечами. Вспыхнули даже мятежи небольших отрядов стражников, решительно настроенных занять свои посты на стенах, но они оказались единичными и по большей части погасли сами собой, когда выяснилось, что приказы исходят непосредственно из Центральной Башни. Однако было два серьёзных выступления стражников, не поверивших ни приказам, ни увещеваниям. Оба они были жестоко подавлены таурентианской гвардией. Гней Лелиус как оказалось, был смещён с должности Серемидием, который сам с прискорбием охарактеризовал свои действия как военный переворот. При этом путчист заявил, что взял власть временно, и будет удерживать её только до того момента, когда Высший Совет, отныне представляющий гражданскую власть в Аре, не выберет нового лидера, кто бы им ни был Администратор, Регент, Убар или Убара.

— Я себе даже представить не мог, что увижу, как горят ворота Ара, по крайней мере, не думал, что они могут сделать это сами, — проворчал Марк.

— Я тоже, — заверил его я.

Металлические конструкции были вырваны из них, и отправлены на переплавку. Огромные деревянные брусья разломаны, сложены в гигантские костры и подожжены. Думаю, что свет от их пламени был видим за пятьдесят пасангов. Мы с Марком, и жавшаяся к нему Феба, некоторое время наблюдали, как горят большие ворота. Многие горожане тоже вышли той ночью за стены, кто смотрел на это безучастно, кто-то в горе, другие недоверчиво. Мы могли видеть их лица в пляшущем свете пламени. Лица многих были залиты слезами. Кое-кто рыдал и рвал на себе волосы и одежду. Жар от огня шёл такой, что ощущался даже ста ярдах костра. Сколько раз я проходил через эти ворота!

Затем мы услышали приветственные крики, доносившиеся издали.

— Кос в городе, — констатировал Марк.

— Наконец-то мы свободны! — закричал какой-то мужчина.

— Нас освободили! — радовался другой, размахивая косианским флажком на маленькой палочке.

Город был красочно украшен лентами и гирляндами. Я с трудом слышал Марка стоявшего рядом со мной. Звон сигнальных рельсов и колоколов, рёв толпы глушили все прочие звуки.

— Не пойму, чему можно радоваться в такой день? — спросил у меня Марк.

— Откуда мне знать, — пожал я плечами. — Я же не из Ара.

— Как думаешь, косианцы теперь разграбят и сожгут город? — поинтересовался юноша.

— Нет, — мотнул головой я.

— Но они уже внутри стен, — напомнил он.

— Отборные, дисциплинированные отряды, скорее всего, в основном из регулярных частей, — объяснил я.

— Ты считаешь, что они не будут сжигать Ар? — уточнил мой друг.

— Нет, конечно, — сказал я. — Ценность Ара как трофея в его теперешнем виде, куда выше, чем в виде пепла.

— А разве население побеждённого города не должно быть перебито? — спросил Марк.

— Такой исход в данном случае крайне сомнителен, — заметил я. — Ар — это своего рода огромный резерв навыков и талантов. Это тоже ценный трофей.

— Вот только я не сомневаюсь, что город они разграбят, — сказал он.

— Возможно, — не стал спорить я, — но только постепенно.

— Не понял, — удивился мой друг.

— Изучи кампании Дитриха из Тарнбурга, — посоветовал я.

Марк непонимающе посмотрел на меня.

— Нисколько не сомневаюсь, но Мирон Полемаркос с Коса, как и его советники, их изучали.

— Ты говоришь загадками, — надулся Марк.

— Я вижу их! — выкрикнул какой-то горожанин.

— Смотрите туда, у Центральной Башни! — закричал другой.

На краю парка, окружавшего высокую Центральную Башню, была возведена платформа, видимая издалека, чтобы тысячи собравшихся на улицах могли бы засвидетельствовать то, что должно было произойти. Мы с Марком и вовсе находились всего в нескольких ярдах от этой платформы. На платформу можно было подняться по двум пандусам. Один был сооружён со стороны Центральной Башни, а второй со стороне проспекта. Феба испуганно жалась к спине Марка, цепляясь за его тунику. Она небезосновательно боялась быть оторванной от нас в толпе.

— Смотрите, там у подножия платформы! — указал мужчина, стоявший рядом.

— Слин, негодяй, тиран! — послышались выкрики.

Толпа начала бесноваться в гневе и ненависти. Вдоль одной из сторон платформы, ведомая дюжиной цепей, прикреплённых к тяжёлому железному ошейнику, появилась жалкая спотыкающаяся фигура, ноги которой были закованы в кандалы. В фигуре с трудом можно было узнать бывшего регента Гнея Лелиуса, всё тело которого было туго оплетено цепями. Каждую из дюжины цепей держал ребёнок. Ещё несколько детей со стрекалами в руках, вились вокруг него, словно жалящие мухи. Время от времени, получая разрешение от наблюдавшего за ними таурентианца, они выскакивали вперёд, ударяя беспомощную фигуру. Всё это вызывало взрывы смеха в толпе. Бывший регент был бос, одет в какие-то разноцветные тряпки, которые больше подошли для какого-нибудь мима вышедшего на подмостки с комичной пантомимой. Впрочем, а чем ещё был теперешний спектакль, подумалось мне. Похоже, у Гнея Лелиуса могла быть некая, пусть и призрачная надежда на то, что ему удастся избежать казни на колу на стене Ара. Возможно, у него был шанс, что его пошлют в Тельнус, чтобы во дворце Луриуса из Джада ради развлечения последнего пройти через судилище, а потом всю жизнь провести в клетке в качестве шута.

— Слин! Тиран! — скандировали люди.

Кое-кто выбежал из толпы, чтобы бросить в него остраку.

— Забери свою остраку, тиран! — кричали они.

Гней вздрагивал каждый раз, когда какой-нибудь из этих маленьких снарядов попадал в него. Это были те самые остраки, которые ещё несколько дней назад стоили на вес золота, разрешения, пропуска, дававшие шанс остаться в городе. После сожжения ворот, конечно, какая-либо потребность в них отпала.

— Мы теперь свободны! — выкрикнул один из выбежавших, швыряя свою остраку в бывшего регента.

Потом ещё несколько человек выскочили из толпы, попытавшись подобраться поближе к фигуре своего бывшего правителя, на таурентианцы отреагировали стремительно, тычками и ударами своих копий оттеснив их обратно.

Наконец, Гнея Лелиуса довели до переднего пандуса платформы. Многие в толпе, только теперь увидев его, заорали от ненависти. Там его поставили на колени, и дети, пристегнув цепи к заранее установленным по кругу кольцам, ушли. Тем, что несли стрекала разрешили в последний раз, к удовольствию толпы, ударить бывшего регента, после чего увели и их.

Звуки барабанов и труб, и прежде долетавшие до нас справа, теперь стали ближе и отчётливее.

— Смотрите! — указал какой-то горожанин в направлении Центральной Башни, из которой, только что появились генерал и его свита.

— Это — Серемидий и члены Высшего Совета! — воскликнул кто-то.

Серемидий, которого я не видел со времени Миния Хинрабия Тэнтиуса и Цернуса, вместе с другими, которые, насколько я понял, были членами Высшего Совета, прошествовали от ступеней Центральной Башни и поднялись на платформу.

— Он не в одеждах кающегося или просящего! — послышался чей-то радостный крик.

— Он в униформе! — подтвердил другой голос.

— Смотрите, — восторженно закричал ещё один. — Он при мече!

— Серемидий сохранил свой меч! — закричал какой-то мужчина, передавая эту новость тем, кто стоял дальше от платформы.

Это было встречено с большим воодушевлением и приветственными криками присутствующих.

Как только члены Высшего Совет заняли места на платформе, сам Серемидий спустился оттуда в сторону Центральной Башни и замер у подножия пандуса.

Наконец, звон сигнальных рельсов и колоколов начал стихать. Первыми прекратили звучать те, что были установлены в Центральной Башне, а затем дальше и дальше, пока не замолкли по всему городу. Однако это произошло слишком быстро, чтобы было следствием того, что звонари ориентировались на звук центральных колоколов, скорее им был подан некий сигнал, скорее всего, с Центральной Башни. Возможно это были флаги или огни, трудно сказать.

Люди в толпе начали удивлённо озираться.

Теперь, когда звон стих, на какое-то мгновение стали совершенно отчётливо слышны барабаны и трубы приближающихся косианцев. Но почти сразу стихли и они. Однако я нисколько не сомневался, что их колонны по-прежнему продолжают двигаться на север по проспекту Центральной Башни.

Затем Серемидий начал вновь подниматься по пандусу наверх платформы, на этот раз, сопровождая фигуру, одетую и скрытую под ослепительно белой вуалью. Фигура двигалась очень изящно, её голова была скромно опущена вниз, пальцы её левой руки опирались на ладонь Серемидия.

— Нет! Нет! — раздались протестующие крики в толпе, едва фигура оказалась на поверхности платформы. — Нет!

— Это — Талена! — заплакал какой-то мужчина.

Фигура, конечно, была одета в одежды сокрытия и скрыта под вуалью, но у меня не было никакого сомнения, что это действительно была Талена, в прошлом дочь Марленуса из Ара, Убара Убаров.

— Она не в перчатках! — закричал кто-то.

— Она босая! — воскликнул другой.

Марк резко обернулся и раздражённо посмотрел вниз на Фебу, вцепившуюся в его руку. Девушка немедленно опустила голову вниз. В другой раз, она бы ещё и на колени опустилась, но в такой давке её могли опрокинуть и просто затоптать. Феба в этот раз была одета в свою короткую рабскую тунику, которая, конечно, очень мало что скрывала из её очарования. Я окинул взглядом её обнажённые лодыжки, икры и бёдра. Кроме того, она была босой. Это полностью соответствовало ей, в конце концов, она была рабыней, а им редко предоставляют привилегию обуви. Мой взгляд поднялся выше, скользя по телу цепляющийся за Марка красотки. Да, она была необыкновенно привлекательна. Феба на мгновение подняла голову, но встретившись со мной глазами, снова быстро её опустила. Рабский кушак, высоко повязанный на ней, перекрещенный спереди, подчеркнул очарование её маленьких грудей. Можно было только порадоваться за Марка. Прекрасная ему досталась рабыня. А вот я оставался в одиночестве, так и не обзаведясь невольницей. Честно говоря, было даже немного жаль себя.

— Она вышла в одеждах кающейся или просящей! — тревожно крикнул ещё один горожанин.

— Нет, Талена! — послышались крики со всех сторон. — Нет, Талена! Не делай этого.

— Мы не позволим! — закричал мужчина.

— Только не наша Талена! — заплакала женщина.

— Как безобразна может быть толпа, — заметил Марк.

— Ар не стоит такой цены! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Лучше предать город огню! — закричал другой.

— Давайте бороться! Давайте бороться! — послышались мужские крики.

Несколько мужчин выскочили из толпы на улицу, но на их пути встали таурентианцы державшие копья поперёк, изо всех сил пытаясь сдержать их порыв.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Кажется, назревает бунт.

— Если так, — сказал я, — то давай выбираться отсюда.

— У меня будет шанс сунуть нож под рёбра кое-кому из этих товарищей, — зло прищурившись, заявил Марк.

— Фебу могут поранить, — намекнул я.

— Она — всего лишь рабыня, — пожал плечами Марк, но я видел, как он обхватил девушку руками, готовясь прорываться сквозь толпу.

— Подожди, — остановил я его, уже готового начать отступление.

Талена, стоявшая на верху платформы, протянула руки открытыми ладонями к толпе, и начала ими размахивать в жесте отрицания, даже как-то немного отчаянно.

Это не могло не заставить меня улыбнуться. Такое поведение с её стороны едва ли соответствовало достоинству предполагаемой дочери Убара, не говоря уже об одежде кающейся или умоляющейся.

— Она призывает нас успокоиться! — догадался какой-то мужчина.

— Она умоляет нас отступить, — заметил другой.

— Благородная Талена! — всхлипнул какой-то юнец.

Напиравшая толпа дрогнула, и люди с улицы начали один за другим возвращаться назад в толпу.

Теперь, когда толпа, смущенная и разделенная на фракции, казалось, стала более управляемой, Талена склонила голову и одновременно подняла руки ладонями вверх, в жесте смирения и благородства, призывая тем самым толпу сдать назад.

— Она не желает нашей помощи, — пришёл к выводу один из напиравших.

— Она боится, что мы можем пострадать из-за неё, — простонал другой.

На мой взгляд, это было весьма спорное утверждение. Если бы Талена, лично, внезапно, по своему собственному желанию не начала ясно, энергично и даже отчаянно сигнализировать толпе, то платформа, парк и проспект, возможно, заполнились бы разгневанными горожанами, полными намерения спасти её. Горстка гвардейцев была бы просто сметена, как листья ураганом.

— Не позволяйте ей сделать это, Серемидий! — послышался отчаянный крик из толпы.

— Защити Талену! — закричали срезу с нескольких сторон.

Но теперь уже Серемидий вытянул руки вперёд ладонями вниз, и спокойно поднял и опустил их несколько раз.

Толпа загудела тревожно и угрожающе.

— Талена собирается пожертвовать собой ради нас, ради города, ради Домашнего Камня! — заплакал мужчина стоявший рядом.

— Ей нельзя позволить сделать это, — заявил его сосед.

— Мы не дадим ей сделать это! — внезапно воскликнул другой горожанин.

— Давайте действовать! — призвал третий.

Толпа дрогнула и снова качнулась вперёд. Этот внезапный, пока ещё лёгкий нажим, свидетельствовал о новом начинающемся волнении. Таурентианцы, опять выставили вперёд древки копий, готовясь отжимать толпу назад.

Руки Серемидия продолжали двигаться вверх-вниз, призывая к терпению и спокойствию. Наконец, толпа снова затихла, но над площадью по-прежнему висело ощутимое напряжение. Сейчас было достаточно одной маленькой искры, чтобы вспыхнуло насилие. Я чувствовал, что люди в толпе по-прежнему близки к точке кипения. В таких ситуациях часто устанавливается некое неустойчивое равновесие, когда даже малейшего усилия, самого на вид незначительного стимула, слова, жеста, может хватить, чтобы вызвать внезапную, сокрушительную реакцию.

Серемидий, снова протянул свою руку к Талене, и повёл вперёд к переднему пандусу. Когда они приблизились к фигуре Гнея Лелиуса, закованного в цепи и стоящего на коленях у подножия, Талена отшатнулась, как если бы от отвращения. Она даже выставила перед собой свою маленькую ручку с распростёртыми пальцами, словно пытаясь отгородиться от бывшего регента, словно один вид этого человека ей был противен, как будто она не могла перенести даже мысли о том чтобы находиться с ним рядом. Женщина даже повернулась к Серемидию, как бы умоляя его со всей своей жалобной уязвимостью кающегося или просящего, что он не подводил её близко к этому одиозному субъекту, который привёл её город к такой скорбной катастрофе и страданиям. Серемидий, казалось, поколебался мгновение, а затем, сделав вид, что принял твёрдое, однако, может быть не совсем благоразумное решение, любезно, и с большим почтением, провёл Талену к месту удалённому от стоящего на коленях Гнея Лелиуса. Толпа одобрительным гулом приветствовала его действия.

— Молодец, Серемидий! — послышался мужской голос.

В тот момент, когда генерал поводил Талену к выбранному для неё месту, в нескольких шагах от Гнея Лелиуса, она немного приподняла край своих белых одежд правой рукой так, что он немного оголил лодыжки. Таким образом, те, кто, возможно, ещё не заметил того факта, что она была босой прежде, теперь могли в этом удостовериться. С моей точки зрения, эта незначительная демонстрация, столь очевидно естественный, если не небрежный, сделанный как будто для того, чтобы не споткнуться, этот акт, так тонко просчитанный, мог бы стоить скромности для предполагаемой дочери Марленуса Ара.

Мужчина, стоявший около меня, спрятал лицо в руках и заплакал. Марк окинул его взглядом полным высокомерного презрения.

В следующие мгновение, заставив меня, и несомненно многих других в толпе, вздрогнуть от неожиданности, тишина взорвалась рёвом труб и рокотом барабанов. Все дружно повернули головы вправо, откуда прилетел звук. На площадь, ровными колоннами, печатая шаг, втягивались солдаты регулярных полков Коса. Все в новой униформе яркого синего цвета, с отполированными до блеска шлемами и щитами. Возглавляли колонны многочисленные знаменосцы и штандартоносцы, явно представляя гораздо больше полков чем, было в городе в настоящее время, а также музыканты. Фланги колонн обрамляли всадники на тарларионах, двуногих и четвероногих. Мостовая дрожала под лапами этих животных. Поверни сейчас наездники своих животных в толпу, и они бы, походя, растоптали сотни людей.

Теперь, когда здесь появились отряды сил Коса, толпа стала казаться странно покорной. Это уже была не горстка таурентианцев, которых можно было бы смести со своей дороги, как фигуры с доски каиссы. Это были воины в сомкнутых рядах, и можно было не сомневаться, что многие из них видели не одно сражение. Выступить против таких, было бы всё равно, что бросится на утыканные ножами стены Тироса.

А случись так, что колесо войны обернётся другой стороной, и им приказали бы атаковать, то они, обнажив мечи, возможно, убили бы тысячи, просто выкосив толпу, пойманную в ловушку их собственной численности, словно крестьяне са-тарну.

Под дробь барабанов и завывание труб, с чётким единым стуком сотен подошв, прибывшие одновременно остановились. Первые шеренги косианского воинства замерли, лишь нескольких ярдов не дойдя до переднего пандуса.

Мне показалось, что я заметил, как задрожала фигура Талены, впрочем, как и фигуры всех остальных, кто стоял на платформе. Возможно, только теперь до них до всех дошло, подумал я, что может означать наличие косианцев в их городе. Интересно, осознали ли они теперь, насколько в действительности уязвимы были и она сама, и горожане, и весь Ар целиком, и что такие парни могут сделать со всем этим, стоит им только захотеть. Женщина была одета в белые одежды кающейся или просящей. Кстати, предполагается, что кающиеся и просящие должны быть голыми под такими одеждами. Впрочем, в том, что Талена поступит в соответствии с этим правилом, я сильно сомневался. Хотя, она наверняка хотела бы, чтобы добропорядочные граждане Ара полагали, что она была способна и на такое.

На мгновение наступила такая тишина, что казалось, пролети сейчас муха, и её услышали бы на другом конце площади. Ужасная тишина.

— Мирон, — услышал я тихий шёпот. — Мирон Полемаркос с Коса!

Какое-то время я ничего не видел, только толпу, платформу и группу людей на ней, а также косианцев, музыкантов и солдат, как пехотинцев, так и всадников, в нескольких ярдах справа, а также знаменосцев, некоторые из которых держали даже штандарты наёмных компаний, например я опознал штандарт Рэймонда из Рив-дэ-Бойса.

— Он подъезжает! — услышал я чей-то комментарий.

Полемаркос, если это был действительно он, подумалось мне, должен быть очень уверен в своей безопасности, раз он решился так войти в Ар. Я не думал, что Убар Коса Луриус из Джада, поступил бы столь же опрометчиво. Впрочем, Луриус, вообще крайне редко покидал окрестности своего дворца в Тельнусе. А вообще, ни для кого не секрет, сколь многие триумфы в гореанской истории были испорчены болтом ассасина.

— Вижу его! — сообщил я Марку.

— Я тоже, — кивнул он.

Феба привстала на цыпочки, цепляясь за руку Марка, и изо всех сил пытаясь бросить взгляд поверх плеча своего господина. Её стройное, соблазнительное тело натянулось как тетива. Девушка вытягивала шею, но, насколько я смог понять, мало что смогла рассмотреть. Зато, я отметил, как прекрасно смотрится на её горле плотно подогнанный ошейник. Надо признать, что это простое стальное кольцо с замком, необыкновенно усиливает привлекательность и красоту женщины.

Через мгновение большой двуногий тарларион, в золочёной броне, с полированными когтями, натёртой до блеска чешуёй, повернулся и замер перед знаменосцами. Следом за ним подошли несколько других тарларионов, столь же великолепных, но несколько меньших ростом, и с более слабой бронёй, зато с более мощными всадниками. Мирон, или тот, кто действовал от его имени, перекинул ногу через круп своего ящера, и вставив её в стремя, висевшее чуть ниже основного, дополнительное стремя предназначенное для оставления седла, или наоборот для подъёма на него, и сошёл на мостовую. Было любопытно посмотреть на человека, о котором я столько слышал, но ещё ни разу не видел. Это был высокий мужчиной, в золотом шлеме с плюмажем, а также в золочёном плаще. Из оружия на его поясе был обычный гладий, короткий меч, наиболее распространённое оружие гореанских пехотинцев, и кинжал. Однако в седельных ножнах, имелся и более длинный клинок, двуручный ятаган, довольно полезное оружие для поражения других всадников. А вот копья или пики в специальном тубусе седла не было. Наконец, мужчина снял свой шлем и вручил его одному из своих телохранителей. Мирон оказался довольно красивым длинноволосым товарищем. Помнится, когда-то он находился под влиянием смазливой рабыни Люсилины до такой степени, что чуть ли не консультировался с ней по вопросам государственной важности. В результате, она оказалась посвящена в слишком многие тайны. Дошло до того, что её влияния на Полемаркоса стали бояться, и за расположение этой девки конкурировали даже свободные мужчины. Одно её слово или взгляд могли означать грань между карьерой и опалой, между честью и позором. А потом Дитрих из Тарнбурга принял кое-какие меры, и она была похищена и доставлена в его руки раздетой, как любая другая рабыня. Потом, он выпотрошил из неё всю сколь-нибудь важную информацию. А когда от бывшей наперсницы Мирона осталась только смазливая рабская оболочка, лихой капитан переименовал её в «Лючиту», превосходное имя для рабыни, надо признать, а главное очень отличающееся от престижного имени «Люсилина», которое, возможно, украсило бы даже свободную женщину. Кстати, Дитрих отдал её одному из своих самых низких солдат, в качестве рабыни для удовольствий и работы. В последний раз я видел её, будучи в Брундизиуме, среди прочих невольниц, принадлежавших разным наёмникам из отряда капитана, который тогда идентифицировал себя как Эдгар из Тарнвальда. Понятия не имею, где может быть сейчас этот Эдгар из Тарнвальда вместе со своими людьми. Подозреваю, что к настоящему времени Мирон уже пришёл к пониманию того, что долгое время был покладистым простофилей, одураченным хитрой женщиной, к тому же, бывшей всего лишь рабыней. Не думаю, что это произойдёт с ним снова. Наверняка у него теперь появились намного лучшие идеи относительно полезности и назначения женщин.

Мирон, а теперь я полагал, что это действительно был он, в сопровождении двух офицеров, каждый из которых нёс какой-то пакет, поднялся на платформу.

Серемидий приблизился к нему и, вытащив свой меч из его ножен, повернул его, и протянул Мирону, рукоятью вперёд.

— Мирон не принял меч! — прокомментировал мой сосед.

Действительно, Полемаркос, великодушным жестом, возразил оружие Серемидию, и тот, верховный генерал Ара, вложил его обратно в ножны.

— Ура Ару! Ура Косу! — прошептал мужчина стоявший неподалёку.

Толпа замерла, поскольку в следующий момент Серемидий протянул руку к Талене, и подвёл её к Мирону.

— Бедная Талена, — прошептал какой-то мужчина, не отрывая глаз от склонившей голову женщины.

Дочери побеждённых Убаров часто украшают триумфы своих победителей. Это может быть сделано разными способами. Иногда их, голых и закованных в цепи, ведут у стремени, иногда они идут среди рабынь, держа другие трофеи, золотые сосуды и прочие, иногда их демонстрируют на фургонах или телегах, держа в клетке с самкой верра или тарска, и так далее. Почти всегда их публично и церемониально порабощают, либо до, либо по окончании триумфа, или в их собственном городе или в городе завоевателя. Мирон, однако, низко поклонился Талене, возможно, таким образом, отдавая должное благородству и величественности её статуса, статуса свободной женщины.

— Ничего не понимаю, — буркнул Марк.

— Подожди, — сказал я ему.

— Он что, даже не будет её раздевать, и заковывать в цепи? — озадаченно спросил мой друг.

— Смотри, — отмахнулся я.

— Она же должна быть в его палатке, в качестве одна из его женщин, ещё до заката, — заметил он.

— Смотри, — повторил я.

— Нет, возможно, конечно, что он хочет сохранить её для садов удовольствий Луриуса из Джада, или для конур его домашних рабынь, если она окажется не достаточно красива для садов удовольствий, — предположил Марк.

— Подожди ещё немного и сам всё узнаешь, — посоветовал я.

Талена, мне ли не знать, была изумительно красивой женщиной, с кожей оливкового оттенка, тёмными глазами и волосами. Я нисколько не сомневался, но что она вполне достойна садов удовольствий любого Убара, и даже если бы на чей-то вкус она имела не совсем то качество, то она всё равно оказалась бы там. Исключения зачастую делаются для особых женщин, например для бывших врагов, и у меня было мало сомнений, что такое исключение было бы сделано для дочери Убара, или той, которая считает себя таковой. Просто нужно помнить и то, что содержание в саду удовольствий не обязательно всегда рассматривается только в одном свете. Например, в таком саду могут содержаться женщины, которые являются, в некотором смысле, прежде всего трофеями. Конечно, Талена могла бы рассматриваться, скажем, с точки зрения Луриуса из Джада, именно как такой трофей. В действительности, есть мужчины, которые, являясь в душе скорее коллекционерами, используют свои сады, главным образом, для размещения своей коллекции, например, различных типов женщин, отобранных, возможно, прежде всего, глазами в качестве иллюстрации и показа, различных форм женской красоты, или даже их уникальных или редких клейм.

Мирон, выпрямившись, обернулся к одному из своих сопровождающих, каждый из которых держал по мешку.

— Что лежит в его мешке? — шёпотом поинтересовался кто-то.

— Рабские наручники, кандалы и прочие подобные вещи, — проворчал его сосед.

— Нет, смотрите! — воскликнул первый.

— Ой! — удивился Марк.

Мирон вытащил из мешка, услужливо подставленного одним из его товарищей, блеснувшую на солнце вуаль. Вытряхнув этот предмет, он продемонстрировал его толпе.

— Это — вуаль свободной женщины! — послышался обрадованный голос.

Полемаркос тут же вручил вуаль Талене, принявшей её с благодарностью.

— Ничего не понимаю, — пробурчал мой друг.

— Наверное, это будет все, что ей дадут, — сердито высказался мужчина.

— Точно, эта такая косианская шутка, — поддержал его другой, — а потом они сорвут это с неё, когда пожелают.

— Косианский слин, — прошипел третий.

— Мы должны бороться, — потребовал четвёртый.

— Мы не можем, — осадил его пятый. — Это безнадежно.

Четвёртый только разочарованно застонал.

Однако Мирон на этом не остановился, и, из того же самого мешка, вынул набор украшенных одежд сокрытия и, снова показав их толпе, как уже сделал это с вуалью, передал их Талене.

— Почему они дают ей эти предметы одежды? — осведомился какой-то горожанин.

— Это — косианские одежды, — заметил другой.

— Возможно, они считают, что Луриус из Джада должен быть первым, кто увидит её полностью в его апартаментах удовольствий, — предположил третий.

— Горе — Талене, — пошептал четвёртый.

— Горе — нам, горе — всему Ару! — простонал пятый.

— Мы должны бороться, — снова послышался решительный голос.

— Это безнадежно! — опять осадил его менее решительный горожанин.

— Нет, смотрите! — указал кто-то. — Он снова кланяется ей. Мирон Полемаркос согнул спину перед нашей Таленой!

Талена тоже склонила голову, как будто несколько застенчиво и с благодарностью, перед косианским командующим.

— Она принимает его уважение! — воскликнул кто-то.

— Кажется, что теперь она хочет уйти, — прокомментировал другой голос.

— Бедная скромная маленькая Талена! — посочувствовал третий.

Безусловно, могло показаться, что теперь Талена, одолеваемая скромностью, и благодарно прижимавшая к себе одной рукой полученные наряды, другой рукой пытавшаяся натянуть ниже белые одежды, чтобы полностью скрыть свои приоткрытые щиколотки, собиралась покинуть платформу.

Рука Серемидия однако мягко остановила её движение.

— Скромная Талена! — воскликнул кто-то.

— Она же не рабыня, — проворчал другой, сердито блеснув глазами на одетую только в короткую рабскую тунику Фебу, которая испуганно ещё плотнее прижалась к Марку.

— Сейчас Мирон будет говорить, — послышался мужской голос из толпы.

Полемаркос повернулся лицом к переднему пандусу платформы. Гней Лелиус, прикованный цепями стоя на коленях, находился впереди и справа от него.

Встав на краю платформы, и выдержав драматическую паузу, Мирон заговорил. Голос у него оказался ясным, сильным и звучным. Акцент был косианским, конечно, но у него, как у представителя высшей касты этот акцент был понятен всем. Кроме того, он старался говорить отчётливо и медленно.

— От имени моего Убара и вашего друга, Луриуса из Джада, — начал он, — я поздравляю всех вас.

Затем он повернулся к Талене, стоявшей немного позади него, с рукой в руке Серемидия, который делал вид, что предоставляет ей необходимую доброжелательную поддержку в такой волнительный момент.

— Прежде всего, — продолжил Мирон, — я передаю поздравления Луриуса из Джада Талене из Ара, дочери Марленуса, Убара Убаров!

Талена склонила голову, принимая поздравления.

— Ура Косу! — закричал мужчина в толпе.

Мирон снова повернулся к толпе.

Я нисколько не сомневался, что у этого начального впечатляющего приветствия Талены, имелось свое значение. Кроме того, я отметил, что она воспринималась Косом как дочь Марленуса Ара, несмотря на то, что сам Марленус от неё отрёкся. Конечно, признавая её дочерью Марленуса, Кос недвусмысленно давал всем понять, что он, скорее всего, не будет выдвигать каких-либо возражений, если она, или другие от её имени, предъявят свои претензии относительно престолонаследования в Аре. Помимо этого, хотя я и не думал, что сам Луриус из Джада признавал Марленуса Убаром Убаров, поскольку он, как мне кажется, давно примерял этот титул на себя, эта ссылка оказалась разумной со стороны Мирона. Это был ясный посыл патриотическим чувствам в Аре. И, естественно, эта ссылка на Марленуса, должна была подсветить образ самой Талены, которая таким образом исподволь характеризовалась как дочь Убара Убаров.

— Мои поздравления, также, — продолжил свою речь Мироном, — нашим друзьям и братьям, благородному народу Ара!

Люди в толпе удивлённо посмотрела друг на друга.

— С сегодняшнего дня, — объявил Полемаркос, — вы свободны!

— Ура Косу! Ура Ару! — закричал человек в толпе.

— Тиран и наш общий враг, — воскликнул косианец, экспансивным жестом указывая на Гнея Лелиуса, — побеждён!

— Убить его! — начали бесноваться люди в толпе.

— На стену его! — предложил кто-то.

— На кол! — закричал другой.

— Мир, дружба, радость и любовь, — призвал Мирон с высоты платформы, — мои братья из Ара!

В этот момент, один из членов Высшего Совета, по-видимому, чиновник, который прежде был непосредственным заместителем регента Гнея Лелиуса по гражданским делам, как Серемидий, отвечал за военную сферу, выступил вперёд, возможно, чтобы ответить Мирону, но был остановлен Серемидием и возвращён на место.

— Я говорю сейчас от имени Талены из Ара, дочери Марленуса, Убара Убаров, — объявил Серемидий. — Она, от своего имени, и от имени народа и Домашнего Камня Ара, благодарит наших друзей и братьев с Коса за освобождение её города от тирании Гнея Лелиуса и за свободу его граждан!

Моментально после его слов, несомненно, по заранее оговоренному сигналу, звонари ударили в большие сигнальные рельсы Центральной Башни, а через мгновение их поддержал звоном весь город. На какое-то время стало трудно, что-либо расслышать, поскольку к звону присоединился громкий, неудержимый, дикий, благодарный и ликующий приветственный рёв толпы.

— Ура Косу! Ура Ару! — оглушительно ревела площадь.

От крика и звона можно было оглохнуть. Мирон и оба его помощника принялись зачёрпывать из второго мешка, пригоршни монет, серебряных, кстати, и забрасывать их в толпу. Люди хватили их, кто на лету, кто падая на четвереньки. Таурентианцы теперь спокойно отошли от края толпы. Больше не было какой-либо опасности того, что она закипит и вспыхнет недовольством. Я заметил, что пока Мирон со товарищи разбрасывали монеты, Серемидий, помахивая толпе вместе с Таленой, руку которой он не выпускал из своей, а за ним и весь Высший Совет, покинули поверхность платформы. Кроме того, к платформе, почти никем незамеченные, подошли несколько косианцев. Один из них схватив Гнея Лелиуса за волосы, согнул его, опустив голову почти до земли. Другой накинул короткую, не больше пары гореанских футов, цепь, на его шею, а другой её конец примкнул к одной из тех цепей, что во множестве опутывали тело пленника. Теперь мужчина не мог разогнуть спину, чтобы встать вертикально. Ходить теперь ему пришлось бы постоянно согнутым в поясе. Затем таурентианец освободил шею бывшего регента от тяжёлого ошейника с дюжиной цепей, посредством которых дети привели его сюда. После этого Гнея Лелиуса, одетого в разноцветные клоунские тряпки, закованного в кандалы, почти скрытого под множеством цепей, и отчаянно пытающегося сохранить равновесие, делая короткие семенящие шаги, на коротком поводке потащили прочь от платформы. Дважды, пока он оставался в моём поле зрения, мужчина падал, но после того, как охранники тыкали в него торцами своих копий и грубо тянули вверх, он неуклюже поднимался, чтобы снова продолжить свой путь на юг по Проспекту Центральной Башни, подгоняемый ударами косианцев. Кое-кто в толпе, видя как его проводят мимо них, столь смешно одетого, согнутого, спотыкающегося и беспомощного, тыкали в него пальцами и ревели от радости. Другие наоборот с ненавистью выкрикивали оскорбления, проклинали его, плевали и даже пытались ударить.

— Дурак! — выкрикивали некоторые из них.

— Шут! — кричали другие.

— Тиран! Тиран! — скандировали третьи.

Ну что ж, на мой взгляд, нарядив Гнея Лелиуса в одежды комика, а точнее дурака или шута, заговорщики поступили вполне благоразумно, со своей точки зрения, конечно. Это почти на сто процентов устраняло не только возможность его возвращения во власть, при условии, что ему удастся вернуть себе свободу, но даже вероятность того, что в городе могла бы сформироваться сторона, которая могла бы одобрить это. Конечно, даже его самые близкие сторонники оказались замешаны в его обман. Однако заговорщики не могли не понимать, что многие в Аре прекрасно знали, или в конечном итоге, рано или поздно, пришли бы к пониманию того, что Гнею Лелиусу, независимо от того, что, возможно, было его ошибками на посту лидера во время кризиса, до тирана было далеко. В конце концов, все его ошибки были так или иначе связаны с излишней толерантностью, поисками компромиссов и решений, удобных для всех, каковая политика, в конечном итоге и позволила Косу и его приверженцам работать почти не встречая сопротивления в городе. Именно эта политика привела к тому, что Ар был забран и у него, и у себя. Нет, рано или поздно, наверняка скажут люди, тираном он не был, скорее он был просто дураком.

— Тиран! Тиран! — выкрикивали люди.

Луриус из Джада, конечно, тоже прекрасно знал, что Гней Лелиус никогда не был тираном.

— Тиран! — скандировала толпа. — Тиран!

Я ещё некоторое время смотрел в ту сторону, куда увели бывшего регента. Похоже, что его увезут на Кос. Возможно, что в конце своего пути он украсит двор Луриуса из Джада, в качестве дурачка посаженного на цепь. Не удивлюсь, что потом он будет развлекать гостей на пирах, изображая танцующего на поводке слина.

Разбросав все имевшиеся в мешке монеты, Мирон приветственно поднял руки к толпе. Толпа так же не заставила себя ждать с приветственными криками. Под эти крики он вместе со своими товарищами, спустился по пандусу и уже через мгновение снова был в седле. Развернув своих тарларионов, они двинулись на юг. Шлем командующего так и остался в руках его ординарца, ехавшего следом на своём собственном животном, следовал за ним. Наверное, то, что он не стал скрывать своего лица перед толпой, было разумным решением с его стороны. Это предполагало открытость, искренность, доверие и радость. К тому же, обычный гореанский шлем, с его У-образной прорезью, а именно такой шлем был у Полемаркоса, имеет тенденцию формировать несколько пугающий образ. Косианец улыбался и приветливо размахивал рукой. Радостный звон нёсся над городом. Толпы запрудившие обе стороны проспекта, с готовностью отвечали на его приветствия. Но вот военные музыканты наполнили воздух воем труб и грохотов барабанов, и штандарты повернулись. Все как один солдаты Коса тоже повернулись кругом, и под крики толпы зашагали на юг по проспекту между приветствовавшими их толпами. Выбежали девушки, раздавая направо и налево цветы солдатам. Некоторые из воинов даже завязывали их на своих копьях.

— Ура Косу! Ура Ару! — орали сотни мужских глоток.

— Мы свободны! — радовались другие.

— Ура нашим освободителям! — не унимались третьи.

— Благодарим Кос! — кричали четвёртые.

— Слава Луриусу из Джада! — выкрикивали пятые.

Люди поднимали своих детей на плечи, чтобы те могли увидеть солдат. Тысячи маленьких косианских флажков, вместе с флажками Ара, трепетали над людской массой. Обе стороны улицы превратились в какофонию цвета и звука.

— Ура Луриусу из Джада! — кричали одни мужчины.

— Ура Серемидию! — выкрикивали другие.

— Ура Талене! — скандировали третьи. — Ура Талене!

Я искоса посмотрел в сторону Марка.

Феба стоявшая за его спиной, опустила голову, и закрыв глаза, заткнула уши руками, спасаясь от бешеного шума. Однако прошло совсем немного времени, несколько енов, не больше, после ухода косианцев, как толпа вокруг нас начала рассеиваться, и рабыня наконец решилась открыть глаза и убрать руки от ушей. Но своей головы девушка так и не подняла.

По долетавшему до нас гулу людских голосов можно было легко проследить направление, в котором ушли полки косианцев.

Я бросил взгляд на платформу, теперь пустую и никому не нужную. А ведь совсем недавно на ней босиком стояла Талена. Она носила одежды кающейся или просящей, и согласно обычаю, должна была быть голой под этой одеждой, в чём я, признаться, сильно сомневался. Интересно, что могло бы произойти, сложись всё несколько по-другому, а не так, как было запланировано, скажем, если бы Мирон потребовал снять с неё одежда, и все обнаружили бы, что под ней она одета ещё во что-нибудь. Я даже улыбнулся про себя. За такое её могли бы убить. В наилучшем для неё случае, она бы вскоре длительно и подробно изучала, что такое неудовольствие мужчины и какова его плеть. Однако я был больше чем уверен, что ни она, ни Серемидий, не боялись этой возможности. Конечно, она имела прямое отношение к заговору и измене, более того, находилась среди заговорщиков на ведущих ролях, и нужна была косианцам на троне Ара куда больше, чем в качестве ещё одной женщины, голой и в цепях, для украшения триумфа завоевателя. Серемидий, кстати, впрочем, как и сам Мирон, на мой взгляд, неплохо справился с написанной для него ролью.

Пока я всё это обдумывал, появились рабочие, и начали демонтировать платформу. Она свою роль уже сыграла. Прекратили звонить большие сигнальные рельсы на Центральной Башне, только издалека сюда долетал отдалённый звон из других концов города. Из такого же далёка, напоминая шорох Тассы, бьющей в далёкий берег, доносился до нас шум толпы.

Я снова посмотрел на платформу, по которой ступали босые ступни Талены из Ара. Не думаю, что она успела натоптать свои ноги.

Феба теперь стояла на коленях позади Марка, всё так же не поднимая головы.

— Странно всё это, — сказал я Марку. — Война между Косом и Ар просто взяла и закончилась.

— Да, — согласился он.

— Что сделано, — усмехнулся я, — то позади.

— Но победа осталась за Косом, — вздохнул молодой воин.

— Причём полная победа, — заметил я.

Марк взглянул вниз на Фебу и бросил:

— Вы победили

— Не я, — ответила девушка.

— Кос победил, — сказал он.

— Кос, — признала Феба. — Но не я.

— Ты — косианка, — напомнил ей юноша.

— Больше нет, — не согласилась она. — Я — рабыня.

— Не сомневаюсь, что Ты радуешься победе Коса, — буркнул Марк.

— Возможно, это Господин радуется, — предположила рабыня, — ведь то Ар, который отказал в помощи Форпосту Ара, родному городу владельца рабыни, теперь пал?

Марк ожёг её злым взглядом.

— Теперь я должна быть убита? — дрогнувшим голосом спросила Феба.

— Нет, — бросил он.

Девушка немного удивлённо, но с надеждой посмотрела на своего господина.

— Ты — всего лишь рабыня, — буркнул тот, и его невольница моментально согнувшись к его ногам, плача и смеясь от радости, принялась покрывать их поцелуями.

Потом, она подняла к Марку своё заплаканное лицо, и сквозь слезы глядя на него, смеясь, спросила:

— Значит, я больше не буду вашей «маленькой косианкой»?

— Ты всегда будешь моей маленькой косианкой, — проворчал он.

— Да, Господин, — улыбнулась девушка.

— Разведи колени, Косианка, — приказал Марк.

— Да, Господин! — счастливо засмеялась его рабыня.

— Ещё шире! — прикрикнул он.

— Да, Господин!

— Рабыня, — заключил юноша, окинув свою собственность оценивающим взглядом.

— Ваша рабыня, мой Господин! — добавила Феба.

Сзади послышался стук молотков, рабочие начали сбивать доски с платформы.

— Нам стоит подыскать себе жильё, — заметил Марк.

— Ты прав, — не мог не согласиться с ним я.

Девушка встала на ноги и пристроилась позади своего владельца, уцепившись за его руку, и легонько прижимаясь к нему. Голову она держала скромно опущенной вниз. Юноша обернулся и, обхватив рабыню руками, прижал к себе. Насколько же она была его!

— Завтра, — сказал Марк, — насколько я понимаю, у Мирона будет триумф.

— Если быть до конца точным, то это будет триумф Убара Коса, просто через представителя, — поправил я.

— Можно не сомневаться, что завтрашнее ликование и великолепие затмит то, что мы видели этим утром.

— Уверен, что Ар приложит все усилия, чтобы на официальном уровне поприветствовать и выразить благодарность своему освободителю, великому Луриусу из Джада, — усмехнулся я.

— Представленному его капитаном и кузеном Мироном Полемаркосом из Темоса, — добавил мой друг.

Это, кстати, был точный титул Мирона. Темос — это один из главных городов на острове Кос. Толпа, конечно, или точнее большинство в толпе, расценивала его просто как Полемаркоса, или, точнее, как Полемаркоса с Коса.

— Конечно, — кивнул я.

— И конечно, Серемидий тоже будет участвовать в этом триумфе, — уверенно сказал Марк.

— Он должен, — пожал я плечами. — Это же и его триумф тоже. Уж он-то потрудился на славу, долго и упорно, чтобы приблизить этот день.

— И Талена, — добавил юноша.

— Да, — согласился я.

— Ты кажешься расстроенным, — заметил мой друг.

— Возможно, — не стал отрицать я.

— Мирон не принял меч Серемидия, — напомнил Марк.

— Это понятно, — кивнул я.

— Я тоже так думаю, — усмехнулся он.

Принятие меча стало бы символом капитуляции Ара и всей его армии, пехоты и кавалерии, как воздушной — тарнсмэнов, так и всадников на тарларионах. Мирон отказался признать это публично на платформе, что полностью соответствовало версии об освобождении.

— Лично я уверен, — предположил я, — что меч был отдан ещё вчера, в шатре Мирона, или, что более вероятно, перед его войсками, вне города, а затем позже уже конфиденциально возвращён владельцу.

— Да! — воскликну Марк. — Держу пари, что Ты прав!

— Войска Полемаркоса должны были ожидать нечто подобное, — пожал я плечами.

— Конечно, — согласился со мной он.

— Точно так же, как и Луриус из Джада, — добавил я.

— Верно, — признал юноша.

— В любом случае, — заметил я, — без таких символов или с ними, поражение Ара — полное. Это ясно и бесспорно. Сопротивление Косу прекращено. Войска Ара, точнее то, что от них осталось, сложили оружие. Теперь, по-видимому, недалёк тот день, когда их численность будет уменьшена в разы, возможно, сведясь к горстке стражников подчиняющихся косианским офицерам, если они вообще не будут полностью расформированы и разогнаны. Не удивлюсь, если со временем, ношение оружия в городе может стать вне закона. Его ворота сожжены, и теперь я готов ожидать, что, в конце концов, и его стены, будут разобраны камень камнем. Тогда он станет совершенно уязвим и полностью зависим от милосердия Коса, фактически став его марионеткой.

— Это будет конец целой цивилизации, — вздохнул Марк.

— Цивилизация, своего рода, конечно, останется, — сказал я, — и в некоторых видах искусства, литературе, и прочих вещах такого рода.

— Возможно, Гор только выиграет от этого, — с горечью в голосе проговорил мой друг.

Мне нечем было его успокоить.

— Но как теперь мужчинам сохранить своё мужество? — спросил он.

— Будем надеяться, что они справятся, — ответил я.

Признаться, я испытывал большое уважение к мужчинам Ара.

— А что случится с женщинами? — поинтересовался юноша.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Но если мужчины не смогут сохранить своего мужества, то и для женщин, по крайней мере, для тех, которые будут находиться в близких отношениях к таким мужчинам, будет трудно, или даже невозможно, оставаться женщинами.

— Да, — признал он.

— Кос теперь, — вздохнул я, — хозяин на Горе.

Мне вспомнился, Дитрих из Тарнбурга, который боялся именно такой возможности, появления единственного гегемона, обладающего суверенитетом на власть. Это могло бы означать конец свободных компаний.

— Только в некотором смысле, — не согласился со мной Марк.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Во многих городах и землях, а фактически на большей части мира, — пояснил он, — жизнь будет протекать в том же русле, как и прежде.

Рассмотрев такие вещи как сложности с передачей информации, трудности поддержания линий доставки продовольствия, длины переходов, недостаток дорог, изолированность городов, разнообразие культур и многие другие особенности Гора, я вынужден был признать его правоту.

— Пожалуй, Ты правы, — сказал я.

Просто, кажется, что Кос сейчас стал доминирующей силой на континенте. Однако, исходя из геополитических соображений, казалось маловероятным что, Кос сможет неопределенно долго удерживать свою власть. Средоточие его власти было отделено от континента морем, а его силы в значительной степени состояли из наёмников, которыми было трудно управлять и дорого содержать. Последняя кампания Луриуса из Джада, должна была серьёзно истощить казну Коса, а возможно и Тироса, его союзника. Разумеется, часть издержек теперь можно было возместить тем или иным путём, например, за счёт завоеванного Ара. Кос преуспел в том, чтобы победить Ар. Но всё было далеко не столь однозначно, и теперь я это чётко осознал, когда речь заходила о том, чтобы гарантировать и поддерживать свою гегемонию неопределенно долго. Более того, сейчас, когда Ар стал уязвим и беспомощен, когда его военная сила ликвидирована, стоит только власти Коса хоть немного ослабеть, и можно ожидать рождения нового варварства, по крайней мере, в пределах традиционных границ Ара. Беззаконное варварство, всегда рождается там, где заканчивается существование даже незначительной тирании, в тех местах, где вооруженные мужчины готовы навязать свою волю.

— Я больше не слышу звона, — заметил Марк. — И толпы тоже.

— Как и я, — кивнул я.

Парк Центральной Башни и в самом деле погрузился в тишину, разве что, иногда слышался стук досок, которые рабочие укладывали в штабеля. Людей вокруг нас почти не осталось. Ветер играл листами бумаги, валявшимися на мостовой. Многие из этих разноцветных бумажек ещё недавно были флажками Коса и Ара.

Я окинул взглядом то, что осталось от платформы, по которой сегодня ходила босоногая Талена.

— Обрати внимание, — указал я Марку на некоторые из досок, снятые с платформы и сложенные в штабель.

— И что? — не понял он.

— Доски, — сказал я, — на их верхних поверхностях, они отполированы.

— Хм, судя по тому, как отражается от них свет, скорее они лакированны, — заметил мой друг.

— Верно, — признал я.

— Похоже, их подготовили для ног благородной Талены, — усмехнулся юноша.

— Скорее всего, — согласился я.

— Необычная забота о кающемся или просящем, — съязвил Марк.

— Правильно подмечено, — не мог не согласиться я.

— Но мы же не хотели бы рисковать её маленькими ножками, не так ли? — спросил молодой воин, посмотрев на Фебу.

— Нет, Господин, — заверила его она.

Хотя Марк говорил насмешливо, ответ его рабыни был совершенно серьёзен, и это ей подобало. Она не могла даже начать ставить себя в один ряд со свободной женщиной. Непреодолимая, для рабыни конечно, ужасающая пропасть лежит между любой свободной женщиной на Горе и невольницей вроде Фебы.

— Это прискорбно, не правда ли, — продолжил шутливый допрос Марк, — что она была вынуждена показаться унизительно разутой?

— Да, Господин, — признал Феба, — ведь она — свободная женщина.

Как бы то ни было, я полагаю, что Талене стоило немалого унижения, появиться публично босиком. Конечно, Феба тоже была босой, но это было общепринято в отношении рабынь.

Я проводил взглядом очередную доску, уложенную в штабель.

В основном части платформы скреплялась между собой деревянными шкантами, забитыми в готовые отверстия. Таким образом, нетрудно было догадаться, что эту платформу можно было легко собрать опять. Возможно, в скором времени ей предстояло использоваться снова, скажем, для коронации Убары.

Интересно, как Талена смотрелась бы на платформе другого вида, например, на аукционной сцене, раздетой, закованной в цепи и слушающей предлагаемую за неё мужчинами цену. Такая поверхность, скорее всего, тоже показалась бы ей довольно гладкой, ведь её отполировали до блеска ноги многочисленных женщин прошедших по ней до Талены.

— Давай-ка займёмся поисками жилья, — предложил Марк.

— Отлично, — поддержал я его предложение.

8. Стена

— Я считаю, что мне повезло, что меня выбрали для работы на стене, — сказал молодой парень своему товарищу.

— Я вообще вызвался сюда добровольцем, — ответил ему тот.

— Это наименьшее, что мы можем сделать, — заявил первый.

— Да, благодаря нашей работе, Ар станет великим, — заметил второй.

— Не все ценности материальны, — сказал первый.

— Теперь мы всем продемонстрируем нашу любовь к миру, — заявил второй.

— Без этого, — поддержал его первый, — все наши заявления о любви и братстве ничего не стоят.

— Конечно, — радостно закивал третий.

— Что-то я притомился, — устало вздохнул Марк.

— Это всё фургоны, — усмехнулся я.

В гореанских городах зачастую многие улицы, в особенности боковые и переулки, слишком узки для фургонов. Доставка грузов в такие районы обычно осуществляется носильщиками вручную или на тачках. Кроме того, из таких соображений, как скученность, шум и, возможно, эстетика, к которой гореане относятся весьма серьезно, фургонам разрешено проезжать по определенным улицам, а точнее по большинству улиц только в течение определенных часов, обычно ночью или рано утром. Фактически, доставка большинства продуктов из сельской местности, кроме того, что крестьяне могут привезти на спинах своих вьючных животных, как четвероногих, так и двуногих, осуществляется по ночам. То же самое, касается и вывоза товаров произведённых в городе, например глиняной посуды и тканей.

Мы прошли по Метеллану, а затем повернули на восток к Проспекту Турии. Феба по пятам следовала за Марком.

Этим утром, за несколько анов до рассвета, мимо нашего жилья прогрохотала колонна фургонов. А жили мы теперь в районе Металлан, в инсуле Торбона, что на улице Деметрия. В снятой нами комнате, одной стеной выходившей на улицу, как и во многих других в инсулах, не было окон. Мы уже и так знали, что ниже нас вдоль по улице, направляемые мальчишками с фонарями в руках, шли вереницы фургонов. И фургонов было ну очень много. Улица Деметрия, как и большинство гореанских улиц, не имеет каких-либо тротуаров или ограждений, лишь плавные уклоны с обеих сторон к центральной сточной канаве. Те мальчишки, о которых я упомянул, со своими лёгкими фонарями отбрасывающими, то тут, то там, тускло-жёлтые пятна света на стены и булыжники мостовой, заняты весьма важным делом. Без такого освещения слишком легко пропустить нужный поворот или проскрести по стене осью телеги. Как-то раз, чтобы посмотреть на это, мне пришла мысль спуститься и выйти на улицу, всё равно спать было невозможно.

Марк присоединился ко мне чуть позже. Фургоны были покрыты холстом, привязанным верёвками к кузову. Это был не первым такой конвой, который проследовал мимо инсулы за прошедшие недели.

— Ну хорошо, посмотрели, — пробурчал Марк. — И что они везут?

— Кто знает? — развёл я руками, вызвав его понимающий смех.

Разумеется, в целом мы представляли, что они могли перевозить. Не трудно было догадаться, что обычные товары, например, железные прутки и прочую продукцию, не привозят в город в таких количествах. Конечно, бывает и так, что иногда фургоны различных производителей и торговцев собирались в пунктах сбора близ ворот, а затем ехали по дорогам единым караваном для защиты от разбойников, но в таком случае фургоны, имея различные исходные точки, не будут формировать свой конвой до тех пор, пока не доберутся до ворот, а чаще пока не выйдут за стены, прежде всего, чтобы не блокировать улицы. Однако о формировании таких конвоев обычно сообщается заранее на досках объявлений. Эта информация может представлять интерес для самых разных людей, скажем, торговцев, желающих отправить товары, возниц, охранников и так далее, кто мог бы хотеть наняться на работу, или для тех, кто желает заказать доставку груза или добраться до определённого места сам. Иногда, кстати, богатые торговцы могут самостоятельно организовать конвой, но даже в этом случае они обычно стараются привлечь в него другие фургоны. Это связано, прежде всего, с безопасностью, ибо чем больше численность, чем меньше опасность. За присоединение к конвою обычно взимается плата, которая, прежде всего, идёт на оплату охранников, но также в некоторых случаях, может быть использована для оплаты подорожных сборов, питьевой воды, фуража для животных и прочих дорожных расходов. Некоторые предприниматели зарабатывают даже на жизнь организацией, управлением и проводкой таких караванов. Но данные конвои, почти каждую ночь проходившие по этой улице, совсем не походили на то, что я описал. Например, они не рекламировались. В действительности, большинство людей в Аре, скорее всего даже ничего знали о них. Другой подсказкой относительно вида этих конвоев, была полная неоднородность фургонов в них, словно их составляли из всего, что попало под руку. Некоторые даже были просто уличными фургонами, а не дорожными фургонами, которые имеют более крепкую и тяжеловесную конструкцию, ибо предназначены для использования вне городов, где дорогами могут быть немногим более чем временные тропе, накатанные по целине — неровные, крутые, грубые и ненадёжные. Некоторые гореанские города, возможно, в качестве оборонительных мер, фактически изолируют себя от остального мира, отказываясь ассигновать деньги на строительство хороших дорог. В действительности, они зачастую идут даже дальше, пренебрегая содержанием даже тех намёков на дороги, которые существуют. В результате, попасть в такие города весной может быть почти невозможно из-за дождей. Яркий тому пример — Беснит. Кроме того, хотя большинство фургонов были никак не маркированы, но попадались и такие, по рекламе на чьих бортах, можно было чётко определить их происхождение, например, попадались логотипы цехов торговцев свечами, чесальщиков, валяльщиков, бондарей, ткачей, мельников, пекарей и так далее, чьи фургоны, по-видимому, были конфискованы для их теперешних задач. Далее, этот конвой, как и те, что предшествовали ему в прошедшие ночи, оказались сверх укомплектованы персоналом, особенно для города. Вместо того, чтобы иметь одного возницу, или возницу и его помощника, который мог помочь в пути и с разгрузкой, и, возможно, мальчишку с фонарём, чтобы помочь ориентироваться в городе в темноте, на каждом фургоне было как минимум по четыре или пять взрослых мужчин, причём все при оружии. Обычно двое — трое на фургонном ящике, и ещё пара непосредственно на холсте, прикрывавшем груз. А были ещё и другие, тут и там, сопровождавшие конвой пешком.

— Ар истекает кровью, — хмуро прокомментировал Марк.

— Точно подмечено, — не мог не согласиться я.

— Куда мы идём? — спросил он, шагая следом за мной.

— Хочу посмотреть, что происходит на стенах, — отозвался я.

— То же самое, — усмехнулся мой друг, — что происходило в прошлый раз.

— Я хочу посмотреть, какие у них успехи, — объяснил я.

— Ты просто хочешь поглазеть на девушек флейтисток, — проворчал он.

— И это тоже, — признал я.

Через несколько енов мы вышли на проспект Турии, один из самых крупных проспектов Ара. По сторонам его были высажены туровые деревья.

— Какая красивая улица! — восхищённо воскликнула Феба.

Открывающаяся перспектива, когда прохожий внезапно выходит сюда, особенно из узких переулков, действительно впечатляет. Марк резко обернулся и раздражённо посмотрел на свою рабыню. Девушка остановилась, словно налетев на стену.

— Ты в ошейнике? — строго спросил у неё юноша.

— Да, Господин! — ответила она.

— Значит, Ты — рабыня? — уточнил Марк.

— Да, Господин! — признала Феба.

— Наверное, Ты думаешь, — поинтересовался он, — что я не стал убивать тебя в день победы Коса просто, потому что я слаб?

— Нет, Господин! — поспешила заверить его рабыня.

— Или, что Ты теперь можешь поступать, как тебе вздумается?

— Нет, Господин!

— Я уже почти было решил думать о тебе просто как о той, кто Ты есть, то есть как о рабыне.

— Конечно, Господин.

— А может быть, Ты решила, что какой-нибудь косианец, захочет освободить тебя, потому что когда-то Ты была с Коса? — осведомился он.

— Нет, Господин, — заверила его Феба, — ведь теперь я больше не имею никакого отношения к Косу. Теперь я не более, чем домашнее животное, не более, чем рабыня.

— В таком случае, может быть, в следующий раз Ты рассмотришь эти вопросы, прежде чем решишь заговорить без разрешения, — язвительно поинтересовался Марк.

— Да, Господин, — пообещала она, и мы продолжили наш путь.

Марк, даже будучи влюблённым в свою рабыню, в каждый её взгляд и движение, в каждое слово и локон волос, был настроен, и признаться, я был рад это отметить, держать её под строжайшей дисциплиной. Безусловно, в этот раз он не избил девушку. Но с другой стороны, она получила недвусмысленное предупреждение, и в следующий раз за такое нарушение, в некотором смысле смелость выйти за границы своего статуса, можно было бы ожидать немедленного и строгого наказания. Бывает и так, что девушка сама нарыватся на плеть, и даже фактически провоцирует рабовладельца на её применение, чтобы потом, после порки, заверенная в бескомпромиссности власти своего господина, и того, что она будет находиться на том месте, которому она принадлежит и хочет на нём оставаться и далее, с благодарностью и любовью пресмыкаться у его ног, стремясь услужить ему всеми способами, по первому же щелчку его пальцев. Разумеется, я полагал, что в данном случае, восклицание Фебы была чисто рефлекторным, сделанным по рассеянности. Честно говоря, я не был уверен в том, как бы я поступил на месте Марка. Возможно, точно так же, а может быть, с другой стороны, и шлепнул бы её разок. Трудно сказать. Конечно, рассеянность — рассеянности рознь. Обычно девушка может сама определить, когда у неё есть неявное разрешение на это, то есть, например, когда владелец не возражал бы против этого или даже приветствовал бы, и когда было бы мудро сначала спросить разрешения. Если же она чувствует малейшее сомнение, то для неё будет разумно уточнить. Я сам, кстати, бываю склонен поощрять определенную изобретательность и спонтанность со стороны рабынь. С другой стороны, девушка должна постоянно ясно осознавать, что она подчинённая. В конце концов, она — рабыня.

— Ты заметил стрижку того молодого парня, которого мы только что повстречали? — поинтересовался я.

— Да, — кивнул Марк. — Стиль Мирона Полемаркоса.

— Точно, — усмехнулся я.

— Вон доски объявлений, — указал юноша.

Как я уже отмечал, таковых в Аре было полно, особенно поблизости от площадей и перекрёстков, близ рынков, на главных улицах и проспектах.

— Есть ли что-нибудь новенькое? — полюбопытствовал я, отдавая Марку сомнительную честь разбирать надписи, тем более, что в отличие от меня, он читал по-гореански сравнительно бегло.

— По большому счёту, ничего, — пожал он плечами. — Привычные уже вещи, оценки свидетельств о преданности Косу и Ару от различных чиновников, декларации огорчения и позора то различных мужчин и заверения в том, что они не имеют ничего общего с преступлениями Ара под правлением Гнея Лелиуса.

— Понятно, — усмехнулся я.

Прошли уже около двух месяцев с того дня, как косианцы вошли в город, и последовавшего на следующий день триумфа Луриуса из Джада, на котором от его имени выступил Мирон Полемаркос. Как мы и ожидали в время триумфа к нему присоединились Серемидий и Талена. А ещё прошло несколько недель после вступления Талены на престол Ара, в качестве Убары. Её коронация, возможно, была несколько менее захватывающей по сравнению с вступлением Мирона в город и триумфом Луриуса, но, на мой взгляд, тоже была достаточно помпезной. Венец их туровых ветвей был водружён на её голову Мироном, но от имени людей и Совета Ара, в присутствии Серемидия и большинства членов Высшего Совета. Кое-кто из членов Высшего Совета, однако, не присутствовали, по причине, как утверждалось, нездоровья. Правда, по городу ходили упорные слухи, что, на самом деле, они сидели под домашним арестом. Затем на шею Талены повесили Медальон Ара. Правда, традиционный медальон, который носил Марленус, который он редко кому-либо доверял, и соответственно, увёз его с собой, отправляясь в последний поход, найден не был. Точно так же не было найдено кольцо Убара, впрочем, оно в любом случае было бы слишком большим для пальца Талены. Но того кольца, как был объявлено, не было в Аре уже в течение многих лет. Фактически, слухи об этом ходили в Аре, ещё до исчезновения Марленуса. Предполагалось, что оно было потеряно во время охотничьей экспедиции в северные леса. После медальона Талене дали в левую руку Домашний Камень Ара, чтобы она могла держать это вместе со скипетром, жезлом, символизировавшим её власть, которую она могла иметь по праву. Её коронация сопровождалась объявлением пяти дней празднеств. Помнится, за триумфом Луриуса из Джада проследовали целых десять таких дней. Главными советниками новой Убары стал Мирон с Коса и Серемидий прежде с Тироса.

— Вот что-то интересное, — сообщил Марк задержавшись у одного листка, — хотя я не до конца понимаю его посыла.

— Что там? — осведомился я.

— Тут вроде как обвинение граждан и совета Ара, и предложение рассмотреть то, как они могли бы покрыть причинённый ущерб от своего соучастия в преступлениях их города.

— Репарации? — уточнил я.

— Понятия не имею, — буркнул Марк.

— Мне показалось, что Ар уже сделал значительный взнос в это, — заметил я, вспомнив колонны фургонов, которые прошли перед инсулой Торбона по улице Деметрия.

— Будьте осторожны с тем, что Вы говорите, — посоветовал мужчина стоявший подле меня.

— Мы виновны, — вздохнул другой.

— Правильно, — поддержал его третий.

— Это очень правильно, — влез в разговор четвёртый, — что, мы должны попытаться покрыть причиненный ущерб нашим добрым друзьям с Коса и из других городов, которым мы, возможно, тоже причинили неудобства.

— Верный, — сказал пятый.

Мы с Марком, в сопровождении Фебы, поспешили покинуть это место и продолжить наш путь.

— Домашний Камень Форпоста Ара больше не выставляют публично, — уныло проговорил мой друг.

— Думаю, что скоро его выставят, — попытался я его успокоить.

— Откуда Ты знаешь? — сразу заинтересовался юноша.

— У меня есть на то свои причины, — ушёл я от прямого ответа. — Не спрашивай меня о них.

— Стена этого дома выглядит как будто голой, — заметил Марк, когда мы проходили мимо одного их общественных строений, кажется здания суда.

Вся стена была покрыта многочисленными маленькими отверстиями, с выкрошенными краями.

— Уверен, Ты уже видел много подобных стен, — заметил я.

— Ты прав, — кивнул он.

— Мраморные барельефы, украшавшие её прежде, сняли, — пояснил я. — Насколько я помню это место, они восхваляли подвиги Хесиуса, легендарного героя Ара.

— Того самого, в честь которого назван месяц Хесиус? — уточнил юноша.

— Полагаю да, — ответил я.

Месяц Хесиус — это второй месяц года в Аре, следующий за первой рукой прохода. В Аре, как в большинстве городов северного полушария, год начинается с весеннего равноденствия.

— А мрамор здесь был хорошо выделан? — поинтересовался Марк.

— Меня, конечно, едва ли можно считать компетентным специалистом в подобных вопросах, — сказал я, — но я думаю, что да. Они были очень древними, и считалось, чтобы это было творение рук самого мастера Ауробиона, хотя некоторые утверждали, что их сделали просто в его стиле, или его ученики.

— Я слышал о нём, — кивнул мой друг.

— Кое-кто полагает, что он создал только главные фигуры, а остальные менее значительные детали, и некоторые из поддерживающих фигур были работой его учеников.

— Зачем же было снимать мрамор? — удивился Марк.

— У этих барельефов огромная антикварная ценность, а кроме того и эстетическая, — объяснил я. — Рискну предположить, что они уже на пути к музею на Косе.

— Декоративный мрамор на Проспекте Центральной Башни, и на улицах к ней примыкающих, а так же и на Башне Правосудия всё ещё на месте, — заметил он.

— По крайней мере, пока, — пожал я плечами.

То здание, мимо которого мы только что прошли, было чрезвычайно старой постройки. Многие в Аре не были уверены в его возрасте, но чаще всего его датировку относили к первому убарату Тита Онория. Большинство из функций, для которых изначально было построено это здание, давно были переданы в более современную Башню Правосудия, расположенную около Центральной Башни. Кстати, многие из построек в этом районе, который был одной из самых старых частей города, особенно общественные здания, были очень древними. С другой стороны, хватало здесь и домов меньшего размера, относительно свежей постройки, жилых домов, магазинов, инсул и так далее. Мимоходом можно было бы упомянуть, объяснив тем самым противоречия, возникшие в связи с мраморными барельефами Ауробиона, что многие гореанские художники не подписывают, и никак не идентифицируют свои работы каким-либо другим способом. Объяснением этому является их суждение о том, что важно само искусство, его мощь, его красота, его влияние на людей, а не тот, кто создал это. Фактически, может показаться, что многие гореанские художники, расценивают себя так немногим больше, чем сосуды или орудия, каналы или средства, инструменты вроде долота или кисти, если можно так выразиться, посредством которых разнообразие в всей её красоте и силе, в её цветах и бурях, в её смехе и гневе, в её изысканности и удивительности, её тонкости и великолепии, появляется в жизни и радует глаз. Соответственно гореанский художник склонен не столько гордиться произведением своих рук, сколько, как это ни странно, быть благодарным тому, что оно согласилось говорить через него. Точно так же, как в случае с охотниками севера, воспевающими ледовые торосы и долгие полярные ночи, которые говорят: «Никто не знает, откуда приходят песни». Им достаточно, и даже более чем достаточно того, что они приходят. Они согревают в мороз, они освещают путь во тьме. Они несут добро во мраке и стуже, как огонь, дружба и любовь. Скажем так, гореанский художник, по крайней мере, в целом, склонен фокусироваться, прежде всего, на самом произведении искусства непосредственно, а не на себе как его создателе. Соответственно в его отношении к своему шедевру будет куда меньше гордости, чем благодарности. Таким образом, с его точки зрения, это не столько он говорит от имени мира во всём многообразии его чудес, больших и малых, сколько мир говорит через его посредничество, а значит прежде всего он сам заинтересован в том, чтобы выражать мир и правду, а не себя и своё видение.

— Давай здесь повернём направо, — предложил я, и мы, свернув с проспекта Турии, оказались в переулке. У большинства гореанских улиц, кстати, нет собственных имен, более того, одну и ту же улицу в одном её конце могут называть совсем не так, как в другом. Фактически, зачастую у длинной, извилистой улицы может быть несколько имен, в зависимости от её поворотов, истории, жителей и так далее. Другие вообще могут не иметь никаких устоявшихся названий, но упоминаться, например, как улица, на которой у кузнеца Сабора стоит кузница или что-то в этом роде. Это становится ещё более актуально, если иметь в виду переулки, у которых вообще редко когда есть названия. Впрочем, многие гореанские улицы, по сути мало чем отличаются от переулков, и точно также они не имеют имён. Так что, оказавшись в другом районе, проще расспросить кого-нибудь из местных, чтобы найти искомую улицу, дом или человека. В таких вопросах мужчина обычно обращается к мужчине, а женщина к женщине. И здесь дело даже не столько в соблюдении норм морали, хранимых гореанскими обычаями, сколько в мерах безопасности и здравого смысла. Например, ни одна женщина не хотела бы привлечь к себе внимание незнакомого мужчины, который на Горе может быть опасным, и вообще, для гореанки, свободной женщины, нет ничего странного или зазорного в том, чтобы не ответить на обращение незнакомца. Ведь это может оказаться работорговец, или человек на него работающий, решивший проверить насколько у неё приятный голос, и не подходит ли он для рабыни. Более того, если она ответит на приставания незнакомца, это может быть принято в качестве доказательства того, что она стремится понравиться мужчине и повиноваться ему, два признака, которые предполагают её готовность, и даже немедленную, для его ошейника. Можно, конечно, расспрашивать рабынь. В этом случае они, как ожидается, сразу встанут на колени, в конце концов, они оказываются в присутствии свободного мужчины или женщины, и будут настолько полезны, насколько это возможно. И кстати, для невольниц проживающих где-либо было бы желательно хорошо знать район своего проживания, чтобы при случае, если их спросят, дать вразумительные объяснения. А если они не могут дать желаемой информации, то для них разумно было бы держать голову как можно ниже, лучше вообще прижаться лбом к мостовой, или даже лечь на живот перед спрашивающим. Это может спасти их от пощёчины или удара.

Однако, у той улицы, на которую мы свернули, название было. Это была улица Сбруй, очевидно названная так очень давно, когда на ней проживали несколько производителей сбруй. Под «производителями сбруй» на Горе, подразумеваются не только те шорники, которые занимаются изготовлением сёдел, уздечек, поводьев для верховых и гужевых животных, но и те кто производят сбруи, поводки, путы и прочие сопутствующие аксессуары для двуногих животных. Но, по-видимому, производители сбруй, жившие на этой улице не имели никакого отношения к изготовлению рабских атрибутов. Более вероятно было бы найти специалистов по этим товарам на «улице Клейм», а точнее целом районе города, в котором сосредоточены большинство домов работорговцев, павильонов и арен продаж, мест хранения, учебных помещений и магазинов, специализирующихся на товарах имеющих отношение к рабству, таких как ошейники, рабская косметика, украшения, духи, одежды, цепи, верёвки и приспособления для наказаний. Помимо этого, в таком районе всегда можно найти специалиста по прокалыванию носа девушки или её ушей. Кстати, существует множество вариантов рабских сбруй, в зависимости от их назначения, например, для наказания, показа и безопасности. Многие из них прекрасно смотрятся на женщине, особенно те, которые имеют возможность подгоняться под фигуру каждой отдельно взятой рабыни, с помощью ремней, пряжек, колец, подпруг и тому подобных устройств.

— Посмотри-ка туда, — обратил я внимание Марка, — та женщина одета в одежды косианского стиля.

— Интересно, как бы она смотрелась на коленях в рабской тряпке, — проворчал он.

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— Не сомневаюсь, что вполне себе неплохо, — буркнул юноша.

— Даже не буду с этим спорить, — усмехнулся я. — В конце концов, большинство женщин с этим справляется

— Как Ты знаешь, моду на косианские наряды задаёт сама Талена из Ара, — сказал Марк.

— Я слышал об этом, — улыбнулся я.

Затем мы пересекли переулок Рабских борделей Людмиллы, фактически довольно большую улицу.

— Ты не должна даже смотреть в сторону заведений на этой улице, — предупредил мой друг свою рабыню.

— Да, Господин, — отозвалась та, опуская голову, но при этом улыбаясь.

Мне как-то сразу вспомнилось моё посещение одного из рабских борделей на этой улице называемого «Туннели», в прошлый мой визит в Ар. Я хорошо запомнил одну из его рабынь, в прошлом землянку. Она была маленькой, но хорошо сложенной для своего роста и веса. А ещё у неё были замечательные рыжие волосы. Звали её «Луиза», возможно, то же имя, что было у неё на Земле, с той лишь разницей, что теперь это была рабская кличка. В моих руках, помнится, она быстро поняла, что значит доставлять удовольствие мужчине. Я также не забыл и белокурую свободную женщину, в этом самом месте, но немного позже, отдавшуюся в мою власть, Леди Лидию, из Высоких Торговцев, капитал которой был вложен в драгоценные камни и землю. Она была настолько богата, что могла позволить себе арендовать апартаменты в Башне Табидиана. Лидию я продал одному знакомому работорговцу. Кстати, несколько ночей назад я снова заглянул в «Туннели», и узнал, что Луиза уже давно выкуплена неким крепким молодым парнем, который здорово увлёкся ею, найдя её чрезвычайно гибкой, нетерпеливой и возбуждающей. И хотя надсмотрщица борделя не смогла вспомнить его имя, но она была уверена, что он будет требовательным, строгим и сильным господином для бывшей земной девушки, именно таким, какой ей и требовался. Ещё она сообщала мне, что девица следовала за своим новым владельцем с неподдельной радостью. Можно было надеяться, что мои инструкции, касавшиеся, прежде всего, уважения её собственной природы и правильного отношения к мужчинам, пошли девушке на пользу. Блондинка, бывшая весьма высокопоставленной особой в обществе Ара, по-видимому, уже давно была продана из города. В другом городе, конечно, она стала всего лишь ещё одной рабыней.

— Как тебе понравилось представление в большом театре вчера вечером? — поинтересовался я у Марка, продолжая двигаться на восток по улице Сбруй.

— Сойдёт, — пожал он плечами. — Это был всего лишь один из способов скоротать долгий вечер, было бы вообще замечательно, если бы после этого наш сон на рассвете не был прерван конвоем фургонов.

— Я думал, что тебе могло бы понравиться, — заметил я.

Это было театрализованное представление, под названием «Слава Коса», в котором знаменитый Мило, самый известный актёр города, хотя и раб, играл роль Луриуса из Джада. Убранная под крышу сцена огромного театра, обычно называемого, хотя и технически, театром Пентилика Таллюкса, известного поэта жившего в Аре более чем столетие назад и известного своими поэмами, написанными в тонкой форме трилезиака и двумя чувственными интимными драмами, была более чем сто ярдов шириной, и приблизительно двадцать ярдов глубиной. Эта невероятных размеров сцена, хотя зачастую в ней использовалась только центральная её часть, предоставлялась под крупномасштабные представления, например цирковые и театральные. На ней могла вольготно разместиться тысяча актёров. Кроме того, она была сделана такой крепкой, что на ней мог появиться даже тяжёлый тарларион, вместе с многочисленными другими животными и фургонами. Кстати, именно это вчера вечером и произошло, например, в инсценированных сражениях, в который Луриус из Джада, личным вмешательством и с большим риском для своей жизни, раз за разом переламывал ситуацию в свою пользу, а затем, и в кульминации представления, когда на сцену вышла целая триумфальная процессия.

— Ну а Ты, насладилась спектаклем? — спросил я Фебу.

— Да, Господин! — ответила она.

— Мне показалось, что я услышал, как Ты вздохнула, когда Мило первый раз появился на сцене, — проворчал Марк.

— Он очень красиво смотрелся в костюме, Господин, — не стала отрицать девушка.

— Кто бы сомневался, — буркнул юноша.

— Конечно же, господин не ревнует? — обрадовано спросила Феба.

— Нет, — недовольно бросил Марк.

— Вы можете наказать меня сегодня вечером, если пожелаете, — покорно предложила она.

— Я могу выпороть тебя в любой день и в любое время суток, если я того пожелаю, — предупредил её хозяин.

— Да, Господин, — отозвалась она.

— Я насчитал не меньше одиннадцати свободных женщин, которых вынесли без чувств из театра, — заметил я.

— Да ладно, не больше, чем пару — тройку, — отмахнулся Марк.

— Точно, одиннадцать, — стоял я на своём.

— Господин в тысячу раз красивее этого Мило, — заявила Феба.

— Похоже, что Ты точно хочешь плетей, — буркнул мой друг.

— Нет, Господин! — поспешила заверить его рабыня.

— А что, я действительно настолько красив? — заинтересовался Марк.

— Для меня — очень, Господин, — ответила девушка.

— Хм, — хмыкнул молодой воин, задумчиво, как мне показалось.

На мой взгляд, он был молодым человеком довольно приятной наружности. Что до красоты, то, безусловно, до меня ему было далеко.

— Конечно, я — только одна женщина, — вздохнула Феба.

— К тому же всего лишь рабыня, — напомнил он ей.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Тем не менее, — кивнул парень, — Ты — женщина.

— Но всего лишь рабыня, — улыбнулась девушка.

— Верно, — сказал он.

Феба, насколько я это понимаю, чисто по-женски тонко отомстила своему господину. Дело в том, что когда мы ходили по различными открытыми рынками, на которых имелись рабские полки, то многие из прикованных там к тяжёлым железным кольцам за шеи или за щиколотки нагих девушек, к ярости Фебы, посредством нежных взглядов, заманчивых поз и прочих ухищрений недвусмысленно пытались привлечь к себе внимание молодого воина. Было слишком очевидно, насколько они были бы рады стать его рабынями.

— Подозреваю, что некоторые женщины оценили бы меня как не столь красивого, как Мило, — заметил Марк.

— Возможно, Господин, — признала девушка.

— Уверен, по крайней мере, одиннадцать, — усмехнулся я.

— Что-то я не заметил там женщин, падающих в обморок, при виде тебя, — обиженно проворчал юноша.

— Там просто было темно, — напомнил я ему.

Безусловно, давно замечено, и это, несомненно, к счастью, поскольку большинство из нас, далеки от стандартов того же Мило, что привлекательность мужчины для женщины, редко основана на физиономических особенностях. Например, мужчины, ни в коем случае не являющиеся красавцами в нормальном понимании этого слова, иногда даже наоборот, не красивые до гротеска, часто оказываются куда привлекательнее и обаятельнее для красавиц. Женщины склонны реагировать на большое разнообразие качеств мужчины, лишь немногие из которых непосредственно связаны с ухоженным и симметричным лицом. Среди таких качеств гораздо важнее могут оказаться предприимчивость, настойчивость, воля, интеллект, сила, властность, короче говоря, те качества, которыми должен обладать настоящий господин. Кроме того, конечно, женщины, являющиеся чрезвычайно чувствительными, сложными и изумительными существами, могут откликнуться на доброту, нежность, мягкость и обходительность. Правда, здесь нужно быть осторожным, и различать нежность сильного мужчины, который действительно силён, и мягкость слабака, который просто слаб. Нежность и мягкость становятся значимыми только в контексте и на фоне, временно отставленной, возможно даже всего на мгновение отставленной силы и властности. Только та, кто действительно находится во власти мужчины, являясь его рабыней, под угрозой его плети, сможет по-настоящему понять ценность таких качеств.

— Мы подходим к «Дороге Вдоль Стены», — заметил Марк.

Это — самая длинная дорога или улица, кому как нравится, в Аре. Как ясно из названия, она следует вдоль внутренней окружности стены. Это не только удобно для граждан, но и позволяет быстро перебрасывать войска от одного пункта оборону к другому.

Я уже мог расслышать звуки флейт.

Посещая вчера вечером театр, мы, принимая во внимание общественное мнение, или, точнее чувствительность свободных женщин, одели Фебу скромно, или, по крайней мере, несколько скромнее, чем обычно. На самом деле, не сделай мы этого, нас, вероятно, не пустили бы с ней внутрь.

Первым делом, мы задрапировали ей куском ткани. Эта ткань спереди играла роль вуали, а на спине роль плаща. Остался ещё солидный кусок, который будучи накинут на голову, превратился в капюшон. Правда, держать всю эту конструкцию, Фебе, конечно, пришлось самой, изнутри. Когда мы закончили нашу работу, признав её удовлетворительной, получилось нечто, в первом приближении похожее на одежды сокрытия с капюшоном и вуалью. Теперь, снаружи можно было рассмотреть не многим больше чем нежные, тёмные глаза Фебы и переносицу, ну и, конечно, внизу можно было бы обнаружить её обнаженные щиколотки и ноги. Мы нисколько не сомневались в том, что Феба не осмелится расслабиться, и будет держать ткань на совесть. Дело в том, что под ней она была абсолютно голой. Марк не хотел, чтобы девушка забывала, что она — рабыня. Невольницы, кстати, могут присутствовать на различных мероприятиях, особенно предназначенных для широкой аудитории. В действительности, зачастую некоторые рабовладельцы, со своей девушкой или даже несколькими, или, например, владельцы банкетных рабынь, управляющие работорговых домов, пага-таверн и борделей приводят цепь своих животных на различные события вроде скачек, соревнований, игр или представлений. Частные хозяева, например, частенько наслаждаются компанией своих рабынь на подобных мероприятиях, а крупные рабовладельцы, если можно так выразиться, склонны признавать ценность таких выходов для своих рабынь, в качестве поощрения и отдыха. Между прочим, это тоже даёт хозяину ещё кусочек власти над своей невольницей. Какая женщина захочет сидеть в своей конуре, в то время как её сестры по цепи наслаждаются вечером в театре или на играх? Кстати, у Марка возникло короткое препирательство с продавцом острак на входе. Парень не желал платить входную плату или, по крайней мере, полную плату за рабыню. Продавец, меж тем, остался непреклонен, утверждая, и довольно убедительно, что даже за слина или верра нам пришлось бы заплатить полную стоимость, поскольку они заняли бы место. И потом, а что если человек привёл бы десять тысяч рабынь? Тогда для свободных людей вообще не осталось бы мест. И что, театр должен был бы терять деньги? Кстати, присутствие рабов и рабынь всё же иногда запрещается на определенных песенных драмах и концертах. Точно так же они не могут войти в храмы. В таких случаях обычно предоставляются места для их содержания, обычно окруженная со всех сторон забором загородка, зачастую примыкающая стене и имеющая столбы или иные приспособления для приковывания цепей.

— Стоять! — послышался строгий голос.

Мы с Марком просто остановились, а Феба ещё и моментально опустилась на колени у левой ноги Марка, и немного позади него.

— Вы вооружены, — заметил мужчина, одетый в униформу городской стражи Ара, но его акцент выдавал в нём косианца.

Насколько мне было известно, в городе всё ещё оставались стражники уроженцы Ара, но их численность была значительно уменьшена, да и обязанности им оставили самой низкой ответственности. Но даже они находились под командованием косианских офицеров. То, что косианцы носили униформу стражников Ара, конечно, должно было заставлять думать, что они были, по крайней мере, в той или иной мере служащими Ара. Конечно, номинально, так оно и было. Возможно, люди Ара могли счесть это успокаивающим, или, по крайней мере, менее нежелательным, чем если бы люди фактически являвшиеся иностранным гарнизоном, открыто разгуливали бы в косианской униформе. Впрочем, следует отметить, что в городе хватало и солдат регулярных полков Коса, которые и не думали скрывать своей униформы. Помимо них на улицах можно было встретить и наёмников, которых можно было опознать по их нарукавными повязками, шарфам и прочим символам. Мирон, вполне разумно, на мой взгляд, ограничил численность таких наёмников, которые могли бы находиться в городе в каждый определённый момент времени. Тем не менее, несколько инцидентов всё же произошло, например, повреждение собственности в различных тавернах и вандализм в отношении некоторых зданий, например терм и библиотек. Кое-какие магазины были разграблены, хотя никаких упоминаний об этом так и не появилось на досках объявлений. Вооруженные силы Ара были, конечно, расформированы, как пехота, так и кавалерия, и наземная и воздушная. Не позволили сохранить даже пограничные патрули. А животные и экипировка перешли в собственность Коса. Большинство этих людей, по-прежнему оставалось поблизости от города. Мне трудно было, что будут делать вся эта масса народа в дальнейшем. Разумеется, всем им придётся искать какое-либо занятие. Я бы не удивился, если бы узнал, что часть из них уже подалась в разбойники. Кое-кто, конечно, остался в городе, возможно, в надежде наняться в стражу.

— Да, — не стал отрицать я очевидного.

— Ты из Ара? — спросил меня стражник.

— Нет, — честно ответил я.

— Чем занимаешься? — уточни он.

— Как раз ищу, чем заняться, — пожал я плечами.

— Но Ты не из Ара? — снова переспросил косианец.

— Нет, — заверил его я.

— Мечом пользоваться умеешь? — поинтересовался он.

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Могу предложить занятие для такого как Ты, — намекнул стражник. — Нам нужны мужчины.

— Может, мы пойдём уже, — осведомился я.

— А что вам здесь надо, — спросил он, — если вы не из Ара?

— Хочу посмотреть, как продвигаются работы, — ответил я.

Тут мужчина понимающе засмеялся и спросил:

— А может, всё-таки на девок-флейтисток поглазеть?

— Конечно, — кивнул я.

— Проходи, — махнул он рукой, и мы продолжили наш путь.

Ношение оружия и даже его хранение теперь были запрещены для граждан Ара, исключения были сделаны только для гвардейцев. Население Ара практически было разоружено. Это было сделано, по общему мнению, для их же собственной защиты. Согласие с законами о разоружении было также принято за подходящий жест доброй воли со стороны горожан Ара, а так же, как признак их благих намерений и их страстного стремления к миру. Кроме того, их внимание обратили на то, что оружие теперь стало ненужным, учитывая торжество мира и сопутствующее этому освобождение.

— Теперь это всего лишь вопрос времени, — проворчал Марк, — когда оружие будет признано полностью вне закона в городе.

— За исключением тех, кто будет уполномочен носить его, — добавил я.

— Косианцев, — выплюнул юноша.

— В том числе, — не стал спорить я.

— Ты заметил, как он заинтересовался нашим занятием? — осведомился он.

— Конечно, — признал я.

— Не далёк тот день, — предположил мой друг, — когда снова появятся законы о таких вещах, как бумаги, разрешения, остраки и прочие изобретения.

— По крайней мере, я бы этого не исключал, — отозвался я.

По правде говоря у меня были кое-какие идеи насчёт занятости, и о найме на службу Косу, прекрасно согласовавшиеся с моими, и, возможно, планами Марка на ближайшее будущее.

— Это будет ещё хуже чем при Гнее Лелиусе, — заметил мой друг.

— Гораздо хуже, — не мог не согласиться я, мимоходом подумав, что сам Гней Лелиус сейчас был где-то в пути на Кос, а возможно, даже уже на острове.

— Похоже, теперь только Мило может спасти Ар, — проворчал Марк.

— Не будь таким пессимистом, — посоветовал я.

Сам я скорее наслаждался тем, как во время вчерашнего спектакля прославлялся Кос и, фактически, Луриус из Джада. Постановка было отлично отрепетирована, хорошо организована, блестяще костюмирована, и выразительно сыграна. В действительности, трудно получив тысячу актеров на свою сцену, не получить внушительного результата. Также, я должен был признать, несмотря на мои опасения относительно того, что Мило был слишком красивым человеком, но играл он свою роль неплохо. Конечно, поначалу было несколько нелепо смотреть на Луриуса из Джада, по жизни жирного слизняка и пародию на мужчину, уж это-то я как-то имел возможность видеть лично, изображаемого таким богоподобным товарищем как Мило. Впрочем, это было сделано, в конце концов, в интересах драмы, и артистическая вольность, насколько я понимаю, в некоторых случаях позволяет так погрешить против действительности.

— Кажется, этот спектакль продлилась не меньше пяти анов, — заметил Марк.

— Скорее не больше трёх, — усмехнулся я. — А как тебе понравился тот парень, который играл злого и вероломного Гнея Лелиуса?

— О да, — протянул Марк. — До этого времени я не понимал, что даже взбесившийся слин не смог бы быть настолько злым.

— Но кстати, я заметил, что Ты как-то мало внимания уделял самому действию на сцене, — улыбнулся я.

— Возможно, Ты прав, — признал Марк.

— Похоже, до вчерашнего вечера Ты просто не понимал, что Феба может оказаться столь привлекательной, оказавшись полностью скрытой под одеждой, — заметил я.

— Но абсолютно голой под этой одеждой, — напомнил мне он.

— Кажется, Ты не мог дождаться, когда мы доберёмся до дома, чтобы заняться ею основательно, — предположил я.

— Возможно, — ничуть не смутился Марк.

Стоило только Фебе переступить порог нашей комнаты в инсуле, как он сорвал с неё ту ткань, что мы на неё намотали и, шнырнув девушку животом на набитый соломой тюфяк, с радостным криком набросился на неё.

— Как думаешь, а другие знали, что она под одеждой голая? — полюбопытствовал мой друг.

— Судя по взглядам и экспрессии, я думаю, что парочка свободных женщин подозревала это, — усмехнулся я.

Помнится, одна из них прошипела Фебе: «Рабыня!», на что невольница опустив голову смогла только прошептать: «Да, Госпожа». Конечно, у знающих людей не возникало особых трудностей с тем, чтобы определить, что Феба была рабыней. Например, на это указывали торчащие из-под края покрывала обнажённые ноги. Кроме того, во время перерывов Марк ставил девушку на колени у своих ног.

— Пусть они сами поползают голыми у ног мужчин, дрожа от страха под его плетью, — вскинулся Марк.

— Свободные женщины? — уточнил я.

— Хорошо, — раздраженно буркнул мой друг, — пусть на них сначала наденут ошейники.

— Было бы неплохо, — признал я.

Честно говоря, приятно видеть свободных женщин в таком затруднительном положении. Это помогает им понять, сколь мало отделяет их от судьбы рабынь.

— Но Мило мне не понравился, — заявил Марк.

— Ты просто сердишься из-за того, что он — такой красавчик, — указал я.

— И постановка была паршивой, — добавил он.

— Ничуть не бывало, — не согласился я.

— Это была пустая трата денег, — проворчал юноша.

— Фебе там понравилось, — заметил я.

— Что она в этом может понимать? — отмахнулся Марк.

— Она — очень умная и образованная женщины, — напомнил я.

— Она — рабыня, — буркнул он.

— В настоящий момент, — напомнил я.

Многим гореанам нравится владеть умными образованными женщинами. Что и говорить, приятно иметь их у своих ног, полностью принадлежащих вам, нетерпеливо выпрашивающих чести доставить вам удовольствие, знающих также и о том, что если они не сделают этого, то будут наказаны. Безусловно, тысячи женщин самых разных типов превращаются в превосходных рабынь, и каждая по-своему неповторима.

Вчерашний поход в театр стоил нам трёх полных медяков, один из которых был входной платой Фебы. Премьеру этой постановки, показанную несколько дней назад, посетила сама Талена. Достать остраку именно в тот день у меня не получилось, похоже, их количество было сильно ограничено. Но, заняв позицию на её пути к театру, смешавшись с толпой, я рассмотрел, правда, только издалека, её паланкин, занавески которого были задёрнуты. Несли паланкин, кстати, не рабы, а крепкие мужчины, очевидно, из штата Центральной Башни. Кроме того, паланкин был окружен плотным кольцом гвардейцев, как Ара, так и Коса. Это показалось мне интересным. Убаре, столь популярной в городе, по-видимому, не должна была требоваться такая мощная охрана. Позади паланкина, на тарларионах восседали Серемидий, ещё недавно верховный генерал Ара, а ныне, в мирные времена, просто первый министр ёе величества Убары, и Мирон Полемаркос из Темоса. Серемидий, как и следовало ожидать, оставаясь старшим капитаном гвардии, сохранил свою команду дворцовой гвардии, таурентианцев. По моим сведениям в городе насчитывалось около двух с половиной тысяч этих товарищей. Саму Талену я так и не увидел, поскольку свой паланкин она покинула уже внутри внешнего зала театра, от улицы скрытого. То, что она теперь носила косианские наряды, я слышал, но лично на ней их не видел.

Теперь мы достаточно ясно могли расслышать музыку флейт.

— Ого! — пораженно выдохнул я.

Я даже представить себе не мог, как много было сделано с момента моего последнего посещения этих мест. Гигантская брешь, более чем четыреста ярдов шириной, зияла в стене. Нижний край бреши пока ещё не опустился ниже сорока — пятидесяти футов. Края пролома сужались от вершины стены, находившейся в этом месте приблизительно в ста двадцати гореанских футах над поверхностью земли. Брешь, словно муравьями, была облеплена фигурками людей. То и дело, один за другим вниз, на внешнюю сторону подали камни. Я услышал, что там они тоже не задерживались, а грузились на фургоны и вывозились. На стенах хватало не только мужчин и парней, но также и женщин и девушек.

Я остановился на обочине Дороги Вдоль Стены, спиной к улице Сбруй. С этого места до стены оставалось не больше ста футов. Через мгновение рядом со мной встал Марк. Феба замерла немного позади него и слева. Девушка обычно следует за своим господином слева, если он правша, конечно, чтобы не сковывать движений его вооружённой руки.

— Я смотрю, у них тут наметился значительный прогресс, с тех пор как мы последний раз приходили сюда, — заметил я.

— На разных участках стены заняты тысячи людей, — напомнил мне Марк.

Это было не единственное место на стене, где её начали разбирать, просто оно было самым ближайшим к нашему жилью. Здесь трудились, по крайней мере, несколько сотен человек. А ведь ещё были те, кто с другой стороны стены, собирали упавшие камни, грузили их в повозки и увозили прочь отсюда. Стены Ара по сути превратились в огромный карьер. Подозреваю, что рынок строительного камня рухнул во многих близлежащих городах, возможно, даже в таких как Венна. Такой камень можно было много для чего использовать, лучше всего он подходил для строительства домов и мощения улиц. Я слышал, что большую часть извлечённых камней крошили в щебень пленники и рабы вдали от города. Этот щебень использовался, главным образом, для укладки фундамента главных дорог и прокладки второстепенных. Насколько я знал, в настоящее время, в городской стене было проделано уже девятнадцать таких брешей. Причём расположены были эти проломы вовсе не так бессистемно, как могло бы показаться на первый взгляд, а на направлениях, с точки зрения тактики, наиболее вероятных для нападения на город. Помимо этого они было просчитаны ещё и так, чтобы максимально рассеять силы обороняющихся. Цель этого, конечно, была очевидна, город оставался полностью беззащитным даже в том случае, если снос стен Ара не был бы завершён.

— Пусть я и ненавижу Ар, — вздохнул Марк, — но то, что я вижу, не может не удручать меня.

— Ты ненавидишь не Ар, — заметил я, — а тех, кто предал его и Форпост Ара.

— В таком случае я презираю Ар и его жителей, — заявил он.

— Пусть так, — кивнул я, и вернулся к наблюдению за работами по разборке стены.

Тут и там на стене, среди работающих, виднелись одетые в шёлк флейтистки. Некоторые из них играли сидя со скрещенными ногами на больших камнях над головами рабочих, другие крутились среди них, прогуливаясь играя на ходу и временами пританцовывая. Кое-кто из них присутствовали также и на более низких уровнях и даже на Дороге Вдоль Стены.

— Многие из этих флейтисток кажутся весьма симпатичными, — признал Марк.

— Точно, — согласился с ним я, хотя надо признать, что мы были довольно далеко от них, и судить могли только по фигуре.

— Неплохая шутка Луриуса из Джада, как мне кажется, — заметил юноша, — стены Ара разбирают под музыку девок-флейтисток.

— Согласен, — поддержал я.

— Но какое же это непомерное оскорбление, — мрачно усмехнулся он.

— Да, — кивнул я.

— А Ты заметил, — осведомился мой друг, — что многие из девок сидят скрестив ноги.

— Конечно, — ответил я.

— Уже только за это их следовало избить, — сказал он.

— Да, — не мог не согласиться я.

На Горе только мужчины имеют право сидеть со скрещенными ногами, никак не женщины. Гореанская женщина, хоть рабыня, хоть свободная, из низкой касты или из высшей, встаёт на колени. Скрещенные ноги женщины — это передразнивание мужчин, фактически прямая провокация. Как-то мне приходилось видеть женщин-пантер на севере, которые в своём желании отказаться от собственной природы, и из зависти к мужчинам, садились подобным образом. Безусловно, такие женщины, будучи низведены до неволи, быстро учатся становиться на колени, причём обычно, учитывая их новый статус, широко их расставляя. Поза со скрещенными ногами со стороны нескольких флейтисток, несомненно, была дерзостью, цель которой — дальнейшее оскорбление граждан Ара.

— Почему же тогда мужчины не наказывают их? — поинтересовался Марка.

— А мне почём знать? — пожал я плечами.

— Возможно, они просто боятся, — предположил он.

— Подозреваю, что скорее это имеет отношение к новым временам в Аре и новому мышлению.

— Что Ты имеешь в виду? — решил уточнить Марк.

— Официально предполагается, что музыка флейт делает работу приятнее, — пояснил я.

— И что, кто-то в это верит? — удивился Марка.

— Многие могут просто притвориться, или даже суметь убедить себя в этом, — пожал я плечами.

— А ничего, что это чистейшей воды провокация? — осведомился молодой воин. — Уверен, оскорбительность этого ясно видна любому.

— Предположительно, настало время свободы, — усмехнулся я. — А значит, почему добрый малый из Ара должен возражать против того, что девушка-флейтистка сидит таким способом? Разве сейчас всем не разрешено всё что угодно?

— Нет, — мотнул головой юноша, — свобода для свободных. Другие должны оставаться под контролем, и только так. Общество зависит от разделения и порядка, каждый элемент должен быть в равновесии с остальными, в этом суть его гармоничных отношений с другими элементами.

— Значит, Ты не веришь, в то, что все — одинаковы, или должны таковыми считаться, несмотря на все доказательства обратного, и то, что общество развивается лучше, когда в нём присутствует разнообразие и разумная конкуренция его частей? — спросил я.

Марк поражённо уставился на меня.

— Нет, — кивнул я. — Вижу, что у тебя таких мыслей нет.

— Ты что, веришь в это? — удивлённо уточнил он.

— Нет, — покачал я головой. — И никогда не поверю.

Мы снова обратили всё наше внимание к стене.

— Бодро работают, с желанием, — заметил Марк, и выражение отвращения мелькнуло на его лице.

— Говорят, что даже члены Высшего Совета, в качестве символического жеста, приходили на стену, выковыряли камень и сбросили вниз.

— Они просто таким способом продемонстрировали свою лояльность к новому порядку, — поморщился мой друг.

— Всё правильно, — не мог не признать я.

— Косианскому порядку, — зло добавил он.

— С другой стороны, здесь разбирая стену, множество юнцов из высоких каст работают бок обок с парнями их низких, — сообщил я.

— Их наняли и пригнали сюда? — спросил Марк.

— По крайней мере, не тех, кто из высоких каст, — покачал я головой.

— Они что, приходят сюда добровольно? — удивился воин.

— Как и многие из остальных, — развёл я руками.

— Невероятно, — ошеломлённо проговорил он.

— Молодежь зачастую полна идеализма, — заметил я.

— Идеализма? — переспросил Марк.

— Да, — кивнул я. — Им говорят, что это — правильная и благородная работа, что это — способ загладить причинённый ущерб, искупление ошибок их города, что это в интересах братства, мира и прочего.

— Поставляя их самих под клинки чужаков? — уточнил молодой воин.

— Возможно, они думают, что их защитит Кос, — предположил я.

— А почему бы им не подумать о том, что защитит их от Коса? — поинтересовался он.

— Кто же нуждается в защите от друзей? — усмехнулся я.

— Они просто не были в Форпосте Ара, — зло сказал Марк. — Они не были в дельте.

— Идеализм легче прилипает к тем, кто не видел мира, — пояснил я.

— Они просто дураки, — выплюнул Марк.

— Далеко не все среди молодежи — дураки, — заметил я и, поймав на себе его выжидающий взгляд, добавил: — Вот Ты сам, например, довольно молод.

— Любой, кто не может понять безумие разрушения их собственной обороноспособности — дурак, — безапелляционно заявил Марк, — и совсем не важно, молодой он дурак или старый.

— Кое-кто готов пойти даже на это, чтобы доказать свою добрую волю и искренность, — объяснил я ему.

— Невероятно, — вздохнул мой друг.

— Но многие даже среди молодежи, — заметил я, — как и мы с тобой, признают нелепость этого.

— Возможно, Гней Лелиус и был такой молодежью, — предположил Марк.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Зато теперь у него, в его клетке, будет возможность и время на то чтобы пересмотреть свои взгляды, — сказал воин.

— Не сомневаюсь, что он уже это сделал, — заметил я.

— И много пользы от этого теперь? — поинтересовался Марк.

— Посмотри вон, — указал я, — на детей.

Мы увидели нескольких детей у обочины с городской стороны Дороги Вдоль Стены. Они возвели маленькую стену из камней, а теперь разваливали её.

А на самой стене там временем можно было разглядеть, как в седловине бреши четверо мужчин катили тяжёлый камень в сторону наружного края стены. Флейтистка словно пародируя, сопровождала их усилия руладами своей флейты. Казалось, что её инструмент напрягался вместе с ними, а затем, когда они сбросили камень вниз, она выдула пронзительный визг и, повернувшись и пританцовывая, направилась в другую сторону. Мужчины смеялись.

— На сегодня я видел достаточно, — проворчал мой друг.

Внезапно, совсем рядом с нами, заставив нас вздрогнуть от неожиданности, раздался подобный визг двойной флейты. Флейтистка, очевидно подобравшаяся к нам с другой стороны Дороги Вдоль Стены, с насмешливым видом принялась танцевать справа от нас, наигрывая на своей флейте и жестами приглашая нас к стене, недвусмысленно поощряя нас присоединиться к тем, кто трудился там. Зря она так. Мы с Марком уже были достаточно раздражены и без неё. Мало того, что она заставила нас вздрогнуть своей внезапной навязчивой музыкой, так она, похоже, ещё и осмелилась принять нас за тех, кто мог бы по собственной воле присоединяться к работе по разрушению стены. Она что, решила, что мы из Ара? Что мы были одними их этих завоеванных, принуждённых к миру, смущённых и одураченных, управляемых и безвредных, предсказуемых и прирученных?

Это была восхитительная брюнетка в короткой тунике из прозрачного шёлка. Судя по её стройной фигуре, она, скорее всего, сидела на строгой диете, тщательно контролируемой её владельцем или дрессировщиком. Её тёмные глаза сияли восторгом от выпавшего ей развлечения. Девица аж гарцевала перед нами, продолжая наигрывать незамысловатый мотивчик. Потом она снова махнула флейтой в сторону стены.

Мы с Марком окинули её оценивающими взглядами. Но она, похоже, уже ничего не замечала и снова сделала приглашающий жест к стене. Впрочем, по нашему внешнему виду, трудно было понять, что мы не имели никакого отношения к Ару.

Мы спокойно стояли, разглядывая флейтистку. Раздражённая кислая мина немного испортила смазливое личико девушки. Она заиграла ещё решительнее, словно решив, что мы просто не смогли бы понять её намерений.

Но мы так и не пошевелились.

Видимо, наконец поняв тщетность своих усилий, девушка развернулась, по-видимому собираясь возвратиться к своей основной работе по ту сторону Дороги Вдоль Стены. Она была привлекательна, даже в чём-то нахально соблазнительна в своём прозрачном шёлке.

— А разве тебе дали разрешение уйти? — осведомился я.

Рабыня сердито обернулась, всё так же держа флейту у рта.

— Вы вооружены, — внезапно проговорила она, возможно, тогда теперь осознав свою промашку.

— А мы не из Ара, — усмехнулся я.

— Ой, — пискнула она, замерев на своём месте, и немного задрожав.

— Тебя, что не научили тому, какое положение следует принимать в присутствии свободных мужчин? — язвительно поинтересовался я.

— Я могу встать на колени, если вам это так нравится, — заявила нахалка.

— Если Ты не встанешь на колени, — усмехнулся я, — то, скорее всего, мне это не понравится. А когда мне что-то не нравится, я начинаю сердиться.

Флейтистка, удивлённо захлопав глазами, уставилась на меня.

— А ну, на колени! — рявкнул я, и рабыня стремительно повалилась на мостовую.

Подойдя к ней и схватив за волосы, я крутанул кулак, вырвав из девушки визг боли, поворачивая её и бросая на живот. Флейтистка, растянувшаяся на мостовой дороги, даже заплакала от обиды.

Мы с Марком присели подле неё.

— Ой! — всхлипнула она.

— На ней нет железного пояса, — констатировал мой друг.

— Это — ещё одно оскорбление мужчин Ара, — отметил я, — они пустили к ним девок-флейтисток, даже не надев на них пояса.

— Точно, — прорычал Марк.

Уверен, наша смазливая пленница почувствовала, что тон его голоса не обещает ей ничего хорошего. Владельцы флейтисток, кстати, сдавая свою собственность внаём, для развлечений и обслуживания вечеринок, обычно отправляют их без поясов, для удобства гостей, конечно.

— Ничего так, хорошенькая, — похвалил я.

— Ай! — вскрикнула она, когда я задрал подол её туники вверх, насколько это позволял тонкий шелковистый поясок на её талии, и подсунул под него.

— Нет, — протянул Марк. — Она очень хорошенькая.

— Что Вы собираетесь со мной сделать? — испуганно спросила девушка.

— Ты оказалась наглой рабыней, — намекнул я.

— Нет, — задрожала она. — Не надо!

— Ты вызвала наше неудовольствие, — продолжил я.

— Я вам не принадлежу! — попыталась отговориться рабыня. — Вы не мой владелец!

— Наказать рабыню, — напомнил я, — может любой свободный человек, иначе она могла бы натворить много чего, если бы была уверена, что её хозяин не узнает о её проступках.

Правовой принцип в данном случае был ясен, поддержан во многих судах, нескольких городов, включая Ар, и закреплён законодательно.

— Можешь выпороть её, — бросил я Марку, поднимаясь на ноги.

— Пожалуйста, не надо, Господин! — внезапно завыла она.

Я был рад отметить, что она, будучи рабыней, наконец-то вспомнила, что обращаясь к свободным мужчинам надо использовать титул «Господин».

Марк, решив для этого дела использовать свой пояс, снял с него ножны с ножом и кошель на шнурке и вручил их мне. Следом, чтобы не мешала, он снял и передал мне портупею с мечом.

Через пару енов, когда Марк отошёл, а наказанная рабыня, вздрагивая от рыданий, всё ещё отчаянно прижималась животом, заплаканным лицом и руками к камням мостовой, я заметил:

— Лично я считаю, что наказание, которому тебя только что подвергли, было излишне мягким. Возможно, стоило бы продолжить порку.

— Нет, Господин! — вскрикнула флейтистка. — Пожалуйста, нет, Господин! Не надо! Простите меня, Господин! Простите меня, Господин!

— Сожалеешь ли Ты о совершённом тобой проступке? — осведомился я.

— Да, Господин! — поспешила заверить меня она. — Пожалуйста, простите меня, Господин!

Её раскаяние показалось мне истинным.

— Как тебя зовут? — поинтересовался я.

— Как понравится Господину! — всхлипнула рабыня.

— Как тебя называет твой хозяин? — уточнил я.

— Тафа, если это понравится господину, — представилась она.

Это была довольно распространённая рабская кличка на Горе.

— Раскаиваешься ли Ты в своих проступках? — спросил я.

— Да, Господин, — заверила меня Тафа.

— Кто раскаивается в своих проступках? — уточнил я.

— Тафа раскаивается, Господин, — повторила она.

— Кто сожалеет, кто просит прощения? — продолжил я допрос.

— Тафа сожалеет! Тафа просит прощения!

— Интересно, может, стоит повторить порку, — задумчиво проговорил я.

Ремень, сложенный вдвое, всё ещё свисал с руки Марка, стоявшего в стороне.

— Пожалуйста, нет, Господин, — взмолилась девушка.

— Тебя это беспокоит? — спросил я, повернувшись к Фебе.

— Нет, Господин, — ответила та, — конечно, нет. Она повела себя неправильно. Она рабыня, и она должна была быть наказана.

Распластавшаяся на камнях Тафа застонала.

— Честно говоря, — продолжила Феба, — мне кажется, что она ещё легко отделалась. Лично я считаю, что её нужно было пороть даже больше.

— Пожалуйста, не надо, Госпожа, — заплакала флейтистка.

— Я не «Госпожа», — пожала плечами Феба. — Я тоже — всего лишь рабыня.

Вообще-то, в сложившейся ситуации, для Тафы было достаточно естественно, обратиться к Фебе, как к «Госпоже». Раз уж Тафа в настоящее время оказалась наказана нами, а Феба была с нами, то это фактически ставило нашу рабыню в положение первенства над ней. Вообще, в группе невольниц, например, в саду удовольствий, башне или таверне, обычно имеется одна рабыня назначенная над остальными первой девкой, старшей рабыней или кейджероной. А если имеет место очень большое количество рабынь, то может даже возникнуть своеобразная иерархия «первых девок», в которой старшие рабыни низших уровней, подчиняются тем, что занимают более высокую ступень, и так далее. Таким образом, рабыни низшего уровня обычно обращаются к своей первой девке не иначе как «Госпожа», а та в свою очередь, являясь госпожой для них, сама называет «Госпожой» другую рабыню, которой непосредственно подчинена. Иногда иерархия формируется так, что невольницы оценённые ниже других, должны обращаться ко всем девушкам, что выше них только называя их «Госпожа». Но чаще только самая низкая рабыня, обычно являющаяся самой новой женщиной в коллективе, должна так обращаться ко всем остальным, в то время как они сами, называют Госпожой только кейджерону, ну и, конечно, любую свободную женщину, с которой они могли бы, к своему несчастью столкнуться. Технически, самая низкая из свободных женщин, представительница самой низкой касты, неизмеримо выше любой, даже самой высокой из рабынь, даже самой избранной рабыни Убара. Рассказывали мне про одного Убара, который раз в год даже посылал свою лучшую рабыню служить в самой захудалой лачуге, под присмотром и хворостиной свободной женщины из самой низкой касты. Невольница должна была выполнять её работы, чтобы не забывала, что она действительно, в конечном итоге, всего лишь рабыня, ровно настолько же, насколько ей является самая низкая из девок «чайника и циновки» в самой несчастной из лачуг, приткнувшейся к стене маленького городка.

— Решения относительно наказания рабыни может принять только свободный человек, — напомнил я Фебе.

— Да, Господин, — тут же отозвалась та. — Простите меня, Господин.

Энтузиазм Фебы, увидевшей наказание заблудшей рабыни, конечно, был вполне понятен и объясним. Девушка была рабыней, и она вызвала неудовольствие. Таким образом, было правильно и даже обязательно то, что она была наказана. В более широком смысле, порядок и структура в человеческой жизни, стабильность в обществе, даже, в некотором смысле, устойчивость всей цивилизации порой зависит от санкций и того, чтобы их наложить своевременно и эффективно. Промедление в таком решении и применении — признак упадка и даже нависшей угрозы распада. В конечном итоге, цивилизация зависит от власти, моральной и физической, от, если можно так выразиться, воли тех, кто у власти и реальности их кнута и меча. Можно было бы добавить, кстати, что Феба, сама рабыня, будучи морально последовательной, была готова полностью принять тот же самый принцип, по крайней мере, признать его правильность с логической точки зрения, и в её собственном случае. В общем, она приняла бы, как нравственно бесспорную, законность собственного наказания, если бы она оказалась не в состоянии угодить своему хозяину. Кроме того, принимая этот принцип, и зная силу и решительность Марка, и бескомпромиссную реальность его наказания, под угрозой которого она сама ходила постоянно, девушка естественно была лишена желания видеть, что другие тех наказаний, которым её саму подвергнут не задумываясь, могут избежать. Почему другим можно разрешить проступки и ошибки, и даже гордиться этим и им ничего за это не будет, в то время как сама она быстро и очевидно пострадает? Соответственно, зачастую рабыни с энтузиазмом смотрят на рабовладельцев, готовых немедленно и беспощадно исправить даже малейшие ошибки в поведении их сестёр по цепи. Это доставляет им удовольствие. Кстати, стоит упомянуть, что сама Феба крайне редко встречалась с плетью, особенно с того дня, когда Мирон вошёл в город. В тот день Марк, наконец-то начал относиться к ней, как к простой рабыне, вместо прежнего отношения как к косианской женщине в его ошейнике, на ком он мог выразить свою ненависть к Косу и всему косианскому. Однако, такая неприкосновенность для плети, которая досталась Фебе, была функцией её превосходности как рабыни. Превосходных рабынь редко наказывают, поскольку у рабовладельца крайне мало поводов для этого, если они вообще есть. Безусловно, даже такая девушка, особенно если она влюблённая рабыня, иногда подсознательно желает почувствовать удар плети, желая испытать боль от руки любимого владельца, желая быть выпоротой им, потому что она любит его и жаждет получить своеобразный символ её отношения к нему, отношения рабыни к своему господину, принятия этих отношений и наслаждения ими. Впрочем, уже после первого удара она, скорее всего, начнёт умолять своего хозяина о милосердии.

— Смотрите! — засмеялась Феба, указывая на лежавшую ничком рабыню, которая, рыдая, приподняла тело.

— Бессовестная рабыня! — подтрунила над ней Феба, заставив застонать.

— Да теперь вижу, что Ты не хочешь повторения порки, — усмехнулся я.

— Нет, Господин, — поспешила заверить меня флейтистка.

— А ещё я вижу, что Ты жаждешь умиротворить владельцев, не так ли? — уточнил я.

— Да, Господин, — прошептала она.

— Рабыня, рабыня! — засмеялась Феба.

— Да, Госпожа, — шёпотом признала Тафа

— Она — такая рабыня! — прыснула Феба.

— Она — женщина, — заметил я.

— Да, Господин, — согласилась Феба.

Признаться, в этом случае, меня несколько удивило и позабавило отношение Фебы. В действительности, я счёл его восхитительно нелепым. Уж не сосчитать сколько раз я видел, как она сама приподнимает тело к Марку, в надежде погасить его гнев.

Я окинул взглядом растянувшуюся у наших ног рабыню, отметил, как было напряжено её тело, она почти не могла двигаться. Решив, что с неё было достаточно, я, одну за другой, вернул Марку его вещи, ножны с ножом, кошель и перевязь с мечом, которую он сразу накинул на левое плечо.

После этого я снова присел рядом с рабыней.

— Господин? — напряглась девушка, когда я надавил на её тело так, что её живот полностью прижался к камням. — Господин?

— Значит, Ты просишь об использовании? — уточнил я.

— Да, Господин! — напряжённо прошептала Тафа.

— Возможно, как-нибудь в другой раз, — усмехнулся я.

— Не убивайте меня, — взмолилась она, с ужасом глядя на нож, сверкнувший в моей руке.

Но я вытащил свой нож не для того, что она подумала. Отделив прядь её длинных тёмных волос, я срезал их, вплотную к коже головы, я затем этими же волосами связал ей руки за спиной.

— Ты не заслужила использования, — сообщил я ей и, срезав ещё один локон с её затылка, использовал его, чтобы привязать флейту к шее рабыни. Понятно, что я не стал срезать волосы с её головы полностью, как это иногда делается с рабынями в качестве наказания. Фактически я не более, чем позаимствовал у неё эти два локона. Конечно, эти две пряди были довольно толстыми, и на её затылке осталось несколько квадратных дюймов почти обнажённой кожи. И хотя это выбритое пятно не было заметно спереди, зато слишком бросалось в глаза со спины. Можно не сомневаться, что едва это заметят её сестры по цепи, её ожидает весьма неприятный момент, поскольку это не может не вызвать их насмешек и веселья, тем более учитывая то, что её красота наверняка вызывала их зависть. А зная особенности её характера, я подозревал, что остальные рабыни сочтут затруднение своей товарки ещё более забавным. Возможно, ей придётся выпрашивать у хозяина шарф на какое-то время, или разрешения укоротить волосы, или укладывать их в такую причёску, чтобы снизить заметность этого пятна. Одно из преимуществ обрития головы невольницы, кстати, и состоит в том, что наказание получается очень продолжительным. Она будет вспоминать о нём всякий раз, когда прикоснётся к голове или увидит своё отражение в зеркале. К тому времени, когда они отрастут, и даже когда они немного начнут отрастать, она уже накрепко решит сделать всё что в её силах, чтобы стать такой, что её владелец разрешит ей оставить волосы. Впрочем, если рабовладелец желает или считает это разумным, конечно, он может держать её с обритой головой постоянно. Возможно, стоит также отметить, что определенным видам рабынь, скорее в качестве профессиональной меры или предосторожности, например, женщинам, работающим на ткацких мануфактурах или мельницах, головы часто выбривают. Кроме того, весьма распространено полностью обривать женщин, если их предполагается транспортировать на невольничьем судне. В данном случае, это просто меря защиты их от разного рода паразитов, в частности вшей. Рывком, поставив рабыню на колени, я повернул её к нам лицом. Она дрожала всем телом, не осмеливаясь встречаться с нами взглядом.

— Сейчас Ты пойдёшь к другим девкам-флейтисткам, — сообщил я, — ко всем тем, что на улице и на стене, и сообщишь им, что их работа на сегодня закончена.

— Господин? — не поняла Тафа.

— Передашь им, чтобы они спешили домой к своим цепям.

— Господин! — удивилась она.

— Ты меня поняла? — угрожающе осведомился я.

— Да, Господин, — поспешила заверить меня она.

— Ты решила задержаться с передачей приказа? — поинтересовался я.

— Нет, Господин! — ответила Тафа, вскакивая на ноги и спотыкаясь, побежала через Дорогу Вдоль Стены, водя из стороны в сторону связанными сзади руками, и сверкая обнажёнными ягодицами, поскольку подол туники так и остался подоткнутым под пояс.

— Она очень симпатичная, — заметил Марк, глядя ей в след.

— Даже красивее меня? — поинтересовалась Феба.

— Это что же, моя рабыня ревнует? — насмешливо спросил мой друг.

— Пожалуйста, Господин, — принялась канючить Феба.

— Итак, Ты ревнуешь? — повторил вопрос Марк.

— Да, Господин, — дерзко заявила Феба.

— Что-то Ты не кажешься скромной, — нахмурился он.

— Простите меня, Господин, — быстро попросила прощенья явно напуганная рабыня.

— Кто ревнует? — спросил юноша.

— Феба ревнует, — прошептала девушка.

— Ты в тысячу раз красивее, чем она, — заверил свою рабыню Марк.

— Господина издевается над своей беспомощной рабыней, — надула губы Феба.

— Для меня, — насмешливо добавил её господин.

— Как мне удержать вас, Господин? — внезапно всхлипнула девушка. — Я полностью ваша и всего лишь рабыня при этом. Вы можете отодвинуть меня в сторону или держать меня вместе с другими, если захотите. Я ведь вижу, что тысячи умных красивых женщин с радостью устремились бы к вашим ногам, лишь бы им позволили служить вам. Вы можете выбирать любую. Вы можете любую купить и продать, если вам того захочется. Как я могу удержать вас?

— Это мне решать, держать тебя при себе или нет, — напомнил ей Марк.

— Да, Господин! — заплакала она.

Я часто задумывался над некоторой односторонность отношений владельца и рабыни. Ведь в них вся власть у владельцем. Но, с другой стороны, это имеет определённый эффект на рабыню. Так что, пусть она стремиться быть такой, чтобы её господин захотел держать её при себе.

— Смотри-ка, — указал я на подножие стены, где наша знакомая флейтистка стояла вместе с другими своими товарками. Она выглядела смущённой и постоянно оборачивалась, чтобы посмотреть в мою сторону. Впрочем, через пару мгновений, они уже все казались взволнованными и смущенными и, то и дело бросали взгляды в этом направлении. Разумеется, многие из тех кто работал на стене, как и флейтистки, так и рабочие, прервали свои занятия и заинтересованно следили за разворачивающимися событиями на Дороге Вдоль Стены. По-моему, в тот момент только Марк и Феба не уделяли мне никакого внимания. Эти двое полностью растворились в объятиях друг друга.

— Я люблю вас, Господин, — призналась Феба, не сводя с него восхищённых глаз, — полностью и беспомощно.

— А я, — заговорил он, зачесывая назад волосы с её лба, — всегда боялся, что я полюблю тебя.

— Используйте меня, Господин, используйте! — страстно зашептала она.

— Ну не здесь же, — улыбнулся Марк. — Возможно, в каком-нибудь тёмном простенке по пути к нашему жилищу.

Красотка моментально вывернулась из его рук и поспешно сделала несколько шагов в сторону улицы Сбруй и, оглянувшись, кинула на своего хозяина умоляющий взгляд.

Признаться, то насколько она была в его власти, меня не могло не радовать.

— Вижу, — сказал мне Марк.

Рабыни-флейтистки у подножия стены, повернувшись лицом в нашу сторону, дружно опустились на колени и склонили головы до земли, отдавая нам почтение. Приказ свободного мужчины был передан им. Я понаблюдал как смазливая брюнетка, с трудом пробиралась к более высокой части бреши, по пути передавая моё сообщение девушкам, с которыми она сталкивалась на разных уровнях. Рабыни, получив приказ, тем более что видели, что я смотрю в их сторону, одна за другой становились на колени и опускали головы. Те девицы, что сидели со скрещенными ногами, торопливо меняли позу на более подходящую для них, выполняя положенное почтение. Затем, они все, в том числе и Тафа поспешили спуститься вниз со стены на Дорогу Вдоль Стены и исчезнуть за поворотом. Вскоре на разобранном участке стены не осталось ни одной флейтистки. Можно не сомневаться, что все они в прошлом имели знакомство с плетью, и теперь опасаясь нависшего над ними восстановления справедливости, припоминали все свои ошибки и проступки, допущенные за этот день. Ни одна женщина, которая единожды почувствовала укус плети, не забудет этого и не захочет повторить этот опыт.

— Это было разумно? — поинтересовался Марк.

— Нет, — признал я.

— Завтра они вернутся, и всё повторится снова, — предположил он.

— Несомненно, — не стал спорить я.

— Ничего не поменяется, — вздохнул мой друг.

— Верно, — согласился я.

— Тогда, зачем Ты это сделал? — спросил он.

— Я почувствовал, что должен поступить так, — пожал я плечами.

— А я уж испугался, что у тебя могло, не быть серьезных оснований, — улыбнулся юноша.

— Господин, — напомнила о себе Феба.

— Здесь становится опасно оставаться, — заметил Марк.

— Для кого? — уточнил я, с интересом оглядываясь.

— Понятно, — усмехнулся мой друг.

— Господин, — умоляюще протянул Феба.

— Мужчины, женщины и молодежь Ара, — сказал он, осматривая стену, — так и остались на разборке стены.

— Да, — развёл я руками.

— Интересно, — усмехнулся Марк.

— Господин! — внезапно снова позвала Феба, но на сей раз в её голосе слышались совсем другие нотки, заставившие нас немедленно обернуться.

— Эй, вы там, а ну стоять! — услышали мы сердитый голос мужчины в униформе стражника Ара, спешащего к нам.

Руку он держал на эфесе своего меча. Мы повернулись к нему лицом, отступая друг от друга в стороны, занимая позицию, дававшую нам возможность нападать на него с двух сторон. От стражника наш манёвр тоже не укрылся и он, немедленно остановившись, замер всего ярдах в четырёх — пяти от нас.

— Вы вооружены, — констатировал он.

— Это полностью законно, — пожал я плечами. — Мы же не из Ара.

Он обнажил меч. В ответ на это, мы, недолго думая, выхватили наши.

— Вы обнажили оружие перед стражником! — обвинил нас он.

— А Ты что, думал, мы этого не сделаем? — полюбопытствовал я.

— Это противозаконно, — объявил стражник.

— Не наш закон, — развёл я руками.

— Что Вы сделали? — спросил он.

— Девки-флейтистки на сегодня поработали достаточно, — сказал я. — Мы отослали их по домам.

— Чей властью? — опешил незнакомец.

— Моей, — усмехнулся я.

— Ты — офицер? — уточнил он.

— Нет, — отказался я от такой чести.

— Ничего не понимаю, — буркнул стражник.

— Ты косианец, — заявил Марк.

— Я — стражник Ара, — заявил мужчина.

— Ты косианец, — стоял на своём юноша.

— И Ты обнажил оружие против меня, — напомнил я.

— Вы из касты воинов? — спросил незнакомец, и голос его дрогнул.

Похоже, он тоже знал кодексы, отметил я про себя.

— Да, — признал я.

— А он? — указал он на Марка.

— Он тоже, — кивнул я.

— Но вы не в алом, — заметил он.

— Тонко подмечено, — усмехнулся я.

Он что, решил, что цвет одежды человека был тем, что делало его воином? Неужели, так трудно понять, что алую тунику может напялить на себя кто угодно, но это не сделает его воином, а прохожий, одетый в грязно серую одежду крестьянина, босой и вооружённый только длинным посохом, легко мог бы оказаться членом алой касты. Это не униформа делает из мужчины воина и солдата.

— Вас двое, — сказал он, отступая на шаг.

— Нетрудно было сосчитать, — пошутил я.

— Убирайтесь, — потребовал стражник, — иначе я вас арестую.

— Возможно, для этого тебе придётся сбегать за десятком своих коллег, — заметил я.

— В этом нет необходимости, — гордо заявил он.

— Нет, — не стал спорить с ним я. — Полагаю, что в этом, действительно нет необходимости.

— Ты собираешься убить его? — поинтересовался у меня Марк.

— Ещё не решил, — пожал я плечами.

— Вас двое, — повторил наш противник.

— Ты — храбрый парень, — похвалил я его, — не повернулся, не убежал. Преимущество не на твоей стороне, даже если бы мы были посредственными фехтовальщиками. Одному достаточно было бы связать тебя боем, а другому просто зарезать.

— Вы не осмелитесь напасть на меня, — сказал он. — Сейчас — день. Люди смотрят.

— Он не врёт? — осведомился я у Марка, не выпуская противника из виду.

Марк шагнул назад, и встал позади меня.

— Да, — сообщил мой друг.

— Интересно, — протянул я.

— Вот видишь, у меня много свидетелей, — заявил стражник.

— Они не собираются прийти ему на помощь? — уточнил я Марка.

— Нет, — успокоил меня он.

— Подозреваю, что они ничего не увидят, — усмехнулся я.

Мужчина побледнел и крикнул:

— Вы — трусы!

— Кому из нас его убивать? — деловито поинтересовался мой друг.

— А какое это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил я.

Наш противник отступил ещё на шаг.

— Почему Ты не бежишь? — спросил я.

— Люди Ара смотрят, — объяснил он с кривой усмешкой.

— Значит, не хочешь показать страх перед ними, даже стоя один против двоих?

— Я косианец, — гордо заявил мужчина.

— Возможно, теперь, — обратился я к Марку, — причина победы Коса стала для тебя яснее.

— Да, — кивнул Марк.

— При данных обстоятельствах, тем не менее, я могу порекомендовать осмотрительный отход, — посоветовал я косианцу.

— Нет, — ответил отказом тот.

— Мы готовы позволить тебе это, — сообщил я.

— Нет, — упёрся стражник.

— В этом не будет никакого позора или бесчестья, — намекнул ему я.

— Нет, — отрезал он.

— Тебе даже не придётся торопиться, — пообещал я.

— Каждого по отдельность я вас нисколько не боюсь, — заявил мужчина.

— Тогда защищайся, — усмехнулся я, и едва он встал в оборонительную стойку, бросил Марку: — Оставайся сзади.

Как только я произнёс свой приказ Марку, как под испуганный вскрик Фебы, стражник сделал свой выпад. Наши клинки скрестились всего три раза, прежде чем мой замер перед его лицом, в то время как его находился далеко в стороне. Округлившиеся от удивления глаза стражника сошлись на острие моего меча, он отступил назад, бледный и потрясённый. Впрочем, парень быстро пришёл в себя и мы сошлись снова, однако уже через мгновение, ситуация повторилась, и ему пришлось отступить опять, на сей раз покачиваясь.

— Ай-и-и, — крикнул он и пошёл в отчаянную атаку.

Было заметно, что делая этот выпад, он уже не надеялся на успех. Уже в следующее мгновение его меч летел в одну сторону, а сам он в другую. Его полёт прервали камни мостовой, а моя нога на его груди не позволила ему взлететь снова, как и мой мече у его горла. Косианец дикими глазами уставился на меня.

— Бей! — выкрикнул он.

— Вставай, — бросил я ему. — Меч в ножны.

Он, покачиваясь, поднялся на ноги, и не сводя с меня настороженного взгляда, подобрал и вложил свой меч в ножны. Только после этого я спрятал мой клинок.

— Почему Вы меня не убили? — спросил косианец.

— Я же тебе намекнул, что не собираюсь убивать, — пожал я плечами.

— Я не новичок с мечом, — сказал он, глядя на меня.

— Согласен, — кивнул я.

— Но я никогда не встречал такой стремительности и искусности, — признал мужчина. — Это всё равно, что защищаться от ветра или молнии.

Я не стал отвечать на его лесть. По сути, мне даже стало грустно, и я почувствовал себя немного беспомощным. Во многом я был мужчиной весьма средних способностей, у которого множество недостатков, и который совершает одну ошибку за другой. Каким бы нелепым это не казалось, думал я, но среди тех немногих талантов, которыми мне довелось обладать и выделяться среди прочих людей, оказались лишь те немногие, которые обычно связываются с разрушением. Что за ценность у этих талантов, часто спрашивал я себя. Какова ужасная цена таких навыков? В чём ценность умения попасть в бегущего человека из большого лука с двухсот ярдов, вгонять кайву в круг из двух хортов с двадцати шагов, владеть мечом со скоростью, с какой другие могли махать разве что ножом? В чём смысл этих ужасных навыков, для чего их можно использовать? Впрочем, я быстро заставил себя вспомнить, что для подобных навыков частенько находится широкое применение, и что культура, с её великими искусствами, музыкой и литературой, может процветать только в границах очерченных мечом. Возможно, действительно есть своя роль у одиноких парней на стене, у пограничников в патруле, у гарнизонов дальних застав, у стражников в городе, вышагивающих по своему маршруту. Все они, так или иначе, своим скромным неприметным способом несут службы, обеспечивая культуру. Без них не возможна её слава. Без них даже не смогли бы существовать их критики.

— Ты в порядке? — осведомился я.

— Да, — заверил меня он.

Я вспомнил также и об играх войны. Как можно было забыть о них, о всей их удивительности? Почему некоторые мужчины так ищут войны, пересекая множество земель, ради того, чтобы найти их? Да потому, что у них есть вкус к таким приключениям. Просто потому, что там, где другие боятся носа высунуть, они находят для себя биение жизни. Только тот, кто побывал на поле боя, знает, что такое страдание, ужас, напряжение, пульсирующая в ушах кровь, бешеный стук сердца, адреналин и истинная цена жизни. В чём ещё, кроме, разве что, арены, где ставки куда ниже, может проявить себя сила мужчины, мужчины со всей его жестокостью и жёсткостью, его беспощадностью и безжалостностью, этими древними достоинствами человеческого рода, наряду с преданностью, духом товарищества, храбростью, дисциплиной и славой? В каком другом стремлении — человек, в его слабости и силе, ужасности и благородстве, может настолько полно проявить себя? Что есть война для воина? Конечно, это нечто большее, чем просто созерцание пылающих городов и шаги по залитому кровью полю. Конечно, это не только серебряное блюдо, или золотые кубки, ни даже женщины, лежащие голыми в цепях, дрожащие на земле, от осознания, что отныне они имущество, которое должно повиноваться. На мой взгляд, это скорее соревнование, в которого человек рискует всем ради победы. Безусловно, я имею в виду войну воинов, а не технического персонала и инженеров, войну мужчин, а не машин и взрывчатки, не микроскопических союзников и отравленного воздуха, войны после которой рои крошечных ползающих на шести лапах существ унаследуют землю.

— Значит Ты не из Ара, — заключил стражник.

— Нет, — ответил я.

— Действительно, в это трудно было бы поверить, — признал косианец, и не дождавшись моего ответа, намекнул: — Кос, мог бы использовать такие мечи, как у вас парни.

— Признаться, я как раз подыскиваю себе занятие, — кивнул я.

— Тогда заходите в бараки городской стражи, — предложил незнакомец.

— Мы подумаем, — уклончиво ответил я.

— На вашем месте я бы покинул это место, — заметил он. — А также, я бы воздержался вмешиваться в работу на стенах.

— Понимаю, — усмехнулся я.

— Хорошенькая у вас рабыня, — похвалил мужчина.

— Это рабыня моего друга, — сообщил я, а смущённая Феба быстренько сместилась назад, поближе к Марку. Рабыням на Горе стоит быстро привыкать к тому, что их откровенно рассматривают мужчины, а также и оценивают с точки зрения имущества, каковым они собственно и являются. Они быстро узнают, что их могут как приобрести, так и избавиться, как купить, так и продать или подарить, с лёгкостью и непринужденностью в любой момент времени.

— Она из Ара? — уточнил косианец.

— Нет, — ответил Марк, усмехнувшись.

— Ты в этом уверен? — осведомился стражник.

— Более чем, — заверил его Марк.

— Многие женщины Ара отлично смотрятся в рабских туниках, босыми и в ошейниках, — засмеялся косианец.

— Несомненно, — не стал спорить я.

— Они все должны быть рабынями, — заявил он.

— Точно так же, как ими должны быть и все остальные женщины, — заметил я.

— Верно, — согласился мужчина.

Признаю, меня действительно забавляло думать о гордых женщинах Ара, «Славного Ара», как о рабынях. Такая судьба казалась мне полностью оправданной для них, в особенности для некоторых из них.

— Давай-ка уже подумаем о возвращении к нашему жилищу, — предложил я Марку.

— Всего хорошего, — пожелал на нам на прощанье стражник.

— Всего хорошего, — ответил я.

— А мне ещё надо направить на работу этот прирученный скот из Ара, — проворчал он.

— Один единственный мужчина? — удивился я.

— А больше и не требуется, — усмехнулся косианец.

Действительно, нигде на стене я не заметил ни одного стражника. Лишь одного мы встретили на пути сюда на улице Сбруй, да и тот всего лишь ненадолго задержал нас, прежде всего, чтобы удостовериться, что мы не из Ара.

— Мы уходим, — бросил Марк своей рабыне.

— Да, Господин, — отозвалась та, занимая своё место за его левым плечом.

И мы покинули брешь в стене, направившись по Дороге Вдоль Стены. Уже перед самым поворотом на улицу Сбруй, я обернулся.

— Продолжайте ваш труд на благо мира! — призвал стражник тех, кто был на стене, и мужчины, а за ними юноши и женщины вернулись к своей работе.

— Невероятно, — пробормотал изумлённый Марк.

— Господин, — в отчаянии простонала Феба.

Всё вернулось на круги своя. Ничего не поменялось. Разве что, работа теперь выполнялась без музыкального сопровождения. Однако я ничуть не сомневался, что уже завтра флейтистки вернутся к исполнению своих обязанностей, ну может охранников добавиться, да и то, если только на улице.

— Ты не подумывал о том, чтобы сдать свой меч внаём? — поинтересовался я у Марка.

— Я не исключено такой возможности, — пожал он плечами.

— Это хорошо, — кивнул я.

— У тебя появился какой-то план? — уточнил юноша.

— Конечно, — ответил я.

— Господин, — всхлипнула рабыня.

Марк остановился и окинул её взглядом. Девушка тоже, замерла и посмотрела на него снизу вверх.

— Раздевайся, — приказал он Фебе.

Рабыня поражённо уставилась на него, потом окинула диким взглядом улицу, а в конце опустила глаза, посмотрев на себя.

— Это же — общественная улица, — растерянно проговорила она.

Однако Марк не счёл нужным отвечать ей.

— Может быть какой-нибудь простенок? Какое-нибудь закрытое место? — поёрзав, спросила девушка, но, так и не дождавшись ответа, глотая слёзы, продолжила: — Я была женщиной Коса, а здесь общественная улица Ара!

Выражение лица её хозяина оставалось безразличным. Он продолжал держать свою паузу.

— Кос победил Ар! — заплакала девушка. — Почему я должна страдать, из-за того, что Вы рассержены на мужчин Ара?

— Рабыня решила задержаться с повиновением? — осведомился юноша.

— Нет, Господин! — испуганно ответила она.

— Команда должна быть повторена? — уточнил он.

— Нет, Господин! — вскрикнула рабыня, и дрожащими пальцами начала возиться с узлом рабского кушака под своей левой грудью.

Наконец, справившись с узлом, она сбросила с себя пояс. Затем, торопливо, извиваясь всем телом, стянула через голову тунику.

— Рабыня повинуется своему владельцу! — задыхаясь, проговорила испуганная девушка, опускаясь на колени перед Марком.

Её господин быстро связал ей руки за спиной её же рабским кушаком и затолкал сложенную крест-накрест тунику ей в рот, приказав прикусить ткань. Затем Марк толкнул голову рабыни к земле.

— Ну что, теперь Ты уже не так злишься на мужчин Ара? — поинтересовался я у него через пару енов, когда парень встал, и принялся оправлять свою тунику.

— Нет, — выдохнул он.

Феба, как была на коленях, с опущенной до земли головой и с туникой в зубах, обернулась и искоса посмотрела на нас.

— Это не имело к тебе почти никакого отношения, — пояснил я ей. — Также, в данном случае не имеет значения твоё прежнее косианское происхождение. Ты рабыня, и должна понимать, что иногда будешь вынуждена служить и для таких целей.

Глаза девушки были широко распахнуты. Но одна из полезностей рабыни как раз и состоит в том, что иногда она может послужить беспомощным объектом, на который рабовладелец может выплеснуть своё расстройство, неудовлетворенность или гнев. Помимо этого, они могут служить и для других подобных целей, например, для снятия напряжения, чтобы расслабиться и даже успокоить нервы для ясности мысли.

— Ты поняла? — спросил я.

Феба сначала кивнула, а потом, правильно поняв моё выжидающий взгляд, простонала один раз.

— Ну вот и хорошо, — кивнул я.

Одно мычание означает «Да», а два — «Нет». Марк преподал своей рабыне это правило, довольно давно, в первые же дни её неволи, поскольку в то время она намного больше времени чем теперь проводила связанной и с заткнутым ртом.

Юноша щёлкнул пальцами, давая сигнал Фебе, что та должна подняться. На этот раз, она не заставила себя просить дважды и мгновенно оказалась на ногах.

Нас больше ничего не задерживало, и мы направили свои стопы в направлении нашего жилища. Феба торопливо семенила следом. Как-то раз она попробовала, с хныканьем, из её рта по-прежнему торчала её же туника, прижаться к своему владельцу. Когда тот обернулся, она заискивающе, сквозь слёзы посмотрела на него. Похоже, девушка очень боялась того, что могла из-за своего необдуманного поведения, потерять его расположение. Кроме того, было невооружённым взглядом видно, что её заставлял страдать тот факт, что Марк своим мимолётным использованием, лишь усилил сжигавшие её потребности, беспомощной пленницей которых она была, как и всякая рабыня. Марк, тогда ничего ей не сказал, лишь отодвинул рабыню подальше от себя, и мы возобновили наш путь. Теперь Феба, следовавшая за своим хозяином держалась в паре шагов позади него. Несколько раз я слышал её горестные вздохи и сдавливаемые рыдания. Можно было не сомневаться, что теперь она узнала ещё немного больше о том, что значит быть рабыней. Честно говоря, не думаю, что теперь она думала о себе как женщине с Коса, или даже как о той, кто когда-то была с Коса. Скорее она думала о себе, как о простой рабыне, к тому же о такой, которая имела неосторожность, вызвать недовольство своего господина, и потому теперь страдала и трепетала от страха. Я нисколько не сомневался, что позже, стоит только нам пересечь порог комнаты, и она будет развязана и освобождена от кляпа, она сама приползёт к Марку на четвереньках, с плетью в зубах, прося о наказании. И хотя он любил её всем сердцем, у меня не было сомнений, что он использует эту плеть обязательно. В конце концов, Феба была его рабыней, а он был её рабовладельцем.

9. Площадь Тарнов

— Она, — указала Талена, Убара Ара, — она избрана.

Женщина, на которую был направлен палец Убары, издала крик страдания. Одновременно с её криком, в толпе, собравшейся у края огромной временной платформы, раздались крики приветствия и аплодисменты — удары по левому плечу правой ладонью. Это была та же самая платформа, которая ранее около Центральной Башни служила трибуной для приветствия Мирона во время его входа в город, только теперь возведённая на Площади Тарнов.

Гвардеец подхватил женщину под левую руку рукой и проводил её к тому месту платформы, в нескольких шагах от которого, теперь имелся довольно узкий пандус. Там мужчина поставил её на колени, чтобы её могли заковать в цепи. Этот меньший, добавленный спуск находился с левой стороны, если стоять к платформе лицом. Сам я как раз и стоял неподалёку от подножия этого пандуса, по правую руку от спускающегося по нему. Талена с несколькими помощниками, советниками, гвардейцами и писцами находилась на возвышении, установленном на поверхности платформы в нескольких футах левее центра. С другой стороны имелся подобный дополнительный пандус, по которому босые, одетые в одежды кающихся, женщины поднимались наверх.

Послышались два последовательных сухих щелчка, это наручники сомкнулись на запястьях, опустившейся на колени женщины. Она подняла руки, и неверяще уставилась на них.

— Что, никогда не носила цепи? — поинтересовался мужчина.

Сначала одной рукой, а затем другой, с внезапной яростью, зарыдавшая пленница попыталась, сначала с одного запястья, потом с другого, стянуть с себя сомкнувшееся железо. Разумеется, у неё ничего не вышло, и она снова подняла наручники перед лицом, ошеломлённо разглядывая их.

— Да, они действительно на тебе, — смеялся мужчина. — И тебе их не снять.

— Они сделаны не для того, чтобы, такая как Ты, могла стянуть их с себя, — сказал другой, вызвав волну смеха, и заставив женщину зарыдать.

— Не плачь, женщина, — посоветовал ей мужчина. — Радуйся, скорее радуйся тому, что тебя нашли достойной, что тебя почтили быть избранной!

После этого женщину поставили на ноги, и в сопровождении мужчины с нарукавной повязкой вспомогательной стражи, проводили вниз по спуску. Первый же мужчина, одетый в форму гвардии, вернулся обратно к группе на платформе.

— Запястья, — скомандовал я, когда она опустилась передо мной на колени.

Женщина протянула ко мне свои скованные руки, и я, схватив за цепи, подтащил их к себе. Затем я продел дужку маленького, крепкого навесного замку сквозь звено караванной цепи, и защёлкнул замок на цепи её наручников. Теперь она уже никуда не могла деться из каравана. Пленница испуганно посмотрела на меня.

— На ноги, живо! — приказал ей другой парень с повязкой вспомогательной стражи.

Женщина встала и прошла вперёд к первой линии, прочерченной на булыжниках площади. Здесь было около сотни таких линий, приблизительно в четырёх — пяти футах одна от другой, отмечавшие места на которых должны были стоять женщины. Стоило ей подойти, как все кто уже стояли там продвинулись на следующие. Цепочка женщин, доходя до последней из полос, поворачивалась в обратную сторону, и шла параллельно первому ряду, пока в очередной раз не доходила до последней линии и не разворачивалась опять. И так снова и снова, держа огромную массу пленниц в плотной группе. Само собой, женщины в разных колоннах стояли лицом в разные стороны.

— Знаешь, меня возмущает, — сказал один мужчина поблизости от меня другому, — что эти женщины плачут и жалуются! Учитывая всю вину Ара, и всеобщее соучастие в безнравственных схемах Гнея Лелиуса, это такая ничтожная обязанность и достаточно достойный акт, для женщины гражданки, предложить себя из соображений компенсации.

— Да, тем более что выбирают достаточно немногих, — поддержал его сосед.

— Правильно, — сердито сказал первый.

— Не все же трудности, должны нести не себе одни мужчины, — возмутился третий.

— Ты про трудовую повинность? — уточнил второй.

— Вот именно, — проворчал третий.

— А ещё налогообложение и специальные отчисления, — напомнил им первый.

— Верно, — согласился второй.

— Они — такие же граждане Ара, — заметил третий. — Это только справедливо, что они тоже, внесут свою лепту в оплату наших общих преступлений.

— В конце концов, они и их тоже, — поддержал его первый.

— Само собой, — кивнул второй.

— Они тоже поддерживали членов Совета, и участников коллегии выборщиков, что их избирали, — добавил третий.

— Да! — согласился первый.

— Взгляните на благородную Талену, — призвал второй. — Как смело она выполняет эту обязанность.

— Насколько обременительно это должно быть для неё, — заметил первый.

— Бедная Талена, — вздохнул третий.

— И мы все отлично помним, — сказал второй, — как она сама вышла на всеобщее обозрение босой и в одежде кающейся, готовая отдать себя, ради спасения Ара.

— Конечно, — кивнул первый.

— Благородная женщина, — заявил третий.

Служащим их вспомогательной стражи не положены шлемы. Соответственно, а прикрыл свою голову и нижнюю часть лица с шарфом на манер того, как это делают в Тахари. Это неплохо сочеталось с разношерстными одеждами стражников из вспомогательных отрядов, которые, в целом, имели мало общего друг с другом, за исключением разве что того, что все они не имели никакого отношения к Ару. Среди кадровых стражников Ара, насколько я знал, были либо уроженцы Ара под командой косианского офицера, либо, что чаще, просто косианцы в униформе Ара. Также следует упомянуть, что на улицах города можно было встретить солдат регулярных полков Коса и различных наёмниках. Причём, следует отметить, что некоторые отряды наёмники были автоматически включены во вспомогательную стражу. Кое-кто из других наёмников, чьи контракты закончились, тоже недолго думая завербовались в эти отряды. Наиболее деликатные задания, которые могли бы вызвать возмущение граждан Ара, или даже инициировать сопротивление, обычно поручались стражникам из таких вот вспомогательных отрядов. От их действий, в случае необходимости, всегда можно откреститься или сожалеть. А при особой нужде и просто расформировать в качестве символа примирения. Кроме того, этими отрядами было трудно управлять. В этом я увидел новые доказательства того, Мирон или его советники со своей стороны уделяют немало внимания к принципам и методам Дитриха из Тарнбурга. Впрочем, подобные схемы, использовал не один Дитрих, по крайней мере, насколько я знаю. Многие принимали на службу в такие силы представителей отбросов городского общества, используя их зависть и ненависть к их более успешным согражданам, чтобы превратить их в тщеславное, подозрительное и беспощадное орудие в своих руках. Такая сила всегда может быть расформирована или даже уничтожена к восхищению других горожан, которые после этого будут смотреть на завоевателя, как своего защитника. Они так и не поймут того, что он использовал, а потом принёс в жертву, такие инструменты как обманутые отбросы их собственного сообщества.

— Нет, — покачала головой Талена, — не её.

Тогда гвардеец, стоявший на поверхности платформы перед возвышением, накинул одежду кающейся на плечи женщины стоявшей перед Таленой. Причём он сделал это с большим почтением. Та задрожала. Другой гвардеец быстро проводил её к задней части и вниз по широкому спуску с задней стороны платформы. Теперь она могла возвратиться домой.

— Нет, Талена! — воскликнул мужчина из толпы, стоявший в нескольких футах от меня.

Талена по-королевски повернула голову в его направлении.

— Тихо, Ты! — прошипел тому, который выкрикнул его сосед.

— Ура, Талене! — заорал его сосед с другого бока.

— Слава Талене! — выкрикнул кто-то.

— Слава Талене! — поддержали его другие.

Убара снова вернула своё внимание к её обязанностям на платформе.

— Насколько милосердна Талена, — прошептал какой-то мужчина.

— Ага, — согласился с ним другой.

По жесту одного из гвардейцев, стоявшего на платформе следующая женщина в белых одеждах выступила вперёд, оставив за своей спиной длинную очередь. Эта очередь пересекала платформу от узкого пандуса с другой от меня стороны, и тянулась через противоположную половину площади Тарнов, а хвост её терялся где-то вдалеке на Воротной улице. По крайней мере, с моего места конца очереди видно не было.

— Леди Тута Тассолония, — зачитал писец.

Леди Тута скинула вуаль, сняла с себя одежду и предстала перед своей Убарой в чём мать родила. Внезапно она опустилась перед нею на колени. Было слышно как мужчины на площади дружно вдохнули.

Женщина стояла на коленях, откинувшись на пятки, разведя ноги широко в стороны, выпрямив спину, подняв голову и прижав ладони к бёдрам.

— Ты кажешься рабыней, — заметила Талена.

— Я всегда была рабыней, Госпожа, — отозвалась Леди Тута.

Талена повернулась к одному из своих советников, и они принялись о чём-то шептаться.

— Являешься ли Ты — рабыней юридически, дитя моё? — уточнил один из советников, писец-законник.

— Нет, Господин, — ответила она.

— То есть Ты — юридически свободная женщина, — заметил писец.

— Да, Господин, — признала Леди Тута.

— Тогда этого достаточно, — сообщил писец Талене.

— Ты избрана, — любезно объявила Талена.

— Спасибо, Госпожа! — радостно поблагодарила её женщина.

Толпа встретила решение Убары приветственными криками. Другой помощник или советник Талены, одетый в косианскую одежду, заговорил с Таленой, прикрывая рот рукой. Талена кивнула, и тот повернулся и доброжелательно обратился к стоящей на коленях женщине:

— Поднимитесь и не надо обращаться к нам как к Господину и Госпоже.

Леди Тута поднялась на ноги.

— Не желаешь ли Ты, как свободная женщина, прежде чем присоединишься к своим сёстер справа от нас, что-либо сказать?

— Ура, Талене! — закричала она. — Слава Талене!

Этот крик подхватили сотни стоявших на площади. Затем, её, как и многих до неё проводили на другую сторону платформы, чтобы заковать в кандалы.

— Повезёт тому, кому она достанется, — позавидовал один из мужчин.

— Точно, она уже готовая рабыня, — согласился другой.

— Такие как она обучаются быстро и хорошо, — заметил третий.

— Хотел бы заполучить её в свои руки, — вздохнул четвёртый.

— А попадёт она в руки какому-нибудь косианцу, — осадил его пятый.

Закованную женщину снова поставили на ноги, и стражник повёл её вниз по пандусу.

— Вставай на колени, шлюха, — презрительно бросил ей стражник из вспомогательных, стоявший по другую от меня сторону спуска, и работавший со мной в паре,

Женщина послушно опустилась на колени.

— Богатая была, не так ли? — спросил он у неё.

— Да, — не стала отрицать она.

— Да, что? — зло переспросил он.

— Да, я была богата! — испуганно пролепетала Леди Тута.

— Не бей её, — сказал я стражнику. — Она ещё не рабыня.

— Она — шлюха из Ара, — усмехнулся он.

— Так и есть, — согласился я.

Однако руку уже занесённую для удара парень опустил.

— Запястья, — приказал я ей.

Женщина мгновенно подняла закованные руки, и я пристегнул её к каравану.

— Почему он сердится на меня? — искоса поглядывая в сторону моего напарника, поинтересовалась она.

— Было бы разумно с твоей стороны начинать привыкать, даже притом, что юридически Ты остаёшься свободной, обращаться к свободным мужчинам — «Господин», а к свободным женщинам — «Госпожа», — пояснил я.

— Но он — всего лишь стражник из вспомогательного отряда, — удивилась женщина.

— Он — мужчина, — пожал я плечами, — а Ты — женщина.

— Да! — с готовностью признала она.

— То есть Ты сама видишь правильность этого? — уточнил я.

— Да, — кивнула Леди Тута.

— К тому же, Ты только что использовала такие выражения на платформе, — напомнил я ей.

— Но там была моя Убара, — объяснила она, — и другие высокопоставленные мужчины.

— Предоставлять такие уважительные титулы всем свободным людям, даже самым непритязательным из них, — сказал я, — скоро станет для тебя правильнее, чем для грязи под их сандалиями.

— Простите меня, Господин, — попросила женщина обращаясь к моему напарнику. — Простите меня, Господин!

Тот окинул её оценивающим взглядом, и кажется, немного успокоился.

— Похоже, шлюха из Ара быстро учится, — подмигнул я ему.

— Вставай, — бросил он женщине. — Вперёд!

— Да, Господин, — отозвалась она, а потом, оглянувшись назад, прошептала мне: — Спасибо, Господин.

Колонна передвинулась на следующую позицию. Вскоре, я примкнул к цепи следующую женщину, и она, также получив приказ встать на ноги, шагнула к первой линии, а колонна женщин снова двинулась на одну позицию вперёд.

— Не она, — объявила Талена осмотрев следующую вызванную. — Не она.

Как я уже упомянул, на возвышении рядом с Таленой стоял писец, который держал список, оглашая каждую следующую выходившую претендентку. Но это был один только первый из списков, в котором были имена женщин в том порядке, в котором они поднимались на платформу. Второй список, по-видимому, дублированный, содержал отчет о результатах решений Талены. Однако, были и более интересные списки, с которыми сверялись всякий раз, когда называли то или иное имя. Таких списков было, по крайней мере, пять. Три из них, как мне кажется, стоят того, чтобы о них упомянуть. Один из них находился у члена Высшего Совета, другой у косианского советника. Ещё один лист держал один из помощников Талены, стоявший сбоку от неё.

Вдруг по другую сторону платформы у подножия дальнего пандуса возникла сутолока. Гвардеец перехватил женщину, которая внезапно повернулась и попыталась убежать.

— Приведите её наверх, — велела Талена.

Гвардеец, теперь прочно удерживавший беглянку сзади под плечи, в прямом смысле этого слова занёс её на поверхность платформы и предъявил Убаре. Маленькие обнаженные ноги женщины повисли в пяти дюймах от досок. Она свисала с рук мужчины так же беспомощно, как кукла. Наконец, гвардеец поставил женщину на ноги.

— Разденьте её, — приказала Талена.

Едва это было сделано с неё, как женщина бросилась на колени перед Убарой Ара и, протянув вперёд руки, отчаянно заголосила:

— Помилуйте, моя Убара!

— Как зовут тебя, дитя моё? — спросила Талена.

— Фульвия! — выкрикнула она. — Леди Фульвия из Ара!

— Мы — все леди Ара, — заметила правительница.

— Милосердия, Убара! — заплакала Леди Фульвия, снова протягивая руки. — Спасите нас! Спасите своих сестёр по Ару!

— Увы, дитя мое, — воскликнула Талена, — мы все виновны. Все мы были так или иначе вовлечены в несправедливости печально известного Гнея Лелиуса. Почему мы дружно не выступили против него? Почему мы поддерживали его отвратительную политику?

— Вы выступали против него, любимая Убары! — выкрикнул кто-то из толпы. — Вы пытались предупредить нас! Вы сделали всё, что могли! Мы не услышали Вас! Не Вы, а именно мы все виновны!

Подобные крики послышались и в других местах толпы. Многие протестовали против очевидной готовности Талены принять и разделить вину Ара.

— Нет, — закричала Талена. — Я должна была действовать, вместо того чтобы свидетельствовать позор Ара. Я должна была пронзить кинжалом свою грудь!

— Нет! Нет! — послышались мужские крики.

— Конечно, это был бы ничтожный, бесполезный, символический жест, — продолжила кричать она, — но я не сделала даже этого. Таким образом, я тоже, виновна!

Рёв протеста был ответом на это высказывание Убары. Я даже заметил нескольких мужчин со слезами на глазах.

— Вы выбрали жизнь и работу во спасение Ара! — выкрикнул мужчина.

— Мы все принадлежим вам, любимая Убара! — поддержал другой.

— И вот теперь, — уже спокойнее заговорила женщина, — несмотря на всё, несмотря на самую возмутительную провокацию, наш брат, Луриус из Джада, Убар Коса, сохранил наш город. Домашний Камень в безопасности! Стены Центральной Башни стоят! Как мы сможем покрыть ущерб, причиненный нашему косианскому брату? Какой подарок был бы достаточно значимым, чтобы отблагодарить его за наш Домашний Камень, за наши жизни и честь? Какая жертва была бы достаточно велика, чтобы выразить свою благодарность?

— Никакой подарок не будет слишком большим! — закричали мужчины.

— Никакая жертва не будет слишком тяжёлой! — слышались другие голоса.

— Теперь, дитя моё, — обратилась Убара к Леди Фульвии, — Ты, начинаешь понимать, почему от вас от всех потребовали прийти сюда в этот день?

Леди Фульвия, казалось, не могла выговорить ни слова. Она только испуганно хлопая глазами смотрела на Талену.

— Конечно, Ты сожалеешь о преступлениях Ара, — заметила Талена. — Иначе, почему бы Ты пришла сюда в одеждах кающейся?

Леди Фульвия опустила голову. Женщинам, конечно, было приказано явиться в таком виде. В действительности, им приказали вчера днём собраться у большого театра, где их, к их удивлению, загрузили в фургоны-клетки и перевезли, фактически запертых, на Стадион Клинков, находившийся больше чем в пасанге оттуда. Под трибунами Стадиона имелись многочисленные места содержания, подходящие для диких животных, опасных субъектов вроде преступников, убийц и прочих. В этих местах женщины были проверены, пересчитаны и переписаны. Там же их заперли на всю ночь, и тогда же им выдали одежды кающихся, чтобы они провели ночь в них. А уже этим утром их перевезли к месту примыкания Воротной улицы к площади Тарнов. Некоторые женщины, которые по какой-либо причине не смогли прибыть к большому театру, были свезены на Стадион Клинков тем вечером, но немного позже под конвоем гвардейцев и стражников, как из кадровых частей, так и из вспомогательных. Лично я вместе с некоторыми другими стражниками привёл двух из этих женщин. Одну, особо рьяную особу, нам даже пришлось связать и вести на поводке, почти как непослушную рабыню, хотя это выражение не очень подходит к Гору, ибо здесь такие рабыни являются редкостью.

— Уверена, Ты тоже хотела бы приложить все усилия, чтобы искупить преступления Ара, не так ли? — поинтересовалась Талена у стоящей на коленях женщины, но её собеседница так и не смогла выдавить из себя ни слова. — Неужели Ты не стремишься искупить преступления Ара, покрыть ущерб, причиненный им своим друзьям?

Леди Фульвия по-прежнему молчала.

— Разве Ты не хочешь сделать всё, что в твоих силах, чтобы исправить это? — спросила Убара.

На мгновение повисла тишина, которую разорвал злой мужской крик:

— Говори, шлюха!

— Пожалуйста! — крикнула Талена в толпу, демонстрируя собравшимся раскрытую ладонь. — Воздержитесь, благородный гражданин! Вы говорите о свободной женщине Ара!

— Да, моя Убара, — выдавила из себя Леди Фульвия.

— Ты же не хочешь быть эгоисткой, не так ли? — осведомилась Талена.

— Нет, Убара, — всхлипнула она.

— А будет ли эта жертва, спрашиваю я тебя, от имени города и его Домашнего Камня, хоть в чём-то больше той, которую я сама была готова принести? — патетично воскликнула Талена.

— Нет, моя Убара, — заплакала Леди Фульвия.

Тогда Талена, лёгким, словно неохотным, почти трагичным жестом, указала, что леди Фульвию следует отвести к левому спуску.

— Следующая, — объявил писец.

На маленьких запястьях Фульвии, теперь стоявшей неподалёку от меня на коленях меня, сомкнулись браслеты наручников. Колени стоявшей на платформе женщины оказались как раз на уровне моей груди. В следующий момент она была сведена по пандусу и без сил рухнула на колени теперь передо мной. Казалось, она оцепенела от шока.

— Эй, проснись, — бросил ей один из стоявших поблизости мужчин.

— Удар плети превосходно подходит для того, чтобы разбудить таких как она, — засмеялся другой.

Я добавил к цепи и её. Женщина тупо уставилась на замок и цепь, к которой она была теперь присоединена.

— Зато когда они просыпаются, то оказываются в своём месте, — продолжил рассуждать всё тот же горожанин.

— Это точно, — согласился его сосед.

— Встать, вперёд, — скомандовал мой напарник, стоявший напротив меня.

— Хотел бы я поиметь такую, — послышался чей-то голос.

— Только достанется она косианцу, — разочарованно заметил кто-то.

— Интересно, а женщины на Косе настолько же желанны? — полюбопытствовал другой голос.

По моему мнению, хотя я и воздержался от ответа, именно такими они и были. Время от времени, мне приходилось использовать, арендовать или просто владеть разными женщинами с Коса, или точнее бывшими женщинами с Коса. Лично я нашёл их превосходными образцами. Опять же Феба была косианкой. В конце концов, женщины Ара и Коса, несмотря на все их многочисленные политические, культурные и языковые различия, остаются всего лишь женщинами. Если их раздеть и выставить на невольничьем рынке, то трудно будет сказать, чем они отличаются одни от других. Впрочем, это верно для всех женщин. Любая женщина, с которой должным образом обращаются, становится превосходной рабыней.

— Нет, — в очередной раз объявила Убара.

За следующие три — четыре ена после выбора Леди Фульвии она отклонила кандидатуры четырёх женщин подряд. Это привело меня к выводу, что, возможно, это была своего рода компенсация для толпы, должная указать, что, в пику мольбам и протестам Леди Фульвии, фактически, в целом отбирались очень немногие из женщин.

Казалось, Талена была готова отпустить и следующую женщину, она даже успела наполовину поднять руку. Но в этот момент один из её советников, косианец в униформе старшего капитана, быстро наклонился вперёд, и его глаза, направленные на стоящую пред Убарой женщину, чьи одежды кающейся лежали горкой вокруг её щиколоток, вспыхнули неподдельным интересом. Я заметил, как внезапно напряглась, уже успевшая было расслабиться женщина, неверяще глядя на возвышение. В то же момент гвардеец схватил её сзади за плечи. Женщина испуганно задёргалась, но быстро поняла всю бесполезность своей борьбы с его захватом. А когда она задыхающаяся и дрожащая от страха, затихла, мужчина немного завёл её руки за спину, подчеркивая тем самым её фигуру.

— Ты избрана, — объявила Талена.

Женщина издала сдавленный писк недоверия или протеста, но моментально была утащена к месту заковывания.

Когда косианец шептал Убаре, я успел разобрать по его губам выражение «рабские формы». Наручники сомкнулись на руках женщины. Косианец пожирал глазами пленницу всё то время что её заковывали. Что-то меня заставляло думать, что недолго ей оставаться на общей цепи, после того, как я добавлю женщину к ней. Когда я рассмотрел её поближе, спустившуюся по пандусу и замершую передо мной на коленях, то вынужден был признать правоту косинца. Формы у неё и вправду были превосходные и совершенно рабские. И можно было не сомневаться, что уже скоро она узнает, как безжалостно эти формы будут эксплуатироваться рабовладельцами. Как только я добавил её к цепи, она получила команду встать и всё колонна скованных одной цепью пленниц передвинулась в следующее положение.

— Нет, — раз за разом слышался сверху голос Талены.

Я даже начал подозревать, что запланированное количество, какое бы оно ни было, уже достигнуто. Но, затем была выбрана ещё одна женщина, которая была соответственно закована и добавлена к каравану. Потом несколько других претенденток к своему облегчению были отправлены по домам.

Но вот место перед Убарой заняла свое изящная стройная женщина.

— Клаудия Тентиус Хинрабия, Леди Ара, — зачитал писец.

Шевеления и шёпот узнавания пробежали по толпе. Мужчины подались ближе к платформе.

— Клаудия! — слышались мужские голоса.

— Из Хинрабиев! — переговаривались другие.

Что греха таить, я и сам придвинулся поближе к платформе, почти прижавшись к её борту. Клаудия Тентиус Хинрабия была дочерью бывшего Администратора Ара Миния Хинрабия Тэнтиуса. Ей довелось быть пешкой в тёмных играх Цернуса из Ара, которой он воспользовался, чтобы разрушить дом Портуса, своего главного конкурента в городе. Позже, интриги Цернуса привели его даже на трон Убара, который он, правда, смог удержать очень недолго, всего лишь до возвращения Марленуса из Ара. В момент свержения Цернуса, Клаудия была рабыней в его доме. Марленус, по возвращении себе трона, освободил её, и даже обеспечил содержание из казны города. В течение нескольких лет она была обитательницей Центральной Башни. А ещё она была последней из Хинрабиев.

Клаудия, встряхнув головой освободила волосы от капюшона. Они у неё были длинные тёмные, вьющиеся и прекрасные. Они подобно водопаду вылились на её спину. Именно такими запомнились они мне, когда я в первый раз увидел её в доме Цернуса. Правда, когда я видел её позже в том же доме, они уже были намного короче, сбритые по приказу Цернуса. Однако теперь они снова отрасли. Освободившись от капюшона она также обнажила и своё лицо. Я хорошо запомнил тёмные глаза Хинрабии, и её высокие скулы. Женщина изящным движением сбросила с плеч одежду, позволив ей соскользнуть на помост.

— А-а-ах, — выдохнули мужчины.

Стоящая на платформе обнажённая женщина была вызывающе стройна и красива. Она, выпрямив спину и расправив плечи, стояла перед Убарой, казалось, бросая ей вызов.

— Вы только посмотрите на неё, — восхищённо воскликнул какой-то мужчина обращаясь к другим.

Его восхищение вызвало у Клаудии улыбку. Она знала, что была необычайно красива, даже в мире, где женская красота не является такой уж редкостью.

А вот Талена выглядела раздосадованной. Но, кстати, если бы её сейчас раздели и поставили около Хинрабии, то на мой взгляд, у неё не было бы поводов опасаться проиграть в сравнении.

— Ты выберешь меня, — насмешливо заявила Клаудия, посмотрев на Талену стоявшую над ней на возвышении.

— Возможно, если Ты окажешься достойной, — в ярости ответила Талена.

— Выберешь, — усмехнулась Клаудия, — Ты слишком долго ждала дня, когда я, дочь Миния Хинрабия Тэнтиуса и твоя соперница, окажусь в твоей власти.

— Я, — заявила Талена, — дочь Марленуса из Ара! Какая Ты мне соперница?

— Ты ему не дочь! — выкрикнула Клаудия. — От тебя отреклись. Ты имеешь не больше прав на трон Ара, чем пушистая мелкая самка урта!

— Измена! — закричали некоторые из мужчин. — Измена!

— Твой отец послал своих людей на Волтай, чтобы найти и убить Марленуса из Ара! — обвинила Талена.

— А я и не отрицаю, что мой отец был врагом Марленуса, — заметила Клаудия. — Это известно всем, но в Аре в те времена у него было много врагов!

— Цернус! — выплюнула Талена.

— Да, и он тоже, — кивнула Клаудия.

— В доме которого Ты была рабыней! — презрительно бросила Убара.

— Самка урта! — крикнула ей Хинрабия.

— А теперь медленно повернись, — приказала Талена.

Не скрывая своего раздражения, Клаудия подчинилась, отчего у мужчин на площади перехватило дыхание. Сделав полный оборот, она снова замерла лицом к Талене.

— В Центральной Башне я занимала более высокое положение, чем Ты, — дерзко заявила она. — Ко мне относились как к дочери бывшего Администратора Ара! А Ты была ничем, позором семьи, спасенным на севере. Номинально они тебя вернули, но даже на бит-тарск не приблизили к твоему имени, а только опозорили. Тебе даже не позволили иметь гражданство! И только из-за того, что Ты когда-то была дочерью Марленуса из Ара, тебе разрешили жить в Центральной Башне. Вот только держали тебя там, пряча от всех, изолированной от внешнего мира, чтобы Ты не приносила дальнейших затруднений Марленусу и городу! Так что не сравнивай себя со мной. Ты — ничто! А я — дочь Миния Хинрабия Тэнтиуса!

— Не слушайте её, любимая Талена! — призвал голос из толпы.

— Ты — самозванка, — обвинила её Клаудия. — Ты — косианская марионетка!

— Я — твоя Убара! — крикнула Талена.

— Нет, Ты — косианская марионетка! — повторила Клаудия.

— Измена! — закричали мужчины.

— Ты даже одеваешься в косианские одежды! — выкрикнула Хинрабия.

— Этим мы можем продемонстрировать наше уважение Косу и благодарность ему за дружбу с нами, — пояснила Талена.

— Давай, танцуй на их ниточках, марионетка! — засмеялась Клаудия.

— Возможно, это тебе придётся танцевать, — закричала на неё Талена, — причём как рабыне, перед моими офицерами!

— И даже это у меня получится гораздо лучше, чем у тебя! — заверила её Клаудия.

Признаться, я в этом усомнился. Безусловно, Талена не проходила обучения, однако, я склонен был предполагать, что обе они могли бы неплохо выглядеть, извиваясь как рабыни перед сильными мужчинами.

— Рабыня! Рабыня! — начала выкрикивать Талена.

— Марленус из Ара освободил меня от неволи! — напомнила ей Клаудия.

— Я не Марленус из Ара! — напомнила ей в свою очередь Талена.

— Он обращался со мной с честью, — заявила Хинрабия, — оказал поддержку и предоставил жильё!

— Я не он, — снова повторила Талена.

— Конечно, Ты не он, отвергнутая и опозоренная, и больше даже не его дочь! — усмехнулась Клаудия.

— Измена! — опять послышались крики из толпы.

В этот момент Талена повернулась к толпе и спросила:

— Может ли каста этой женщины и её высокое рождение, а также то, что она была дочерью администратора, позволить ей уклониться от своих обязанностей перед государством?

— Нет! — закричали мужчины на площади. — Нет!

— Перед государством Коса? — насмешливо уточнила Клаудия.

— Измена! — снова закричали в толпе.

— Ты думаешь, что тебе должны предоставить некие особые привилегии? — поинтересовалась Талена.

Похоже, это озадачило Клаудию.

— Ха! — засмеялся кто-то. — Смотрите, она молчит!

Клаудия, конечно, принадлежала к высшей касте, и была представительницей аристократии. Надо заметить, что гореанское общество жёстко структурировано и склонно чётко соблюдать традиции. Соответственно, ей никогда даже в голову не могло прийти, что она могла быть фактически, в силу её положения в обществе, быть лишена своих привилегий. Конечно, такие привилегии, по крайней мере, в теории, уравновешиваются обязанностями и требованиями которые значительно превосходят те, которые предъявляются к остальным. Косианцы, как и многие завоеватели, считали обязательным для себя вызвать ревность к данному классу, используя это ради собственных целей, например, замены данной аристократии или элиты, своей собственной, предпочтительно настолько незаметно, насколько это возможно. Это было связано со структурой человеческого общества, без которой такое общество вообще не возможно.

— Ты думаешь, что Ты лучше других женщин Ара? — осведомилась Талена.

— Я уверена, что я лучше по крайней мере одной из них, — ответила Клаудия. — Талены, которая превратилась в тирана Ара, да и то, только до тех пор, пока её косианские владельцы будут позволять ей такую власть!

— Измена! — донеслись голоса из толпы. — Убить Хинрабию! Смерть ей! На кол её!

— Интересно, а ночью Ты им тоже служишь? — спросила Клаудия. — Ты обслуживаешь своих владельцев на мехах?

Мне показалось, что Талена чуть не упала в обморок от самой мысли об этом. Однако её поддержали двое из её помощников.

— Смерть Хинрабии! — выкрикнули несколько голосов.

Гвардеец, стоявший позади Клаудии, наполовину вытянул свой меч из ножен.

— Нет! Нет! — закричала Талена толпе. — Не предлагайте такое для женщины Ара!

— Милосердная Талена! — закричал какой-то восторженный горожанин.

Гвардеец вбросил меч обратно в ножны. Толпа замерла.

— Я сожалею, что не могу, — заявила Талена, — несмотря на мою любовь к тебе, освободите тебя от твоих обязанностей перед государством.

— Ура Талене! — донеслись несколько выкриков.

— По крайней мере, в этом вопросе я не могу рассматривать тебя иначе чем других женщин Ара

— Слава Талене! — снова донеслось из толпы.

— Поскольку у меня тоже есть свои обязанности, как у Убары.

На это её заявление площадь Тарнов взорвалась тысячами приветственных возгласов мужчин из толпы.

— Давай, займись своим фарсом! — усмехнулась Клаудия. — Вот она я, перед тобой, голая и в твоей власти! Разве Ты все последние годы не ждала этого момента? Разве моё имя не находится в начале твоего списка? Насладись своим триумфом! Делай со мной всё, что тебе захочется!

— Моё решение относительно тебя будет принято, — заверила её Талена, — точно так же, как и в случае с любой другой женщины Ара. Твою кандидатуру рассмотрят с абсолютной справедливостью.

Талена задумалась, словно решая вопрос Клаудии, оценивая достойность её включенной в список вместе с теми, кто должен был отправиться на Кос искупать и компенсировать преступления Ара.

— Повернись ещё раз, моя дорогая, только медленно, — задумчиво велела Талена.

По площади пролетели смешки.

Ещё раз Хинрабия медленно повернулась перед Убарой, чтобы та могла бы оценить её словно рабыню.

Казалось, что Талена колебалась. Она обернулась к своим советникам, как будто обеспокоенная и ищущая их совета. Теперь уже все задумались над вопросом, была ли Клаудия подходящей кандидатурой, достойной стать предложением о примирении или хотя бы частью оплаты компенсации оскорбленным косианцам? Была ли она приемлемой? Соответствовала ли она? Или такое предложение оскорбило бы их или, возможно, оскорбило бы недостаточной ценностью и несерьезностью? Я улыбнулся про себя. Уж я-то не сомневался, каково было бы мнение мужчин относительно прекрасной Хинрабии.

Клаудия, в ярости стиснув кулаки, стояла перед возвышением. Ни для одной другой женщины из всех прошедших, такой консультации не потребовалось. Так что можно считать, что Талене удалось просто блестяще оскорбить свою соперницу.

Наконец, Убара снова повернулась лицом к ней и торжественно объявила:

— Решение принято!

Клаудия гордо выпрямилась.

— Вопрос оказался несколько запутанным, — продолжила Талена, — и потребовал обсуждения нескольких деликатных моментов. Против твоей кандидатуры, как Ты можешь предположить, говорят изъяны твоего лица и фигуры.

У Хинрабии даже дыхание спёрло от такого оскорбления.

— В силу одних только их я была готова отклонить твою кандидатуру, — развела руками Убара. — Однако остаётся ещё вопрос фактов предательства тобой Ара, которые я только теперь, с прискорбием и нежеланием, вынуждена обнародовать.

Хинрабия пораженно уставилась на Талену.

— Что за предательство? — послышались заинтересованные крики мужчин.

— Заговор, призывы к мятежу, предательство Домашнего Камня, поддержка режима Гнея Лелиуса, бывшего тирана Ара, — перечислила женщина.

— Вот уж в этом-то я точно невиновна! — заявила Клаудия.

— Разве Ты не поддерживала режим Гнея Лелиуса? — поинтересовалась Талена.

— Я не выступала против него, — уточнила Клаудия. — Впрочем, как и никто из остальных здесь присутствующих! Он был регентом.

— Своим непротивлением этой политике Ты предавала Домашний Камень Ара, — обвинила её Талена.

— Нет! — выкрикнула Клаудия.

— Но твои политические амбиции скоро закончатся, — сообщила ей Убара.

— Граждане Ара, я требую не слушать её! — выкрикнула Клаудия.

— Ты даже спала у его рабского кольца! — обвинила её Талена.

— Не было такого! — возмутилась Хинрабия.

— Впрочем, в будущем, — усмехнулась правительница, — возможно, тебе придётся привыкнуть спать у таких колец.

Похоже, что у Клаудии на мгновение отказали ноги. Гвардейцу, стоявшему за спиной женщины, даже пришлось слегка поддержать её. Но через мгновение она уже пришла в себя и сбросив с себя руки мужчины, осталась стоять сама, хотя и покачиваясь на нетвёрдых ногах.

— Кроме того, граждане Славного Ара, — обратилась Талена к толпе, — разве вы все не слышали её бесстыдно мятежных слов, сказанных здесь, на этой самой платформе, в моём присутствии!

— Да! — раздались крики.

— Убить её, — закричали другие. — Казнить её!

— Но, — продолжила Талена, насмешливо глядя на изрядно перетрусившую Хинрабию, — я готова, под свою собственную ответственность, несмотря на твои преступления, в память о нашей прежней привязанности, которую я всё ещё испытываю к тебе, а также учитывая твоё высокое происхождение и вклад твоей семьи, конечно, до вступления твоего отца, печально известного Миния Тэнтиуса Хинрабия, на пост Администратора, дать тебе возможность покрыть причиненный нам всем ущерб, предоставив тебе честь послужить твоему городу.

— Я невиновна! — выкрикнула Клаудия.

— Убить её! — снова потребовали мужчины.

— Приготовься выслушать свой приговор, — объявила Убара.

— Нет! — закричала Клаудия.

— С тяжестью на сердце и со слезами на глазах я вынуждена буду произнести эти слова, — сказала Талена.

— Марленус из Ара освободил меня от неволи! — напомнила Клаудия.

— Мы тщательно осмотрели тебя стоящую перед нами, — продолжила Талена, — со всем возможным вниманием, и то, как ты выглядишь, от как Ты двигаешься.

— Он освободил меня! — повторила Клаудия.

— Это было ошибкой, — отмахнулась Талена.

— Возможно! — не стала спорить Клаудия.

Мужчины на площади принялись удивлённо переглядываться.

— Говори, — приказала Талена, удивленная не меньше остальных.

— Дважды я была рабыней, — сказала Клаудия. — Мне обривали голову. Я чувствовала плеть. Я носила ошейник. Я служила мужчинам.

— Несомненно, такой опыт сослужит тебе хорошую службу, — усмехнулась Убара. — Возможно, они даже спасут твою жизнь.

— В Центральной Башне, — не обращая внимания на её слова, продолжила Клаудия, — я была одинокой, более одинокой, чем я когда-либо могла себе представить, что женщина может такой быть. Моя жизнь была пуста. Я была несчастна. Я была расстроена. Я была неудовлетворенна. Все эти долгие годы я вспоминала время, проведённое в неволе, и не могла не признать, что это было, несмотря на все сопутствующие страхи и тяжёлый труд, самое лучшее и самое счастливое время за всю мою жизнь. Находясь в ошейнике, я кое-что для себя поняла, то в чём я боялась признаться даже самой себе, что я — Клаудия Хинрабия Тентиус из клана Хинрабиев принадлежу мужчинам.

— Значит, Ты не будешь возражать против этого, когда я верну тебя на твоё законное место, — засмеялась Талена.

Впрочем, в этот раз её смех подобострастно поддержали только те, кто стоял вокруг Убары, поскольку остальных мужчин на площади было приковано к Хинрабии.

— Да, теперь я готова признаться и себе, и публично перед мужчинами, — вздохнула Клаудия, — что в сердце и животе я рабыня!

— Тогда, можешь радоваться, поскольку я приказываю поработить тебя! — бросила ей Талена.

— Э, нет! — крикнула Клаудия. — Одно дело, быть пленённой мужчиной и, будучи приведённой в его палатку и помещённой к его ногам, заставленной ему служить, или быть приговоренными к рабству судьей в соответствии с законом за преступления, которые я фактически совершила. И совсем другое, стоять здесь публично оболганной моей противницей, женщиной, дождавшейся своего триумфа, чтобы быть отправленным ею в беспомощную неволю.

— Какое это имеет значение? — удивлённо спросил один из мужчин.

— Верно, — кивнула Клаудия. — Для кого-то никакой разницы нет!

— Поставьте рабыню на колени! — приказала Убара.

— Я — свободная женщина! — заявила Клаудия. — Юридически я ещё не порабощена!

— Зато Ты быстрее научишься вставать на колени перед свободными людьми, — пожала плечами Талена.

Клаудия попыталась сопротивляться, но уже через мгновение ей стало ясно, что её слабые женские силы, ничто перед силой двух гвардейцев, которые без особых усилий бросили её на колени.

— Вы хорошо выглядишь в такой позе, Хинрабия! — усмехнулась Убара.

— Фальшивая Убара! — выкрикнула Клаудия, дёрнувшись, но была удержана на коленях.

Талена сердито махнула рукой, и один из гвардейцев обнажил меч, а второй в то же мгновение перехватил женщину за волосы и пригнул её голову вниз в положение подчинения.

— Её сейчас казнят! — воскликнул кто-то.

Я непроизвольно напрягся. Талена подала другой знак, и тот из гвардейцев, что держал Клаудии за волосы, вывернул её голову так, чтобы она могла видеть Талену, глаза которой сверкали от ярости. А вот в глазах Клаудии теперь не было заметно ничего кроме плескавшегося в них ужаса.

— Кто твоя Убара? — потребовала ответа Талена.

— Вы — моя Убара! — всхлипнула Клаудия.

— Кто? — повторила она.

— Талена, — выкрикнула Хинрабия. — Талена из Ара — моя Убара!

Этот ответ со стороны Клаудии показался мне весьма разумным, в конце концов, пока не доказано обратное, Талена из Ара действительно была Убарой.

— Ты признаёшься в своих ошибках? — спросила Талена.

— Да, моя Убара, — заплакала Клаудия.

— И Ты просишь прощения у своей Убары? — продолжила допрос Талена.

— Да! Да, моя Убара, — глотая слёзы ответила Клаудия.

— Кто просит прощения? — уточнила Талена.

— Я, Клаудия Тентиус Хинрабия, их клана Хинрабиев, прошу прощения у Талены из Ара, моей законной Убары! — выдавила из себя женщина.

— Я готова быть милосердной, — кивнула Талена.

Гвардеец, стоявший над ней с обнажённым клинком, снова вложил его в ножны, а тот, что держал волосы Клаудии выпустил их из руки, сердито отпихнув от себя ей голову. Однако оба они тут же перехватили её за руки, продолжая удерживать Хинрабию на прежнем месте и в прежнем положении.

— Талена, Убара Ара, — объявил писец, — сейчас объявит свой приговор изменнице, Клаудии Тентиус Хинрабии.

— Враг Ара, враг народа Ара, враг Домашнего Камня Ара, Клаудия Тентиус Хинрабия, — проговорила Талена, — Ты должна быть порабощена не позднее заката.

Тело Клаудии задрожало от сдавленных рыданий.

— Пошлите её на цепь, — приказала Убара.

Клаудию грубо подволокли к краю платформу и заковали в наручники. Стоя на коленях, она оглянулась назад на Талену.

— Ты хорошо выглядишь в цепях мужчин, — усмехнулась Убара.

— Ты, Талена из Ара, моя Убара, — сквозь слёзы сказала Хинрабия, — тоже будешь хорошо выглядеть в цепях мужчин!

У мужчин на площади перехватило дыхание от ярости.

— Уберите её с моих глаз, — потребовала Талена.

— Берегись цепей мужчин! — крикнула ей напоследок Клаудия, и была сброшена с пандуса вниз.

Мужчины, со смехом встретили падение женщины, некоторые даже попытались протолкнуться вперёд, чтобы ударить её, но были отброшены назад стражниками. Клаудия, как и все предыдущие красотки, замерла передо мной на коленях, чтобы быть присоединённой к общей цепи.

— Поскольку она оказалась довольно низкокачественным товаром, — громко сказала Талена, — пусть добавят к компенсациям серебряный тарск. А то вдруг у наших друзей появятся претензии из-за изъянов её лица и фигуры.

Её шутка была встречена довольным смехом в толпе.

Хинрабия обречённо склонила голову, и я взял цепь, соединявшую её браслеты, и уже через мгновение присоединил её к звену цепи каравана.

Женщина подняла на меня взгляд своих полных слёз глазах, и задохнулась. Похоже, она запомнила меня по прежним встречам, и теперь несомненно узнала. Нахмурив глаза, я предупредил её о молчании. Клаудия повернула голову и бросила взгляд на платформу, потом, ошеломлённо, снова посмотрела на меня.

— Вставай, шлюха из Ара, — бросил ей стражник, стоявший напротив меня. — Двигайся к первой линии.

— Да, Господин, — отозвалась она, покорно поднимаясь на ноги.

— Нет, моя дорогая, — донёсся сверху голос Талены, обращённый к другой женщине. — Ты слишком молода.

Женщину проводили к другому спуску с платформы. Возможно следует упомянуть, что ранее, этим утром, Талена отправила женщину столь же молодую, или даже моложе на цепь.

— Нет, не она, — сказал Талена, осмотрев следующая представленную ей женщину, и объяснила: — Мы должны оставить хотя бы несколько красавиц в Аре.

Женщина посмотрела на неё с благодарностью и, быстро натянув на себя сброшенную одежду кающейся, поспешила прочь с платформы. Мужчины одобрительным гулом выразили поддержку решения их Убары.

— Господин, — шёпотом окликнула меня Клаудия, стоявшая не больше чем в ярде позади и справа от меня.

— Что? — спросил я, сделав шаг в сторону и встав рядом с ней.

Она посмотрела на меня. Щёки женщины блестели от слёз.

— Правда ли, что я красива? — спросила она, сама испугавшись своего вопроса.

— Правда, — кивнул я.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она меня.

— Даже несколько лет назад, будучи властной и жестокой, Ты была очень красивой, — заверил я её.

— Теперь для меня это осталось в далёком прошлом, — вздохнула Клаудия.

— Да, — не мог не согласиться я.

— Спасибо, Господин, — улыбнулась она.

— Никогда не сомневайся в своей красоте, — посоветовал я ей.

— Да, Господин, — кивнула женщина.

— Ты всё ещё свободна, — напомнил я. — Тебе не обязательно обращаться ко мне «Господин».

— Конечно, — согласилась она, — но для меня будет лучше начинать снова привыкать произносить такое уважительное обращение.

— Верно, — признал я.

— Снова не она, — послышался сверху голос Талена.

— Насколько милосердна Талена, — восхищённо крикнул один из мужчин.

— Корнелия, Леди Ара, — причитал писец.

— Не раздевайте меня перед мужчинами, прошу вас, — взмолилась женщина, отчаянно прижимая одежду к себе.

Талена сверилась со списком, протянутым писцом стоявшим подле неё. Это не было одной из копий основного списка, если можно так выразиться, в котором были указаны имена всех женщин.

— Пожалуйста, — глотая слёзы попросила женщина.

— Разденьте её, — приказала Убара, наконец, оторвавшись от свитка.

Леди Корнелия испуганно вскрикнула. Единственный предмет одежды был просто сорван с неё. В диком смущении она опустила голову. От охватившего её стыда женщина покраснела, буквально от корней волос до пальцев ног.

Признаться, я не думал, что эту женщину могли бы выбрать. Как и многие свободные женщины, она мало заботилась о своей фигуре. Возможно, именно по этой причине она так не хотела быть обнаженной перед мужчинами. Впрочем, чтобы быть полностью искренним, надо добавить, что в случае порабощения рабовладелец быстро бы исправил её оплошность в этом, переведя на точно просчитанный, и где-то даже беспощадный режим диеты и упражнений. Уж хозяин-то проследил бы за тем, чтобы она быстро пришла в норму, причём как в плане физического здоровья, так и сексуальных реакций.

— Это кажется Ты, — заметила Талена, насмешливо глядя на женщину, — в прошлом году, в большом театре, сделала замечание относительно твоей будущей Убары, в котором выразили неодобрение восстановлением её гражданства.

Леди Корнелия ошеломлённо уставилась на Талену.

— Ты избрана, — объявила Убара.

Растерянную женщину оттащили в стороне и, поставив на колени, накинули на её запястья наручники, а уже через мгновение я добавлял её к цепи.

— Нет, — сказала Талена, отсылая следующую женщину — не эта.

Присмотревшись к женщине, которую только что сам добавил к цепи, теперь уже стоявшую на первой линии, я пришёл к выводу, что не пройдёт и трёх, максимум четырёх месяцев, а может даже и раньше, и она станет горячей, послушной, возбуждающе сформированной рабыней.

— Нет, — опять повторила Убара, — тоже не она.

Талена уже была готова освободить следующую кандидатку, но ей что-то шепнул один из помощников, привлекая её вниманию к списку, демонстрируемому представителем Высшего Совета, и женщина была отправлена к цепи. Я пришёл к выводу, что она или возможно кто-то из её родственников имели неосторожность оскорбить некоего члена нынешнего Совета. Другая женщина, несколькими претендентками позже, точно так же в последний момент, когда Талена уже, казалось готова была избавить от рабства, пошла на цепь, очевидно по просьбе или требованию одного из косианцев стоявших на возвышении. Я сомневался, что его интересовало участие во внутренних интригах в Совете Ара, так что оставалось предположить, что женщина просто приглянулась ему лично. Возможно, он решил что она относится к тому типу женщин, который косианцы предпочитают видеть на их пирах, снующими среди столов, с полными блюдами яств, или разливающими вино, или возможно просто лежащими на животах или спинах около банкетных столов готовые обслужить своих господ более интимными способами.

— Нет, — между тем сообщила Талена следующей женщине, — не подойдёт.

Население Ара, подразумевая под этим только свободных и только граждан, хотя, конечно, точных цифр не было и лучшие времена, с учётом того, что очень многие покинули город, внезапно ставший опасным для своих обитателей, можно было оценить где-то между двумя и тремя миллионами человек. С учётом переселенцев, постоянно проживающих в городе иностранцев можно было бы добавить к этому ещё, скажем, четверть миллиона. Во всяком случае, Ар считался самым густонаселенным городом известного Гора, превышая даже Турию, расположенную в южном полушарии. Рабы, кстати, при подсчёте населения не учитываются, не больше чем слины, верры или тарски. Можно было предположить, что таковых насчитывалось около четверти миллиона, причём по большей части это были женщины.

— Тоже не она, — огласила свой вердикт Талена.

То, что происходило на платформе, с моей точки зрения, было очень интересно. Как известно, женщины на Горе, как золото, серебро, домашние животные, и прочие объекты собственности, обычно считаются законной добычей победителя. Конечно, нет ничего удивительного в том, что в этом случае рабыни, которые уже являются собственностью, домашними животными, рассматриваются в качестве трофеев изначально. С другой стороны нужно понимать и то, что свободные женщины захваченного города или территории, если оставлены в живых, также обычно подразумеваются как добыча, причём как их завоевателями, так и ими самими. Но — одно дело, конечно, когда мужчина посреди пылающего в огне города, прижимает женщину к стене, срывает с неё одежду, а затем, если она ему понравится, оставляет себе, и совсем другое для женщины павшего города, быть вызванной во имя компенсаций, искупления или чего-то подобного чтобы выстроиться в очередь для публичной оценки.

— Да, — объявила Талена, — она избрана.

Ещё одна женщина, блондинка, была закована, сойдя по пандусу, была добавлена мною к цепи.

Судя по слухам, Кос установил для Ара первую контрибуцию, в размере всего лишь десяти тысяч женщин. Если взять за основу самую осторожную оценку, то есть, что в городе в данный момент осталось приблизительно два миллиона граждан и половина из них женщины, то получается, что Аре должен был передать косианцам по донной своей свободной женщине с каждой сотни проживавших. Разумеется, это было только первой такой контрибуцией. Конечно, трудно было оценить число рабынь, ставших добычей косианцев, так же, как и количество верров и тарсков. Можно было не сомневаться, что контрибуции касавшиеся рабынь были, но как и кое-какие другие виды военной добычи и репараций, разглашены они не были. Кроме того, многие рабыни, наряду с драгоценностями, турианскими коврами, серебряной посудой и прочими ценностями были просто захвачены в результате банального уличного грабежа. За последнее время я не раз видел в городе зарёванных и слёзно умоляющих рабынь вырванных из рук любимого господина, связанных и уведённых на косианском поводке. Кроме того, по городу прокатились многочисленные конфискации рабынь.

— Людмилла, Леди Ара, — объявил писец, и не дождавшись, повторил: — Леди Людмилла из Ара!

Гвардейцы удивлённо посмотрели друг на друга.

— Нет, — сказала Талена. — Леди Людмилла из Ара была освобождена от почётной обязанности благодаря её вкладу в благосостояние Ара, и за её службу на благо государства.

Те два писца, что держали копии основного списка, тут же сделали соответствующие примечания. Гвардейцы расслабились.

Признаться, меня заинтересовал вопрос, не была ли упомянутая Леди Людмилла той самой женщиной, которой принадлежали несколько рабских борделей рабыни на улице, известной как переулок Рабских Борделей Людмиллы. Собственно улица и получила своё название благодаря тому факту, что на ней располагались несколько из её борделей. Их там было целых пять: Золотые Цепи, предположительно лучший или, по крайней мере, самый дорогой, Шёлковые Шнуры, Алая Плеть, Рабские Полки и Туннели, последние четыре считались дешёвыми, все девки шли за бит-тарск. В Туннелях я как-то побывал, и как я уже упоминал, там меня обслуживала, улучшенная мной рабыня с Земли — Луиза. Это было ещё в те времена, когда я проживал в инсуле Ачиатэса, расположенной на той же улице.

Наконец, от Центральной Башни долетел гулкий звон, известивший о наступлении пятнадцатого ана.

— Я устала, — пожаловалась Талена.

— Конечно, такая утомительная работа, — подобострастно сказал представитель Высшего Совета.

Писцы дружно спрятали свои стилусы, закрыли свои писчие доски завязав их тесёмки. Женщины так и не прошедшие оценку удивлённо посмотрели друг на дружку.

— Поворачивайтесь, — скомандовал гвардеец женщинам.

— А как же я? — с тревогой спросила женщина, стоявшая в очереди второй. — Когда я узнаю, должна ли я быть отобрана или нет?

— Уверен, учитывая твоё положение в очереди, — ответил гвардеец, — Ты узнаешь это завтра.

— То есть мне придётся ждать? — не отставала она.

— Да, — отрезал мужчина. — А теперь повернись и не оглядывайся назад.

Конечно, учитывая численность населения, процесс оценки должен был растянуться на несколько дней.

— Ой! — пискнула та, которая только что стояла первой в очереди на оценку, а теперь, повернувшись оказалась последней, кому предстояло покинуть платформу, и сойти с пандуса на площадь Тарнов.

— Ой! — ойкнула предпоследняя женщина, говорившая с гвардейцем.

Тонкий шнур, немного более чем бечёвка, но достаточно прочный, чтобы женщина своими силами смогла бы его порвать, был завязан узлом на её шее, а затем протянут к женщине, стоявшей перед ней, где был повязан тем же способом. Гвардеец пошёл вдоль колонны, сматывая шнур с бобины, в то время как другой быстро накидывал его на шеи женщин. Это обычная предосторожность для женщин находящихся в хвосте каравана, призванная свести к минимуму искушение убежать. Я не знал, должны ли этих женщин вести обратно пешком отсюда и до Стадиона Клинков или только до фургонов-клеток, чтобы уже на них транспортировать их в места содержания под трибунами стадиона. Во всяком случае, я не думал, что косианцы решатся послать фургоны с ними при дневном свете на площадь Тарнов на виду у толпы. В конце концов, это были свободные женщины Ара, а не рабыни. Дополнительно удерживал их от искушения побега, помимо того, что их связали за шеи, и контролировавших каждое их движение гвардейцев и стражников, как из вспомогательных, так и из кадровых отрядов, тот факт, что они были босы и одеты только в одежды кающихся. Таким образом, их статус был хорошо заметен. Кстати, сегодня вечером ожидалась облава, в результате которой к большому театру будет доставлено ещё больше женщин, и несомненно, подобные облавы будут повторяться в течение следующих нескольких ночей. Оттуда, как нетрудно предположить, их будут доставлять на Стадион Клинков, как было сделано с первой партией женщин, где им в свою очередь, будут выданы одежды кающихся и назначены места в очереди.

— Капитан, — окликнула Талена косианца, — в зале Убара, в Центральной Башне, этим вечером мы планируем небольшой ужин. Признаться, я надеюсь, что Вы удостоите нас своим присутствием.

Мужчина не без интереса посмотрел на неё.

— Будут деликатесы из далеких мест, таких как Бази и Ананго, — сообщила она, — кроме того, мы откроем сосуды Фаларианского из личных погребов Убара.

— Действительно, роскошный ужин, — прокомментировал офицер.

— О, ничего претенциозного, — поспешила заверить женщина, — но будет здорово.

— Кажется в городе начинается голод, — заметил он.

— К сожалению, — развела руками Убара, — на всех не хватает.

— Понимаю, — кивнул косианец.

— Пусть они пострадают за свои преступления против Коса, — пожала она плечами.

— Конечно, — поддержал её косианец.

— Итак, нам ожидать вас? — уточнила Талена.

— А развлечения стоят того, чтобы туда идти? — поинтересовался офицер.

— Музыка цехара, — начала перечислять женщина, — позже декламация стихов знаменитым актёром Мило, игра двойных флейт.

Она упомянула двойную флейту, тот же инструмент, на котором играют флейтистки на стенах, но у меня не было особых сомнений, что приглашённым музыкантом окажется не одна из тех девок-флейтисток, а кто-то связанный с тем или иным театром Ара. Да и инструмент наверняка будет намного выше классом, и по диапазону, и по тону, чем те, что выдавались рабыням.

— Вообще-то, я имел в виду, — усмехнулся мужчина, — развлечения.

— Что же это такое Вы могли иметь в виду, Капитан? — сделала вид, что задумалась Талена.

— У меня есть кое-какие обязанности, — заявил офицер.

— Конечно же, Вы не имели в виду «развлечения», в которых могли бы фигурировать женщины? — уточнила Убара.

— А что есть другой вид развлечений? — усмехнулся он.

— Вы имеете в виду свободных женщин, — лукаво поинтересовалась она, — мы можем пригласить флейтистку.

— Нет, — засмеялся мужчина. — Говоря женщины, я имею в виду — рабынь.

— Понимаю, — протянула Талена.

— Танцовщиц, — добавил он. — Или тех, которые могли бы выступать в качестве ставки в игре, или в качестве приза.

— Ну конечно, — понимающе усмехнулась она.

— Лучше всего подошли бы рабыни с Земли, — намекнул косианец.

— Капитан, это уже ни в какие ворота не лезет, — возмутилась Талена. — Они же самые низкие из рабынь.

— Некоторые весьма хороши, — пожал он плечами.

— Возможно, мы могли бы подыскать девушек из Турии, — предложила Убара.

— Или из Ара, — кивнул офицер.

— Капитан! — воскликнула женщина.

— Убара? — посмотрел он на неё.

— Женщины Ара, — заявила Талена, — совсем не подходят для таких развлечений.

— А что насчёт тех женщин, которых Вы отправили на цепь? — осведомился косианец.

— Ну хорошо, — признала она, — некоторые подходят.

— Уверяю Вас, — усмехнулся мужчина, — что женщины Ара, будучи порабощены, пресмыкаются, лижутся и целуются точно так же, как и любые другие женщины.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — заверила его Талена.

— Надо всего лишь поместить их на их место, — сказал офицер, — место женщин. А женщина Ара это, или любая другая — неважно, оказавшись на месте предписанном женщине, она станет такой же горячей и беспомощной, такой же нетерпеливой и послушной, такой же нежной и покорной, как любая другая рабыня.

— Несомненно, — сердито буркнула женщина.

— Простите меня, Убара, — сказал мужчина, — если я оскорбил вас. Я не придворный и не дипломат. Я — солдат, простой мужчина, привыкший говорить прямо.

— Конечно, я не держу на вас обиды, — заверила его Талена.

— Я хотел только заметить, что женщины Ара удивительно красивы и необыкновенно волнующи.

— Я понимаю, — кивнула одна из женщин Ара.

— Убара?

— Я думаю, — заметила она, — что то, что Вы говорите, несомненно верно. Уверена, что в городе должны найтись некие женщины, уроженки Ара, которые не только являются подходящим для ошейника, но и уже находятся в нём.

— Конечно, — кивнул косианец.

— Есть у меня на примете одно развлечение, которое могло бы вас заинтересовать, — сказала Талена.

— Убара? — действительно заинтересовался капитан.

— Ещё до заката, — напомнила она, — Клавдия Тентиус Хинрабия, из клана Хинрабиев, снова наденет ошейник рабыни.

— Да, — припомнил косианец.

— Разве Вам не было бы любопытно посмотреть как она танцует? — спросила Талена.

— Но она же не танцовщица, — заметил офицер.

— Думаю, что под плетью она сможет не только пройти через рабские позы, но и выступить как подобает, — усмехнулась Убара.

— Конечно, — признал мужчина.

— К тому же, разве вы мужчины не говорите, что любая женщина может танцевать? — засмеялась Талена.

— В той или иной степени, — отчасти согласился он.

— В таком случае, если степень её выступления окажется неудовлетворительной, её можно будет выпороть, — заметила женщина.

— Конечно, — кивнул он.

— Возможно я сама вынесу суждение по этому вопросу, — предположила Талена.

— Это целиком и полностью ваше право, Убара, — сказал офицер.

— Думаю, будет забавно, — усмехнулась она, — привести Хинрабию в качестве артистки на мой ужин, и посмотреть как она, уже рабыня, будет выступать перед мужчинами, в моём присутствии.

— Действительно забавно, — признал косианец.

— В таком случае, когда Вы вернётесь в свой штаб, пожалуйста, передайте Мирону Полемаркосу мою просьбу также удостоить нас своим присутствием, — попросила Убара.

— Ваше желание, — поклонился капитан, — для меня равносильно приказу.

— Хочу, чтобы она выступила и перед ним тоже, — сказала женщина.

— Ваша месть Хинрабии действительно будет жестокой, Убара, — заметил офицер, заставив Талену довольно засмеяться. — Её выступление, насколько я понимаю, будет оставлено на окончание вечера, не так ли?

— Да, — кивнула Убара. — Это будет дополнение к десерту.

— Звучит многообещающе, — заметил косианец.

— А главное полностью соответствующе, — усмехнулась Талена. — Только приезжайте пораньше, а то пропустите игру на цехаре, и выступление Мило.

— То есть, цехариста и актера Вы оставляете? — уточнил он.

— Да, — ответила Убара. — Я обещала им.

— Хорошо, я приеду пораньше, — пообещал офицер, — и я не сомневаюсь, что буду сопровождать Мирона Полемаркосом.

— Я буду с нетерпеньем ждать встречи с вами обоими, — заверила она его.

— Да, кстати, а кто будет подавать ужин? — поинтересовался он.

— Рабыни, конечно, — пожала плечами Талена.

— Отлично, — довольно кивнул мужчина.

— Прилично одетые, — поспешила добавить она. — В длинных белых платьях.

— Понятно, — уже без особого энтузиазма буркнул офицер.

— Но руки их будут обнажены, — пообещала Талена.

— О, уже лучше, — кисло улыбнулся косианец.

— Не огорчайтесь, Капитан, — весело засмеялась женщина. — Благопристойность их одеяний будет приятно контрастировать с тем, что останется на Хинрабии.

— Надеюсь, на ней останется не больше ошейника и клейма? — осведомился мужчина.

— Можете не сомневаться, — заверила она его.

— Превосходно, — кивнул Капитан.

— Пусть она почувствует контраст между собой и более высокими рабынями, — фыркнула Талена.

— Отличная идея, — согласился косианец.

— И конечно, после того, как я покину вас по окончании вечера, Вы сможете, делать всё что пожелаете как с обслуживающими рабынями, так и с Хинрабией.

— Разрешите заранее поблагодарить вас, Убара, — поклонился офицер, — от меня лично, от Полемаркоса, и, конечно, от лица наших людей, телохранителей и сопровождающих офицеров.

— Это — пустяк, — отмахнулась Талена.

Капитан ещё раз поклонился, развернулся и покинул платформу. Через несколько инов на возвышение, а затем и на платформе никого не осталось. Толпа на площади давно уже рассосалась. Длинному каравану прикованных к цепи женщин разрешили опуститься на колени после того, как к нему были сделаны последние дополнения. Стражник из вспомогательных прошёлся вдоль колонн, удостоверившись, что все женщины стояли на коленях широко их расставив в стороны. Запястья, удерживаемые близко одно к другому, все пленницы держали перед своими телами, таким образом тяжёлая цепь подходила к животу каждой, затем переваливалась через бедро правой ноги, и шла к женщине, стоявшей на коленях позади. Уходя с площади они должны будут пройти через пункт проверки, где служащий косианского работорговца, рулеткой, измерит их шеи на предмет размера ошейника. Этот размер затем его товарищ напишет жировым карандашом на левой груди каждой из женщин для удобства кузнеца. Левая грудь, кстати, это обычное место для временной записи подобной информации, по-видимому, потому что большинство мужчин является правшами. На улице Клейм их уже ждут более чем сто горнов, из каждого из которого торчат несколько тавродержателей. Насколько я знаю, всех их собирались пометить курсивным «Кефом», как самых обычных рабынь. Так уж получилось, что это наиболее распространенное клеймо для рабынь на Горе. Конечно, Клаудия Тентиус Хинрабия была заклеймена уже давно, так что ей предстоит только снова надеть ошейник. Её клеймо, если это кому-то интересно, было всё тем же курсивным «Кефом». Цернусу показалось забавным то, что Хинрабии было выжжено именно такое самое обычное клеймо. Впрочем, я не думал, что она возражала против этого. В конце концов, это ведь не только хорошо всем известное клеймо, но и, что ещё более важно, особенно красивое.

Внезапно, тишину над площадью разорвал подобный выстрелу хлопок плети, заставивший вздрогнуть даже меня. А ведь до надсмотрщика было около пятидесяти ярдов. Некоторые из женщин на цепи испуганно вскрикнули, а кое-кто даже заплакали. Притом, что тугая кожа не коснулась ни одной из них, но этот внушающий ужас звук несомненно сообщил им о том, что может случиться с ними позже, недвусмысленно намекая на суровость дисциплины и сопутствующих наказаний, объектами которых им очень скоро предстоит стать. Затем женщины, одна за другой, звеня цепями, начали подниматься на ноги. Было весьма интересно наблюдать за различной скоростью их реакции на этот сигнал. Судя по самыми близким ко мне, те из них, кто показались мне самыми женственными, те и оказались самыми быстрыми с ответом. Это выглядело так, словно некий, до настоящего времени неиспользуемый отдел их мозга, или некие до сего момента скрытые или подозреваемые, но явно не признанные части их мозга, подготовились, поняли и приняли определенные отношения, те отношения, которые могли бы иллюстрироваться или символизироваться такими вещами, как цепи на их запястьях или звук плети. В отличие от них, часть женщин, которые изначально показались мне проще или точнее сказать пассивнее в плане их тела, или, возможно, просто в данное время, находившиеся в меньшем контакте с собой, реагировали значительно медленнее. Рабство, конечно, является самым верным путем, посредством которого женщина может открыть свою женственность. Это своеобразный парадокс ошейника — свобода, которую женщина наконец испытывает в нахождении самой себя и становлении самой собой. Она видит, что она действительно женщина, не мужчина и не что-то ещё, и она никогда не будет полностью удовлетворена, пока она не найдёт свою внутреннюю правду, пока она не станет, если можно так выразиться, той кто она есть.

— Что будет с нами? — спросила меня блондинка, которая была последней кого я добавил к цепи.

Я поднял руку как для удара, и она испуганно отпрянула и съёжилась.

— Ты можешь попросить прощения, — намекнул я, встретившись взглядом с её распахнутыми, заплаканными глазами.

Я не стал бить её, по крайней, пока. В конце концов, она ещё оставалась свободной женщиной. В этот момент надсмотрщик, где-то впереди, снова взмахнул плетью. Похоже, этот звук вывел блондинку из ступора.

— Я прошу прощения! — вскрикнула она.

— Ты просишь прощения у кого? — уточнил я.

— Я прошу прощения, Господин! — исправилась женщина, и я опустил руку.

Я решил, что для неё было бы полезно привыкать к таким выражениям. Она по-прежнему стояла подняв руки, которыми она, как могла в наручниках, надеялась защититься от удар, который я был готов нанести, но не нанёс.

— Опусти руки, — приказал я.

— Да, Господин, — уже легче выговорила женщина.

— Выпрямись. Плечи назад.

— Да, Господин, — повторила она.

Я окинул её оценивающим взглядом. У этой красотки на тыльной стороне запястий росли крошечные тонкие рыжие волоски. Было видно, как эта тонкая позолота, лёгкой пылью покрывающая её руки скрывается под тёмным сомкнутым железом. Изгибы её фигуры не могли не радовать глаз. На мой взгляд, она должна была принести хорошую прибыль работорговцу. Блондинка, казалось, физически ощутила мой острый исследующий её взгляд. Она встала ещё прямее, став при этом ещё привлекательнее. Да, подумал я про себя, она начинает кое-что понимать. Несомненно, со временем она вполне преуспеет у рабского кольца мужчины. Плеть снова расколола воздух, на сей раз гораздо ближе. Надсмотрщик постепенно приближался к нам, останавливаясь то тут, то там. Другой человек, шедший рядом с ним, проверяя наручники и замки, усмехнулся и довольным голосом проговорил:

— Бусины, нанизанные на шнурок.

Это было прозрачным намёком на «ожерелье работорговца», как зачастую называют караван рабынь. Безусловно, женщины на этой цепи, поскольку они пока оставались просто свободными женщинами, были названы им со своеобразным юмором и в довольно невежливой манере, «бусинами» и не «бриллиантами». Однако мой опыт мне подсказывал, что не пройдёт и нескольких месяцев и те же самые женщины, должным образом прирученные, выдрессированные, обученные и приведённые в контакт с их самой глубинной и фундаментальной сущностью, точно так же, и тем же способом, как и другие рабыни, станут настоящими «бриллиантами».

— Пропустите неиспользованную цепь через караван, — велел надсмотрщик.

Дело в том, что у моих ног горкой осталась лежать цепь для которой не хватило «бусин». Вероятно, к каравану планировалось добавить ещё порядка сорока или даже пятидесяти женщин, но у Талены просто не хватило времени или желания. Мой напарник вытащил из-под кучи свободный конец цепи и пропустил его между рук блондинки и передал мне. Я подхватил его и, протянув вперёд, продел между рук следующей женщины. Так, с помощью ещё четырёх других стражников, протягивая цепь всё дальше и дальше, мы сложили остаток цепи вдвое распределив её вес равномерно среди примерно сорока замыкающих прекрасных «бусин» каравана. Таким образом никому из них особым бременем это не стало. В конце концов, не хотели же они, чтобы мы стали из-за них укорачивать цепь. Тем более, что она нам ещё должна понадобиться на следующий день. Караванные цепи, конечно, обычно регулируются по к числу женщин, которых следует поместить в него. Разумеется, при необходимости женщин можно просто поставить плотнее одну к другой. У работорговцев есть шутка, от которой, правда у иной свободной женщины волосы дыбом встать могут от дурных предчувствий, что на цепи всегда найдётся свободное место ещё для одной женщины.

Через несколько енов я вернулся на своё прежнее место в конце колонны. Раздался новый выстрел плети, и цепь начала движение. Однако блондинка, стоявшая последней, с поправкой на длину цепи, тронулась с места спустя, по крайней мере, ещё на два ена позднее.

Вероятно некоторым женщинам впереди стоило бы сообщить, что в караване первый шаг делается с левой ногой. Впрочем, позднее такие мелочи станут для них второй натурой.

Когда мы двигались от площади Тарнов, улицы казались словно вымершими. Те редкие люди, которые попадались нам по пути, казалось, совсем не заинтересовались караваном. Многие, из них и вовсе отводили взгляд. Теперь они уже практически ничего не могли поделать с этим. Фактически содержимое этого каравана больше к Ару никакого отношения не имело. Правда однажды нам встретились несколько мужчин в турианских одеждах, которые отойдя к стене и скрестив руки на груди с интересом рассматривали караван. Вот только взгляд у них очень был похож на оценивающий взгляд работорговцев. Дважды какие-то мальчишки выскочив из подворотни, накинулись на караван, высмеивая его пленниц, плюя в них и швыряя мелкими камнями. После того как сорванцов шуганул один из стражников, те умчались вперёд, даже на бегу успевая стегать женщин хворостинами. Уже, даже этим детям эти женщины не казались чем-то большим, чем простые рабыни.

Когда я продевал цепь сквозь руки Клаудии Тентиус Хинрабии, кстати, я не стал сообщать ей о том, что она была выбрана а качестве основного развлечения на предстоящем ужине, который будет дан Таленой из Ара, в зале Убара в Центральной Башне. Зачем? Она сама достаточно скоро узнает об этом.

10. Меч, томимый жаждой

— А я ещё помню, когда мужчины Ара, те, которых я видел на севере, ходили с гордо поднятой головой, — хмуро проворчал Марк.

Теперь люди в городе были подавлены, за исключением разве что некоторой части идеалистически настроенной молодежи, которая, казалось, даже гордилась его крушением.

— Я тоже, — вздохнул я.

Со дня входа в город Мирона Полемаркоса из Темоса прошло уже несколько месяцев. Систематический грабеж Ара не только продолжался, но кажется, только набирал обороты. Были организованы ещё несколько контрибуций женщинами, как свободными, так и рабынями. Работы по разрушению городских стен продолжались полным ходом.

Мы с Марком находились на Проспекте Центральной Башни, главной транспортной артерии города.

— Главным ударом, — сказал он, — несомненно, стало перемещение Домашнего Камня в Тельнус.

Об этом, наконец, было открыто сообщено на досках информации. Хотя слухи о том, что на Празднике Урожая был выставлен не настоящий Камень, а только его копия, ходили уже давно, но они всячески отрицались. Однако позже, когда церемония гражданства, в которой также фигурирует Домашний Камень, была отложена, слухи стали уже совсем необузданными. Более того, они получили поддержку нескольких младших, но уважаемых Посвященных из небольших храмов, расположенных вне помериума города. К всеобщему негодованию светские и духовные власти города по этому вопросу хранили упорное молчание. И вот, наконец, оказавшись перед лицом нарастающих волнений в городе, грозящих вылиться в беспорядки и демонстрации, разъяснения была получены прямо из Центральной Башни. В совместном выступлении Талены, Убары Ара, Серемидия — капитана гвардии, Антония — исполнительного чиновника Высшего Совета, Тульбиния — Старшего Посвящённого и Мирона Полемаркоса из Темоса было заявлено, что народ Ара теперь может радоваться, так как в эти неустроенные времена Луриус из Джада, в своём великодушии и мудрости, по настойчивой просьбе правительства Ара, а также на благо народа и советов Ара, согласился перевезти Домашний Камень в Тельнус для большей сохранности. Суррогатный камень впоследствии использовался для Церемонии Гражданства. Однако нашлись молодые люди, которые отказались участвовать в такой церемонии, а кое-кто всё же придя на неё, отказавшись касаться подделки, произнесли свои клятвы и обеты, повернувшись лицом на северо-запад, в сторону Коса, где был их Домашний Камень.

Мы с Марком, в нарукавных повязках вспомогательной стражи, отдали честь проходившему мимо нас косианскому офицеру.

— Тарск, — сквозь зубы процедил мой друг.

— Возможно, он даже достаточно неплохой парень, — заметил я.

— Иногда я сожалею, что Ты — мой друг, — буркнул он.

— Почему это? — осведомился я.

— Да потому, что это не даёт мне бросить тебе вызов на поединок до смерти, — ворчливо пояснил юноша.

— Люди иногда убивали даже своих самых близких друзей, — пожал я плечами.

— Это верно, — кивнул он, и лицо его прояснилось.

— Однако то, что кто-то является представителем твоих заклятых врагов, — заметил я, — вовсе не означает, что сам он должен обязательно быть плохим человеком.

— Полагаю, что Ты прав, — вынужден был признать Марк.

— Конечно, — заверил его я.

Мы не торопясь шли вдоль проспекта.

— Похоже, у тебя опять дурное настроение, — улыбнулся я.

Такие периоды были весьма часты в жизни Марком.

— Возможно, — проворчал он.

— У Фебы что, месячные? — в шутку поинтересовался я.

— Нет, — удивлённо мотнул головой мой друг.

— Тогда, где же Ты так допоздна пропадал вчера? — уточнил я. — Зачастил в таверны?

— Нет, — буркнул он. — Я просто гулял.

— Теперь стало опасно гулять ночью по улицам Ара, — предупредил я.

— Для кого? — усмехнулся Марк.

— Для любого, я полагаю, — заметил я.

— Возможно, — не стал спорить он.

— Куда Ты ходил? — полюбопытствовал я.

— В район Анбар, — ответил мой друг.

— Опасный район, — прокомментировал я, — даже в прежние времена.

Он и район Тревельян всегда считались двумя самыми опасными районами Ара, даже задолго до падения города.

— О-о? — протянул Марк.

— Точно тебе говорю, — заверил его я. — Это самый бандитский район.

— Теперь там стало двумя бандитов меньше, чем вчера, — усмехнулся он.

— Зачем Ты это делаешь? — спросил я.

— Мой меч, захотел пить — пожал плечами юноша.

— Ты меня пугаешь, — покачал я головой.

— В конце концов, я получал некоторую прибыль от этой прогулки, — заметил Марк.

— Ты что, ограбил бандитов? — удивился я.

— Точнее их тела, — пояснил он.

— Кажется, нужды в деньгах мы не испытываем, — проворчал я.

На самом деле, у нас всё ещё оставалась заначка из почти ста золотых монет, практически целое состояние, полученное нами прошлым летом в окрестностях Брундизиума, и так нами и не потраченное.

— Ну, в действительности я это делал не ради денег, — признал юноша.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Не все ценности материальны, — напомнил мне Марк.

— И это я знаю, но Ты не должен рисковать своей жизнью таким способом, — сердито сказал я ему.

— А что ещё можно сделать в такой ситуации? — осведомился он.

— Уверен, что Ты мог бы придумать что-нибудь, — заметил я, — если бы всерьёз пораскинул мозгами.

— Странно, я никогда не замечал с тебе такого дурного чувства юмора, — проворчал парень.

— Если Ты вдруг, во время очередной прогулки по району Анбар, обнаружишь у себя под рёбрами заточенный штырь, скажи, какой прок от этого будет Домашнему Камню Форпоста Ара? — спросил я.

— Ты обещал мне, что Домашний Камень Форпоста Ара будет снова выставлен, — напомнил мне Марк.

— Я и сейчас уверен, что так оно и будет, — сказал я.

— Так Ты говорил это ещё несколько месяцев назад, — возмутился он.

— Наберись терпения, — посоветовал я ему.

— Я даже не знаю, где он, — простонал молодой воин. — А вдруг он уже в Тельнусе.

— Я так не думаю, — попытался успокоить его я.

— По крайней мере, люди в Аре знают, где находится их Домашний Камень, — вздохнул он.

— А ну прекрати самобичевание, — велел я.

— Скажи, Ты не думаешь, что он в Тельнусе? — поинтересовался Марк.

— Нет, — ответил я. — Я уверен, что он всё ещё находится в Аре.

— Откуда у тебя такая уверенность? — не отставал от меня он.

— У меня есть на то причины, — заверил его я.

— В таком случае, может быть Ты поделишься этой причиной со мной? — осведомился Марк.

— Нет, — отрезал я.

— Почему нет?

— Ты слишком благороден, чтобы отнестись к этому серьезно, — пожал я плечами.

— Спасибо, — буркнул мой друг, — хотя, возможно Ты и прав.

Мы остановились у бассейна фонтана чтобы попить из верхней чаши.

— Слышишь? — спросил я.

— Да, — кивнул Марк, и мы оба обернулись.

К нам приближалась группа из примерно двух десятков раздетых догола мужчин в тяжёлых железных ошейниках, скованных между собой тяжёлыми цепями. Свои руки все держали за спинами, по-видимому, они тоже были скованны. Время от времени стражники подгоняли их тыкая торцами своих копий. Позади колонны, пританцовывая и крутясь, шла девка-флейтистка, наигрывая мотивчик на своём инструменте. Это был именно этот звук, который мы услышали. Редкие прохожие останавливались, чтобы посмотреть на процессию.

— Политзаключенные, — прокомментировал Марк.

Следует заметить тот факт, что уши и носы пленников были вымазаны жёлтой краской, чтобы выставить их на посмешище.

— Интересно, — пробормотал Марк, — что они выставляют их напоказ, публично на проспекте Центральной Башни.

— Как раз это вполне ожидаемо, — пожал я плечами. — Если бы их выводили из города тайно, могло бы возникнуть множество вопросов и пересудов, и как следствие негодование, шум, возражения. Это выглядело бы так, словно Центральная Башня хотела бы скрыть их участь, боясь сделать её достоянием гласности, как если бы это могло бы быть не законно по своей сути. А если выполнять такие действия в открытую, то это не предполагает каких-либо хитростей и не привлекает особого внимания. Это словно говорит всем, что происходящее полностью согласуется с законом, что оно приемлемо и даже тривиально. Кроме того, они ещё и надеются привлечь к этому одобрение общества, раскрашивая им уши и носы, словно намекая, что любой, кто не согласен с политикой Башни, либо безумец, либо остолоп, и в лучшем случае является объектом карикатур и насмешек.

— Да, тем, кто засел в Центральной Башне в уме не откажешь, — признал Марк.

— Они тоже могут просчитаться, — заверил его я.

— Что теперь ждёт этих несчастных? — поинтересовался он.

— Подозреваю, что карьеры Тироса, — предположил я.

— Подозреваю, что теперь в Аре, найдётся много парней готовых предъявить счёт Убаре, — зло процедил юноша.

— Скорее всего, эти аресты дело рук Серемидия и Антония и Высшего Совета, — предположил я.

— Ты что, защищаешь Талену из Ара? — удивился Марк.

— Думаю, не стоит обвинять её больше чем, она того заслуживает, — заметил я, — далеко не за всё она ответственна лично.

— Но ведь её соучастие во всём ясном видно невооружённым взглядом, — заявил он и, не дождавшись моего ответа, добавил: — Она — главная виновница крушения Ара.

— Возможно, — не стал спорить с ним я.

— Она что-то значит для тебя? — поинтересовался Марк.

— Ничего, — мотнул я головой.

Колонна мужчин, подгоняемых стражниками, меж тем прошла мимо нас. Теперь стало видно, что их руки, действительно, были закованы в кандалы.

— Некоторые из этих мужчин, возможно, когда-то занимали высокое положение в городе, — предположил юноша.

— Несомненно, — признал я.

— Кое-кому даже подвесили таблички на шеи, — заметил Марк.

— Я мало знаком с политикой Ара, — пожал я плечами, — так что мне их имена ничего не говорят.

— Имя последнего у колонне я знаю, — сообщил мне мой друг. — Мирий Тор.

Помимо имени на табличке, свисавшей с его шеи, было написано ещё одно слово — «Предатель».

— Кто он такой? — полюбопытствовал я.

— Насколько я понимаю, — ответил Марк, — это, тот самый Мирий Тор, который был исполнительным чиновником Высшего Совета до Гнея Лелиуса, а позже занимал тот же самый пост уже при его регентстве.

— Кажется, я тоже что-то слышал о нём, — кивнул я.

— Последние несколько месяцев он находился под домашним арестом, — добавил молодой воин.

— Похоже, в Центральной Башне теперь совершенно уверены в своей власти, — вынужден был признать я.

— Несомненно, их успех в деле с Домашним Камнем ещё больше поощрил их, — сказал Марк.

— Конечно, — согласился я.

— Ты кажешься расстроенным, — заметил он.

— Ерунда, — отмахнулся я.

Мы провожали взглядом караван заключенных, ушедший на юг проспекту Центральной Башни, пока они не свернули на боковую улицу. Но потом ещё в течение некоторого времени до нас доносилась музыка флейты.

— Что с тобой? — не отставал от меня друг.

— Мне кажется, что ничто уже не сможет пробудить Ар, — вздохнул я.

— Забудь об Аре, — горько усмехнулся Марк. — Мужчины Ара превратились в бесхребетных уртов.

— А ведь этот народ, когда-то был одним из самых сильных и прекрасных в мире, — напомнил я.

— Ар умер в дельте, — сказал юноша.

— Возможно, — признал я.

Пожалуй, в этом предположении молодого воина был смысл.

— Что для тебя Ар? — спросил он меня.

— Ничто, — пожал я плечами.

— Теперь Кос грабит просто безнаказанно, — отметил Марк. — Срывают даже мрамор со стен. И всё это маскируется под абсурдной, показушной риторикой. Это всё равно, как если бы слин притворялся другом верра. А что в ответ на это делают мужчины Ара? Они улыбаются, они спешат расстаться со своим богатством, они каются, они оплакивают свою подлость, они не могут нахвалиться на тех, кто их грабит, они бегом бегут в большие храмы, чтобы пожертвовать им ещё немного. Они жгут свои ворота, они разбирают свои стены, они прячутся в своих домах по ночам. Они приветствуют всё это, в то время как женщины, которые могли бы быть их, направляются в косианские порты. Не волнуйся о них, мой друг. Они не стоят нашего беспокойства.

Я раздражённо посмотрел на Марка. Но тот только улыбнулся.

— Ты сердишься, — заметил он.

— Хо! А ну в сторону, шуты арские! — рявкнул голос.

Это оказался наёмник. Один из двух проходивших мимо нас. Их легко было опознать по синим нарукавным повязкам. Мы посторонились, пропуская эту парочку невеж.

— Вообще-то я не из Ара, — напомнил я Марку.

— Я тоже, — кивнул он.

— Значит, они не имели права так говорить с нами, — сказал я.

— Намекаешь, что мы могли бы убить их? — заинтересовался мой друг.

— Средь бела дня? — уточнил я.

— Возможно, они — хорошие парни, — усмехнулся Марк.

— Возможно, — поддержал его я.

— Но я думаю, что нельзя постоянно позволять подобным соображениям сдерживать себя, — предположил он.

— Верно, — не стал спорить с ним я.

— Похоже, они решили, что улицы принадлежат им, — заметил молодой воин.

— Думаю, это впечатление у них сложилось на основе поведения горожан Ара, — сказал я.

— Конечно, — кивнул Марк.

— Неужели нет ничего, что смогло бы пробудить Ар, — вздохнул я.

— Нет, — отрезал воин.

— Вот если бы Марленус был жив и смог бы вернуться, — сказал я, — это могло бы поднять Ар с колен, и снова сделать его злым и могучим, как разбуженный ларл.

— Если бы Марленус был жив, — махнул рукой Марк, — он бы уже давно вернулся в Ар.

— Тогда никакой надежды нет, — заключил я.

— Нет, — согласился юноша. — Никакой надежды нет.

Я пристально посмотрел на него.

— Ар умер прошлым летом, — развёл он руками. — В дельте.

Мне нечего было ответить ему. Но больше всего я боялся того, что Марк был прав. Некоторое время мы шли молча. Во мне клокотали гнев и ярость беспомощного воина.

Какой-то прохожий, мельком взглянув на меня, поражённо замер, а затем шарахнулся в сторону и постарался поскорее проскочить мимо.

— Ты сердишься, — повторил Марк.

— А разве Ты не сердишься? — осведомился я.

— Возможно, — ушёл он от прямого ответа.

Сзади донёсся топот бегущих ног, взрывы смеха, треск разрываемой ткани и отчаянный женский крик. Группа молодых парней пронеслась по улице. На свою беду, пробегая мимо, они задели и нас тоже, но я успел схватить одного из них за запястье. Используя его инерцию, я направил его по кругу вокруг меня, а затем, выставив правую ногу, сбил его на мостовую. Не давая парню опомниться, я вывернул его запястье далеко назад, заставив заверещать от боли. Ещё доля хорта, ещё малейшее усилие с моей стороны, и кости его запястья просто переломились бы. Почти в тот же момент, краем сознания я отметил, что меч Марка выскользнул из ножен, заставив остальных парней, которых было шестеро, держаться на расстоянии. А ещё я заметил, что молодой воин внезапно оказался в приподнятом настроении. Он просто лучился задором и нетерпением. Он жаждал, чтобы они пошли на него в атаку. Он был полностью готов и даже вожделел пролить чью-нибудь кровь. Впрочем, я сам внезапно с волнением почувствовал, как мои собственные ноздри раздуваются, жадно втягивая в себя воздух Ара, вдруг оказавшийся таким бодрящим и живительным. Видимо нечто в нашем внешнем виде показалось этим парням настолько угрожающим, что они отступили, несмотря даже на то, что их было шестеро против двоих. Их глаза, не отрываясь, словно стрелка компасом, следили за движениями клинка молодого воина. У меня не было сомнений, что Марк просто перережет их, словно верров, стоит им только дёрнуться вперёд. Один из парней, по-видимому, вожак, сжимал в руке кошелёк женщины, сорванный с её пояса, другой держал вуаль. Оглянувшись, я мазнул взглядом по женщине. Она стояла на коленях, похоже сбитая с ног ударом, и прикрывала своё лицо капюшоном, отчаянно пытаясь скрыть его черты от окружающих. Её дикие от страха глаза сверкали из-под ткани капюшона.

— А-ай, больно! — завыл парень, стоявший передо мной на коленях.

Я не обращал на него никакого внимания. Этот уже никуда не денется. Но вот у его приятелей, по крайней мере, у двоих из них были ножи.

— «Косианцы»? — уточнил я у них.

Они принялись удивлённо переглядываться. В последнее время на улицах города стали появляться подобные шайки молодёжи, попросту молодых хулиганов одетых в косианские одежды и постриженных по косианской же моде. Их так и прозвали — «косианцы». Подобное не редкость в местах, где врага боятся. Они словно обезьянничают повадки врага, которого боятся и надеются, таким образом, словно посредствам некой алхимии, получить его силу и успех. Однако этот фарс, по сути своей не больше чем попытка закамуфлировать свою трусость. Зная, что им нечего бояться своих собственных сограждан, они притворяются, что походят на врага, возможно в надежде, что когда-нибудь они дорастут до момента, когда им можно будет не бояться и его тоже. Кроме того, такой подход, костюмы, манеры, позволяют легче привлекать к себе внимание — а что может быть желаннее для того, кто никаким иным способом не может стать достойным внимания. Точно так же такая клоунада, в более серьезных случаях, обеспечивают способ выразить свой протест против собственного общества, отказ от него и презрение к нему. С этой точки зрения, такие действия легко могут быть приняты за одну из вполне понятных, хотя и довольно глупых и неэффективных форм молодёжного протеста. Ну и конечно, такие костюмы могут запугать слабаков, что некоторые, несомненно, оценят как дополнительное преимущество.

— Эй, отпусти его! — потребовал вожак хулиганов.

— Вы — «косианцы»? — повторил я вопрос.

— Нет, — заявил он, — мы из Ара.

— По крайней мере, двоих из них я могу достать с первого раза, — сообщил мне Марк.

Все шестеро отступили назад, явно готовясь дать дёру.

— Мы же всего лишь мальчишки! — сказал их вожак, держа дистанцию.

Я мотнул головой назад в сторону женщины, которая уже встала с колен. Она по-прежнему сжимала полы своего капюшона, стараясь максимально скрыть под ними черты своего лица.

— Вы решили, что она — простая рабыня, — осведомился я, — и вы можете раздеть её на улице ради своего развлечения?

— Нет, — ответил один из парней.

— Она — свободная женщина вашего собственного города, — напомнил я.

— В Аре больше нет Домашнего Камня, — пожал он плечами.

— Это верно, — кивнул Марк.

— Вы же не будете воевать с детьми? — осторожно спросил их вожак.

— Ага, теперь вы уже «дети», — усмехнулся я.

На этот раз никто из них не решился вступать в полемику.

— А ну живо ножи в ножны убрали, — рявкнул на них я.

Они не стали рисковать и быстро выполнили мой приказ, чему я был, признаться только рад, не будучи уверен в реакции Марка. В конце концов, мой друг родился на Горе, а не на Земле. К тому же, он был из касты Воинов, а, следовательно, подчинялся кодексам, которые в ситуации подобного рода, когда на тебя направлено обнажённое оружие, только поощряют напасть и убить. Кроме того, хотя он и заявил о двоих, но я видел, что реально он мог достать, по крайней мере, троих. Первого прямым ударом, затем, вытаскивая клинок и продолжая движение влево режущим в шею снять второго, а потом с размаха зарубить того, что справа, прежде чем они успели бы броситься врассыпную. Надо признать, что Марк был очень быстр и хорошо обучен. Фактически, своим требованием, я дал им шанс пожить ещё немного. В конце концов, как это несколько запоздало указал их вожак, и как ни печально это было для меня, они были всего лишь детьми. Однако для Марка это не имело никакого значения, ведь он сам был старше их не больше чем на три или четыре года.

— Теперь передай кошелёк и вуаль, — не сводя с вожака взгляда, потребовал я.

— Сначала освободите Деция, — попробовал ставить условия тот.

— Я не торгуюсь, — предупредил я, и парень почёл за благо шагнуть вперёд, протянуть руку и положить кошелёк на мостовую.

Затем он кивнул второму, который держал вуаль. Тот, также осторожно, опасливо посматривая в сторону Марка, положил вуаль рядом с кошельком. Потом, как только оба они отступили назад, к своим подельникам, я выпустил руку их менее удачливого товарища, Деция, как выяснилось. Он тут же отскочил от меня, спрятавшись за спинами остальных, держась за своё запястье.

— Отдайте мне мою вуаль! — потребовала женщина, выходя вперёд.

Как только я вручил ей столь ценный для неё лоскут ткани, она сразу отвернулась, приспосабливая его на место.

— Поднимите мой кошелёк, — сказала она, всё так же стоя спиной к нам. — И отдайте его мне.

Кошелёк я поднял, но отдавать не спешил. Я присмотрелся к группе мальчишек, которые удалившись от нас ярдов на сорок собрались вокруг Деция, баюкавшего свою руку. Нисколько не сомневался, что запястье его всё ещё болело.

— Отдайте мне мой кошелёк! — потребовала женщина.

Но я не ответил, глядя в сторону группы мальчишек. Запястье Деция сломано не было, да я и не собирался этого делать. То один, то другой из них время от времени посматривали в нашу сторону. Честно говоря, я сомневался, что они решаться возвратиться, хотя был уверен, что Марк, возможно, только приветствовал бы это. Его меч всё ещё был обнажён. Также, я не думал, что теперь их заинтересует дальнейшее преследование женщины.

Внезапно я почувствовал, что рука женщины вцепилась в кошелёк, и моя собственная рука, почти автоматически сжалась. Её глаза, сердито сверкнули поверх непрозрачной уличной вуали, уже закреплённой на своём законном месте.

— Отдайте его мне! — потребовала она.

— Похоже, зря мы вмешались, — сухо сказал Марк, вбрасывая меч в ножны.

— Отдайте, это моё! — снова потребовала женщина.

— Вы невежливы, — сообщил я женщине, пытавшейся изо всех сил вытащить кошелёк из моей руки.

— Неужели Вы не благодарны? — осведомился я.

— Выражать благодарность унижает свободную женщину, — заявила она.

— Я так не думаю, — заметил я.

— Разве вам не платят за вашу работу? — спросила женщина.

— А разве Вы не благодарны? — вопросом на вопрос ответил я.

— Я не рабыня! — попыталась возмутиться незнакомка.

— Итак, Вы не благодарны, — сделал вывод я, поднимая руку с кошельком.

— Да, — зло проговорила она. — Я благодарна! А теперь, отдайте его!

— Ага, — усмехнулся я. — Значит, Вы можете оказаться рабыней.

— Нет! — воскликнула женщина.

— Что Ты думаешь об этой свободной женщине? — поинтересовался я у Марка.

Она сердито фыркнула, но кошелька не выпустила.

— Как по-твоему, она стала бы более воспитанной, — спросил я, — если бы была раздета?

— Думаю, да, — ответил мой друг, — особенно, если бы она была ещё заклеймена и в ошейнике.

— О да, тогда бы она точно изучила мягкость, в противоположность своей твердости, — не мог не согласиться я.

— Добиться этого было бы, прежде всего, в её интересах, — усмехнулся он.

— Точно, — кивнул я.

Женщина наконец выпустила кошелёк и отступила на шаг назад. Теперь её глаза были широко распахнуты.

— Возможно, она — одна из тех женщин, которых лучше держать в конуре, — предположил я, — и выпускать только тогда, когда потребуются её услуги.

— Ты имеешь в виду тот тип надменных шлюх, — уточнил юноша, — которые очень быстро теряют свою надменность, оказавшись в неволе?

— Пожалуйста, — сказала она. — Отдайте мои деньги.

Но я никак не отреагировал на её требование.

— Верните их мне! — сердито крикнула женщина.

— Неужели Вы не хотели бы изучить мягкость, вместо своей твердости? — спросил я, насмешливо глядя в её сердитые глаза. — Оказавшись в неволе женщины быстро учатся этому.

— Просто это в их интересах, — объяснил Марк.

— Правильно, — согласился я.

— Уверен, Вы задавались вопросом, каково это было бы, быть рабыней, не так ли? — поинтересовался у неё мой друг.

У дамочки даже дыхание перехватило. Слишком очевидно было то, что она рассматривала такие вопросы.

— Но тогда, Вы можете оказаться недостаточно привлекательной для того, чтобы быть рабыней, — предположил я.

Женщина промолчала, и я забросил её кошелёк себе под тунику.

— Ой! — вскрикнула незнакомка, когда я, шагнув вперёд, взял в руки её капюшон.

— Вот сейчас мы это и выясним, — усмехнулся я.

— Ой! — снова пораженно пискнула она, почувствовав, как Марк схватил и завёл за спину её руки.

Я отодвинул капюшон со лба и сбросил его за спину. Затем, резким рывком, сдёрнул её вуаль и всмотрелся в открывшиеся черты лица.

— Думаю, что Вы, как и большинство женщин, стали бы достаточно неплохой рабыней, — вынес я свой вердикт.

Женщина принялась извиваться, пытаясь вывернуться из захвата Марка.

— Подержи-ка её запястья, — попросил я парня, и быстро связал их за спиной её же собственной вуалью.

— Пожалуйста, — простонала она, вдруг осознав, что у нё нет никаких шансов скрыть своё лицо. — Позвольте мне скрыть себя. Работорговцы могут увидеть меня!

— А не надо было вызывать наше неудовольствие, — усмехнулся я.

Затем я вытащил из-под туники мешочек с монетами и швырнул его группе мальчишек, так и стоявших ярдах в сорока от нас. Их вожак ловко поймал кошелёк налету. Затем они дружно развернулись и убежали. Женщина ошеломленно уставилась на меня.

— У вас симпатичные губки Леди, — сообщил я ей. — Их было бы приятно обучать целоваться.

Из глаз женщины брызнули слезы.

— А чтобы Вы не вернулись домой слишком быстро, — усмехнулся я, — мы сейчас сделаем вот это.

Я присел перед ней и оторвал узкую полосу от подола её платья, недостаточную, чтобы оскорбить её скромность, например, выставив напоказ её щиколотки. Эту ленту я использовал в качестве пут, связав вместе её лодыжки, оставив, примерно пять дюймов слабины. Получилось нечто наподобие стреноживающих кандалов для рабыни.

— Она могла бы даже сейчас уйти за хорошую цену на рынке, — заметил Марк.

— В этом я уверен, — поддержал его я.

— Слин! — возмущённо крикнула женщина, связанная, но оставленная в одеждах сокрытия, поспешно семеня прочь от нас.

— Женщины Ара должны быть рабынями, — заявил Марк, глядя ей вслед.

— Да, — согласился я, в частности думая об одной из них.

— Это могло бы очень улучшить их, — добавил он.

— Это точно, — не мог не признать я.

Рабство, конечно, может очень улучшить любую женщину. Это, прежде всего, связано с психологическим диморфизмом человеческих существ, с тем, что чувство удовлетворения женщины связано с её подчинением и зависимостью от сильного мужчины.

— Только не смешивай мужчин Ара с женщинами Ара, — предупредил я.

— А вот к ним я жалости не чувствую, — проворчал мой друг.

— Зато это делаю я, — пожал я плечами. — Они смущены, обмануты и ограблены.

— И не только в плане их вещей, — буркнул юноша.

— Правильно, — признал, — у них отобрали ещё и их гордость.

— И их мужество, — с горечью добавил Марк.

— Не знаю, — покачал я головой. — Не знаю.

— Их женщины должны находиться у ног мужчин, — заявил молодой воин.

— Точно так же, как и все остальные женщины, — пожал я плечами.

— Верно, — согласился со мной Марк.

Кстати, возможно стоит упомянуть, что женщины, взятые в данном конкретном городе, обычно, продаются вне этого города, чтобы носить ошейники в другом месте. Таким образом, переход от их бывшего до их следующего статуса становится для них особенно ясным. Они должны начать жизнь заново, уже в новой форме, в форме прекрасного животного, рабыни. Кроме того, учитывая ксенофобию, широко распространенную на Горе и зачастую имеющую место между гражданами различных городов, а также недоверие к чужаку и презрение к пришлому, в отношениях рабовладельца с его чужестранкой рабыней, с которой он никогда не делил Домашний Камень, возникает особая непринужденность. Точно так же, конечно, и со стороны рабыни присутствует крайняя напряжённость и ужас, при обнаружении того, что она теперь полностью принадлежит человеку из другого государства. Прежде всего, она понимает, что у неё могут возникнуть трудности с тем, чтобы понравиться такому хозяину, который вероятно будет с ней резким и требовательным, и может даже презирать её. Затем, для рабыни не секрет, что такой владелец не будет долго раздумывать над вопросом назначения ей жестоких наказаний, а значит, она должна из кожи вон вылезть, чтобы угодить ему, если, конечно, она хочет жить. Таким образом, они оба, и женщина чьё прошлое, как и её имя и одежда отобрано у неё, и мужчина, ничего не знающий о ней, начинать жить с чистого листа, как истинные владелец и рабыня. Что впоследствии будет с ними, как будут развиваться их отношения основные на таком базисе? Начнёт ли она, сама по себе, отрешившись от пустяков её ныне несуществующей истории, превращаться в его особую, уникальную рабыню? Начнёт ли он, со своей стороны, вне своей предшествующей жизни, своего статуса, положения в обществе, касты и прочего, становиться для неё совершенно особым, очень индивидуальным господином, возможно даже её господином из всех господ?

Мы с Марком пошли дальше.

— Ты всё ещё обеспокоен, — заметил он.

— Такое впечатление, что смотришь на ларла, обманом заставленного пожирать самого себя, — сказал я, — как будто его убедили, что единственный хороший ларл — это больной, извиняющийся, сомневающийся, страдающий от осознания своей вины ларл. Это всё равно, как если бы вуло начали издавать законы для тарнов. Концом такого законотворчества будет исчезновение тарнов, или превращение их в нечто новое, нечто уменьшенное, патологическое и больное, называемое истинным тарном.

— Честно говоря, я даже не понимаю того, что Ты говоришь, — признался Марк.

— Это потому, что Ты гореанин, — объяснил я.

— Возможно, — пожал он плечами.

— Но Ты не можешь не видеть того, что происходит в Аре, — сказал я.

— Конечно, — кивнул воин.

— Ларл превращается в жалкого верра, — вздохнул я. — Тарн становится презренным вуло. Ты можешь представить его горбящимся и притворяющимся маленьким и слабым? Разве такой образ не кажется тебе отвратительным? Ведь он должен рассекать воздух среди скал, вознося свой вызывающий на бой крик к небесам?

Озадаченный моей речью Марк уставился на меня.

— Животное, которое родилось, чтобы жить, поедая плоть других, нельзя кормить травой, как уртов, — пояснил я.

— Признаться, мне порой трудно понять тебя, — развёл он руками.

— Как давно я не слышал рык ларла и крик тарна, — вздохнул я.

— В Аре, — напомнил мне Марк, — нет ни ларлов, ни тарнов.

— Я уже не уверен, есть ли они вообще, — печально усмехнулся я.

— Здесь остались только женщины, — пожал он плечами, — и ещё мужчины, пытающиеся походить на женщин.

— Каждый должен оставаться верным себе, — сказал я.

— Возможно, что никто не должен быть верным себе или кому-то другому, — предположил Марк.

— А может быть и так, что кто-то должен попытаться быть верным тем, кто уже не может быть верным никому.

— Возможно, — не стал спорить со мной он.

Я резко ударил кулак в ладонь.

— Что-то не так? — осведомился мой друг.

— Всё не так, — ответил я. — Ар должен быть пробудиться!

— Это невозможно, — развёл он руками.

— Ару недостаёт лидера, воли, сопротивления! — сказал я.

— Ну так, поведи Ар за собой, — предложил мне Марк.

— Как я смогу сделать этого? — спросил я. — Я даже не из Ара.

Марк только пожал плечами.

— Должен быть кто-то другой! — воскликну я.

— Марленус мёртв, — напомнил он мне.

— Должен быть кто-то другой! — повторил я.

— Нет никакого другого, — развёл руками Марк.

— Должен быть путь, — уже спокойнее сказал я.

— Нет никакого пути, — отмахнулся юноша.

— Он должен быть! — стоял я на своём.

— Не стоит беспокоиться о нём, — проговорил он. — Ар мёртв. Он умер в дельте.

— В дельте? — переспросил я.

— В дельте, — заверил меня Марк. — Мы же оба там были.

— Это — возможно, то, что нам нужно, — прошептал я. — Дельта!

Марк как-то странно посмотрел на меня, немного диковато. Может быть, он даже заподозрил, что я сошел с ума. Хотя, как знать, возможно, он был не далёк от истины.

— Это может быть ключом, — заявил я. — Дельта!

— Ничего не понимаю, — проворчал мой друг.

— Ты со мной? — осведомился я.

— Это может сделать что-то, что приблизит нас к Домашнему Камню Форпоста Ара? — уточнил Марк.

— О, да, — заверил его я. — Можешь не сомневаться!

— Тогда я, конечно, с тобой, — кивнул он.

— Твой меч всё ещё томится от жажды? — поинтересовался я.

— Он просто пересох, — улыбнулся воин.

— Это замечательно, — кивнул я.

11. Дэлька

— Ну хватит уже этого детского лепета! — рявкнул стражник, офицер в алой униформе Ара, хотя его акцент выдавал его косианское происхождение.

— Всё произошло так быстро! — всхлипнул торговец. — Мой магазин, мои товары, всё пропало!

— Ай-и-и, — воскликнул один из четырёх стражников, пришедших вместе с офицером.

Насколько я смог разобраться, все рядовые были уроженцами Ара. Они удивлённо осматривали внутренности магазина, в котором ещё недавно торговали изделиями из керамики. Теперь от керамики осталась лишь груда черепков. Все полки были опрокинуты. Но самым интересным было то, что среди обломков валялись семь трупов, причём все они, когда были живыми, были косианскими наёмниками.

— А вы кто такие? — спросил офицер, глядя на нас.

— Стражники из вспомогательной стражи, Капитан, — доложился я, — патрулировали здесь поблизости.

— Ну вот и полюбуйтесь, какую резню здесь устроили, — сердито бросил офицер.

— Грабители? — полюбопытствовал я.

— Теперь объясняй, — приказал капитан торговцу, — что здесь произошло. Только возьми себя в руки. Успокойся наконец.

— Мне плохо! — заплакал торговец.

— Я не из врачей, — прорычал офицер. — Мне нужно знать, что здесь случилось. Мне ещё самому надо будет перед начальством отчитываться.

— Это произошло в девятом ане, — начал торговец, обессилено опустившись на табурет.

— И? — понукнул его стражник.

— Эти люди вошли в мой магазин, — продолжил он. — Они заявили, что являются сборщиками налогов.

— А они представили свои верительные грамоты? — уточнил капитан.

— Какие же это сборщики налогов, — усмехнулся один из его подчинённых. — Эти парни хорошо известны на проспекте. Они приходят из лагеря на дороге. Здесь они изображают из себя сборщиков налогов, а затем, под эту лавочку, забирают всё, что им понравится.

— Что они хотели? — спросил капитан у торговца.

— Деньги, — пожал тот плечами.

— И Ты отдал им их? — осведомился офицер.

— Я отдал им все деньги, какие имел, — ответил торговец, — но этого им показалось мало. Коллекторы приходили только пятью днями ранее. Они оставляют нас нищими!

— Значит, Ты убил всех этих мужчин? — спросил капитан, скептически окидывая взглядом раскинувшиеся в различных позах тела.

— Я этого не делал, — даже отпрянул торговец. — Не получив тех денег, на которые рассчитывали, они начали сердиться на меня. Безусловно, будь у меня больше денег, я отдал бы их им с готовностью. Слава Косу!

— Слава Косу, — раздражённо прорычал офицер. — Продолжай.

— Разозлившись из-за своей скудной добычи, они начали крушить магазин, — сообщил мужчина.

— Дальше? — понукнул его косианец.

— О-о, мой магазин! Мои прекрасные товары! — опять запричитал торговец.

— Продолжай! — рявкнул офицер.

— А что продолжать? — отпрянул торговец. — Потом в магазин, так же тихо, как тень или ветер, вошли эти два парня.

— И? — нахмурился стражник.

— И всё! — сказал торговец, обводя рукой помещение.

— Только двое? — уточнил офицер.

— Да, — кивнул торговец.

— Не верю, — заявил косианец. — Эти убитые — мечники не из последних. В лагере их хорошо знают.

— Клянусь! — воскликнул торговец.

— Похоже, на теле каждого из этих товарищей имеются одинаковые отметины, — сообщил один из стражников, осматривавший трупы.

— Воины, — констатировал второй стражник.

— Я даже не знаю, успели ли они понять, что среди них кто-то появился, — сказал торговец.

— Да, кажется, здесь поработали профессионалы, — вынужден был признать капитан.

— Да, Капитан, — подержал его один из стражников.

— Ну и чьих рук делом это может быть? — спросил офицер.

— А разве могут быть какие-то сомнения? — поинтересовался другой стражник, под пристальным взглядом своего командира добавил: — Вот посмотрите, Капитан.

Сказав это, он перекатил одно из тел на спину. На груди наёмника красовался окровавленный треугольник — «дэлька». Это — четвертая буква гореанского алфавита, по форме полностью совпадающая с четвертой же буквой греческого — «дельтой», от которой она, несомненно, вела своё происхождение. По-гореански дельта реки произносится — «дэлька». Смысл здесь тот же самый, что и в греческом языке, позднее перешедший и в английский, а именно то, что такие регионы на карте зачастую близки по форме к треугольнику.

— Практически, то же самое, что произошло пять дней назад, — заметил один из мужчин. — Только в тот раз, в случае с пятью бандитами, найденными убитым в районе Тревельяна, и двумя наёмниками, зарезанными посреди Фургонной улицы во втором ане, они оставили после себя дэльку, небрежно написав её на стене кровью.

— Кровью бандитов и наёмников, — добавил второй стражник.

— Ар начинает мстить, — сделал вывод третий из них.

— Скорее верр научится рычать! — презрительно бросил косианец.

— Далеко не все из нас урты, — усмехнулся один из его подчинённых.

— Ваши мечи служат Ару, — заявил офицер, — а сам Ар находится под гегемонией Коса!

— Это как-то отличатся от того, чтобы служить Косу непосредственно? — уточнил стражник.

— Мы подчиняемся нашей Убаре, — напомнил ему второй.

— А кому она повинуется? — язвительно поинтересовался первый.

— Молчать! — рявкнул офицер, останавливая готовую разгореться перепалку.

— Слава Косу, — проговорил я.

— Вот, поучитесь у вспомогательного манерам, и союзным обязательствам, — указал косианец.

Первый стражник только плечами пожал.

— Молодец, — похвалил меня офицер.

— Спасибо, Капитан, — гаркнул я.

Офицер снова повернулся к торговцу и вкрадчиво поинтересовался:

— Скажите милейший, а тех нападавших, что убили этих несчастных парней и разрушили ваш магазин, и которых конечно было несколько больше, чем двое, Вы могли опознать?

— Их было всего лишь двое, как я вам и сказал, — внезапно упёрся торговец, — и это не они, а те, кто теперь лежат в лужах собственной крови, уничтожили мой товар.

— Понятно, — раздражённо буркнул капитан.

— Вот за Марленусом я бы пошёл, — проворчал всё тот же стражник.

— Лучше следуй за его дочерью, — посоветовал ему офицер.

— За той, от кого он сам отрёкся? — уточнил мужчина.

— Ложь! — крикнул офицер.

— От неё отреклись, — заявил первый из стражников.

— Ложь! — грозно рявкнул косианец.

— Как скажете, Капитан, — вступил в их перебранку другой стражник.

— Следуя за его дочерью, вы следуете за ним, — объявил офицер.

— Никогда бы он не повернулся в сторону Коса, — проворчал первый, — разве что с армией за своей спиной.

— Ура Талене, Убаре Ара, — крикнул я.

— Хорошо сказано, — поддержал капитан.

— Слава Ару, — ответил на это стражник.

Это утверждение было повторено остальными, за исключением, как мне думается, самого капитана и, если я не ошибаюсь, Марка.

— Обыщите магазин, — приказал офицер.

Трое стражников направились в дальний конец магазина, а один поднялся по лестнице на второй этаж.

— Слишком много подобных случаев произошло в городе за последнее время, — задумчиво проворчал капитан, осматривая разгромленное помещение.

— Капитан? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Больше, чем об этом известно остальным.

В тот момент из задней комнаты донёсся женский крик. Владелец магазина, страдальчески сморщившись, вскрикнул и ударил себя ладонью по лбу.

— Капитан! — позвал один из стражников.

Косианец быстро шагнул в заднюю комнату. Мы с Марком, а за ними и торговец последовали за ним. Здесь оказалось множество разного рода керамических изделий, многочисленная посуда всяческих видов, расставленная по полкам и стеллажам. Бандиты, которые напали на магазин, не успели добраться до этой кладовой. Судя по количеству оставшегося здесь товара, убытки торговца явно не был столь фатальны, как он это показывал.

— Гляньте, Капитан? — позвал своего командира один из стражников, поднимая крышку узкого продолговатого сундука.

Внутри ящика, свернувшись калачиком и испуганно глядя на нас поверх правого плеча, сидела девушка. Её вуаль немного сбилась набок, так что мы могли видеть её губы и подбородок.

— Прикройся, бесстыдница! — буркнул владелец магазина, и она тут же прижала вуаль к лицу. — Это — моя дочь.

Судя по всему, девушке было не больше шестнадцати — семнадцати лет.

— Вы всегда держите её в сундуке? — сердито поинтересовался капитан.

Хранение рабынь в подобных тесных контейнерах, конечно, должным образом проветриваемых, например, в рабских ячейках, сундуках и прочих ящиках не является чем-то необычным, но эта девушка, насколько мы поняли, была свободной. Конечно, сундук не был заперт на замок, а она была одетой, в конце концов, рабынь обычно хранят в таких местах голыми, разве что иногда им могут предоставить покрывало или одеяло для удобства или тепла.

— Конечно, нет, — поспешил заверить его напуганный торговец. — Просто когда грабители вошли в мой магазин, она была за моей спиной, и я приказал ей спрятаться в сундуке.

— Грабители? — нахмурившись, переспросил офицер.

— Да, Капитан, — кивнул мужчина.

— И всё же Вы не выпустили её из сундука, когда опасность миновала, — заметил косианец.

— Да как-то из головы вылетело, — развёл руками владелец магазина.

— Конечно, — с иронией в голосе сказал капитан.

Торговец сконфуженно затих.

— Значит, Ты боишься нас, своих защитников, своих соседей и союзников, — заключил косианец.

— Простите меня, Капитан, — взмолился, мужчина, — но налоги и всё прочие.

— Получается, что Ты спрятал свою дочь от властей? — спросил капитан.

— Конечно нет, Капитан, — постарался убедить его торговец. — Я — законопослушный гражданин. Она зарегистрирована.

— Наверху ничего нет, — доложил стражник, спускавшийся по лестнице с второго этажа.

Девушка, кстати, так и не предприняла попытки оставить сундук. Трудно сказать, было ли это по причине её достаточной зрелости и женственности, достаточной для того, чтобы понять, что ей ещё не дали разрешение это сделать, или тому была некая более глубокая причина.

— Тур, Баний, — окликнул капитан двоих из своих помощников, — займитесь торговым залом, вытащите тела и уложите их на улицу.

— Я хотел бы предупредить, Капитан, — вмешался я, — что, возможно пока было бы предпочтительно оставить тела в магазине, чтобы позже избавиться от них должным образом. Если их выложить на улице сейчас, то сила тех, кто стоит за делькой может быть показана слишком явно.

— Хм, правильно, — признал офицер и, повернувшись к своим людям, приказал: — Отставить.

— Я думаю, что мой доклад будет звучать следующим образом, — сообщил офицер торговцу, — некие хорошие парни, лояльные к Косу, уважаемые наёмники на службе его Убара, с добрыми и чистыми намерениями зашли в этот магазин, чтобы прикупить подарки для своих близких. Здесь они подверглись предательскому нападению неустановленных противников, численностью до двадцати человек.

— Они пришли, представившись сборщиками налогов, — поправил его версию событий торговец, — чтобы ограбить меня под этим предлогом. А потом, недовольные моей неспособностью заполнить их кошельки, принялись громить мой магазин и товары. А затем, два человека, которых я не могу опознать, поскольку их лица были скрыты ветровыми шарфами наездников, вошли и сделали то, что Вы видите в зале магазина.

— Моя версия мне нравится дольше, — намекнул косианец.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами торговец.

— Меня не волнует то, что здесь произошло, — заявил капитан, — а тебя я нахожу не склонным к сотрудничеству.

— Я готов сотрудничать, в любом случае, как могу, — заверил торговец.

Косианец, меж тем, отошёл к стене кладовой, и внезапно, в ярости принялся пинать товары стоявшие на полу, в дребезги разбивая многочисленные предметы.

— Остановитесь! — воздевая руки, испуганно закричал торговец, глядя, как капитан сметает с одной из полок ряд кратеров.

— Я подозреваю, — сказал офицер, опрокидывая стопку тарелок и наступая на них, — что Ты в сговоре с бандитами, и что твой магазин послужил ловушкой!

— Нет! — в отчаянии выкрикнул владелец магазина. — Но я же не стал бы своими руками громить мой собственный магазин. Остановитесь! Я прошу Вас, остановитесь!

— Посадить тебя на кол будет слишком лёгкой казнью для тебя, предатель Ара! — прорычал офицер.

— Нет! — завопил торговец.

— Если твоя история верна, — прорычал офицер, сталкивая по стойки посуду и опрокидывая саму стойку, — почему все эти товары, не были уничтожены?

Разбушевавшийся косианец грохнул об стену килик тонкой работы. В гневе и ярости то расстройства охватившего в результате сегодняшнего инцидента, несомненно, несколько запоздало нашедших выход в разрушении товаров ни в чём не повинного торговца, он разбрасывал всё что попадало под руку и топтал черепки, даже не замечая, что в кровь порезал свои стопы и щиколотки.

— Они досюда просто не дошли, — попытался объяснить торговец, но потом махнув рукой, сказал: — Но Вы, похоже, настроены, закончить начатую ими работу.

— У тебя найдётся верёвка или молоток с гвоздями? — спросил офицер, как будто несколько успокоившись.

— Конечно, Капитан, — поспешил заверить его торговец.

— Раздеть её, — приказал капитан одному из своих людей, ткнув пальцем в девушку.

— Нет! — крикнул торговец, дернувшись к дочери, но был скручен двумя стражниками.

Завизжавшую в истерике девушку, вытянули из сундука и сорвали с неё вуаль и одежду. Затем её снова втиснули в тесный ящик, только уже голую и дрожащую.

— Нет! — заплакал владелец магазина, бросаясь на колени перед офицером.

— Это научит тебя прятать её от регистрации, — бросил тот.

— Она зарегистрирована! — простонал торговец.

— Я нашел молоток и гвозди, — сообщил кто-то из стражников.

— Пожалуйста, нет! — в отчаянии закричал торговец.

— Это что, то самое место, где свободные мужчины Ара должны находиться? — осведомился капитан. — У ногах офицера с Коса?

— Встань с колен! — ворчливо велел торговцу один из стражников.

Но мужчина, похоже, не мог даже пошевелиться. Он только беспомощно рыдал.

— Закройте сундук и заколотите его гвоздями, — приказал офицер.

— Я скажу всё, что Вы хотите, — пообещал владелец магазина, жалобно смотря на офицера, — что угодно! Я отдам любые показания, которые вам нужны. Я всё подпишу, всё что угодно!

Комната огласилась стуком молотка.

— В этом больше нет необходимости, — усмехнулся косианец и торговец свалился в обморок.

Крышка уже была прибита к сундуку.

Офицер отвернулся от распластавшегося на полу кладовой мужчины, и махнув рукой двоим своим помощникам, забрать сундук и следовать за ним. Затем мы всей компанией, во главе с капитаном и в сопровождении двоих товарищей с ящиком, пройдя через разгромленный зал магазина, вышли на улицу.

— Капитан! — окликнул своего командира один из стражников, едва мы все оказались снаружи.

Мужчина указывал на наружную стену здания. Там, на стене, поцарапанный чем-то острым на камне, красовался треугольник — «дэлька». Капитан даже закричал от ярости.

— Я уверен, что этого здесь не было, когда мы входили внутрь, — заметил стражник.

— Конечно, этого здесь не было, — зло прошипел косианец.

Всё верно. Правда он не вспомнил, что следом за ним и его людьми в магазин зашли мы с Марком. Маршрут нашего патрулирования как раз пролегал неподалёку.

На улице уже собрались несколько зевак, но стоило из дверей появиться капитану и его людям, все они поспешили разойтись, возможно опасаясь, что ответственность за «дэльку» могут возложить на них.

Я нисколько не сомневался в том, что кое-кто из этих людей успели заглянуть в магазин и увидеть тела. Это было достаточно легко сделать, учитывая, что все стражники собрались в кладовой позади магазина.

Двое мужчин тащивших сундук, воспользовавшись заминкой, поставили его на землю.

— Я уже начинаю бояться, что они повсюду, — пробормотал капитан.

— Кто? — спросил я.

— Бригада «Дельта», — ответил он.

Я лично, то в одной пага-таверне, то в другой, несколько дней назад, обронил это выражение, упоминая о ней так, словно кое-что слышал о ней и горел любопытством узнать побольше. Признаться, меня порадовала скорость распространения этого выражения по городу. Похоже, Ар в этом плане мало чем отличается от других мест, что Гора, что Земли. Слухи здесь разносятся как на крыльях.

— Вы думаете, что сегодняшнее нападение было работой этой Бригады «Дельта»? — поинтересовался я.

— Конечно, — уверенно кивнул офицер.

— А кто они такие? — спросил я.

— Несомненно, это предатели и отступники, — заявил капитан, — предатели и Коса, и Ара.

— Понятно, — протянул я.

— Подозреваю, что это дело рук ветеранов кампании в дельте, — предположил он, — или выходцы из недовольных городов вроде Форпоста Ара.

— Ну я из Форпоста Ара, — влез в нашу беседу Марк.

— Но Ты-то стражник, хотя и из вспомогательной стражи, — отмахнулся капитан.

— Верно, — не стал переубеждать его мой друг.

— А что если это Марленус вернулся, — закинул я удочку, так как мне показалось, что наступил превосходный момент, чтобы запустить ещё один слух.

— Не может этого быть, — отмахнулся косианец. — По крайней мере, я так не думаю. Марленуса, насколько я знаю, не было в дельте. На мой взгляд, более вероятно, что это делают ветераны дельты, которых достаточно в городе, или кто-то с севера, из Форпоста Ара или других мест.

— Возможно, Вы правы, — пожал я плечами.

К моему сожалению, капитан оказался весьма проницательным товарищем, и следовательно маловероятным кандидатом на то, чтобы поддержать мои усилия по продвижению очередного слуха, или, по крайней мере, конкретно этого слуха. Безусловно, даже человек подлинной честности, тот, кто вряд ли увлекался порождением, воспроизведением и передачей слухов, а также не склонный доверять им в пору своего детства, позже может обнаружить за собой потерю их критичного восприятия, особенно, когда это становится, так сказать, «общепринятой истиной». Да и не все ли мы, в конечном итоге, становимся жертвами слухов, даже в том, что касается многих из наших самых глубоких «истин»? Сколько из наших тысяч и сотен тысяч таких «истин» мы проверили лично? Многие ли из нас могут определить расстояние до планеты или структуру молекулы?

— Я пришлю фургон за телами, — сказал капитан.

— Да, Капитан, — козырнул я.

Капитан с ненавистью посмотрел на дэльку, небрежно нацарапанную на стене.

— Это — всего лишь царапина, метка, — заверил его я.

— Нет, — скрипнул он зубами. — Это нечто большее. Это — вызов Косу и Ару!

— Ару? — удивился я.

— Тому, каким он стал сегодня, — пояснил косианец.

— Но возможно не старому Ару, — заметил я.

— Возможно, нет, — признал офицер.

— Вам приходилось встречаться с мужчинами Ара в сражении? — поинтересовался я.

— Да, — кивнул он, и его лицо скривилось. — И это — метка мне из того старого Ара, который я знал во время войны, Ара копий и штандартов, всадников и пехотинцев, пыли и труб, тарнов и тарларионов, Ара имперского, славного, доблестного и гордого. Именно поэтому, это настолько опасно. Это — напоминание о старом Аре.

— Об истинном Аре? — уточнил я.

— Если хочешь, — буркнул косианец, а затем его лицо снова перекосила гримаса ярости, и он воскликнул: — Они побеждены! Он мёртв! Он ушёл! Как они посмели, вспомнить его?

Он окинул улицу хмурым взглядом. Теперь она казалась совершенно пустынной. Но я не сомневался, что слух о том, что здесь произошло, уже пошёл гулять по городу, обрастая новыми подробностями.

— Как они смеют сопротивляться? — спросил он.

— Мне кажется, что таковых очень немного, — заметил я.

— Они где-то там, — с ненавистью пробормотал офицер.

— Возможно, — не стал разуверять его я.

— Берегите себя, — посоветовал он нам с Марком.

— Спасибо, Капитан, — поблагодарил я.

— Они могут быть где угодно, — предупредил он.

— Уверен, это какие-то одиночки, — пожал я плечами, — возможно, пара сумасшедших, которые никак не могут понять простых вещей и очевидных фактов.

— Они — верры, — заявил косианец. — Но не все. Некоторые только притворились, что они верры, а на самом деле они слины, натянувшие на себя шкуру верра.

— Или ларлы, — подсказал ему я, — терпеливые, неприрученные, опасные и готовые к действию.

— Ничего, на Косе тоже хватает своих ларлов, — прорычал капитан.

— Я нисколько не сомневаюсь относительно этого, — заверил его я.

— Если бы это зависело от меня, — проворчал он, — Ара бы уже не было. С ним было бы покончено навсегда. И сейчас здесь не было бы ничего кроме пепла и соли. Даже имя его было бы вырвано из памяти, из документов и из истории. Я бы постарался сделать так, чтобы о нём просто забыли, как будто его и не было.

— Для народа трудно для великим, если у него нет великих врагов, — заметил я.

— В том-то и беда, что и Кос и Ар нуждаются друг в друге, — вздохнул косианец. — Как ещё каждый из них мог бы стать великим, если бы не было другого?

— Возможно, — не стал спорить я.

— Здесь мы не нашли для никакой славы, — усмехнулся он. — Мы не одержали эту победу в штурме и огне, взбираясь на стены, выламывая ворота, отбивая одну улицу за другой, один дом за другим. Это не мы были теми, кто победил Ар. Это его мнимая власть предала его, в своей зависти и интригах, в своих мелочных стремлениях и жадности. Идеи и ложь победили Ар. Эта победа достигнута посредством сеяния беспорядка, распространения неуверенности в себе и чувства вины, завёрнутых в яркую красочную этикетку показной риторики и этики. Мы просто приучили их думать, что зло это добро, а добро это зло, что сила это слабость, и в слабости сила, что здоровье это болезнь, а быть болезненным это хорошо. Мы заставили их не доверять себе и научили полагать, что их основные инстинкты и элементная проницательность, самый существенные и примитивные инстинкты, заложенные в их крови, должны быть уничтожены в пользу самоотречения и расстройства, в пользу пустых принципов. Мы использовали в качестве оружия против них, отупляющий поток пустопорожних слов, чтобы разрушить и обобрать их, и завлечь их в наших сети. Таким образом, преданные теми, кто искал развития в разрушении и распаде их собственного общества, подстрекаемые полными благих намерений, бесхитростными идеалистами и дураками, они сами бросили себя под наше милосердие, во власть тех, кто не оказался столь глуп или столь болен как они. Я видел сильных мужчин с удовольствием складывающих своё оружие. Я видел граждан Ара певших, когда горели их ворота, когда они собственными руками разбирали свои стены. Это не было честной победой для Коса, выигранной на стенах, в воротах, на улицах. Это не та победа, которой мы можем гордиться. Это — победа не стали, а яда.

— Вы — воин, — озвучил я свою догадку.

— Точнее когда-то им был, — проворчал косианец.

Он поворачивался и посмотрев на магазин, сказал:

— Когда тела увезут, я думаю, что мне стоит сжечь этот магазин.

— К нему примыкают другие здания, — предупредил я.

— Ах, да, — кивнул офицер. — Мы должны избегать инцидентов. Мы должны сохранять верров умиротворенными, чтобы до них не дошло, что их просто доят и стригут.

— Уверен, Вы не считаете, что торговец связан с Бригадой Дельта, — предположил я.

— Нет, конечно, — усмехнулся он. — Как можно в это поверить?

— А что же убитые? — поинтересовался я.

— Известные бандиты, — поморщился косианец, — оскорблявшие те нарукавные повязки, которые они носили.

— И какой отчет Вы сделаете по этому поводу? — не отставал я.

— Герои, конечно, — развёл он руками, — убитые при подавляющем численном превосходстве противников.

— Понятно, — кивнул я.

— Это такая игра, — скривился офицер, — и я вынужден играть по её правилам, потому что у меня нет никакого желания лишиться моей должности. Как видишь, болезнь Ара заражает уже и его завоевателей. Теперь и мы должны притворяться, что верим в туже самую ложь.

— Понимаю, — вздохнул я.

— И даже не сделай я такой отчёт относительно этого случая, то я нисколько не сомневаюсь, что добравшись до палатки Мирона Полемаркоса, он станет именно таким.

— Он — хороший офицер, — заметил я.

— Да, — согласился со мной капитан.

Я всегда слышал только хорошие отзывы Мироне. Разумеется, я знал и о том, что когда-то он попал под слишком сильное влияние женщины, более того простой рабыни, которую назвали Люсилиной. Её благополучно увели у Полемаркоса прямо из-под носа, и теперь она принадлежала рядовому из свиты Дитриха из Тарнбурга. Она больше не была высокой рабыней, которую балуют и которой потворствуют. Теперь это была самая низкая из рабынь, и трудиться ей приходилось упорно. Теперь она должна была постоянно падать на колени в страхе перед плетью. Мне говорили, что оказавшись в руках своего нынешнего владельца, который умело с нею обращался и жёстко доминировал над ней, она нашла свою истинную женственность. Я не думал, что теперь Мирон снова допустит подобную ошибку, которую он совершил с ней. Можно не сомневаться, что отныне его женщины будут надёжно сохраняться на их законном месте у его ног. Теперь они будут стоять там, на коленях, дрожа и пресмыкаясь, не сомневаясь в крепости его ошейника.

Капитан снова раздражённо уставился на процарапанный на стене треугольник дэльки.

— Капитан? — окликнул я косианца.

— Как Ты думаешь, сколько человек может быть в этой Бригаде Дельта? — поинтересовался он, отрываясь от созерцания стены.

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Конечно, не больше, чем несколько.

— Несколько сегодня, могут стать полком завтра, и никто не может предсказать, что будет потом, — заметил офицер.

— Торговец говорил только о двоих, — напомнил я ему.

— Их должно быть гораздо больше, чем двое, — покачал головой капитан, — хотя, сколько именно сказать трудно, может десять или двенадцать.

— Как Вы пришли к такому выводу? — поинтересовался я.

— Жертвы не были гражданскими, не пострадали ни торговцы, ни гончары, ни пекарями, ни кто бы то ни было другой. Все убитые не были новичками с мечом, — пояснил он.

— Возможно, тогда человек десять, вот и вся «Бригада Дельта», — предположил я.

— Нет, я уверен, что их куда больше, — сказал косианец.

— О? — сразу заинтересовался я.

— Кто-то же расписывает стены в городе, и день ото дня всё чаще, — проворчал он. — Это уже стало символом сопротивления, который можно увидеть намалёванным на стене, процарапанным на каменной плите, вырезанным в столбе, даже написанным на скомканной салфетке.

Честно говоря, это для меня было новостью. Сам я пока не видел особых доказательств этого. Впрочем, мы с Марком обычно бродили в темноте, защищенные от подозрений нашими нарукавными повязками. Мы просто делали вид, что находимся при исполнении служебных обязанностей. А в течение дня у нас были нормальные обязанности, вроде охраны дверей или патрулирования улиц, обычно в общественных местах, как, например, сегодня, где тот, кто попытался бы написать дэльку, был бы сразу замечен. Скорее всего, те дэльки о которых он говорил были главным образом обнаружены в переулках и на глухих улицах Ара.

— Возможно, такое нацарапывание дэльки, — предположил я, — могло стать своего рода, выходом для бессмысленного вызова, своеобразным бесполезным символом протеста тех, кто слишком беспомощен и слаб для чего-то большего.

— Уверен, что по большей части Ты прав, — согласился со мной капитан.

— Тогда я бы не волновался по этому поводу, — усмехнулся я.

— Четыре солдата были обнаружены убитыми этим утром, — зло проговорил офицер, — на проспекте Турии. Там тоже нашлась дэлька.

— Понятно, — удивлённо протянул я.

Ещё одна новость, о которой я ничего не знал. Похоже, у нас с Марком уже появились союзники.

Стражники, сопровождавшие офицера, удивлённо переглянулись. Перехватив их озадаченные взгляды, я пришёл к выводу, что и для них это было неожиданной информацией.

— Если хотите, мы с моим товарищем можем остаться здесь и подежурить до прибытия фургона, — предложил я.

— В этом нет необходимости, — отказался он от наших услуг.

— Может, мы ещё чем-либо можем быть полезны? — осведомился я.

— У вас, насколько я помню, патрулирование, — припомнил офицер, поглядев на сундук, стоявший у двери магазина.

— Так точно, Капитан, — подтвердил я.

— Что Ты думаешь о содержимом этого сундука? — спросил он у меня.

— Симпатичная девушка, — ответил я, — хотя и ещё слишком молодая.

— Как, по-твоему, она хорошо бы смотрелась в рабском шёлке и ошейнике?

Признаться, я уже и сам задумывался над этим вопросом.

— Да, — признал я. — Но возможно через пару лет она будет смотреться ещё лучше.

— Разве Ты не заметил того, что, когда крышку сундука открыли, её вуаль была сдвинута так, что её губы оказались видны?

— Этого невозможно было не заметить, — усмехнулся я.

Также, я вспоминал, как отец девушки упрекнул её за это. Уверен, что такая ошибка не могла быть небрежностью, только не на Горе, и только не со свободной женщиной. Даже если это не было открытое намерение, сознательно подстроенное, если можно так выразиться, то это, конечно, был тайный, подсознательный жалостливый сигнал, внешнее проявление расцветающей сексуальности и врожденной потребности, чьи первые, несомненно, сильные позывы чувствовались даже теперь.

— Ты думаешь, что она готова стать рабыней? — уточнил он.

— Полагаю, что Вы подразумеваете, не ту ситуацию, когда ребёнок мог бы быть рабом, — предположил я, — находясь в неволе, в роли простой девушки служанки или мальчика пажа, а то, что будет в действительности считаться истинной неволей позже, когда, если это женщина, то, скажем, будет продана с аукциона в качестве объекта для удовольствий, или отправится в поле или в каменоломни, если это мужчина.

— Нет, конечно, — подтвердил моё предположение косианец.

— Да, — кивнул я. — Полагаю, что она уже теперь готова встать на прилавок.

— Как думаешь, она действительно зарегистрирована? — поинтересовался офицер.

— Скорее всего, да, — ответил я.

— Впрочем, это, так или иначе, не имеет особого значения, — усмехнулся он, — она ведь — девушка Ара,

— Верно, — согласился я.

Ар и все, кто в нём был, принадлежали Косу.

— Ты знаешь, где здесь скупщики трофеев обитают? — спросил он. — Наверняка, где-нибудь в районе Анбар?

— Да, — подтвердил я.

— Я был бы вам обязан, парни, если бы вы присмотрели за моими сундуком и рабыней, — сказал косианец.

Я был уверен, что девица внутри сундука не могла не слышать нашей беседы. Можно было ожидать, что в такой ситуации она должна была бы стучаться и кричать, или царапать доски внутри и плакать, умоляя о милосердии, но она этого не делала. Женщины, являющиеся рабынями по своей природе, готовые для такого превосходного размещения, чьи умы и тела глубоко жаждут его, и даже не будут счастливы без него, но продолжающие притворяться фактически свободными, обычно поступают именно так. Однако зачастую при своих самых недвусмысленно выраженных протестах, демонстративных жалобах и прочих выходках, полагая, что именно это от них ожидается, боятся только того, что к ним отнесутся серьезно. Но эта девушка вела себя совершенно тихо, замерев в сундуке словно заласканный декоративный маленький урт. Честно говоря, я на мгновение даже испугался, что в ящике может быть недостаточно воздуха и она, возможно, потеряла сознание от удушья. Однако затем я заметил, что этот сундук неплохо проветривается, так что имело смысл предположить, что он был подготовлен для неё заранее, возможно несколько дней, если не месяцев назад. Конечно, девушка вряд ли ожидала, что его крышку прибьют гвоздями, а она окажется заключенной в этой тюрьме голой и беспомощной во власти сильных мужчин. Возможно, теперь она робко и испуганно пыталась понять свои чувства.

— Мы с моим товарищем, если Вы того желаете, не спустим глаз с этого сундука и девушки, — заверил его я.

— С рабыни, — поправил меня он.

— Да, — кивнул я, — с рабыни.

— Всего хорошего, — бросил капитан.

— И вам всего хорошего, — попрощался я, после чего офицер и его люди ушли по своим делам.

— Почему Ты не захотел, чтобы они вынесли трупы из магазина? — поинтересовался у меня Марк, когда офицер с его немногочисленной командой скрылся из виду.

Кивком головы я намекнул юноше на то, что девушка в сундуке могла слышать нашу беседу, и указал в сторону, призывая его немного отойти.

— Уверен, было бы лучше, если бы тела были выложены снаружи, — проворчал Марк, когда мы немного отошли, — сила Бригады Дельта, раз уж о ней теперь заговорили, и её эффективность, были бы более наглядны.

— Нет, мой дорогой друг, — негромко заговорил я. — Пусть лучше все видят, что резня, произошедшая в магазине, скрывается властями. Пусть все думают, что косианцы боятся огласки, что они заинтересованы в том, чтобы скрыть это от общественности.

— Ага! — понимающе воскликнул юноша.

— А о том, что это у них может получиться, можешь не беспокоиться, — усмехнулся я. — Магазин был открыт, а двери я оставил, конечно, не настежь, но вполне достаточно, чтобы возбудить любопытство. Уверен, что в них много кто успел заглянуть и увидеть то, что лежит в торговом зале среди глиняных черепков. И даже если кто-то что-то не рассмотрел, то у них ещё будет возможность пересчитать тела, когда их будут выносить. К тому же, не забывай о торговце, который тоже молчать не будет.

— Получается так, что то, что тела не были размещены снаружи, — восхищённо сказал Марк, — заставит всех думать, что Кос боится Бригады Дельта. А что ещё можно подумать, раз уж они не желают, чтобы стала известна эффективность её действий, а это скорее выгодно для Бригады, а не для властей.

— Вот именно, — кивнул я. — Именно так я и рассуждал.

— Соответственно, — продолжил мой друг, — хотя никто, и ничего не скрывает, и об этих делах известно всем, но одновременно создаётся впечатление, что Кос опасается широкого распространения такой информации.

— Точно, — согласился я.

— Таким образом, репутация Бригады Дельта растёт, — заключил он.

— Правильно, — кивнул я.

— Это уже какая-то каисса, не так ли? — осведомился молодой воин.

— Конечно, — улыбнулся я.

— Хорошо сыграно, — похвалил меня он.

— Возможно, — пожал я плечами. — Жаль, только в такой каиссе трудно предвидеть продолжение.

— Не нравятся мне такие игры, — вздохнул мой друг.

— А Ты, конечно, предпочитаешь противника с мечом, в чистом поле и в ясный полдень? — спросил я.

— Конечно, — признал он.

Признаться, мне его взгляды тоже были симпатичны. Трудно и опасно играть на доске, у которой тысяча сторон, поверхностей и измерений, когда фигуры противника неизвестны ни по числу, ни по характеру, ни по ценности, когда правила сомнительны и меняются по ходу игры. А ведь зачастую, ещё и не известно против кого идёт игра, или где они находятся, а если ещё ходы приходиться делать в темноте, пребывая в невежестве относительно расположения противника, его фигур, сил, навыков, ходов.

— Возможно, я отношусь к этому также как и Ты, — заметил я.

И всё же я знавал людей, которые наслаждались такой каиссой, играя политиками и мужчин словно фигурами. Мой друг Самос из Порт-Кара был одним из таких.

— Ты наслаждаешься этим, — не поверил мне Марк.

— Возможно, — не стал переубеждать его я. — Я сам не уверен.

Зачастую нам легче понимать других, нежели чем самих себя. Возможно, всё дело в том, что у нас не возникает потребности лгать о них себе. Немногие из нас готовы узнать в незнакомце, скрывающемся во мраке, самого себя.

— Я — простой воин, — заявил Марк. — Дай мне место в строю или в поле, или на стене города. Я думаю, что пойму, с чего начать и как продолжить. Пусть всё будет ясным и простым. Дай мне увидеть своего противника, дай мне встретиться с ним лицом к лицу.

— Хитрость и обман это не новое оружие в арсенале войны, — пожал я плечами. — Они, несомненно, столь же стары как дубина, камень или заострённая палка.

Марк посмотрел на меня, и в глазах его сверкнуло раздражение.

— Сколько раз тебе повторять, изучи кампании Дитриха из Тарнбурга, — сказал я, но мой друг только недовольно пожал плечами. — Он сеял серебро и пожинал города.

— Золото открыло больше ворот, чем железо, — проворчал он.

— Ага, значит, Ты только притворяешься простачком, — усмехнулся я. — Раз уж Ты приводишь цитаты из Дневников.

Я имел в виду полевые дневники, приписываемые многими перу Карла Коммениуса из Аргентума. Ссылка на них должна была быть ясна для Марка, воина прошедшего неплохое обучение.

— То, что мне не нравятся такие игры, — буркнул Марк, — вовсе не означает, что я не могу с них играть.

— Сколько человек в Бригаде Дельта? — спросил я его.

— Двое, — улыбнулся он. — Мы и есть — Бригада Дельта.

— Нет, — протянул я, — больше.

Мой друг озадаченно уставился на меня.

— Этим утром четыре солдата, несомненно, косианцы, были найдены убитыми около Проспекта Турии — сообщил я ему новость, полученную от капитана. — Метка дэльки нашлась и там.

У Марка от удивления открылся рот.

— У нас есть союзники, — улыбнулся я. — Кроме того, я узнал, что дэлька появляется во многих местах Ара, по-видимому, главным образом в бедных районах.

— Что-то не радуют меня эти неизвестные союзники, — проворчал он.

— По крайней мере, мы не сможем предать их под пыткой, как и они нас.

— Я должен чувствовать себя комфортно от этой мысли? — язвительно спросил Марк.

— Почему нет? — поинтересовался я.

— Мы не можем управлять ими, — объяснил воин.

— Как и они, нами, — заметил я.

— Мы начали это, — сказал Марк. — Но теперь я уже не знаю, куда это может нас завести.

— Косу придётся выпустить свои когти, — пожал я плечами.

— И что дальше? — уточнил юноша.

— А вот что будет дальше, мы не знаем, — улыбнулся я.

— А что насчёт Домашнего Камня Форпоста Ара? — напомнил он о своей главной задаче.

— Это единственное, что тебя беспокоит? — уточнил я.

— Если всё что меня беспокоит, произойдёт, то я боюсь, от предавшего нас Ара могут остаться одни головёшки, — проворчал мой друг.

— Его снова выставят на публику, — заверил его я.

— Это тоже часть твоей каиссы? — осведомился он.

— Да, — кивнул я.

— Ты видишь так далеко вперёд? — язвительно спросил Марк.

— Нет, — усмехнулся я. — Это будет вынужденное продолжение партии.

— Ничего не понимаю, — признался он.

— У Ара просто не будет никакого другого выбора, — объяснил я.

— Но если Домашний Камень Форпоста Ара снова выставят, то что тогда? — поинтересовался юноша. — Его уже демонстрировали прежде.

— Знаю я одного парня, который сможет заполучить его для тебя, — заверил я его.

— Он что, волшебник? — спросил Марк.

Признаться, его вопрос заставил меня улыбнуться.

— Бригада Дельта точно состоит из нас двоих? — решил уточнить он.

— Я думаю, что нас больше, — улыбнулся я, и заметив как Марк посмотрел на дэльку, нацарапанную на наружной стене магазина, поинтересовался: — Тебя гложет любопытство относительно её значения и её силы?

— Да, — кивнул мой друг.

— Меня тоже, — развёл я руками.

— Я боюсь, — признался он.

— Ты не поверишь, но и я боюсь, — заверил его я.

— А что делать с этим? — спросил Марк, кивая на сундук, стоявший на улице, подле дверей магазина.

— Возьмём его с собой, — ответил я.

— Что Ты собираешься с ним делать? — удивился он.

— Увидишь, — улыбнулся я.

— Ты обратил внимание, что её рот был приоткрыт? — полюбопытствовал юноша. — Она словно сама тянется к другим таким же похотливым женщинам, что сидят в ямах скупщиков трофеев в района Анбар, в ожидании клейм и ошейников.

— К другим женщинами, томимым потребностями, — поправил его я.

— Она просто рабская шлюха, — заметил он.

— И возможно однажды найдет своего законного владельца, — добавил я.

— Так что Ты собираешься делать с ней? — повторил он свой вопрос.

— Увидишь, — пообещал я, а когда мы вернулись к сундуку, то я попросил: — Помоги-ка мне поднять его.

Через мгновение он был уже у нас в руках. Надо признать, что сундук был несколько великоват, чтобы его можно было удобно нести в одиночку, но тяжелым не был.

12. Страна храбрости

— Ставим его здесь, — сказал я.

Мы находились в пустынном переулке, где-то в двух пасангах от магазина, примерно по пути между ним и районом Анбар. Со стороны могло выглядеть, что мы держим путь именно в тот район.

— Немного пододвинем, — велел я, и мы с Марком придвинули сундук вплотную к стене.

Я тогда немного отстранился и пятью сильными ударами плоскостью стопы в обе стороны фронтальной стенки, прямо под крышку, прогнул её на пару дюймов внутрь. Верхняя доска треснула, в тех местах, где в ней входили гвозди от неё отлетели щепки, освободив крышку. Девушка, находившаяся внутри, заверещала от страха. Подхватив крышку за край руками, я откинул её вверх, выставив на всеобщее обозрение внутренности сундука. Его обитательница, присыпанная щепками, скрючившись лежавшая на боку, прикрывая голову руками, снова испуганно вскрикнула. Недолго думая, я просто опрокинул сундук на бок, вывалив на мостовую переулка дрожащую девицу, которая сразу же растянулась на животе и, подползя ко мне, прижалась губами к моей ноге.

— Кажется, она хочет угодить тебе как рабыня, — заметил Марк с некоторым удивлением.

— Ты возражаешь? — поинтересовался я у него, а пленница извернулась и принялась целовать уже его ноги.

— Нет, конечно, — усмехнулся парень. — Очевидно, что она — рабыня, и к тому же миленькая и соблазнительная. Кроме того, она из Ара, а все его женщины Ара должны быть рабынями.

Девушка встала на колени перед нами, положила ладони рук на камни и опустила голова вниз, между ними.

— Похоже, она видела, как рабыни встают на колени таким способом, — предположил мой друг.

— Скорее всего, — согласился я. — Как ещё она могла узнать про общепринятую позу рабского почтения.

— Она — рабыня, — уверенно заявил Марк.

— Она напугана, — пожал я плечами.

— Она — рабыня, — стоял на своём он.

— И это тоже, — решил не спорить я.

— Подними голову, девушка, — потребовал Марк, а когда та посмотрела на него, спросил: — Ты — рабыня?

Нижняя губа девушки задрожала.

— Юридически, она свободна, — напомнил я.

— Ты — рабыня? — надавил на неё юноша.

— Да, — прошептала она.

— Да, что? — строго спросил мой друг.

— Да, Господин, — так же шёпотом добавила девушка.

Я заподозрил, что она уже привыкла произносить это слово, называя им мужчин много раз прежде, правда, пока только в своём воображении, или шёпотом по ночам, прижимаясь лицом к своей подушке.

— По закону свободная, — согласился Марк, — но в душе уже рабыня, правильно я говорю?

— Да, Господин, — признала она.

— Для полного счастья испытывающая только недостаток клейма и ошейника? — уточнил юноша.

— Да, Господин! — ответила она.

— И всё же она пока слишком молода, чтобы быть рабыней, — проворчал я.

— Вы думаете, что мы не можем быть рабынями? — спросила у меня.

— Некоторые мужчины наслаждаются ими, — заметил Марк, — заставляя их извиваться на мехах, задыхаться и умолять о большем.

Девушка закрыла глаза и заплакала. Мне стало интересно, она хоть понимала то, о чём мы говорили.

— Она слишком юна, — повторил я.

— Вы презираете меня за мою юность? — спросила она. — Вы что, действительно думаете, что у нас нет чувств? Вы думаете, что мы ещё не способны любить, что мы ещё не женщины? Вы неправы! Как плохо Вы понимаете нас! Мы молоды и желанны, и мы готовы служить!

— Ты слишком молода, — попытался объяснить ей я. — Ты пока не можешь отдаваться полностью, как это делает зрелая женщина, женщина, которая познала жизнь, женщина, которая пришла к пониманию бесплодия тех условностей, в соответствии с которыми она, как от неё ожидается, должна жить, которая осознала пустоту принципов, под которыми она, обязана была бездумно подписаться, которая изучила пустоту ролей, наложенных на неё обществом, ролей чуждых и даже враждебных к самым глубинным из её потребностей. Ты не можешь быть такой женщиной, полной, зрелой, хорошо осведомленной и многое осознавший, женщиной пришедшей к глубокому контакту со своей страстью и с тем, что живёт в глубинах её тела. Той, кто пришла к тому, чтобы понять, что её единственная надежда на истинное счастье и удовольствие находится в повиновении, любви и служении. Тебе пока рано быть женщиной тянущейся к ошейнику и тоскующей по владельцу.

— Нет, нет, нет! — всхлипывала девушка. — Да, я молода, но я — женщина и я живая! Почему Вы решили, что ум и зрелость — это прерогативы только таких как Вы! Нет! Я очень быстро всё схватываю! Я внимательна! Я много думаю! Много понимаю! Я действительно хочу сделать мужчину счастливым, по-настоящему счастливым, до самых глубин его существа, а не неких частей его, оставляя остальные прятаться, засыхать и умирать! Но я не могу познать свою неволю, если он не изучит своё господство! Почему ему должно быть отказано в его неотъемлемом праве, а мне в моём? Ведь как господину нужна рабыня, так и рабыня нуждается в господине!

Признаться, я был озадачен её словами. Мне вспомнилось, как спокойно она лежала в ящике, и как была смещена её вуаль, когда в самом начале стражники, и мы с Марком увидели её. Похоже, подумал я, в интеллекте ей не откажешь, а это качество весьма высоко ценится в рабыне. Это делает лучше любую рабыню. Да и вообще, кто может быть тактичнее, чувствительнее и изобретательнее, чем умная рабыня! Впрочем, умственные способности многих женщин расцветают именно в неволе, по-видимому, наконец, находя подходящую окружающую среду для этого расцвета. Безусловно, когда девушка знает, что может из-за малейшей ошибки познакомиться с плетью, она сама позаботится о том, чтобы стать более внимательной.

— Это что же, у нас тут имеется маленький писец? — усмехнулся Марк.

— Да, свитки для меня не чужды, — не без гордости призналась она.

— И всё равно, Ты ещё молода, — повторил я.

— Но это же не означает, что я лишена чувств, — заметила девушка. — И это не означает, что я глупа.

Я нисколько не сомневался, что со временем она превратится в превосходную рабыню. Да я даже и сейчас вполне мог представить её почтительно служащей в доме с колокольчиками на лодыжках.

— Я слышала, как ранее кто-то говорил о местах скупки трофеев в районе Анбар, — сказала дочка торговца.

— Ты что, не можешь дождаться, когда тебя закуют и бросят в яму вместе с другими похищенными женщинами, чтобы ждать там клейма и ошейника? — осведомился Марк.

— Отведите меня туда! — даже не попросила, а потребовала она.

Не промедлив не мгновения, парень стегнул её по щеке тыльной стороной ладони правой руки, сбив девушку с колен на бок. Однако стоило Марку щёлкнуть пальцами, как она, хотя и не без труда, снова встала перед нами на колени. Губы девушки окрасились в красный цвет. Глаза были широко распахнуты. Возможно, впервые в жизни она на собственном опыте почувствовала, что такое удар мужской руки. Марк окинул девушку раздражённым взглядом. Следует заметить, что он не отличался большим терпением, когда дело касалось рабынь. Феба к своей тревоге быстро изучила эту особенность его характера. По понятным причинам, её едва ли когда-либо били или пороли до встречи с моим другом. Зато за проведённые под опекой Марка несколько месяцев она стала превосходной рабыней.

— Простите меня, Господин, — догадалась сказать девица. — Я не была почтительна с вами. Эта пощёчина была уместна и заслужена мною.

Её глаза, обращённые на юношу, светились не столько страхом, сколько восхищением. Она видела, что этот человек не испытает ни малейшего смущения или нерешительности в том, чтобы наложить на неё наказание.

— Вообще-то среди рабынь принято просить разрешение перед тем, как заговорить, — намекнул я.

— Простите меня, Господин, — попросила она, опуская голову.

— Ты заявила, что знакома со свитками, — припомнил я.

— С некоторыми, Господин, — кивнула девушка. — Я не хотела быть высокомерной. Если я не угодила вам, накажите меня.

— Вы читала, — поинтересовался я, — «Руководство по управлению загонами» Мира, «Компедиум» Леоноры, «Песни Дины» или «Природа и искусство рабынь» Харгона?

— Нет, Господин, — нетерпеливо заёрзав, ответила она.

Такие тексты, как и многочисленные им подобные, иногда используются при обучении девушек, особенно профессиональными работорговцами. Иногда нанятый писец или их собственный мастер плети зачитывают отрывки из них вслух во время занятий. В большинстве своём невольницы стремятся приобрести такие знания. Нередко они устраивают настоящие обмены опытом в том, что касается тайн любви, косметики, одежды, духов, танцев и прочих хитростей. В конце концов, каждая из них хочет быть настолько прекрасной для своего господина, насколько это в её силах и возможностях. Кроме того, такое усердие является проявлением благоразумия с их стороны. Ведь любую из них ждёт встреча с плетью, если она не сможет угодить своему хозяину. Опять же не стоит забывать и о том, что сама её жизнь, буквально, находится в руках рабовладельца.

Возможно, стоит сказать пару слов относительно произведения «Песни Дины». Некоторые свободные женщины утверждают, что эта книга, предположительно написанная рабыней Диной, благодаря своей интеллектуальности и чувственности выдержавшая множество изданий и редакций, фактически была написана свободной женщиной. Что до меня, то я в этом сомневаюсь. На мой взгляд, это действительно написано рабыней, как и указано в заглавии. Тому есть две причины. Во-первых, «Дина» — это весьма распространённая на Горе рабская кличка, часто даваемая девушкам заклеймённых «Диной», клеймом похожим на небольшой, подобный маленькой розе, цветок. Во-вторых, характер самих песен. Ни одна свободная женщина, не в силах так воспеть цепи и любовь, плети и восторг, так восславить владельцев, как это сделано в книге. Лично я уверен, что эти песни могли быть написаны только женщиной, которая знала, что значит быть прикованной к рабскому кольцу мужчины. Что касается вопроса интеллекта и чувственности поэтессы, то я, конечно, не отказываю в этом свободным женщинам, но утверждаю, что всё это полностью возможно и в рабыне, и даже, более того, больше ожидаемо в ней чем в её свободных сёстрах. Кстати, их позиция в чём-то кажется мне несколько непоследовательной. Например, никто же не ожидает, что после порабощения, интеллект и чувственность женщины исчезнут, в том числе и сами женщины, которые прекрасно понимают, что они тоже не застрахованы от попадания в такую ситуацию. Нет, всё это по-прежнему остаётся при ней. И вообще, исходя из моего собственного опыта, я уверен, что рабыни почти всегда умнее и чувственнее, чем свободные женщины, которые зачастую, по крайней мере, пока не попадут в умелые руки, склонны быть холодными, самодовольными, тщеславными и глупыми. Кроме того, можно было бы отметить, что многие женщины были порабощены не просто, потому что это было удобно сделать, поскольку верёвка под рукой оказалась, если можно так выразиться, или потому что они милы на лицо, и соблазнительны с точки зрения фигуры, а фактически из-за их ума и чувственности, качеств, которые особенно привлекают большинство гореанских мужчин. Лично я готом утверждать, что, на самом деле, интеллект и чувственность, как и чувствительность многих женщин после порабощения только возрастают, находя в неволе благоприятную среду для их самовыражения и расцвета. Это может быть связано с такими фактами как освобождение от запретов, ощущения счастья и удовольствия, и многое другое сопутствующее рабству. Мне трудно судить об этом.

— А что насчёт Притиона Клеркуса с Коса? — полюбопытствовал я.

— Косианец? — уточнил Марк.

— Да, — кивнул я.

— Вряд ли это можно было бы найти в Аре, — усомнился он.

— Как раз наоборот, — заверил его я, — по крайней мере, до войны.

— Да, Господин, — просияла девица. — Это я прочитала!

— Ты, свободная девушка, прочитала это? — удивлённо спросил я.

Нет, эта книга, конечно, классическое произведение, но для практически ребёнка!

— Да, Господин! — улыбнулась она.

— А твой отец знает о том, какие книги Ты читаешь? — осведомился я.

— Нет, Господин, — ответила дочь торговца.

— Как по-твоему, что бы он с тобой сделал, если бы узнал? — спросил я.

— Думаю, что он бы меня продал, Господин, — предположила она.

— И это было бы правильно, — признал я.

— Да, Господин, — улыбнулась нахалка.

— Встать, — скомандовал я. — Спиной ко мне, запястья скрести сзади.

— Да, Господин! — сказала она и, послушно и даже несколько нетерпеливо, повернулась лицом к стене. — Ой!

Накинуть петли на услужливо протянутые руки, труда не составило.

— Обернись, — велел я.

Девушка мгновенно повернулась кругом, и застенчиво посмотрела на меня. Она, пытаясь сделать это как можно неприметнее, проверила на прочность шнур на своих запястьях. Думаю, она быстро выяснила уверенность, прочность и эффективность пут, как и свою в них беспомощность. Девушка опустила голову и внезапно, не сдержавшись, задрожала от возбуждения. Думаю, что это был первый случай за всю её недолгую жизнь, когда она оказалась связанной.

— Я могу говорить? — не забыла уточнить девушка на этот раз.

— Да, — разрешил я.

— Я связана так, как связывают рабынь, не так ли? — спросила она.

— Как рабынь иногда связывают, — поправил я.

Осмысление этого внезапно проявилось и выразилось во всём её теле, в испуге, желании, удовольствии, подгибающихся коленях, напряжении бёдер, развороте плеч. Девушке потребовалось некоторое время, чтобы хоть немного прийти в себя и снова встать передо мной прямо. Но тело её по-прежнему дрожало.

— Это подходит тебе, не так ли? — спросил я.

— Да, Господин, — дрожащим голосом сказала она.

Я окинул девушку оценивающим взглядом. Почувствовав, что её столь откровенно оценивают, она поспешила отвести взгляд. Думаю, что в тот момент, она пыталась осознать свою беспомощность, понять это, постигнуть сущность этого. Мне даже стало интересно, что будет с её чувствами, когда она станет рабыней не только фактически, но и юридически, когда осмыслит, что оказалась полностью зависимой от нашего милосердия.

— Необходимо ли брать тебя на поводок? — поинтересовался я.

— Нет, — отпрянула девушка, но я уже закреплял на её шее кожаный ошейник поводка.

— Теперь тебе не убежать, — заметил я.

— Я не собиралась убегать, — заверила она меня.

— Я знаю, — улыбнулся я, сматывая длинный конец поводка.

Девушка не без страха смотрела на покачивающиеся петли. Большинство рабских поводков имеют достаточную длину, чтобы служить не только в качестве привязи, но и как плеть. Такая длина также позволяет использовать их для того, чтобы связать сразу и руки, и ноги. Обычно при этом поводок продевается через рабское кольцо, а затем формируется узел, как кому нравится, простой или сложный. Многие поводки, например тот, на который я только что взял девушку, усиливается металлическим, цепным или проволочным кордом. Это препятствует попыткам их перегрызть.

— Задержись здесь, — сказал я, обращаясь к Марку, а потом, повернувшись к девушке, приказал: — Вперёд.

Она успела пройти передо мной несколько шагов по переулку прежде, чем я остановил её.

— Не оборачиваться, — предупредил я девушку, и быстро вернувшись к Марку, указал на остатки сундука и коснулся ножа, висевшего на моём боку.

Парень понимающе кивнул и, вытащив свой нож, на крышке сундука он вырезал дэльку, а затем приставил крышку к обломкам сундука. Теперь знак был хорошо заметен издалека.

Поскольку мы не находились в цепи инстанций того офицера, ответственного за кадровых стражников Ара, с которыми мы ранее столкнулись, то я не думал, что он начнёт расследовать вопрос исчезновения девушки. Скорее всего, он должен был принять очевидный факт того, что она теперь уже оказалась в ямах скупщиков трофеев в районе Анбар, и ожидает технических нюансов своего порабощения. Если же он всё же заинтересуется данным вопросом, он, несомненно, займётся этим делом лично, всё же его подчинённые были из Ара, а, следовательно, его доверием не пользовались по определению. Конечно, наверняка я этого знать не мог, но если расследование всё же начнётся, то мне казалось маловероятным, что при том огромном количестве женщин под тем или иным предлогом поставляемых к ямам трофеев, кто-то будет проявлять особый интерес к какой-то, отдельно взятой. Кроме того, мы с Марком всегда могли заявить, что она попала в руки Бригады Дельта, что как нам казалось, не противоречило их желанию в данном вопросе. И, в конце концов, это действительно, в некотором смысле, было верно, так как мы с Марком были, или точнее, учитывая новую информацию, оказавшуюся в нашем распоряжении, были до недавнего времени, Бригадой Дельта.

Через несколько енов мы снова были на улице. Подобные шагавшей перед нами девице достопримечательности в Аре давно перестали быть редкостью, поскольку за последние месяцы, люди видели множество свободных женщин, по-видимому, забранных за неуплату налогов или просто подвергнутых безвозвратной и окончательной конфискации по прихоти офицера, на поводках под опекой стражников, как кадровых, так и вспомогательных. Но даже при этом, многие мужчины всё же оборачивались, чтобы поглазеть на нашу пленницу, когда мы проходили мимо. Несмотря на свою юность, девушка была хорошо сложена. Я даже не думал сомневаться в том, что через четыре, максимум через пять лет, она составит необычайно соблазнительное любовное лакомство, беспомощно реагирующее на прикосновения рук господина. Парень, шедший нам навстречу даже присвистнул от восхищения. Девушка поражённо подняла голову и посмотрела на свистевшего. Даже для девушки было безошибочно понятно значение звука, выдававшее те пыл и удовольствие, что он почувствовал от одного только взгляда на неё. Её лицо было нежным и красивым, мягко обрамлённым длинными тёмными волосами.

— Она неплохо двигается, — прокомментировал Марк.

— Точно, — кивнул я.

— Похоже, она уже начала ощущать, как мужчины могли бы рассматривать её, — заметил юноша.

— Думаю, Ты прав, — согласился я.

— Интересно наблюдать за тем, — усмехнулся он, — как женщина начинает ощущать свою желанность.

— Верно, — не мог не поддержать его я.

— И то, что за неё могут назначить цену, — добавил мой друг.

— Да, — улыбнулся я.

От желанности этой юной девушки настолько захватывало дух, что на ум приходило только сравнение с желанностью рабыни.

— Ты только посмотри на неё, — усмехнулся Марк.

— О-о, да-а, — протянул я.

— Её хоть сейчас можно выводить на сцену аукциона, — признал он.

— Возможно, — не стал, да и не захотел спорить с ним я.

— Уверен, она бы там отлично бы выступила, — сказал Марк. — Впрочем, если бы она отказалась сделать это, или поколебалась, хотя бы на мгновение, думаю, что любые возникшие сомнения были бы быстро рассеяны плетью аукциониста.

— Несомненно, — поддержал его я.

Я много раз видел, как происходили такие преобразования во время торгов. И я не думаю, что плеть в такой ситуации изменяет поведение женщины как инструмент наказания, которому она повинуется, потому что не хочет почувствовать её укус, скорее плеть убеждает её, что она более несвободна не быть чувственным, сексуальным, изумительным существом, которым она является, и которым всегда желала быть. В этом смысле плеть не угнетает женщину, а скорее освобождает её, вынуждая быть собой, дикой, раскованной, в некотором смысле, даже притом, что она может быть закована в цепи, свободной и сексуальной. Разумеется, плеть используется для наказания женщин, и по этой причине они действительно боятся её, и очень сильно. Иногда она, конечно, используется и просто для того, чтобы напомнить им о том, что они — рабыни.

— Насколько изящной она оказалась, — восхитился юноша.

— Это точно, — улыбнулся я.

Я подозревал, что проницательный владелец, окажись в его руках, такая как она сразу направит её обучаться рабским танцам, чтобы впоследствии он мог бы наслаждаться ей ещё и таким образом. Даже теперь мне не трудно было представить её в движениях рабыни танцующей на полу. Фантазия оказалась такой яркой, что я даже вынужден был смахнуть пот с бровей. Но как изумительно вышагивала эта девица, вдруг осознавшая, гордясь и радуясь этому, изобилие своей красоты, желанности и власти. И насколько отличалась она от многих свободных женщин, которых мы раньше видели, что опустив головы и громко оплакивая свою судьбу, брели по улицам на поводках за стражниками. Какие же это были жалкие, перекормленные, спотыкающиеся существа! Впрочем, я не сомневался, что даже они приговорённые к жёсткой диете, упражнениям и дрессировке, со временем вполне могут превратиться в мечту мужчины об удовольствии.

— Рабыня! — прошипела свободная женщина, прошедшая мимо девушки.

Правда сделала она это только когда оказалась позади нас. Её голос был полон ненависти.

— Слышала? — осведомился я. — Она думает, что Ты — рабыня.

— Да! — восхищенно засмеялась девушка.

По кое-каким причинам свободные женщины, в подавляющем большинстве своём, ненавидят рабынь. Они зачастую обращаются с ними крайне жестоко, даже с теми, которые принадлежат им самим. Признаться, я не до конца уверен в объяснении этой на первый взгляд неспровоцированной и необъяснимой ненависти. Возможно, они ненавидят рабынь за их красоту, за радостность и правдивость, совершенство и желанность, за счастье и любовь. Корни их ненависти, возможно, стоит искать в их собственной несчастности, нехватке удовольствия и в конечном итоге зависти к рабыням, наслаждающимся их законным местом в природе. В любом случае это нападение со стороны свободной женщины, которое к счастью для нашей подопечной было только вербальным, хотя часто это может быть переведено и в физическую плоскость, а оскорблённые рабыни не осмеливаются ни протестовать, ни возражать, поскольку полностью находятся во власти свободных людей, было по-своему глубоким комплиментом. Столь красивой и возбуждающей была девушка, что женщина естественно предположила, что она являлась одним из самых изумительных, беспомощных, прекрасных и низких предметов собственности — рабыней.

— Здесь налево, — указал я девушке.

— Господин? — в замешательстве остановившись, спросила она.

— Влево, — повторил я команду.

В конце концов, пока она официально оставалась свободной, я не возражал против того, чтобы повторить команду, один раз. Кроме того, наказание за необходимость повторить команду всегда является прерогативой рабовладельца. Например, бывает так, что команду нельзя было ясно расслышать, или она могла быть неясной сама по себе, или могла показаться не соответствовавшей предполагаемым намерениями владельца. Требуется ли наказание или нет в подобных ситуациях, всегда является вопросом выбора хозяина рабыни.

На мой взгляд, в данном случае, так как мы были на улице Тарновых ворот на углу Лорны, у неё имелись все основания усомниться в указанном мною направлении.

— Господин, — позвала девушка, — могу я говорить?

— Можешь, — разрешил я.

— Этот путь не ведёт к району Анбар, — сказала она.

Возможно, она подумала, что мы были чужаками, а других во вспомогательную стражу и не брали, и просто не знали города. Впрочем, в Аре хватало районов, который я действительно не знал.

— Мне это известно, — заверил её я.

— Тогда куда мы идём? — испуганно поинтересовалась девушка.

— Мы отведём тебя домой, — объяснил я.

— Нет! — закричала ошеломленная девица. — Вы же должны были отвести меня в место скупки трофеев в районе Анбар! Когда я была в сундуке, то слышала, что вы говорили об этом!

— Ты пойдёшь домой, — выделяя каждое слово проговорил я.

— Мы могли бы продать её, — заметил Марк.

— Да! — обрадовалась его поддержке она. — Продайте меня!

— Нет, — отрезал я. — Ты идёшь домой.

Она попыталась отступить, но была немедленно остановлена, внутренняя поверхность ошейника поводка, прижалась к её шее сзади.

— Возможно, Ты забыла, что Ты на поводке, женщина, — усмехнулся я.

Тогда она сменила тактику и, шагнув ко мне, упала на колени и прижала голову в камням у моих ног. Думаю, что в этот момент она гораздо лучше, чем прежде поняла свою беспомощность, значение взятия на поводок, а также и то, почему я это сделал.

— А мне показалось, что Ты пообещала, что не будешь убегать, — заметил я.

— Я не могу убежать, — всхлипнула девушка, подняв голову. — Я на поводке!

— Совершенно верно, — кивнул я.

— Я в вашей власти, — сказала она, смотря на меня снизу вверх. — Вы можете сделать со мной всё, что и как пожелаете. Но я прошу вас отвести меня к ямам трофеев. Я прошу отвести туда или продать?

— Нет, — отказал я ей.

— Тогда оставьте меня себе! — предложила девушка, с надеждой переводя взгляд с меня до Марка и обратно.

— Нет, — повторил я.

— Но Вы же не сомневаетесь в том, что я — рабыня, и что у меня потребность в том, чтобы быть рабыней! — заплакала она.

— Да я-то в этом не сомневаюсь, — заверил я её. — Просто я думаю, что пока немного рано собирать урожай, поскольку твой плод ещё не созрел.

— Вообще-то это — дело вкуса, — буркнул Марк.

— Верно, — не стал спорить я с ним.

— Уверен, тебе приходилось видеть вереницы таких юных девушек, скованных цепью в колонны трофеев в завоеванных городах, — предположил он.

— Приходилось, — кивнул я.

— И ведь в такой ситуации никто к ним не относятся предвзято, не так ли? — уточнил мой друг.

— Конечно, — вынужден был признать я.

— И конечно тебе приходилось получать удовольствие от таких как она, заказывая их в различных тавернах, — добавил Марк.

— Да, — снова не стал отрицать я, и даже добавил: — Даже притом, что у них ещё не до конца проявилось совершенство их женственности.

— Тогда к чему эти сомнения? — спросил он. — Чего Ты добиваешься этой паузой?

— Она пока ещё молода, это во-первых, — пояснил я. — И мы кое-что должны её отцу, это во-вторых.

— Ты сейчас о чём? — слегка опешил юноша.

— Он — храбрый мужчина, — пожал я плечами.

— Храбрый? — удивился Марк. — Ты что, не видел, как он заламывал руки, как он стенал от ужаса, как раболепствовал? Ты не заметил, до какой степени унижения он готов был дойти, чтобы подстроиться под желания косианца?

— Это правда, Господин, — влезла в наш разговор дочь того, кого мы обсуждали, — если я могу говорить, а мне кажется, что могу, поскольку Вы, похоже, настаиваете на том, чтобы рассматривать меня как свободную женщину. Мой отец действительно, всего лишь мелкий трус.

— Нет, — ответил я ей. — Он — храбрый человек.

— Мне кажется, что я знаю его лучше, чем Вы, — заметила она.

— Конечно, Марк, — пожал я плечами, — Ты не из тех, кто стал бы жалеть человека, испытывающего определенную тревогу при виде разрушения его магазина и прискорбного исчезновения его средств к существованию.

— Его реакция была чрезмерной, — проворчал мой друг.

— Преувеличенной, Ты хотел сказать? — предположил я.

— Пусть так, если тебе это больше нравится, — буркнул он.

— Ради кого, как Ты думаешь? — спросил я.

— Я тебя опять не понимаю, — развёл руками Марк.

— Что бы Ты сделал на его месте? — поинтересовался я.

— Я бы выказал косианцу своё презрение открыто, — заявил юноша, — или бросился бы на него и других, с мечом.

— А Ты что, торговец? — уточнил я.

— Нет, — возмутился он. — Я из Алой касты.

— А что, если бы Ты был торговцем?

— Я? — сердито спросил он.

— Ты, наверное, думаешь, что во всех остальных кастах, помимо твоей собственной нет мужчин?

— Я не перестал бы презирать их, даже если был кондитером, — гордо заявил мой друг.

— И что бы Ты сделал? — полюбопытствовал я, — Закидал бы их конфетами?

— А серьёзным Ты быть не можешь? — раздражённо спросил он.

— Поступив так Ты, скорее всего, к настоящему времени, был бы избит, искалечен, или убит, а твоя собственность была бы конфискована. В наименее прискорбном для тебя случае, Ты оказался бы в одно из списков подозреваемых в неблагонадёжности, а все твои действия стали бы отслеживаться и попадать в отчёты.

— Это опять что-то из твоей каиссы, — поморщившись, проговорил Марк.

— Как воин, — продолжил я, — Ты, конечно, знаешь кое-что о демонстративном отступлении, мнимой слабости и прочих уловках.

— Нет, — опять вмешалась девушка. — Мой отец — трус. Я знаю его.

— Девочка, не стоит принимать беспокойство отца о дочери за трусость, — посоветовал я ей.

— Мой отец меня совсем не понимает, — вздохнула она.

— Так ведь ни один отец не понимает своей дочери, — улыбнулся я. — Он просто любит её.

— Но Ты же видел, до какой степени унижения он готов был дойти, чтобы приспособиться к желанию косианца, — напомнил Марк.

— Ради защиты своей дочери, — объяснил я. — А Ты уверен, что оказавшись на его месте, столь же беспомощным, без своего меча и навыков, смог бы сделать то же или хотя бы немного больше?

— Но я не хотела его защиты, — заявила девушка. — Он защищал меня от меня самой!

— Он видел тебя с точки зрения своего идеала, — пояснил я, — в то время как Ты уже фактически принадлежишь другому, более глубокому.

— Я не хочу возвращаться к нему, — призналась она.

— А ведь он любит тебя, — заметил я.

— Зато я презираю его! — крикнула девушка.

— Верно говорят, что иногда чужие люди лучше понимают женщину, чем самые близкие для неё, видя то, чем она является и её потребности, — сказал я. — Просто им со стороны виднее, и даже больше чем ей самой, поскольку она смотрит на себя через свои собственные розовые очки, показывающие ей не ту, кто она есть, а ту кем она хотела бы быть.

— Я ненавижу его! — выкрикнула она.

— Ты любишь его, — развёл я руками. — И всегда будешь любить.

— Он — трус!

— Нет, — покачал я головой.

— Я знаю его! — заявила девушка.

— Нет, не знаешь, — усмехнулся я.

— Но Ты же не будешь утверждать, что он отчаянный храбрец? — спросил Марк.

— Он не выдал на нас, — ответил я.

— Он даже не смог бы узнать нас, — отмахнулся молодой воин.

— Тем не менее, узнал, — заверил я его и, поймав на себе его сердитый и недоверчивый взгляд, сказал: — Можешь мне поверить.

— Наши лица были скрыты, — напомнил мне Марк.

— Ты думаешь, что он не мог опознать нас фигурам, — поинтересовался я, — по нашей одежде и обуви? Ты думаешь, что он не успел запомнить всё это во время нашего первого визита в его магазин?

— Но если Ты предполагал это, — удивился мой друг, — почему Ты снова полез в этот магазин?

— В первую очередь из-за патруля, поскольку я опасался, что они могли убить торговца из мести за резню, учинённую в магазине, — объяснил я. — Затем, мы и сами патрулировали поблизости, и могло бы показаться странным, если бы мы не присоединились к расследованию. Это могло привлечь к нам внимание и ненужные вопросы, если бы было замечено. Кроме того, как знать, у нас мог появиться шанс снова позвенеть мечами внутри.

— Но Ты не стал нападать на патруль, — заметил он.

— Они, как выяснилось, главным образом были парнями из Ара, таким образом, нападение на них оказалось не только нецелесообразно, но и, по моему мнению, фактически вредно, — ответил я. — В конце концов, мы, в некотором роде, действуем на стороне Ара, старого Ара, истинного. Да и офицер, хотя и косианский слин, но, в конечном итоге, но оказался неплохим парнем. Мы же не можем обвинять его в том, что он был рассержен на то, что в пределах зоны его ответственности, практически под самым его носом, произошла резня. К тому же, он, по крайней мере, смог сделать то, чего не смог её отец, с первого взгляда распознать истинный характер этой маленькой рабской шлюшки, стоящей теперь перед нами.

Девушка, густо покраснев, опустила голову.

— Значит, Ты думаешь, что торговец узнал нас? — переспросил Марк.

— Я не думаю, я знаю, — заверил я его.

— А откуда Ты это знаешь? — уточнил он.

— Я понял это по удивлённому блеску в его глазах, — пояснил я.

— Но он не выдал нас! — воскликнул юноша.

— Нет, — кивнул я.

— Он мог бы заслужить расположение Коса, укажи он на нас, — заметил он.

— Несомненно, — согласился я.

— Он — храбрый мужчина, — наконец признал мой друг.

— И при этом всего лишь торговец, — напомнил я ему.

— Во всех кастах есть храбрые люди, — улыбнулся Марк.

— Ты вот на это обрати внимание, — указал на стену Лорны, рядом с тем местом, где мы стояли.

Признаться, я сам это только что заметил.

— Дэлька, — прокомментировал я.

— Но мы не оставляли её здесь, — удивился мой друг.

— А Лорна, между прочим, улица с весьма оживлённым движением, — добавил я.

— Интересно, — протянул он.

— Вот именно, — усмехнулся я, и посмотрел вниз на стоявшую на коленях девушку, на моём поводке.

— Я хочу, чтобы меня заставили бояться, служить и полностью отдаваться моему владельцу, — заявила она.

— И я даже не сомневаюсь, что придёт время и так всё и будет, — улыбнулся я.

— Вы думаете, что я ещё не готова? — спросила девушка.

— Нет, — покачал я головой.

— Возможно, оно придёт уже через день или два, — проворчал Марк.

— Почему Вы хотите возвратить меня к моему отцу? — осведомилась она.

— Потому, что Ты слишком молода, — буркнул я.

— И всё? — скептически глядя на меня, уточнила дочка торговца.

— А ещё мы кое-что задолжали твоему отцу, — добавил я.

— А мне Вы ничего не должны? — поинтересовалась нахалка.

— Нет, Тебе мы точно ничего не должны, — отрезал я. — Рабыне никто ничего не может быть должен.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— На ноги, — скомандовал я.

— Я всё равно получу свой ошейник! — заявила она, оставаясь на коленях. — Если будет надо, я сама ослаблю на себе вуаль, и приподниму свои одежды так, чтобы мои лодыжки были выставлены на всеобщее обозрение. И я буду бродить по отдаленным районам, и по высоким мостам!

— Мне повторить команду? — осведомился я.

— Нет, Господин, — ответила девушка, быстро поднимаясь на ноги, но встав, тут же упрямо повторила: — Я получу свой ошейник!

— Интересно, будешь ли Ты так же нетерпеливо носить его, — усмехнулся я, — когда обнаружишь, что он сомкнулся на твоём горле, и тебе уже не избавиться от него, когда Ты поймёшь, что отныне Ты, действительно, беспомощная рабыня.

— Я постараюсь хорошо служить своему господину, — побледнев, прошептала она.

— Давай будем надеяться, что он окажется добрым человеком, — сказал я и пояснил, прочитав испуг в её глазах: — Ведь тебя сможет купить кто угодно, любой, у кого будет достаточно денег.

— Да, Господин, — тяжело сглотнув, прошептала девушка.

— А теперь шагай впереди нас, — приказал я, и она повернулась и пошла по Лорне, куда я и направил её изначально.

— Иди красиво, — предостерёг я её.

— Да, Господин, — отозвалась девица, выправляя походку.

— По-моему, это неправильно, позволять такой прекрасной шлюхе оставаться на свободе, — проворчал Марк.

— Можешь не сомневаться, что такой соблазнительной красотке, как она, просто не позволят оставаться на свободе слишком долго, — заверил его я.

Какое-то время мы старались придерживаться крупных улиц. Просто, на мой взгляд, мы могли бы привлечь даже больше внимания, если бы повели нашу пленницу задами, через чёрные ходы и переулки, словно пытаясь спрятать её. А так, она была, по-своему, прекрасно замаскирована, поскольку никто бы не смог потом опознать её в одежде и вуали.

Вскоре мы добрались до места назначения. За это время, пройдясь нагишом по улицам города, как мне показалось, наша маленькая плутовка изрядно возбудилась. Впрочем, как и мы оба, шедшие позади неё.

Мы не стали даже подходить к главным дверям магазин, сразу же, направившись в переулок позади него. Перед чёрным ходом мы задержались. Когда я начал сматывать поводок, постепенно выбирая слабину, девушка повернулась ко мне лицом и, вызывающе посмотрев на меня, осведомилась:

— Судя по тому, что Вы вернули меня сюда, можно сделать вывод, что я отвергнута как женщина, не так ли?

Не обращая внимания на её вызов, я передал поводок Марку, а сам повернул её к себе спиной и освободил руки. Ошейник поводка пока оставался на прежнем месте.

— Значит, Вы думаете, что я недостаточно красива или недостаточно умна, чтобы быть рабыней? — сердито спросила она, стоя лицом к стене.

— Ой! — внезапно пискнула девушка, грубо схваченная мной за плечи и резко повёрнутая ко мне лицом.

Она была явно напугана, вдруг почувствовав свою полную беспомощность передо мной.

— Вы сделали мне больно, — прошептала она дрожащим голосом. — Ой!

Я ещё крепче сжал свои пальцы на её руках, чтобы её ощущение своей беспомощности стало ещё глубже.

— Да, Господин, — вдруг, закрыв глаза, тяжело задышала она.

Я видел, что теперь она по-настоящему поняла, что такое власть мужчины, и готова правильно на неё реагировать.

Честно говоря, чтобы убрать от неё свои руки, мне пришлось приложить весьма значительное усилие.

— Ты достаточно красива и достаточно умна, чтобы быть рабыней, — заверил её девушку, на руках которой похоже надолго останутся синяки от моих пальцев. — Можешь в этом не сомневаться.

— Тогда не возвращайте меня сюда, — прошептала она. — Уведите меня к ямам трофеев, или оставьте себе, или продайте, но не оставляйте меня здесь. Это больше не мой дом. Отныне мой дом находится там же, где и дом моего владельца, или, если у него это будет, то в его клетках.

Я окинул девушку пристальным взглядом.

— Мне стучать? — спросил Марк.

Глядя на девушку, я не мог не признать, что она прекрасно выглядела на моём поводке.

— Стучи, — кивнул я.

— А если бы Вы не чувствовали себя обязанным перед моим отцом, — поинтересовалась она, — Вы привели бы меня сюда?

Я ненадолго задумался над этим вопросом, не сводя с неё изучающего взгляда.

— Нет, — вынужден был признать я.

Девушка улыбнулась сквозь слёзы. Почему-то это получилось у неё почти вызывающе, и я, внезапно схватив её за волосы, запрокинул её голову назад, и ещё раз оценив прекрасный изгиб горло и тонкие черты лица, повторил:

— Однозначно — нет!

— Значит, я и вправду достаточно красива и умна, чтобы быть рабыней, — заключила она.

— Да, — заверил её я, полюбовавшись на блестевшие в её глазах слёзы. — Вот только как бы ни были хороши красота и ум, но лучшая рабыня та, которая любит глубже других.

— Мой господин будет для меня всем, — пообещала девушка.

Да, вынужден был признать я, в который раз любуясь её лицом и телом, она никогда не будет по-настоящему счастлива, пока она не окажется на своём месте у ног мужчины.

— Кто-то идёт, — предупредил меня Марк, и я выпустил волосы девушки.

— Значит, всё дело в воле мужчин? — сквозь слезы спросила она. — Все долги, все расчёты, все платежи? И ничего для меня? Мне никто ничего не должен?

— Нет, — улыбнулся я. — Ничего для тебя. Ты — рабыня. Тебе никто и ничего не должен.

— Да, Господин! — всхлипнула девушка.

В этот момент из-за двери послышались скребущие звуки движения засовов, лязг цепей, а в конце кто-то поднял пару брусьев. Двери в гореанских домах принято запирать с максимальной надёжностью.

— Сними с неё поводок, — сказал я Марку.

Парню не потребовалось много времени на то, чтобы избавить нашу пленницу от ошейника.

— Встань на колени вот сюда, — приказал я девушке, — голову опусти и прикройся.

— Да, Господин, — одними губами ответила она, и в этот момент дверь распахнулась.

— Живо внутрь, — скомандовал торговец своей дочери, и она подскочив на ноги, юркнула мимо него в магазин, прикрывая себя руками, насколько это было возможно.

Уже за порогом она на мгновение обернулась, бросив последний взгляд на нас с Марком, и устремилась дальше.

— Я ждал вас, — сказал торговец.

— А откуда Вы узнали, что мы вернёмся? — поинтересовался мой друг.

— Вы — люди чести, — пожал плечами торговец.

— Полагаю, что для вас было бы разумно, — заметил я, — поменять имя, и начать дело в другом месте.

— Я уже принял меры на этот счёт, — заверил он меня.

Изнутри донёсся пораженный крик девушки.

— Они всё ещё не забрали трупы, — прокомментировал торговец.

— Они пришлют фургон, — объяснил я. — И подозреваю, прибудет он только после наступления темноты.

Понятно, что открывшееся зрелище было для девушки неожиданным, ведь её отец, несомненно, отправил свою дочь в сундук сразу после появления вымогателей, и о произошедшем далее она могла только догадываться. В детали случившегося, конечно, отец её позднее посвятит, как, по-видимому, также и выведает у неё о том, как она сама провела этот день. Правда, я подозревал, что её отчёт будет не до конца точен или, по крайней мере, не до конца полон в плане деталей.

Мы с Марком уже поворачивались, чтобы уйти, когда мужчина окликнул нас:

— Воины!

Мы снова повернулись к нему лицом.

— Я благодарю вас, — поклонился он.

— Это — пустяки, — отмахнулся я.

— Воины! — снова позвал торговец.

— Что?

— Слава Бригаде Дельта, — прошептал мужчина.

— Слава Ару, — ответил я.

— Да, правильно, Ару! — поддержал меня мужчина, бывший всего лишь простым торговцем.

— Слава Форпосту Ара, — сердито добавил Марк.

— Как скажете, — озадаченно сказал торговец. — Слава Форпосту Ара!

Наконец мы расстались с новым знакомым и направились в сторону своего штаба. Подходило время сдачи рапорта о сегодняшнем дежурстве, после которого мы могли с чистой совестью возвращаться в нашу комнату в районе Метеллан.

— Он даже не знает, что его дочь — рабыня, — усмехнулся мой друг.

— Юридически она свободна, — напомнил я ему.

— Простая техническая формальность, — отмахнулся он.

— Это далеко не простая формальность для тех, кто сам оказался в неволе юридически, — заверил его я.

— Не буду с тобой спорить, — буркнул Марк.

— И не надо, — кивнул я.

— Но она — рабыня, так или иначе, — заявил юноша.

— Да, — согласился с ним я.

— Как думаешь, её отец догадывается об этом? — поинтересовался он.

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— Но она знает наверняка, — засмеялся Марк.

— Очевидно, — улыбнулся и я.

13. Заметная разница в Аре

— Вон ещё одна дэлька, — показал я Марку.

— Смело, — признал он. — Уж больно место приметное.

Мы с Марком, спустя несколько дней после инцидента в магазине, прогуливались по проспекту Центральной Башни, который вполне можно считать главной артерией Ара. Во всяком случае, это самый известный, если не самый оживлённый проспект города, к тому же, ведущий к парку Центральной Башни, и, конечно, к самой башне, расположенной в парке своего имени. Это — длинный, тенистый, широкий и красивый проспект славящийся обилием дорогих магазинов и прекрасных фонтанов.

— Вчера вечером сгорели казармы, — сообщил мне Марк. — Ходит такой слух.

— Если это правда, — усмехнулся я, — то не думаю, что об этом сообщат на досках объявлений.

— Тебе не кажется, что в Аре снова начал появляться дух? — спросил он.

— Здесь всё кажется совершенно тихим, — заметил я.

— Тем не менее, — настаивал юноша. — Появилось много отличий.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Слышишь? — осведомился Марк.

Мы повернулись, осматривая улицу. К нам с пением приближалась группа молодых людей, построившихся в неровную колонну. Это оказались спортивные команды, шагавшие вместе. В колонне присутствовали одежды цветов, как Ара, так и Коса. Такие команды, собравшиеся с разных частей города, соревновались в различных играх и состязаниях, например в метании камня или дротика, как на дальность, так и на точность, в беге, скачках, борьбе и так далее. Часто проводятся и местные чемпионаты, с памятными наградами для победителей, такими как шерстяные ленты различных цветов, а для чемпионов — венки, сплетённые из ветвей могучего турового дерева. В конечном итоге, различные команды, в соответствующих возрастных группах, объявлялись чемпионами города. Такие спортивные развлечения не были редкостью на Горе, и активно культивировались в течение многих лет в многочисленных палестрах, разбросанных по всему городу. И эти палестры, кстати, отчаянно конкурировали друг с другом.

— Вот и ещё одно отличие, — заметил Марк.

— Такие команды были и раньше, — пожал я плечами.

— Они восстановлены, — сказал мой друг.

— Ты видишь в этом нечто значимое? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул юноша. — Вот с чего бы это Кос решил восстановить эти традиции?

— Может быть, чтобы было легче управлять людьми, — предположил я. — Или, чтобы создать видимость благородства, расположения и доброжелательности. Дать обществу безделушки и игрушки, заинтересовать ими, чтобы они и дальше могли себя обманывать. Организовать развлечения, чтобы отвлечь внимание народа Ара от его поражения и того жалкого существования, которое они влачат.

— Но прежде они не делали даже этого, — напомнил он. — Почему сейчас?

Мы проводили взглядом группу молодых спортсменов, удалявшихся вдоль по проспекту.

— И почему же? — осведомился я.

— Чтобы противодействовать Бригаде Дельта, — усмехнулся Марк. — Чтобы снизить её влияние!

— На Косе даже не знают о нашем существовании, — пожал я плечами.

— Зато о нас знает Убара, — заметил он, — а ещё Серемидий и Полемаркос.

— А Ты часом не безумен? — побеспокоился я.

— Мне кажется, что на сей раз, — засмеялся Марк, — моя каисса оказалась тоньше твоей.

— Хотелось бы на это надеяться, — покачал я головой.

— А что Ты скажешь про новый центр искусств? — поинтересовался он.

— А что в нём такого? — пожал я плечами.

— Да то же самое, что и со спортсменами, — ответил Марк, рассмешив меня. — Нет! Я серьёзно! Это — то же самое, но только для интеллектуалов, писцов, и других представителей высших каст!

— И что, они теперь возвратят мрамор с Коса, для этого центра искусств? — съязвил я.

— Я серьёзно, Тэрл, — обиделся мой друг.

— Возможно, Ты прав, — не стал дальше дразнить его я. — По крайней мере, я надеюсь на это.

— Говорю тебе, что многое изменилось в Аре за последние дни, — начал горячиться юноша. — Ситуация сильно отличается от того, что было.

— Возможно, — пожал я плечами.

— И посвященных уже не так приветствуют на улицах, — добавил он. — Мужчины начали избегать их. Да что мужчины, даже кое-кто из женщин начали шарахаться от них. Некоторые даже требуют, чтобы они оставались в своих храмах, где им и надлежит быть, подальше от честных и здравомыслящих людей.

— А вот это уже интересно, — признал я.

— Теперь зачастую они звонят в свои колокола и размахивают кадилами на пустынных улицах, — поведал мне Марк, — и напрасно поют свои унылые литании среди безразличных стен.

— Уверен, что все не так плохо, как Ты это описываешь, — сказал я.

— Ты так любишь эти бесполезную, паразитирующую на других касту? — удивился мой друг.

— Я думаю, в первую очередь не о них, — пояснил я.

— В таком случае, Ты сожалеешь о тех умах, которые они смутили и испортили, — заявил он.

— Если таковые имеются, конечно, — заметил я.

— Они охотятся на доверчивость, они эксплуатируют страх, они распространяют суеверия, — перечислил Марк.

— Это — их способ заработать на жизнь, — развёл я руками.

Марк что-то сердито буркнул себе под нос.

— И, несомненно, многие из них, по крайней мере, те, кто попроще, даже не понимают того, что они делают. Так что, мне трудно винить их, разве что, скажем, за глупость или недостаток понимания причин и следствий, или, если понимание присутствует, то за их отказ следовать им в объективной манере.

Мои слова только раззадорили Марка, который снова проворчал что-то неразборчиво сердитое. Что поделать, он был одним из тех, кому ещё не надоело осуждать лицемерие и мошенничество. Он ещё не видел целей, которым такие нити служили в сложном гобелене жизни. Что поделать, если некоторым людям требуется ложь, без которой их менталитет не чувствует себя в безопасности? Должны ли мы лишать их ментального комфорта, развеивая их иллюзии? Стоит ли их счастье меньше, чем счастье других? Или будет лучше сказать им, если они не способны на большее, что иллюзии — это реальность, а что ложь — это правда? Если столь многие желали этого, более того, даже не могли без этого жить, то, что же удивительного в том, что нашлись те, кто, возможно, даже из самых благородных побуждений, стал продать им такой товар, оставляя правду себе, неся её, как несут бремя или тайну? Я на какое-то время замолчал, обдумывая этот вопрос. Я знал, в отличие от Марка, о многих цивилизациях, пошедших по неестественным, неправильно понятым путям развития, потому что они были основаны на мифах и лжи. Возможно, именно поэтому он так решительно отвергал Посвященных. Они казались ему аномалией в мире, который он знал, бессмысленной и опасной патологией. В конце концов, найдётся не так уж много вещей, которые по-настоящему реальны в этом мире, возможно вес и блеск золота, движение и характер оружия, рабыня у ног, и, возможно ещё, несмотря ни на что, если у нас это есть, дерзость, честь, ответственность, храбрость, дисциплина — такая ерунда и такое сокровище одновременно.

— Ты веришь в Царствующих Жрецов? — прервав молчание, спросил Марк.

— Конечно, — кивнул я.

— А я нет, — насупился он.

— Как тебе будет угодно, — пожал я плечами.

— Вот только как объяснить Законы об Оружии, Огненную Смерть? — поинтересовался юноша.

— Мне кажется, что это должно быть твоей проблемой, а не моей, — заметил я, — раз уж я принимаю их существование, а Ты нет.

— Что-то, несомненно, существует, — вынужден был признать он, — но это не Царствующие Жрецы.

— Интересная мысль, — улыбнулся я.

— Просто, они всего лишь обладают властью Царствующих Жрецов! — уверенно заявил мой друг.

— Это уже вторая интересная мысль, — поощрил его я. — Но если они обладают властью Царствующих Жрецов, почему бы нам не назвать их Царствующими Жрецами?

— Ты думаешь, что они возражали бы, если бы я этого не сделал? — спросил он, как мне показалось с некоторой опаской.

— Скорее всего, нет, — успокоил я его.

На самом деле, если мужчины придерживались их законов, Царствующие Жрецы были вольны позволить им делать всё, что они могли пожелать. Главной своей задачей в отношении людей, Царствующие Жрецы, насколько я знал, считали, как можно меньше вмешиваться в их дела. Мне эта позиция всегда казалось достаточно понятной и разумной.

— Но какое отношение имеют Посвященные к Царствующим Жрецам, если таковые существуют? — осведомился Марк.

— Весьма далёкое, я подозреваю, — усмехнулся я, — если оно, это отношение, вообще существует.

— То есть Ты не думаешь, что Царствующие Жрецы находятся на близком контакте с Посвященными, я правильно понял?

— Ты хотел бы быть в близком контакте с Посвященным? — спросил я.

— Конечно, нет, — возмутился мой друг.

— Так же и они, — усмехнулся я.

— Присмотрись к тому парню, — обратил он моё внимание, указав на пекаря, шагающего к нам навстречу, и бесстрашно и пристально смотревшего на нас.

— Это — всего лишь один человек, — сказал я.

— И всё же, в Аре в эти дни чувствуется что-то иное, — улыбнулся Марк.

— Это — всего лишь один мужчина, — повторил я.

— Который идёт с гордо поднятой головой, — напомнил мой друг.

— Его голова не будет поднята так гордо, если его изобьёт косианским патруль, — пожал я плечами.

— В любом случае, власть Посвященных в этом городе, теперь стала меньше, чем была прежде, — стоял на своём Марк.

— По крайней мере, на какое-то время, — остудил я его энтузиазм.

— На какое-то время? — переспросил он.

— Если в умах людей снова появится смущение и страх, если они потеряют уверенность в себе, если они снова начнут скулить и просить, то белые одежды не замедлят снова появиться на улицах, — заверил его я.

— Не думаю, что Посвященные столь необходимы для таких целей, — проворчал юноша.

— Верно, — согласился я, полагая, что это могли бы взять на себя каста, государство, вождь, да мало ли что или кто ещё.

— Посвященные были теми, кто мог бы стать ядром сопротивления Косу, — признал Марк.

— Однако Кос позаботился, преференциями и гекатомбами, чтобы этого не случилось, — усмехнулся я.

— Это, поэтому они проповедуют пассивность и смирение? — осведомился он.

— Конечно, — кивнул я. — Но стоит им урезать эти преференции, заинтересоваться их казной, поставить под сомнение их власть, и не потребуется много времени до того, чтобы они определились с принадлежностью своего патриотизма.

— В уме тем, кто сидит на Косе, не откажешь, — проворчал Марк.

— Ясное дело, — поддержал я его.

— Как я ненавижу этих Посвященных, — признался мне он.

— Я в этом давно нисколько не сомневаюсь, — заверил его я.

— А ещё я презираю их, — заявил юноша.

— Может быть, Ты просто не из тех, что готов радоваться непорядочности и праздновать неприкрытое мошенничество и лицемерие, — предположил я.

— Ты думаешь, что это можно объяснить так легко? — осведомился Марк.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Просто я меня на самом деле есть определённые границы, — признался мой друг.

— Они есть у нас у всех, — успокоил его я.

— И всё же, — вздохнул он, — мир кажется мне очень таинственным.

— В этом Ты не одинок, — улыбнулся я.

— Какова его природа? — поинтересовался юноша.

— Не уверен, что я это знаю, — развёл я руками.

Внезапно Марк ударил кулак по ладони. Должно быть сильно. Один человек даже обернулся, удивлённо посмотрев на него, а затем продолжил свой путь.

— Но я здесь, — воскликнул мой друг, осматриваясь вокруг себя, словно пытаясь бросить вызов улице, проспекту, зданиям, деревьям, фонтанам и даже небу. — И я буду здесь жить!

— Это кажется мне разумным решением, — поддержал его я.

— Спасибо, Тэрл, — поблагодарил меня он, — за эту беседу. Я по-настоящему наслаждался ей. Это много для меня значило.

— Честно говоря, вот сейчас я тебя не совсем понял, — признался я.

— Некоторые люди иногда бывают настолько недогадливыми, — проворчал Марк.

— Но возможно Ты прав, — признал я. — Возможно, многое изменилось в Аре.

— Конечно! — воскликнул он, глядя куда-то в сторону.

— Стоять, женщина! — приказал я, отследив взгляд моего друга.

Рабыня испуганно замерла посреди улицы, не без страха смотря на нас.

— И конечно она не первая такая, кого Ты увидел за последнее время, — заметил юноша.

— Нет, не первая, — согласился я. — Не вставай на колени!

Последнее я уже сказал рабыне, желая получше рассмотреть её ноги. Мы с Марком подошли к ней.

— Обрати внимание на длину её туники, — посоветовал мой друг, — на то, что открывается в декольте, на отсутствие рукавов, на разрезы по бокам.

— Да уж, есть на что посмотреть, — признал я, заставив девушку покраснеть до пунцово-красного оттенка.

— Это — признак того, что мужество возвращается к мужчинам Ара, — объяснил мне он.

— Пожалуй, Ты прав, — кивнул я.

— И конечно Ты не мог не заметить, что за последние несколько дней многие рабыни, действительно многие, стали появляться в более откровенных нарядах, чем прежде, — заметил Марк.

— Это трудно было не заметить — усмехнулся я.

— Думаю, что теперь тебе ясно, что мужчины Ара начинают вспоминать о своём мужестве, — сказал он. — Теперь они становятся опасными противниками.

— Ты прав, — согласился я.

Несколько недель назад в Аре со стороны Убарата были предприняты некие намёки на попытки вернуть ситуацию в прежнее русло, например, процедура общественного контроля, призванная облегчить управление. Предприятие это, несомненно, пришедшее с Коса, у которого были веские причины бояться настороженного и здорового противника, было призвано добить стойкость и мужество мужчин Ара и окончательно сокрушить и подавить их. Это должно было быть сделано под видом принятия законов регулирующих расходы, призванных ограничить украшение и выставление напоказ рабынь, словно таковых могло бы быть много в побеждённом городе. За этим должно было последовать ободрение законодательства требовавшего более скромных одежд для рабынь. Были даже предложения попытаться отрегулировать отношения между рабовладельцами и их рабынями. Ходили кое-какие разговоры о большем «уважении» к рабыням, которым можно было бы разрешить пить из верхних чаш общественных фонтанов, и даже совсем уж безумные предложения, на предмет запрета использования рабынь без их на то разрешения, таким образом, превращая рабовладельца в раба своей рабыни. Естественно истинной причиной этого, если отбросить всё шелуху моралистического словоблудия, которая может удобно прикрыть любую цель вообще, даже полностью противоположную природе, здоровью, рассудку, правде и жизни, было, конечно, не беспокойство о рабынях, а желание унизить мужчин Ара, сделав их легче управляемыми и эксплуатируемыми. Естественно, ожидалось, что они примут свою собственную, если можно так выразиться, моральную кастрацию, как очередной повод для того, чтобы порадоваться несколько запоздалому улучшению условий их существования. Как великолепно было бы для тех, кто это задумал, если бы мужчины преуспели в своём собственном уничтожении. Однако первые же соломинки, брошенные на улицах, в термах, тавернах и на рынках для проверки того, какие ветры дуют в Аре, были унесены назад с такой свирепостью, что эти предложения «самокастрации» были забыты почти немедленно. А позднее на досках объявлений, даже появилось короткое сообщение, написанное от имени самой Убары, что рабыни должны повиноваться своим владельцам и пытаться угождать им во всех отношениях.

Можно было бы не сомневаться, что принятие такого закона могло бы закончиться для города революций. Мужчины Ара умерли бы, но не отбросили бы это, по крайней мере, подобие своей мужественности. Они знали, что такое владение и доминирование, а от этого, однажды испытав, уже никто и никогда не откажется. Конечно, в этом случае в Центральной Башне совершили ошибку, попытавшись наложить такой редукционизм на взрослых мужчин, пусть и побеждённых, но фактически понявших то, что могло бы последовать за этим. Перспективы успеха у этих прожектов были бы выше, если бы они начали осуществлять их на тех, кто никогда по-настоящему не обладал женщиной, в идеале, на невинных детях. Вот тогда, если бы эти программы оказались успешны, они легко смогли бы принудить ребенка подозревать и бояться себя, испытывать позор и вину за свои желания, стыдиться своего собственного тела и характера. Правда, оставался бы, конечно, вопрос относительно устойчивости этих искажений, и их отдалённых последствий, если они окажутся устойчивыми. Непоправимое повреждение могло бы нанесено генофонду и, в конечном итоге, род человеческий фактически мог бы, как это ни странно, из-за отсутствия желания и удовольствия, прекратить процветание. В конце концов, если человек не может быть человеком, почему он должен быть чем-то ещё? На самом деле, существует немало путей к деградации и вымиранию. Доисторический волк теперь охотится только в коридорах музеев. А пудель выжил. Но что помнит пудель? Живет ли по-прежнему волк в пуделе? Я этого не знаю. А вдруг волк вовсе не мёртв, а всего лишь заснул, и может прийти время, когда он проснётся. Не этот ли страх не даёт спать овцам?

— Теперь, на колени, — приказал я женщине, — быстро.

Она не заставила себя долго ждать, моментально опустившись на колени.

— Ты хорошенькая, — похвалил я.

— Спасибо, Господин, — отозвалась рабыня, по-прежнему напуганная.

— Голову и ладони на мостовую, — скомандовал я.

Она снова не потеряла времени даром, согнувшись в позу почтения.

— Ты выглядишь довольной, — заметил я.

— Мой господин хорошо обращается со мной, — ответила невольница.

— А что произошло бы, если бы Ты не смогла ему угодить? — спросил я.

— Он бы меня избил плетью, — сказала женщина.

— Встань, — приказал я.

— Да, Господин, — сказала она, поднимаясь на ноги и выпрямляясь.

— Запрокинь голову, руки положи на затылок, — велел я.

— Ой! — вздрогнула рабыня.

— На ней железный пояс, — сообщил я Марку.

— Замечательно! — улыбнулся тот.

Это, по-своему, было ещё одним знаком того, что мужественность или хотя бы намёк на неё, могла бы заявить о себе на улицах Ара. Похоже, что рабовладельцы или, по крайней мере, некоторые из них, больше не считают, что их девки в полной безопасности могут находиться на улицах. Естественно, что здоровье и чувство собственного достоинства имеют склонность стимулировать в мужчине сексуальную энергию. Ну и, конечно, верно и обратное, сексуальность мужчины будет низкой и ущербной, если такими будут его самооценка, гордость и здоровье. Нельзя отравить часть существа, не отравив весь организм.

— Бегом отсюда! — рявкнул я, и женщина сорвалась с места.

— Завидую я тому парню, которому принадлежит эта рабыня, — улыбнулся Марк, глядя ей вслед.

— А он, наверняка, позавидовал бы тебе, — заметил я.

— Нет, — протянул он, — мою Фебу я бы на эту ни за что не променял.

— Думаю, и он тоже, не согласился бы обменять её на Фебу, — улыбнулся я в ответ.

— Возможно, Ты прав, — не стал спорить он.

Признаться, я частенько задавался вопросом, мог ли бы мужчина, быть мужчиной без рабыни. Я, конечно, допускал, что он вполне мог бы быть сильным человеком и хорошим бойцом, и обладать множеством других достоинств, но без рабыни. Точно так же, можно было бы, прожить, я полагаю, не попробовав мяса или не услышав музыки. Интересно, а знали ли женщины то, чем они могли бы стать, никогда не имея господина. Это не казалось мне правдоподобным.

— Боюсь, Кос не сможет оставить без внимания эти изменения в Аре, — заметил я.

— Я слышал, что по всему городу происходят стычки между группами молодых парней, — сообщил мне Марк. — В основном теперь шайки тех кого называют «косианцами» гоняют другие, которые взяли для себя весьма эксцентричные клички, вроде «Убаров», «Ларлов» и тому подобных.

— Я слышал об этом, — кивнул я.

— А ещё интересно, — продолжил он, — что некоторые из тех парней, которые ещё недавно были «косианцами» теперь, бродят в одежде совсем других цветов, и перестали бриться и причёсываться, чтобы быть похожими на ветеранов, лохматых и потрёпанных, какими она когда-то вышли из дельты.

— И об этом я слышал, — сказал я.

Я ещё не забыл, что несколько месяцев назад, в первые дни моего появления в Аре, этим ветеранам в городе не были рады. И, несмотря на все те трудности и опасности, которые они приняли на себя от имени Ара и его Домашнего Камня и с честью вынесли, их встретили с презрением. Их оскорбляли, оплёвывали, высмеивали и презирали. Те эмоции, которые, можно было бы с большей пользой обратить на врага, оказались повёрнуты против собственных братьев. Кто-то насмехался над ними за перенесённые трудности и лишения, другие считали их побеждёнными и опростоволосившимися, униженными и опустошёнными на севере, третьи считали, что они не смели возвращаться в Славный Ар без венца победителей. Последние вообще утверждали, что им лучше было вообще не возвращаться, а умереть в болотах или остаться на севере, чем появиться домой живым напоминанием о поражении и позоре. Правда, те, кто заявлял это, скорее всего, сами в дельте никогда не были, да и оружия в руках никогда не держали. Другие, принимая политические уловки косианцев, вообще считали их немногим лучше преступников, называя поставщиками империализма, стремившимися к тому, чтобы Кос не был бы равен Ару. Многие из этих мужчин были смущены и огорчены. Ради кого и чего они исполняли свой долг? Ради чего они преодолевали дельту, терпели лишения, бездорожье, тарларионов, насекомых, голод, стояли под стрелами ренсоводов и клинками Коса?

— Часть этих парней, бывших «косианцев» и им подобных, — заметил я, — скорее всего, не более чем мелкие хулиганы, но, есть и такие, что крайне интересно, которые, по слухам, отслеживают передвижения войск, тенью следуя за косианскими патрулями, записывают маршруты стражи, и сообщают их Бригаде Дельта.

— Если так, — покачал головой мой друг, — то это весьма опасная игра для мальчишек. Боюсь, косианцы не смутятся их юностью, и просто посадят на кол или повесят.

— Другие тоже берут на себя различные задачи, — продолжил я делиться информацией, — например, наблюдение и защита в их собственных районах.

— Обнадеживающий знак, — кивнул Марк, — если Ар, пусть и в лице своих мальчишек, начинает заботиться о себе.

— Есть ещё Бригада Дельта, — напомнил я ему.

— Но мы не из Ара, — заметил он.

— Зато есть другие, кем бы ни они ни были, которые должны быть местными уроженцами, — сказал я.

— Боюсь, это не может продолжаться долго, — вздохнул мой друг.

— Не может, — согласился я с ним.

— И в конце концов они могут сделать ставку на меч, — сказал он.

— Не сомневаюсь, что толстяк Луриус из Джада, Убар Коса и многие из его министров, — поддержал его я, — вскоре проголосуют «за» такую ставку. Просто до сих пор их сдерживала относительная эффективность их той войны, которую они вели политическими средствами, распространяя вину, смущение и неуверенность в противнике, притворяющемся не врагом, но верным другом и союзником.

— Пусть остерегаются те, — усмехнулся молодой воин, — кого пригласили пообедать за одним столом со слином.

— Смотри-ка там впереди, у досок объявлений собралась толпа, — обратил я внимание Марка.

— Они кажутся рассерженными, — заметил он.

— Пойдём, посмотрим, что там происходит, — предложил я, и мы поспешили к доскам.

14. Около досок объявлений

Перед досками, а точнее на пятачке перед ними, столпились люди. Причём внимание толпы в тот момент, когда мы подошли, было направлено, отнюдь не на информацию, которая могла бы содержаться на досках.

— Вот ведь наглая шлюха! — донёсся до нас возмущённый мужской крик.

— Дорогу, — потребовал я, пробираясь к центру круга. — Дорогу страже!

Мужчины раздражённо ворчали, но расступались перед нами. Наши с Марком нарукавные повязки, красный цвет под синим, Ар под присмотром Коса, представителей вспомогательной стражи, действовали отрезвляюще.

— Косианские слины, — услышал я злобное шипение за спиной, но заявивший это себя не показал.

— В сторону! — окрикнул я.

Добравшись до центра толпы, я обнаружил там девушку, лицо которой побелело от страха. Она стояла, удерживаемая двумя мужчинами, за запястья. Неподалёку, сбоку от неё, на коленях стояли ещё четыре девицы, три в шерстяных туниках и одна в шёлковой.

— Дорогу страже! — сердито повторил я, раздвигая оставшихся передо мной.

На лице стоявшей девушки внезапно появилось выражение облегчения.

— Ну кто бы мог подумать? — с отвращением выплюнул один из мужчин.

Одна из девушек, стоявших на коленях, даже, не удержавшись, вскрикнула от радости.

— Мы спасены! — выдохнула другая.

— Ну и что здесь происходит? — осведомился я, подпустив строгости в голос.

— Снова комендантский час, — ворчливо заметил один мужчина другому.

— Теперь ещё и эти! — буркнул тот в ответ.

Я решил, что мне стоит узнать кое-что побольше того, что было написано в объявлениях. В конце концов, этим вполне заняться может Марк, читавший намного быстрее меня.

— Отпустите меня, — сердито потребовала стоявшая девица.

Двое горожан, которые удерживали её руки, разжали пальцы, и она принялась растирать запястья, словно пытаясь стереть с себя даже память об их захватах.

— Приветствую и желаю вам всего наилучшего, благородные стражники Коса! — радостно поздоровалась она. — Я думаю, что вы прибыли как раз вовремя!

Остальные девушки дёрнулись, словно собираясь подняться, но напоровшись на злобный взгляд Марка, сочли за благо остаться в прежних позах. Но, похоже, что та, что стояла, и как мне показалось, была среди них за старшую, не заметила, ни взгляда Марка, ни поведения своих товарок.

— В чём трудности? — поинтересовался я.

— Мы поймали её за питьём из верхней чаши фонтана, — объяснил один из собравшихся, указывая на соседний фонтан.

— Ты не встала на колени, — заметил я девушке в центре.

— Я — женщина, — заявила она. — Почему я должна вставать на колени?

Её ответ показался мне более чем странным. С моей точки зрения то, что она была женщиной, являлось превосходной причиной для того, чтобы встать на колени, находясь в присутствии мужчин. Конечно, если бы она была свободной женщиной, то как бы мне того не хотелось, но не было бы никаких юридически закреплённых правил приличия. Свободная женщина, пока она остается свободной, может стоять перед мужчинами во весь свой, хотя и не большой, но изящный рост.

— Каков твой статус? — уточнил я.

— Рабыня, — заявила нахалка, вскидывая свою прекрасную головку и откидывая волосы за спину.

Разумеется, мой вопрос был скорее риторическим, поскольку её шея была окружена сталью в соответствии со статусом.

Я демонстративно окинул её взглядом. Рабыня встретилась со мной глазами и мгновенно отвела свои в сторону, впрочем, особо не скрывая своего раздражения.

На мой взгляд она была одета излишне скромно. Подол её туники доходил до колен, и кроме того на ней не было пояса, что, по-видимому, должно было скрыть фигуру девушки. С другой стороны, моего опыта вполне хватало, чтобы угадать, что под этим предметом одежды, сотканным из шерсти, прятались небезынтересные формы. Косметики на лице не было, зато ей позволили носить сандалии. Рассматривая выражение её лица, я пришёл к выводу, что она досталась слабому владельцу.

— Ну, раз уж Ты рабыня, — усмехнулся я, — тогда объясни, как получилось, что Ты не стоишь на коленях?

— Странно слышать такой вопрос, — заявила она, — от косианского стражника.

— Да уж, — сердито буркнул кто-то из мужчин.

— Расскажи-ка мне о своём хозяине, — попросил я.

— Он современный человек свободных взглядов, — ответила невольница. — Он ценит меня!

— Вряд ли Ты была бы столь же высокомерной на Косе, Ананго или в Венне! — проворчал мужчина, стоявший рядом со мной.

— Но я нахожусь в Аре! — дерзко рассмеялась она. — В косианском Аре!

— Держите себя в руках! — сердито рявкнул я на дёрнувшихся было к ней мужчин, сдерживая их порыв.

— Позволь нам её наказать, — возмутился один из них.

— Нет! — усмехнулась девица. — Теперь Вы не посмеете даже тронуть меня! Здесь присутствуют косианские стражники! Я а безопасности!

Внутренне я смеялся над её уверенностью. Интересно, каково было бы её поведение, окажись она где угодно в другом месте, даже и в присутствии властей Коса в такой же форме как на нас с Марком. Что бы она делала, если бы оказалась, например, привязанной шнуром в алькове Брундизиума, почти скрытой под веревками на циновке подчинения в Тахари, запертой в тесную клетку на Тиросе, привязанной к колесу в степях Народа Фургонов, прикованных к платформе торгов в Виктории под плетью аукциониста или склонённой и закованной в цепи на одном из скоростных судов чернокожих работорговцев Шенди?

— Верно ли то, что Ты пила из верхней чаши фонтана? — спросил я у неё.

— Да! — с вызовов признала рабыня.

— И как же получилось, что Ты сделала это? — полюбопытствовал я.

Стоит напомнить, что от рабынь, как и от других животных, ожидается, что они будут пить из нижней чаши, причём на четвереньках.

— Мой господин разрешает мне это! — заявила она. — Он благородный и добрый!

— Слабак и дурак, — ворчливо прокомментировал кто-то. — Знаю я его.

— Он славится своей добротой! — воскликнула рабыня. — Он одевает меня скромно! Он позволил мне сандалии! Он с уважением относится ко мне!

Реакцией на её слова был мужской смех.

— Он даёт мне деньги, предоставляет свободное время и собственную комнату! — продолжила перечислять она.

— А твоего разрешения, прежде чем использовать тебя, он случайно не спрашивает? — язвительно поинтересовался какой-то горожанин.

— Конечно, спрашивает — ответила девушка, введя в ступор всех окружающих мужчин.

— И как, он получает это разрешение всякий раз, когда он того пожелает? — осведомился я.

— Иногда, — усмехнулась нахалка.

— Могу себе представить его беспокойство, — усмехнулся я в ответ, — относительно того, получит он разрешение или нет.

— Слава Косу! — рассмеявшись, крикнула она.

Но, ни Марк, ни я сам, ни кто либо ещё из присутствовавших, не повторили этого лозунга.

— Наверное, Ты не всегда в настроении, — предположил я.

— Конечно, — кивнула рабыня.

— А ещё, иногда Ты бываешь утомлённой, — угадал я, — или мучаешься от головной боли?

— Да, — ухмыльнулась она. — Но вообще-то я не нуждаюсь в оправданиях!

— Понятно, — протянул я.

— Иногда, — заявила эта нахалка, — я отказываю ему, чтобы добиться чего-нибудь, наказать или преподать урок.

Снова засмеявшись, она бросила многозначительный взгляд на других девушек, стоящих на коленях позади неё. Парочка из них смотрели на неё снизу вверх и заискивающе улыбались.

— Понимаю, — кивнул я. — И как часто твой хозяин принимает во внимание твои отговорки.

— Последнее время не всегда, — сердито скривившись, признала она.

— А Ты в курсе, что он может продать тебя? — поинтересовался я.

— Он не посмеет так со мной поступить, — заявила девушка.

— Но Ты знаешь, что такие полномочия у него есть, не так ли?

— В некотором смысле, — буркнула она.

— В самом полном из всех смыслов, — заверил её я.

— Да, — вынуждена была признать рабыня, немного отступая назад.

— А знаешь ли Ты, что он может сделать с тобой всё, что ему захочется? — спросил я.

— Да, — снова согласилась она.

— Интересно, — покачал я головой.

— Вы говорите так, словно забыли о внесённых законах об уважении! — попыталась возмутиться невольница.

— А разве их приняли? — осведомился я.

— Их должны были принять! — воскликнула она.

Толпа на её заявление ответила недовольным ропотом.

— Мой владелец, — продолжила девушка, — человек свободных взглядов, благородный и просвещённый! Он принимает эти законы, или законы подобные им, постольку, поскольку о них было объявлено советом и провозглашено самой Убарой!

— Вообще-то слова Убары звучали иначе, — заметил я, — по крайней мере, так сообщалось на вот этих досках сообщений. Смысл заявления был примерно следующий: «рабыни должны быть послушными и стараться угождать своим владельцам».

— Это правильно, — буркнул стоявший рядом мужчина, — иначе Ар уже полыхал бы в огне бунта.

— Я ничего не знаю о таких заявлениях, — надула она губы.

— Ты довольна своим владельцем? — полюбопытствовал я.

— Он благородный, добрый, великодушный и просвещённый, — ответила она.

— Но Ты кажешься мне озлобленной и неудовлетворённой, — заметил я.

— Я? — удивилась рабыня.

— Да, — кивнул я. — Правда ли, что Ты так уж довольна и счастлива?

— Конечно! — сердито буркнула она.

— Как долго Ты находишься в рабстве? — уточнил я.

— Два месяца, — ответила девушка.

— А как Ты стала рабыней? — поинтересовался я.

— Наёмники схватили меня в моём доме на окраине, — пожала она плечами. — Меня и многих других. Безо всякого предупреждения.

Я понимающе кивнул. Подобные ситуации случались довольно часто. Солдаты, чаще всего поздно вечером, появляются на улицах с верёвками, врываются в дома, выводя своих пленниц в самой разной степени одетости, от ночных комбинаций до полностью голых к ожидающим их фургонам.

— И у тебя был всего один владелец? — заключил я.

— Да, — кивнула девушка. — Он был тем, кто искал моей руки в качестве его свободной компаньонки, но чьи постоянные претензии я последовательно отвергала.

— А теперь, значит, Ты — его рабыня? — уточнил я.

— Да, — признала невольница.

— Скорее это он твой — раб, — засмеялся кто-то в толпе.

— Ну, если Вы так говорите, — развела она руками, подняв волну гнева в толпе мужчин.

— Как тебя зовут? — поинтересовался я.

— Леди Филомела, — представилась рабыня, и добавила: — из Ара.

— Ты — рабыня, — напомнил я.

— Тогда, Филомела, — пожала она плечами, но снова добавила: — из Ара.

— Из Ара? — прищурившись, переспросил я.

— Тогда, просто Филомела, — раздражённо пробурчала нахалка.

— И тебе можно дать любое имя, которое понравится твоему хозяину, — напомнил я.

— Да! — вынуждена была признать раздосадованная Филомела.

— Можешь сказать, почему Ты такая несчастная? — спросил я.

— Я счастлива! — закричала она.

— Я вижу, — усмехнулся я.

— А теперь, я ухожу, — заявила рабыня.

— Правда? — бросил я.

Девушка повернулась, чтобы уйти, но в стене мужчин не оказалось ни малейшей щели, куда бы она могла проскользнуть, и никто из них даже не подумал посторониться. Тогда она снова развернулась лицом ко мне.

— Теперь я могу пройти? — с вызовом осведомилась она.

— Подойди сюда, — указал я на место перед собой.

Филомела удивлённо уставилась на меня.

— Сейчас же, — добавил я, но она по-прежнему не двигалась.

Однако стоило мне щелкнуть пальцами, и она поспешила, сердито пыхтя, встать рядом со мной. Девушка замерла почти вплотную мне, и это всколыхнуло во мне довольно приятные ощущения. Меня словно захлестнуло энергией собственничества и мужественности. Хорошие такие, надо признать ощущения, сильные. А ведь она всего лишь встала рядом, посмотрела на меня, а затем, быстро отвела взгляд. Из толпы послышались понимающие смешки. Многие заметили, как задрожало её тело и как покраснело её лицо.

— Ощущаешь ли Ты в себе рабские эмоции? — осведомился я.

— Нет! — мотнула головой Филомела.

— Повернись кругом, — приказал я. — Руки держи по бокам.

Обоими руками я перекинул волосы девушки вперёд, обнажив её ошейник, оказавшийся стандартным и весьма распространённым в северном полушарии, плоским, узким, лёгким, крепким и плотно прилегающим к шее. Я не счёл нужным читать гравировку на ошейнике. Её хозяин оказался слабаком, а потому мне было совершенно не интересно его имя. Ошейник был заперт сзади на маленький, но крепкий замок. В этом тоже не было ничего особенного, довольно распространённая конструкция, привлекательно смотревшаяся на ней, впрочем, как и на любой другой женщине.

— На тебе ошейник, как на рабыне, — констатировал я.

— Я и есть рабыня, — буркнула Филомела.

— Руки на голову, — скомандовал я.

Девушка вдруг задрожала.

— Обычное клеймо кейджеры, — прокомментировал кто-то.

— Совершенно верно, — согласился я.

— Пожалуйста, — попросила рабыня.

— А ещё Ты заклеймена, как рабыня, — добавил я.

— Я и есть рабыня! — повторила она, даже не скрывая своего раздражения.

Отпустив подол её излишне длинной туники, я позволил ему снова прикрыть ноги рабыни, а заодно и клеймо, выжженное высоко на левом бедре, немного ниже ягодицы, как и большинства рабынь на Горе. Я окинул взглядом остальных четырёх невольниц, стоявших на колени немного в стороне. Теперь они выглядели испуганно.

— Значит Ты среди них за старшую, — заключил я.

— Мы — подруги, — уклончиво ответила Филомела.

В принципе, в этом не было ничего невозможного. Рабыни имеют много общего, у всех похожие клейма и ошейники, одежды и условия жизни, не говоря уже о статусе, работах, которые они должны выполнять и проблемах с ублажением своих рабовладельцев. Так что, довольно естественно, учитывая всё выше изложенное, а также и оскорбления и презрение свободных женщин, что они вынуждены искать компанию друг друга. Часто их можно увидеть вместе, например, за стиркой на берегу ручья или у длинных ванн, или сидящими в кругу за штопкой одежды или полировкой серебра. Зачастую они даже выпрашивают себе такие поручения, чтобы они могли выполнять их за компанию. Иногда, если появляется свободное время, которого у большинства городских рабынь предостаточно, они просто бродят по город, любуются достопримечательностями, беседуют, обмениваются сплетнями, и занимаются всем тем, что свойственно любым женщинам. Безусловно, было бы некорректно не отметить также и тех, хотя это вполне ожидаемо в женском коллективе, мелочных страстей, ревности, самых абсурдных обид, самой мерзкой злобы и самой долгой ненависти, которые зачастую вспыхивают в среде этих красивых тщеславных энергичных существ обитающих в одном доме. Нетрудно представить какие баталии часто бушуют, иногда тайные, а иногда и не очень, за расположение хозяина, в результате которых, разумеется, периодически случаются значительные изменения в рейтингах и иерархиях. Причём такие интенсивные сражения ведутся, не только ради такого завидного трофея как внимание и привязанность господина, но и ради таких мелочей как обычные гребёнки и расчёски, или призы, которые, независимо от их символической ценности, зачастую могут быть столь же мелкими сами по себе, как конфета или пряник.

Однако, в данном конкретном случае, я подозревал, что стоящие передо мной на коленях девицы, не были типичной компанией подружек рабынь, привычного для меня вида. Скорее это был маленький выводок девиц определённого сорта, чьё появление было вполне предсказуемо в Аре, где мужчины города, преданного и побежденного, беспомощного и запутавшегося, были практически сломлены силой Коса, по крайней мере, до недавнего времени. Если мужчина, по жизни, сам является рабом, трудно ему быть сильным владельцем для женщины. Такому проще рационализировать свои слабости и изо всех сил пытаться рассматривать их как достоинства.

— Она у вас за старшую? — спросил я у одной из девушек, стоявших на коленях, той, что была одета в шерстяную тунику.

— Да, — признала она.

— Нет! — тут же заявила другая, тоже в тунике из шерсти. — Старшие для нас — наши владельцы!

— Старшие? — переспросил я.

— Хозяева! — стремительно исправилась девушка.

— Что Ты? — строго спросил я, обращаясь к первой из стоящих на коленях девушек.

— Имущество! — ответила она, но потом, под моим выжидающим взглядом, быстро добавила: — И животные!

— Да! — поддержала её девица, стоявшая рядом с ней, та самая, которая заговорила второй.

— Ну а Ты что такое? — поинтересовался я у Филомелы.

— Рабыня, — ответила она, не оборачиваясь, и не отрывая рук от головы.

— Повернись, — приказал я, а когда она замерла вплотную и лицом ко мне, я добавил: — И?

— Имущество и животное! — выдавила из себя Филомела.

Я не без удовольствия разглядывал девушку. А вот она старательно отводила взгляд. Впрочем, зачем мне были её глаза, когда её тело своей напряжённостью, тонусом, дрожью выдавало её с головой.

— Выпрямись, — велел я.

Она расправила плечи и выпрямила спину. Теперь соблазнительные контуры её грудей прекрасно проступили под тонкой тканью её простой одежды.

— Ты кажешься напряжённой, — заметил я.

Филомела не ответила, зато у одной из её товарок перехватило дыхание.

Мне не трудно было обнаружить её дискомфорт и беспокойство, проявившиеся в результате близости к мужчине. Я рассматривал рабыню, заставляя эту близости работать против неё. Впрочем, кое-кто из других мужчин тоже подошли поближе к ней.

— Ты — рабыня? — спросил я.

— Да! — ответила Филомелы, и в голосе её явственно проступили напряжённые нотки.

— Возможно, теперь Ты ощущаешь в себе рабские эмоции? — уточнил я.

Она бросила испуганный, жалобный, пристыженный взгляд в сторону других девушек.

— Нет! — дрожащим голосом заявила она. — Нет!

— Расставь ноги шире, — потребовал я.

— Пожалуйста! — простонала девушка.

— Держи руки, на голове, — приказал я.

— Ай, — пискнула рабыня.

— Ага, — протянул я, — значит Ты у нас лживая рабская девка.

Филомела вскрикнула от стыда и страдания.

— Можешь встать прямо, — разрешил я ей, отступая от неё на шаг назад.

Девушка быстро свела ноги и выпрямилась, но руки так и оставила на голове.

— А что же насчёт остальных из вас? — полюбопытствовал я, окинув взглядом ей в раз присмиревших четырёх товарок. — Возможно, вы тоже ощущаете в себе рабские эмоции?

Рабыни старательно избегали встречаться с моими глазами, лишь плотно сжимали свои колени, словно пытаясь этим унять и взять под контроль эти самые эмоции. Они съёжились, стараясь казаться ещё меньше, чем они были. Честно говоря, я не думал, что среди них была хоть одна, которая оказавшись в надлежащих руках, не начала бы страстно извиваться и биться, с благодарностью отдаваясь на радость владельца.

— Ты можешь опустить руки, — сообщал я Филомеле.

— Теперь я могу уйти? — осведомилась она.

— Ты обвинена, — напомнил я ей, — в питье из верхней чаши одного из фонтанов.

— Вон из того фонтана, — указал себе за спину один из свидетелей.

— Это правда? — уточнил я у неё.

Рабыня затихла.

— Да правда это! — не дождавшись её ответа, заверил меня мужчина.

— Точно, я сам видел, — поддержал его другой.

Потом голоса свидетелей преступления посыпались один за другим.

— Ты отрицаешь это? — спросил я у невольницы.

Похоже, обвиняемая решила отмалчиваться.

— Она — рабыня, — напомнил кто-то из толпы.

— Правильно, — поддержал другой голос, — взять у неё показания под пыткой.

Тут стоит напомнить, что свидетельства рабынь обычно принимаются в гореанских судах, только если они получены с них под пыткой.

— Сейчас какую-нибудь перекладину под дыбу приспособим, — предложил третий.

Рабыня сразу побледнела. Возможно, в бытность свою свободной женщиной, ей приходилось видеть девушек растянутых на дыбе, но в те времена, они, конечно, были для неё всего лишь рабынями.

— Я пила из верхней чаши, — быстро созналась она.

— Несмотря на то, что Ты — рабыня? — уточнил я.

— Да, — кивнула Филомела.

— Почему? — продолжил я допрос.

— Я захотела пить, — ответила она.

— Говори правду, — строго потребовал я.

— Я захотела пить! — повторила рабыня.

— Жажду можно было утолить и из нижней чаши, — заметил я, с насмешкой поймав её сердитый взгляд на себе. — Возможно, Ты забыла? В конце концов, ещё совсем недавно Ты была свободной женщиной.

Но Филомела не воспользовалась моим намёком. Конечно, сам я всерьёз не рассматривал такой возможности. Не могла она забыть этого. Рабыням просто не разрешают забывать такие вещи. Их дело помнить об этом накрепко, ведь от этого зависит их жизнь. Это всё равно, если бы кто-то начал утверждать, что забыл самые элементарные обязанности, знаки уважения и прочие повседневные вещи. Соответственно, забывчивость не отменяет наказания за такие действия. Рабыня редко забывает что-либо больше одного раза. Плеть — превосходное средство освежения памяти. В действительности, конечно, я просто хотел предоставить ей возможность сослаться на забывчивость, чтобы она могла бы использовать это, и смягчить гнев мужчин окружавших нас, по крайней мере, немного. Однако, в конечном итоге, она, как выяснилось, так и не поняла, что в данный момент в опасности была сама её жизнь.

Филомела сова бросила быстрый взгляд на других девушек.

— Получается, что Ты не забыла, — заключил я. — И Ты, я уверен, знала, что вокруг были свободные мужчины. Значит, твоё действие являлось своего рода провокаций, оскорблением, дерзостью или вызовом?

— Да знала она, что на неё смотрят, — возмущённо выкрикнул кто-то. — Знала и намеренно и обдуманно пила из чаши третьего уровня.

— Мой господин разрешил бы мне это! — закричала девушка.

— А вот в этом никто и не сомневается, — презрительно засмеялся какой-то парень.

— На колени, заблудшая рабыня, — приказал я.

Филомела опустилась на колени, и кажется, на этот раз ей проняло. Посмотрев на неё с высоты своего роста, я указал указательным и средним пальцами правой руки вниз, а затем растопырил их.

— Ты что, не знаешь значения этого знака? — полюбопытствовал я.

— Нет, — дрожащим голосом ответила она.

— Её хозяин, точно слабак, — махнул рукой один из собравшихся.

Лично я бы предположил, что её владелец мог оказаться мужчиной с низкими потребностями.

— Расставь широко колени, — подсказал ей другой.

Испуганная девушка на этот раз подчинилась сразу.

— Возьмите её за руки, — велел я.

Двое мужчин тут же встали по обе стороны от невольницы, и схватили её за запястья.

Я пристально посмотрел на остальных девушек. Этим слов не потребовалось, хватило одного моего взгляда, чтобы их колени сами поползли в стороны.

— Посмотрите! — привлекла к себе внимание та, что в шёлковой тунике. — Мой господин одел меня в шёлк! Он нарядил меня в это как рабыню, которой я являюсь! Не делайте мне больно, пожалуйста! Я — всего лишь одетая в шёлк рабыня! Это — всё, что он позволил мне носить. Он — мужчина! Настоящий мужчина!

Девушка, стоявшая в шеренге первой, одна из трёх, одетых в шерстяные туники, не осмелилась встречаться со мной взглядом, зато потянула подол своей одежды назад, выше по ногам, постаравшись обнажить, как можно больше своей красоты. По-видимому, ей тоже отчаянно не хотелось сталкиваться с гневом мужчин. Две другие девицы поспешили последовать её примеру. Они даже пошли ещё дальше. Одна из них растянула декольте, приспустив края ворота с плеч, а другая, приподняла рукава туники, чтобы показать изящную форму своих плеч.

— Рабыни! — упрекнула их Филомела, видя, что теряет свою власть на ними.

— А Ты сама-то кто? — усмехнулся я.

— Рабыня! — ответила она и, поёжившись под моим строгим взглядом, добавила: — Господин.

— Ты понимаешь, насколько серьёзно то, в чём тебя обвинили, — поинтересовался я.

В её взгляде опять мелькнул вызов.

— Ты пила, из чаши фонтана для тебя запретной, — обвинил я.

— Какое это имеет значение, — спросила рабыня, — из какой чаши я пила? Это такая мелочь!

Гневный гул пробежал по рядам присутствовавших мужчин.

— Это не мелочь, — заверил её я. — Такие детали являются символами статуса, иерархии, различий и положения. Они подобны фундаменту общества, живущего в соответствии с законами природы, того общества, в котором есть место и для героев, и для рабов. Они говорят о правильном порядке, о том, что мы не одинаковы. Мы не равны и не должны притворяться таковыми. А если начнём притворяться, то в таком плоском и выровненном мире, без различий и предназначений, ложь будет править, а лгуны будут правителями. Такой мир будет навязывать мошенничество одним и лицемерие другим. В столь неестественном мире, все не могут быть лучшими, а, следовательно, нет никакой альтернативы тому, что всем лучшим придётся деградировать до уровня худших, в лучшем случае, притворяться таковыми. Или Ты думаешь, что умное, сильное, агрессивное зло, управляющее всеми остальными будет столь уж подходящим вариантом? Ты полагаешь, что ларл, должен присмотреться к верру или слину, должен будет склониться к тому, чтобы притвориться верром.

Филомела, удивлённо хлопая глазами, уставилась на меня.

— Полагаю, что в действительности, Ты не думала, что это такая уж мелочь, — сказал я, — иначе Ты не сделала бы этого.

Она немного дёрнулась, но, конечно, у неё не было шансов на то, чтобы освободиться от захвата мужчин. Наконец, под моим пристальным строгим взглядом, она снова расставила колени, снова вернув их точно в то положение, в котором я приказал ей их держать.

— Ты бросила вызов мужчинам Ара, — обвинил я её. — Но Ты не ожидала, что твой вызов будет принят. Похоже, что Ты решила, что они уступят, и притворяться, что не заметили этого.

Филомела снова попыталась бороться, но с тем же результатом, что и раньше, то есть, оставшись на прежнем месте и в прежнем положении.

— Но они это заметили, — усмехнулся я.

— Но я видела, как рабыни пили из верхних чаш в прошлом месяце! — вспомнила она.

— Это было в прошлом месяце, — пожал я плечами.

— Вы не можете наказать меня! — выкрикнула девушка. — Вы мне на владельцы!

— Любой свободный человек может наказать провинившуюся рабыню, — напомнил я. — Ты же не думаешь, что её поведение никто не в состоянии проконтролировать и исправить, если она оказалась вне видимости своего господина?

— Тогда отведите меня к моему господину! — попросила она. — Пусть он сам накажет меня, если захочет сделать это!

— Лучше, мы сами уделим внимание к этому вопросу, — усмехнулся я.

— Нет! — заплакала Филомела.

Я посмотрел в сторону других ей товарок.

— И вы все, тоже, — предупредил я, — являетесь провинившимися рабынями.

— Нет, Господин! — дружно завыли они. — Нет, Господин!

— Но Вы же не можете всерьёз намереваться наказать меня! — заявила девушка. — Я была свободной женщиной!

— Большинство рабынь были таковыми, — пожал я плечами и, повернувшись к другим невольницам, поинтересовался: — Кто-нибудь из вас в прошлом не был свободный женщиной?

— Нет, Господин! — почти хором ответили они.

— Но я была из высшей касты! — настаивала Филомела.

— Какая у тебя была каста? — полюбопытствовал я.

— Строители! — ответила она.

— Но теперь Ты не имеешь никакого отношения к Строителям, как впрочем и к любой другой касте, не так ли? — осведомился я.

— Нет, — вынуждена была признать девушка.

— Кто Ты?

— Рабыня, — ответила она.

— Соответственно, — развёл я руками, — Ты можешь быть наказана точно так же, как та, кто Ты есть, и как любая другая рабыня.

Внезапно Филомела рассмеялась в каком-то истеричном облегчении.

— Что случилось? — удивился я.

— Это же — шутка! — проговорила она, сквозь смех. — Это — игра, которую Вы ведёте, чтобы обвести вокруг пальца и обмануть этих дураков, чтобы унизить этих побежденных потрепанных животных!

— Не понял, — опешил я.

— Но Вы же, как и ваш товарищ с Коса, — сказала рабыня. — Я вижу это по вашим нарукавным повязкам! Ваша задача состоит в том, чтобы умиротворять мужчин Ара, подавлять их, держать их беспомощными, бесполезными, смущенными, одомашненными, прирученными и подчиненными! Конечно, у вас есть определённые приказы относительно такой ситуации. Вам не трудно будет преуспеть в этом, ведь Ар побеждён. Он беспомощен. Он сокрушён. Вся сила Коса стоит за вашей спиной и поддерживает ваша власть! Просто жёстоко обойдитесь с мужчинами Ара, как Вы и должны. Продолжайте держать их в том состоянии, к которому они привыкли, запуганное стадо пленников, для которых их собственный город стал тюрьмой, поощрённое рассматривать никудышность своей судьбы, как доказательство некого нового триумфа. И вашим намерением было использовать меня, чтобы помочь себе в этом. Разрешив мне оскорбить их, разрешив дразнить их мужественность, Вы уменьшаете их мужество. Конечно! Теперь я понимаю! А теперь разгоните эту толпу и освободите меня!

Она сделала попытку подняться.

— Оставайся на коленях, рабыни, — приказал я.

— Вы должны позволить мне уйти, Вы должны приказать им отпустить меня, Вы должны забрать меня от этих скотов, Вы должны обругать их, рассказать им о законах и прочем! — закричала на меня девушка. — Защитите меня! Нас! Я требую этого! Освободите меня! Вы должны! Я прошу этого! Мужчины Ара побеждены! Они больше не мужчины! Они больше не могущественные и не владельцы! Они — теперь ничто, они — слабаки! Вы с Коса! Вы должны держать их в том же состоянии! Для вас важно, чтобы они оставались такими! Арестуйте их, если они снова смеют думать о гордости и мужестве. Вы должны запутывать их в наставлениях, опрокидывать их законами, обманывать их, сажать в тюрьму, не позволять им осознать себя или снова стать собой, а в случае необходимости просто пронзить их мечом! Сжечь Ар! Разрушить его! Засыпать солью его пепел! Неужели Вы не понимаете, какую опасность может представлять возрождение мужественности в Аре? Вы не должны позволить этого! И Вы можете использовать таких женщин как мы, для помощи в ваших планах, защищая нас и используя, чтобы унизить мужчин! Позвольте нам стать вашими союзниками в завоевании и покорении Ара! Вы же понимаете меня? Вы же с Коса! Вы же с Коса!

— А кто тебе сказал, что я с Коса? — осведомился я.

— Ай-и-и! — довольно воскликнули несколько человек.

— Ты пила из верхней чаши, Ты не раз говорила неправду, например, отрицая, что ощущала рабские эмоции, — начал перечислять я.

— Простите мне, Господин! — крикнула Филомела.

— Потом, — продолжил я, — Ты унизила мужчин Ара.

— Простите мне, Господа! — заплакала рабыня. — Вы — мужчины! Конечно, вы — мужчины! Рабыня просит прощения!

Её беспокойство было, конечно, довольно уместно. Унижение мужчин, разрешённое и даже весьма распространённое среди свободных женщин, ни в коем случае не позволено рабыням. Таковое с их стороны, может быть сочтено преступлением, караемым смертной казнью.

— Но что ещё более важно, — добавил я, — Ты вызвала недовольство мужчин.

Филомела дикими глазами уставилась на меня.

— Снимите с неё тунику, — приказал я.

Она оказалась весьма миловидной, признал я, когда стала простой голой рабыней, стоящей на коленях. Но я сразу же отвернулся от неё.

— Что новенького на досках сообщений? — полюбопытствовал я у народа.

— Господин! Господин! — закричала девушка позади меня.

— А что с рабыней-то делать? — спросил один из собравшихся.

— Вы — мужчины, — пожал я плечами. — Не сомневаюсь, что вы придумаете, что с ней сделать. Например, её мучила жажда, так что Вы можете проследить за тем, чтобы больше не мучила.

— Отлично, мы проконтролируем это, — заверил меня мужчина, беря на себя ответственность за данный вопрос.

— А что насчёт остальных? — уточнил другой.

— Прочитайте их ошейники, — предложил я. — А затем прикажите им вернуться домой к своим владельцам и предоставить им такую ночь рабских удовольствий, какой они себе представить не могли. Только на следующий день, удостоверьтесь, что они выполнили ваш приказ и подчинились полностью.

— Мы это сделаем, — пообещал кто-то из толпы.

— Что же насчёт следующего дня и в дальнейшем? — спросил другой мужчина.

— Я бы ожидал, — предположил я, — что их хозяева, увидев, на что действительно способны их рабыни, и что можно с них получить, в дальнейшем не захотят идти на компромисс. Но это если они окажутся достаточно сильны, чтобы получить лучшее и самое прекрасное от своего имущества. В противном случае, я уверен, что девушки сами, испытывая потребность в истинных владельцах, так или иначе, вскоре добьются нового места. Возможно, слабые владельцы, неспособные удовлетворить их нужду, утомлённые наблюдением рабского узла в их волосах, их назойливостью, стонов и скулением по ночам, их мольбами об использовании, дадут им это став сильными, или просто продадут их другим. И в том и другом случае, рабыни смогут получить возможность для своей любви, служения и красоты, оказавшись во власти того, кто сможет оценить их и знает, что нужно делать с этим.

— Вы услышали? — спросил мужчина, обращаясь к стоящим на коленях рабыням.

— Да, Господин! — ответила одна из них. — Мы дадим нашим владельцам такую ночь рабских удовольствий, какой они представить себе не могли, что такая возможна.

— Прочитайте их ошейники, — бросил другой горожанин.

Имена, и места жительства их владельцев были считаны. Вызвавшимся добровольцам поручили встретить каждую рабыню перед скобяной лавкой одного кузнеца на следующее утро и допросить.

— А теперь бегом отсюда! — рявкнул на них один из мужчин.

Все четверо мгновенно подскочили на ноги и замелькали пятками прочь с этого места. Сегодня ночью, подумалось мне, в Аре будет, по крайней мере, четыре удивленных горожанина, и четыре рабыни, которые, до утра будут преподавать им, да и себе самим, своими действиями, намного лучшую концепцию глубин и эмоций вовлеченных в условия их существования.

— Так что там нового на досках? — спросил я Марка.

В действительности не хотел давать понять собравшимся мужчинам, что я вполне прилично мог бы читать по-гореански. Довольные горожане сразу столпились вокруг нас с Марком.

— Вводится комендантский час, — сообщил мой друг. — Начиная с сегодняшнего вечера. На улицы выходить запрещается между восемнадцатым и четвертым анами.

— И в чём причина этого? — спросил я у стоящего рядом мужчины.

— Чтобы ограничить передвижения Бригады Дельта, — прошептал мне он.

— Да есть ли такая вообще? — отмахнулся я.

— Серемидий в этом уверен, — заверил меня мой собеседник.

— Я слышал, что вчера вечером были сожжены казармы, — поделился со мной новостью другой мой сосед.

— Я тоже слышал об этом, — кивнул Марк.

— А на досках про это, что-нибудь есть? — спросил я.

— Нет, конечно, — развёл руками мужчина.

— Нет, — подтвердил Марк. — Я про это ничего не нахожу.

— Тогда этого, должно быть, просто слух, — мрачно заметил кто-то.

— Конечно, — вздохнул другой.

Со стороны фонтана, расположенного в нескольких ярдах в стороне, до нас донеслись отчаянные крики рабыни, которые, впрочем, сразу прекратились, поскольку её окунули в нижнюю чашу. Когда она начала задыхаться и её вытащили оттуда, она принялась умолять о милосердии. Снова и снова её голова, удерживаемая за волосами, исчезала под водой, и появлялась, чтобы получить долгожданный глоток воздуха.

— Пожалуйста, Господа! Милосердия, Господа! — кричала Филомела в такие моменты.

— Дэлька запрещена! — прочитал Марк. — Об этом вот здесь сказано!

— Это интересно, — признал я.

— Это — первое публичное признание Бригады Дельта, — заметил кто-то.

Затем я услышал хлопок плети и женский вой, и обернулся. Голова рабыни была опущена вниз, а мокрые волосы свисали вперёд, закрывая лицо. Она удерживалась за руки двумя мужчинами на коленях перед фонтаном, и вздрагивала и вскрикивала при каждом ударе. Когда они с ней закончили, она уже стояла на карачках, но и в таком положении не смогла удержаться и завалилась на бок, рассыпав свои волосы вокруг головы. Она лежала под ногами мужчина и, похоже, пыталась осмыслить, едва веря в это, то, что с ней было сделано. Можно было догадаться, что это был первым разом, когда она подверглась наказанию плетью. А это, скажу я вам, нечто, чего ни одна рабыня никогда не забудет. Впрочем, долго ей разлёживаться не позволили, и, мужчина, взяв её за волосы, снова поставил рабыню на четвереньки и ткнул пальцем в фонтан. Филомела, медленно и мучительно, между ног мужчин подползала к фонтану и, склонив голову, как ей и следовало сделать несколько раньше, принялась лакать из нижней чаши. Через некоторое, время, когда в неё уже больше ничего не влезало, её поставили на колени на мостовую, руки завернули за спину и связали коротким шнуром.

— Есть ещё что-нибудь достойное внимания? — поинтересовался я у Марка.

— Думаю, что всё более или менее интересное, я уже сообщил, — пожал он плечами.

Филомелу, меж тем, уложили животом на каменный край нижней чаши фонтана. Мужчины столпились вокруг неё. Рабыня вскрикнула, ёе маленькие руки, стянутые шнуром, задёргались за спиной.

— Слава Бригаде Дельта, — проговорил один из мужчин.

— А кто входит в эту Бригаду Дельта? — спросил его другой.

— Кто может это знать? — развёл руками третий.

— Должно быть, это ветераны кампании в дельте, — предположил первый.

— Не исключено, что и другие, — заметил второй.

— Один человек на днях спрашивал у меня, как ему присоединиться к Бригаде Дельта, — рассказал четвёртый.

— Возможно, это был шпион, — предупредил первый.

Мне, кстати, его предположение не показалось таким уж невероятным.

— Я слышал, что они попытались взять одного ветерана для допроса, — сообщил третий.

— И что произошло? — поинтересовался я у него.

— Он выхватил меч из-под плаща, — ответил тот.

— Но мечи же запрещены, — напомнил ему первый.

— Оказывается, далеко не все их сдали, — усмехнулся третий.

— Что произошло дальше? — спросил его я.

— Он зарезал двух косианцев и был таков, — сказал он.

— Да, опасное это занятие пытаться арестовать ветерана дельты, — заметил второй.

— Вероятно, им придётся покинуть город, — предположил я.

— Почему? — удивился третий.

— Теперь они все окажутся под подозрением, — объяснил я.

— В городе полно воинов и бывших гвардейцев и стражников, — пожал он плечами, — которые не были в дельте.

— Это верно, — признал я.

В конце концов, кровь лилась не только в дельте.

— Ого, — воскликну Марк, посмотрев в сторону фонтану, — гляньте-ка, к нам приближается наглая маленькая шлюшка.

— Ну, теперь-то она уже не выглядит такой наглой, — усмехнулся один из мужчин.

Действительно, приближалась. Точнее приближали, поскольку сама она едва ли смогла бы сейчас переставлять ноги. Её тащил какой-то мужчина держа за плечо левой руки. Руки рабыни по-прежнему оставались связанными за спиной, голова низко опущена, мокрые волосы почти полностью скрывали лицо. Её тело тряслось, как в лихорадке.

Стоило сопровождающему её мужчине отпустить её, как она обессилено рухнула на колени. Причём расставила колени в стороны она на этот раз без напоминаний.

— Можно развязать её, — бросил я, и мужчина, наклонившись, дёрнул за свободный конец шнура, быстро освободив запястья девушки.

Конечно, сама она была не в состоянии, дотянуться до ко какого-либо из этих концов, потянув за который узел распускался быстро и легко.

— На четвереньки, — скомандовал рабыне её сопровождающий.

Филомела, даже не заикнувшись, немедленно встала на руки и колени.

— А теперь обойди на четвереньках круг диаметром шагов в пять, — приказал ей мужчина, — а потом вернись на тоже место.

Понаблюдав за ней, я вынужден был признать, что она была превосходно выставлена напоказ, в этой позе самки четвероногого животного. Наконец, закончив свой круг почёта, Филомела снова замерла перед нами на прежнем месте.

— На четвереньках, — предупредил её мужчина.

— В такой позе она уже не кажется такой наглой, — усмехнулся другой.

— Это точно, — поддержал третий.

— Верно, — согласился четвёртый.

— Самая подходящая поза для мелкой самки слина, — засмеялся пятый.

— Смотри на меня, — приказал я девушке, и та подняла лицо и посмотрела сквозь волосы. — Ну что, тебя научили пить из нижней чаши?

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Можешь опустить голову, — разрешил я, а когда она, с облегчением, это сделала, спросил: — Ты ведь вовсе не являешься мелкой самкой слина, не так ли?

— Нет, Господин, — ответила Филомела.

— Правильно, — кивнул я. — Ты теперь скорее напоминаешь мне маленькую вуло.

— Да, Господин, теперь, Господин, — поспешила признать девушка.

— Чего бы тебе сейчас хотелось больше всего? — осведомился я.

— Чтобы мужчины были мною довольны, — сказала она.

— Какие мужчины? — уточнил я.

— Любые мужчины, Господин, — заверила она меня.

— Полагаю, что ей можно позволить жить, — предположил я.

— Я тоже так думаю, — поддержал меня кто-то.

— Да, — кивнул головой другой. — Пусть живёт.

Девушку снова начало трясти. Признаться, я не думал, что она сможет долго продержаться даже на четвереньках.

— Можешь изменить позу, — предупреждая её падение, разрешил я.

Филомела немедленно растянулась передо мной на животе, и дотянувшись до моей ноги, прижалась губами к моей левой сандалии.

— Как Ты думаешь, у тебя будет возможность увидеть своих подруг снова? — осведомился я.

— Я надеюсь, что да, Господин, — ответила она.

— И как по-твоему, кем Ты будешь в их глазах теперь? — спросил я.

— Рабыней, Господин, — признала Филомела.

— А как Ты думаешь, кого Ты увидишь в них? — поинтересовался я.

— Не знаю, Господин, — сказала она.

— Уверен, что и Ты тоже увидишь в них рабынь, — заверил я её.

— Да, Господин, — согласилась девушка.

— Ты по-прежнему думаешь, что было бы хорошо, если бы мужчин Ара поместили под меч? — спросил я.

— Нет, Господин, — поспешно ответила рабыня. — Скорее будет правильно, если женщин, таких как я, поместят под меч их мужественности.

— Даже если это сделает их гордыми, сильными и великими? — уточнил я.

— Трудно для такой скромной рабыни полагать, что её использование, и использование такого же как она, бессмысленного движимого имущества, должно иметь столь значимое последствие, но, если бы это было так, тогда конечно, это стало бы дополнительной радостью для меня, и моих сестёр по рабству.

— Даже если это должно будет неизбежно погрузить тебя ещё глубже и более безвозвратно в твоё рабство, гарантируя, что оно станет ещё бескомпромисснее и абсолютнее? — спросил я.

— Да, Господин, — заверила меня Филомела. — Теперь я сама хочу жить для цепей, плети и любви.

Я посмотрел на неё с высоты своего роста.

— Я прошу вас купить меня! — внезапно всхлипнула рабыня.

— Ты просишь, чтобы тебя купили? — переспросил я.

— Да, Господин, — призналась она. — Именно этого я и прошу!

— Интересно, — протянул я.

— Конечно же, это допустимо для меня, попросить об этом, — сказала невольница. — Ведь это подходит мне, поскольку я — рабыня.

— И, насколько я понимаю, как раз сегодня, — улыбнулся я, — Ты узнала то, что Ты — рабыня.

— Нет, Господин, — ответила лежавшая передо мной девушка. — Я уже в течение многих лет знала, что в душе я рабыня. Просто, только сегодня настал тот день, когда я впервые призналась сама себе в этом. Только сегодня, я смогла прекратить лгать самой себе, и прекратить воевать с самой собой. Сегодня я прекратила притворяться быть чем-то, чем, как я теперь знаю, я не была. Просто сегодня я наконец призналась самой себе, честно и открыто, кто я такая на самом деле.

— Принесите её тунику, — велел я.

Кто-то нашёл и подал мне её скромный, но порванный наряд. Рабыни вывернула шею и, испуганно посмотрев на меня снизу вверх, воскликнула:

— Но Вы же оставите меня себе или купите меня!

— Нет, — бросил я.

— Но ведь именно вам или кому-то такому как Вы я должна принадлежать! — заплакала Филомела и, не дождавшись моего ответа, сквозь слёзы добавила: — Именно для таких, как Вы, существуют такие женщины, как я!

Но я не счёл нужным что-либо отвечать ей, лишь швырнул тунику.

— Без такого мужчины как Вы, — продолжила девушка, — я не смогу достичь своего счастья, своего завершения, своего места в природе! Я здесь, у ваших ног! Заклеймённая, в ошейнике, по закону порабощенная! Беспомощная! Сжальтесь надо мной! Вы же не можете отказать мне в исполнении моего долга!

— На колени, — скомандовал я. — Ты возвращаешься к своему хозяину.

Девушка даже завыла от отчаяния.

— Горе мне! — рыдала она. — Вот значит, каково моё наказание, более жестокое, чем плеть!

— Но он же добр, благороден, просвещен и свободных взглядов, — напомнил я ей.

— Горе мне! — заливалась слезами рабыня. — Горе!

— А Ты попробуй стать для него самой презренной и любящей из рабынь, — посоветовал я. — Приползи к его ногам. Вымоли его милосердие. Попроси его разрешения, служить ему самыми интимными способами доступными рабыне.

— Но он же поднимет меня с колен и меня же и упрекнёт за мои потребности, — пожаловалась Филомела. — Он хочет, чтобы я действовала как мужчина! Мне даже иногда кажется, что может хотеть отношений с мужчиной, просто боится сделать это. В результате, он хочет, чтобы я играла роль мужчины или была похожа на них. Я не знаю. Я думаю, что он боится истинной женщины и того на что она походит. Может быть, он боится, что он не достаточно силён как мужчина, чтобы удовлетворить женщину в полном спектре её потребностей, во всей их тонкости, глубине и сложности. Я не знаю! Возможно, он просто слаб, или из тех кто способен лишь на редкие действия. Быть может он эмоционально мелок, не готов измерить глубину океанов и высоту ста небес. А возможно, все гораздо проще, и ему всего лишь недостаёт здоровья или мужества, и в этом нет никакой его вины. Откуда мне знать! Но, независимо от всего этого, пожалуйста, не отсылайте меня назад к нему!

— Попробуй сама отнестись к нему по-другому, а не так как Ты это делала прежде, — порекомендовал я. — Совсем по-другому. Стань теперь для него настоящей и прекрасной рабыней. Будь послушной, сознательной и трудолюбивой. Служи ему и стремись делать это хорошо во всех смыслах. Предстань перед ним как рабыня. Подползи к нему с плетью в зубах. Уверен, он поймет это. Умоляй его, чтобы он позволил тебе служить для его удовольствия, упрашивай, извивайся перед ним, как самая незначительная и бессмысленная шлюха, как простая рабыня, каковой Ты теперь и являешься.

Филомела озадаченно смотрела на меня, прижимая к груди остатки своей туники.

— Я сделаю так, как Вы говорите, Господин, — пообещала она.

— И может быть тогда, Ты обнаружишь, что он вовсе не такой слабак, как Ты привыкла думать, — усмехнулся я. — И Ты можешь вдруг обнаружить, что он заберёт плеть их твоего рта и, встав над тобой, заставит тебя выть от удовольствия и ощущения радости его господства. Не исключено, что Ты даже можешь быть ударена ей, так он впервые возьмёт тебя под свой контроль. Да, скорее всего, Ты даже будешь положена под плеть, и он накажет тебя за то, что Ты отказывала ему прежде. В конце концов, должен же он как-то подтвердить для себя, и проинструктировать тебя, относительно полностью новых отношений, которые теперь будут между вами.

— Но что, если он на самом деле слаб? — спросила она.

— Тогда просто продолжай служить ему, во всём обилии своего рабства, выпрашивая у него наименьшего из его поцелуев, даже самой случайной мимолётной нежности.

— Да, Господин, — сказала она, вытирая слёзы с глаз обрывками туники.

— Ты вскоре обнаружишь, что теперь, когда Ты стала чувствительной к своему рабству, даже такое крошечное внимание с его стороны будет драгоценным для тебя.

— Да, Господин, — всхлипнула Филомела.

Я не сомневался, что теперь, когда её потребности начали процесс своего освобождения, она сама скоро почувствует их обилие. Для оказавшихся в рабских загонах девушек, нет ничего необычного в том, чтобы стачивать в кровь ногти, царапая стены и пол их конур, или биться своими прекрасными телами о прутья их клеток, пытаясь вымолить у охранника, разрешение хотя бы коснуться его рукава. Иногда рабыню лишают внимания мужчин за два — три дня до её продажи, что бы она смогла хорошо показать на рабском прилавке, полке, или сцене торгов, и своё тело, и свою душу во всей их беспомощности и потребностях.

— Если же он продолжит оставаться инертным, — пожал я плечами, — если не сможет пробудиться или возбудиться, или побоится быть таковым, или, возможно, даже не захочет из-за враждебности к тебе лично или ко всем женщинам вообще, то ему, скорее всего, станет просто неудобно держать тебя в своём доме, и он продаст или передаст тебя кому-нибудь другому. Возможно, он даже обменяет тебя на женщину с меньшими потребностями, или на того, кто будет соответствовать его потребностями, в зависимости от того, каковы они могут быть.

— Но что, если он окажется глупым? — поинтересовалась она.

— Тогда сама попроси его продать или передать тебя, — посоветовал я. — Тогда, только будучи проданной на невольничьем рынке, Ты сможешь найти ошейник другого, способного удовлетворить твой потребности рабыни.

— Но что мне делать, если он не захочет продавать меня? — спросила рабыня. — Что, если он будет настаивать на том, чтобы держать меня в том же состояния, что и теперь? Что, если он будет держать меня согласно его собственным правилам и огням, и удерживать меня от меня самой, отрицая мою суть, разбивая самую глубокую и самую широкую мою потребность, быть той кто я есть?

— Тогда, — рассердился я, — именно так Ты и будешь себя вести, как и положено это той, кто носит ошейник. Он — господин, а Ты — рабыня.

— Да, Господин, — снова зарыдала она.

— Но не бойся, — успокоил её я. — Лично я уверен, что рано или поздно, Ты войдёшь во владение того, кто не только примет твоё рабство, во всей его красоте, нежности и потребностях, в честности и правдивости, но будет радоваться и наслаждаться этим, и для кого Ты станешь настоящим кладом, невероятным и изумительным сокровищем, но, что и говорить, сокровищем, хранимым под самой суровой из всех дисциплин.

— Да, Господин, — улыбнулась девушка сквозь слезы.

— А теперь, вставай рабыня, — приказал я, — спеши к своему владельцу!

— Да, Господин!

Всё так же прижимая к себе остатки своей туники, она встала и, покачиваясь, насколько могла быстро отправилась прочь от досок объявлений.

— Думаю, что она станет превосходной рабыней, — заметил какой-то мужчина, глядя ей вслед.

— Точно, — согласился с ним другой.

Что до меня самого, то я не думал, что они хоть в чём-то не правы. Это — прекрасный момент, когда женщина начинает, осознавать и любить то, чем она является, когда она приходит к пониманию себя самой, и имеет смелость принять это понимание, и тогда от радости трескается лёд покрывавший реку, тают ледники и наступает весна, а она сама начинает любить и встаёт на колени.

— Здесь и сейчас Вы сделали замечательное дело, — сказал мне мужчина.

— Для девушки? — уточнил я.

— Она — всего лишь рабыня, — отмахнулся он. — Я имею в виду то, что было сделано для присутствовавших здесь мужчин.

— О-о, — удивлённо протянул я.

— Вам здесь предоставлялась отличная возможность помочь Косу ещё раз оскорбить мужчин Ара, ещё больше унизить и опозорить их, вынудив проглотить даже дерзость и высокомерие рабыни, тем самым ещё более подчинить и сокрушить их, напомнить им об их несчастной судьбе, их политической и военной слабости, о потере их имущества, их города и гордости, ранить их, нанести ещё один удар их мужеству. Однако Вы этого не сделали. Скорее наоборот, Вы поощрили нас, Вы позволили нам ещё чуть-чуть вырасти в собственных глазах. Слово об этом сегодня вечером пойдёт гулять по всем тавернам!

— Кос этому не обрадуется, — предупредил другой мужчина.

— Опасно в эти времена напомнить мужчинам об их прошлой славе, — признал третий.

— Что, если мы начнём испытывать желание исправить это? — спросил четвёртый.

— Надеюсь, Вы понимаете, насколько опасно для вас то, что Вы здесь сделали? — осведомился третий из них.

— Как получилось, что вы находитесь на службе Коса? — спросил второй, указывая на наши с Марком нарукавные повязки.

— Даже те, кто служат Косу, могут оставаться мужчинами, — заметил я.

— Верно, — признал он.

— Но Вы-то, конечно, из Ара, — предположил первый.

— Нет, — отмахнулся я от такой чести. — Я из Порт-Кара.

— Этого логова пиратов? — удивился второй. — Рассадника головорезов!

— Вообще-то в Порт-Каре теперь есть Домашний Камень, — напомнил я.

— Это уже больше того, что есть у Ару, — вздохнул первый.

— Если Вы из Порт-Кара, — сказал второй, — то я говорю — Слава Порт-Кару!

— Слава Порт-Кару! — прошептал третий.

— Но ваш товарищ точно из Ара, — заявил четвёртый.

— Нет, его товарищ не из Ара, — сердито проворчал Марк. — Я из Форпоста Ара! Слава Форпосту Ара!

— Город предателей? — удивлённо спросил первый.

Рука Марка метнулась к эфесу меча, и я в самый последний момент успел остановить его, схватив за запястье.

— Форпост Ара никогда не был городом предателей! — прорычал мой друг. — Это скорее народ Ара предал нас!

— Достаточно этого, — прошептал я ему.

— Если Вы из Форпоста Ара, — сказал первый, — то я также говорю — Слава Форпосту Ара!

Марк расслабился, и я выпустил его запястье.

— Слава Порт-Кару и Форпосту Ара! — поддержал второй мужчина.

— Да! — воскликну третий.

— Слава Ару, — ответил я.

— Да! — прошептали люди, озираясь вокруг себя. — Слава Ару!

Послышался хруст разрываемой бумаги. Обернувшись, я увидел, как совсем молодой парень сорвал одно из объявлений с доски сообщений. Затем он вытащил нож и, ничуть не смущаясь нашим с Марком присутствием, нацарапал дэльку. Сделав это, он повернулся к нам лицом и, взмахнув ножом, воскликнул:

— Слава Ару!

— Тише, парень, — предупреди я его.

Откуда мне было знать, кто мог его услышать? Шпионы могли быть где угодно.

— Я готов крикнуть это снова! — заявил он.

— Нож — это не более чем нож, — намекнул я, — потому что он не издаёт звука.

— Слава Ару! — проворчал парень и, вложив свой нож в ножны, отвернулся и ушёл прочь.

А мы оценили вырезанную им дэльку.

— Слава Ару! — слышался шёпот в толпе. — Слава Ару!

Меня не могло не порадовать, что не вся молодежь Ара оказалась под влиянием Коса. Похоже, что сердца, по крайней мере, некоторых из них, жёг огонь, называемый патриотизмом. Как тут не вспомнить, что некоторые давая клятву гражданства, поворачивались в сторону далёкого Коса, куда увезли их Домашний Камень. Другие, на улицах и в переулках, могли преподать уроки храбрости старшим.

— Вы рассказывали, — напомнил я мужчине, — про ветерана, которого должны были арестовать для допроса, и который, выхватив спрятанный меч, убил двух косианцев и исчез.

— Да, — кивнул тот.

— Имя его знаете? — спросил я.

— Плиний, — не стал скрывать мой собеседник.

Это мне показалось интересным, поскольку с одним Плинием я был знаком по дельте. Впрочем, в Аре можно встретить много людей с таким именем.

Пожав плечами, я снова взглянул на непокорную дэльку глубоко врезавшуюся в доски.

— Не думаю, что хотел бы оказаться на месте того, кто попадётся рядом с этой дэлькой, — намекнул я, — столь заметной на досках объявлений, и столь свежевырезанной.

— Верно, — послышались понимающие голоса со всех сторон, и толпа быстро рассеялась.

— Честно говоря, я опасаюсь репрессий, — признался Марк, разглядывая дэльку.

— Пока рано, — успокоил его я. — Это противоречит основным принципам политики правительства.

Смысл здесь был в том, что Кос — это друг и союзник Ара, что он и Ар, несмотря на прежние разногласия и ошибочные пути Ара, столь великодушно прощенные теперь, являются братьями. Данный постулат был несовместим с репрессиями. Одно дело обкладывать налогами, обирать и конфисковывать от имени различных прав и моральных принципов, якобы в интересах обеих сторон, и совсем другое, чтобы предписать серьезные репрессии против граждан, предположительно, союзного государства.

— Однако я не сомневаюсь, что рано или поздно, говоря твоими словами, Кос должен выпустить свои когти, — заметил мой друг.

— Боюсь, что так оно и будет, — кивнул я. — Но к тому времени, я надеюсь, Ты уже будешь вне города и с Домашним Камнем Форпоста Ара.

— И когда же Ты начнёшь работать над этой частью своего плана? — сразу заинтересовался он.

— Мы уже над этим работаем, — заверил его я, и тут же, вытягиваясь во фрунт, крикнул: — Хо!

Я приветствовал десяток кадровых косианских солдат появившихся на проспекте.

— Сюда! Сюда! — позвал я их.

Двое из косианцев повернули в нашу сторону и поспешили пересечь проспект.

— Обратите внимание! — сказал я, тыкая пальцем в доску.

— Ещё одна проклятая дэлька! — зло сплюнул унтер.

— И прямо на досках, — поддержал я его возмущение.

— Вы здесь давно? — осведомился он.

— Никак нет, — ответил я.

— Видели, кто это сделал? — спросил десятник.

— Никак нет, — повторил я.

— Трусы сразу разбежались, — проворчал он, оглядывая округу.

— Все они трусливые урты, — бросил его заместитель.

— Это — всего лишь дэлька, — пожал я плечами.

— Их стало слишком много в округе, — поморщился десятник.

— Это — всё, что они могут поделать, — усмехнулся его подчиненный.

Унтер-офицер присмотрелся к дэльке.

— Прорезано глубоко и быстро, — прокомментировал он, — с силой и, вероятно, с ненавистью.

— Не сомневаюсь, что эти знаки — дело рук одиночек, — заметил его товарищ.

— Зато их могут видеть очень многие, — буркнул его командир.

— Ну и чего нам бояться? — пожал плечами косианец.

— Я хочу, чтобы эту доску заменили, — сказал десятник.

— Можем ли мы продолжать наше дежурство? — спросил я у него.

— Да, — бросил тот, даже не посмотрев в мою сторону.

Мы с Марком повернулись и продолжили двигаться на юг по Проспекту Центральной Башни, как мы это и делали первоначально, согласно маршруту патруля.

— Какие шаги предпримет Кос? — поинтересовался мой друг.

— Скоро они проведут городские чемпионаты между различными палестрами, — ответил я.

— И что дальше? — не отставал от меня он.

— Это — явный шаг, — пояснил я. — Внешне они будут делать вид, что всё в порядке, что ничего особенного не произошло и не происходит.

— Это понятно, — кивнул юноша.

— Тем временем, я ожидаю, — продолжил я, — они обратят своё внимание на вопросы внутренней безопасности.

— Тому косианцу очень не понравился вид дэльки, — усмехнулся Марк.

— Ты думаешь, что он боится? — уточнил я.

— Нет, — признал он. — Я так не думаю.

— Возможно, он боялся бы больше, если бы она была вырезана с большей тщательностью и методичностью.

— Возможно, — сказал Марк.

— Одно дело спорадический протест, — заметил я, — и совсем другое, иметь дело с решительным, тайным, организованным противником.

— Таким, как косианские пропагандисты, агенты и шпионы во время войны? — осведомился юноша.

— Точно, — согласился я.

— Проблема только в том, что нет никакого такого решительного, тайного и организованного противника способного бросить вызов Косу, — вздохнул Марк.

— А вот этого я не знаю, — сказал я.

— Ну, нас-то таковым противником назвать нельзя, — пожал он плечами.

— Нет, — признал я. — Мы на такого не тянем.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказал мой друг.

— Похоже, этот вопрос уже находится не в наших руках, — улыбнулся я.

— Интересно, — заметил он, подозрительно глядя на меня.

15. Пожар

— Это будет опасно, — предупредил я Марка.

— Я из Форпоста Ара, — буркнул он.

— Боюсь, что то, что мы собираемся сделать сейчас, не будет иметь большого отношения к судьбе Форпоста Ара, — заметил я.

— Вот верёвка, — сунул он мне прямо в руки моток.

На её конце была привязана к однолапая стальная кошка, фактически, не больше, чем простой крюк. Время приближалось ко второму ану. Ночь выдалась облачной и тёмной. Мы находились неподалёку от дома записей.

Этим днем, на Проспекте Турии произошло интересное событие. Телега, предположительно перевозившая личные дела ветеранов дельты, из дома записей в военный штаб, расположенный в Центральной Башне, была окружена группой молодых парней, выкрикивающих лозунги направленные против ветеранов дельты. Всё было очень похоже на то, как это происходило несколько месяцев назад. Тогда тоже вспыхнуло несколько демонстраций под оскорбительными для ветеранов дельты лозунгами, чьим преступлением было то, что они оставались верными Домашнему Камню и что они оказались столь глупы, что служили Ару и пострадали за него на севере. Те демонстрации, конечно, были тщательно спланированы и организованны на Косе, и спровоцированы косианскими агентами в Аре. Такие демонстрации, несмотря на очевидную веру многих из их участников, никогда не вспыхивают по волшебству, в ответ на некие неуместные условия. Это всегда чётко структурированные события, служащие определённым целям. Короче говоря, эти парни, которых насчитывались несколько десятков, окружили телегу и её охранников, выкрикивая упрёки против ветеранов дельты, плюя на бумаги и занимаясь прочим непотребством. Охранники, скорее всего — косианцы, несколько растерялись, не зная, как реагировать на эту демонстрацию. Поначалу, они попытались оттеснить рьяную молодёжь от своей повозки, но те легко просочились сквозь их строй, одновременно их самих, чествуя как героев. В результате, пара особо резвых демонстрантов, по-видимому, самых преодоленных ненавистью, запрыгнули на телегу со свитками и принялись рвать их и швырять в собравшуюся толпу. В следующий момент кто-то принёс факел. Мы с Марком, заранее зная о движении телеги, должны были занять позицию около досок сообщений. Стражники уже схватились за мечи, но офицер остановил их. В конечном итоге, бумаги были сожжены, и молодые сорванцы ушли с триумфом, распевая гимны во славу Коса. Кстати, я узнал первого из тех парней, что запрыгнули на телегу. Это был тот самый, который за несколько дней до этого, вырезал бунтарскую дэльку на одной из досок объявлений на Проспекте Центральной Башни.

— Это — храбрые парни, — сказал я Марку немного позже.

— Конечно, — не мог не согласиться он, — жаль только, что уничтоженные бумаги не были личными делами ветеранов дельты.

— Да, жаль, — признал я. — Но те не стали бы перевозить в открытую.

— Тогда какова была цель всего этого? — поинтересовался Марк.

— Многие связывают ветеранов дельты с Бригадой Дельта, — пояснил я. — Несомненно, это была ловушка расставленная Серемидием. Мнимой перевозкой бумаг, которые могли раскрыть личности ветеранов дельты к месту более безопасного хранения, он надеялся спровоцировать нападение Бригады. Заметил, как много было охранников около телеги, намного больше, чем можно было бы ожидать. А ведь было ещё очень много других, если я не ошибаюсь, которые двигались в толпе, в простых одеждах, прикрывая оружие плащами. Во всяком случае, двигались они параллельно с телегой.

— И как Кос воспримет эту демонстрацию? — спросил мой друг.

— Это не было вооруженное нападение, — пожал я плечами. — Демонстранты сплошь были молоды и казались искренними. Кос может даже посчитать случавшееся, как очко в свою пользу. Они ничего не потеряли и очевидно получили подтверждение эффективности своей пропаганды.

— Ты думаешь, Серемидия так легко одурачить? — осведомился Марк.

— Нет, — усмехнулся я. — Я так не думаю.

— А Убару? — уточнил он.

— Понятия не имею, — пожал я плечами.

— На прошлой неделе она появилась на состязаниях палестр, — напомнил мне юноша.

— Нет, — заверил его я. — Это была некая женщина в её одеждах.

— С чего Ты взял? — удивился Марк.

— Она была в сандалиях, — объяснил я, — и на хорт выше Убары.

— Ты так точно знаешь, как выглядит Убара? — спросил он.

— Когда-то видел вблизи, — неопределённо ответил я.

— Ты уверен? — переспросил воин.

— Я знаю, — заверил его я, — она почти натолкнулась на меня.

— Храбрый поступок, — прокомментировал он, — приблизиться к ней так близко.

— Вообще-то, это она ко мне приблизилась, — усмехнулся я, — я просто стоял в стороне. Эта женщина прошла мимо вместе с телохранителями.

— А что, если бы это была настоящая Убара, и она узнала бы тебя? — проворчал мой друг.

— Моё лицо по большей части было прикрыто капюшоном, — успокоил его я, — да и не думаю я, что могла бы возникнуть опасность этого. Это не могла быть настоящая Убара.

— Почему Ты так решил? — полюбопытствовал он.

— Прошли те времена, когда Кос мог позволить себе рисковать ей публично, — усмехнулся я.

— Из-за Бригады Дельта?

— Конечно, — кивнул я. — Кроме того, в городе растёт ненависть к «нашей дорогой Убаре».

— Тогда где она теперь может находиться? — спросил Марк.

— Рискну предположить, что в Центральной Башне, — ответил я.

— Фактически, как заключенная? — предположил он.

— Думаю, практически так же, как в те времена, когда она опозоренная была изолирована там Марленусом, — усмехнулся я.

— Но она — всё ещё Убара, — заметил мой друг.

— Конечно, — кивнул я, — под Косом.

— Как Ты думаешь, где держат личные дела ветеранов? — поинтересовался молодой воин.

— Понятия не имею, — проворчал я.

— Зачем же мы тогда идём в дом записей с веревкой и кошкой? — осведомился он.

— Они могут быть там, — предположил я.

— Ты ввязываешься в такую авантюру, которая может оказаться не только ненужной, но, возможно, и бессмысленной, только чтобы не отдать эти бумаги в руки косианцев?

— А я и не просил меня сопровождать, — буркнул я.

— Ты можешь быть серьезным? — вспылил Марк.

Тот факт, что Серемидий, если, конечно, я правильно просчитал его действия, расставил такую ловушку на Бригаду Дельта, положив в неё в качестве приманки мнимые личные дела ветеранов, указывал на то, что он довольно серьезен в своих подозрениях в отношении выживших в дельте, и что он может начать действовать против них.

— Не все их них такие уж плохие парни, многие вообще не из Ара, а из других городов, — сказал я. — Даже из Форпоста Ара.

— Возможно, — проворчал мой друг.

— Точно, — заверил я его.

— И каков твой план? — поинтересовался он, переходя к делу.

— Подобраться к дому отчетов по соседним крышам, таким образом, оставив в стороне патрулируемые улицы, — объяснил я, — затем, забросить туда кошку с крыши соседнего здания, перебраться по верёвке и, спустившись в атриум, попасть внутрь.

Атриум дома отчетов, это я разведал заранее, был открытым, как во многих общественных и частных гореанских зданиях на юге. Он служит, чтобы допустить свет внутрь помещений. Но конкретно в этом доме, атриум был открыт не полностью, имея наклонную крышу по периметру. Это так называемый дисплювиатный атриум. Основная часть дождевой воды стекает за пределы здания, оставляя большую площадь атриума сухой. А заодно и облегчает мне использование веревки и кошки. Альтернативой является атриум не имеющий крыши вообще, называемый имплювиатным. Здесь уже в центре имеется бассейн для сбора дождевой воды. Ну и следует отметить, что в такой двор сверху по верёвке попасть сложнее, просто не за что зацепить кошку.

— Ты уверен, что сможешь найти нужные бумаги? — спросил Марк.

— Нисколько, — пожал я плечами.

— Надеюсь, Ты не собираешься выносить их все?

— Нет, конечно, — отмахнулся я, — это был бы непрактично.

— То есть Ты собираешься сжечь их? — заключил он.

— Правильно, — кивнул я.

— А как Ты собираешься определить, что именно надо сжигать? — уточнил мой друг.

— Не думаю, что это будет большой проблемой, — усмехнулся я.

— Почему нет?

— Я планирую сжечь всё здание, — объяснил я.

— Понятно, — протянул Марк. — А что, если огонь перекинется на соседние здания, а потом по всему району и дальше? Ты собираешься сжечь Ар дотла?

— Об этом я не подумал, — признал я.

— Ладно, — сказал он. — Трудно подумать обо всём.

— Это точно, — согласился я с ним.

Марк был прав, конечно.

— А что, если бумаги уже переправлены в Центральную Башню, — поинтересовался воин, — и они теперь в штабе?

— Я не исключаю, такой возможности, — признал я, отчего мой друг застонал. — Но они по-прежнему могут быть здесь.

— Надеюсь, Ты не планируешь спалить заодно и Центральную Башню? — съязвил он.

— Конечно, нет, — усмехнулся я. — В конце концов, если они уже давно там, то они, скорее всего, уже скопированы, причём возможно не раз, и кто теперь может знать, где эти копии могут храниться, там или где-то ещё в городе. Кроме того там полно рабынь.

— Ага, таких как Убара? — поинтересовался Марк.

— Да, — буркнул я, и внезапно остановился.

— Что? — спросил мой друг, немедленно выхватывая меч.

— Прислушайся, — шепнул я ему.

Звук шагов приближался. Быстро. Мы отпрянули к стене. Как раз вовремя. Мимо нас в темноте проскользнула чья-то крупная мускулистая фигура.

Я не был до конца уверен, но мне она показалось знакомой. Где-то, когда-то я уже видел этого человека.

— Похоже, не все соблюдают комендантский час, — заметил Марк.

— Например, мы с тобой, — усмехнулся я.

— У нас хотя бы есть нарукавные повязки, — напомнил он, убирая меч.

— Кажется, ещё кого-то несёт, — прошептал я, и мы снова шарахнулись в тень.

Действительно, вскоре на улице появилась ещё одна крупная мужская фигура. Мужчина, приблизившись к нам, внезапно выхватил меч. Этот оказался наблюдательнее первого, и обнаружил нас среди теней. Наши с Марком клинки тоже, покинули ножны. На мгновенье мужчина пораженно замер. Впрочем, надо признать, я был ошеломлён не меньше. Затем он, не пряча оружие в ножны, поспешил прочь.

— Думаешь, есть другие? — шёпотом спросил юноша.

— Вероятно, — ответил я, — но они, скорее всего, на других улицах, каждый отходит по своему маршруту.

Марк снова вложил свой меч в ножны. Я тоже последовал его примеру.

— Ты узнал того, что шёл первым? — спросил я Марка.

— Нет, — мотнул он головой.

— Мне показалось, что это один из крестьян, пошедший в армию Ара добровольцем, — сообщил я ему. — Я видел его за стенами. Он пришёл с запада, выжив в последнем сражении войск Ара, закончившемся поражением.

Я всё же вспомнил его, того косматого огромного мужчину. Он ещё весьма своеобразным способом победил в аттракционе по стоянию на бурдюке, просто разрезав его. Мне вспомнилось вино, разлившееся по земле, словно кровь. А он стоял на сдувшейся коже и, глядя на нас безумными глазами, твердил: «Я победил». Он был из крестьян. Я ожидал, что он скорее оставит окрестности города, чем пойдёт внутрь. Впрочем, наверняка его деревня, была расположена где-то поблизости и была разграблена и сожжена фуражирами. В конечном итоге, именно в таких деревнях, Ар набирал своих последних рекрутов для своей последней армии. В действительности, именно там и можно было найти много достаточно сильных и нестарых мужчин, знающих как обращаться с оружием.

— А Ты узнал шедшего вторым? — осведомился Марк.

— Думаю да, — кивнул я.

— Похоже, что и он тоже тебя узнал, — заметил юноша.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Плиний, — озвучил он, — из дельты.

— Точно, — кивнул я.

— Я слышу крики, — сообщил Марк.

— Ага, а теперь ещё и сигнальный рельс, — добавил я.

— Смотри туда! — указал парень.

— Вижу.

Небо на востоке покраснело. Вот только эта краснота мерцала и пульсировала.

— На рассвет не похоже, — мрачно констатировал Марк.

— Думаю, что нам можно возвращаться в нашу комнату, — усмехнулся я.

Мимо нас пронеслась группа из нескольких мужчины, направлявшихся на восток, в сторону сияния. Теперь звон уже летел со всех сторон.

— Вообще-то комендантский час всё ещё действует, — заметил Марк.

— Что-то я сомневаюсь, что теперь кому-то до него есть дело, — сказал я.

— Что происходит? — крикнул я мужчине, спешившему мимо нас с фонарём в руке.

— Разве Вы не слышали? — удивился он. — Дом записей. Он охвачен пожаром!

— Возможно, есть повод завалиться в таверну, — намекнул Марк.

— Не плохо бы, но они теперь закрываются в восемнадцатом ане, — проворчал я.

— Верно, — раздражённо буркнул мой друг.

Можно предположить, что больше всех законом о комендантском часе были расстроены трактирщики, потерявшие значительную часть своих прибылей. С другой стороны, им ничего не мешало открыться раньше.

Придерживая верёвку с кошкой под своим плащом, я последовал за Марком назад к району Металлан, полностью разделяя его огорчение. Действительно, неплохо было бы провести этот вечер в пага-таверне, наслаждаясь извивающимися телами бывших свободных женщин Ара. Было забавно видеть свисавшие со шнура, обернутого несколько раз и завязанного на узел на их лодыжках, металлические просверленные кружочки, которые мы сами им и подвешивали, в награду за хорошее обслуживание. Пять таких медальонов можно было бы купить всего за бит-тарск. Перед закрытием таверны тех женщин, у которых не было, по крайней мере, десяти таких кружочков пороли плетью. А как призывно они звенели, когда женщины двигались!

16. Окрестности рынка Тэйбан

— Хо! — кричал наёмник. — Смотрите все! Мы поймали одного из Бригады Дельта!

— В сторону! В сторону! — кричал его товарищ, оттесняя людей.

— Что, никто мне не поможет? — кричал какой-то бородатый связанный мужик, дёргаясь в захвате первого из наёмников. — Здесь что, нет мужчин?

Мы находились на пересечении Тэйбан и Венактикуса, на юго-западном углу Сулового Рынка Тэйбан. Дело было на второй день недели утром, только-только пробил восьмой ан. Естественно в таком месте в такое время людей здесь было множество.

— Незамысловатенько, — прокомментировал Марк, — эти олухи, даже не гвардейцы, так смело, и так открыто, ведут своего «пленника» в этот район, где враждебность к Косу и так зашкаливает.

— Согласен, очевидная нехватка воображения, — подержал я его.

— Отпустите меня! — кричал бородатый этим двум наёмникам. — Я требую освободить меня!

— А ну, заткнись, презренный слин! — крикнул один из конвоиров, нанося тому удал по лицу тыльной стороной ладони.

Пленник дёрнулся так, словно он был поражен с немалой силой.

— Слин, предатель Коса! — рявкнул на него другой наёмник, добавляя удар с другой стороны, отчего бородач снова дёрнулся.

— Думаю, что в подобной ситуации, я бы ударил его сильнее, — заметил мой друг.

— Отпустите его! — выкрикнул торговец тур-пахами, пытаясь выкарабкаться из-за корзин полных похожих на виноградные листьев.

— Не вмешивайся! — грозно предупредил его один из наёмников.

— Назад, проклятые патриоты Ара! — закричал другой.

— Смотрится смешно и странно, — усмехнулся Марк, — у пленника на руке нарукавная повязка с дэлькой.

— Несомненно, именно по ней наёмники опознали в нём члена Бригады Дельта, — пожал я плечами.

— Что и говорить, работа Серемидия была бы намного проще, — фыркнул юноша, — если бы все парни из Бригады Дельта были настолько любезны.

— Ага, а ещё они могли бы носить униформу, — предложил я, — чтобы их легче было собирать.

— Их только двое! — закричал бородач. — Заберите меня у них! Спрячьте меня! Слава Бригаде Дельта!

Однако никто в толпе не казался готовым столь же смело повторить этот лозунг, но настроения людей трудно было перепутать. Явно сквозило сочувствие к пленнику, и гнев на наёмников, и, на мой взгляд, высока была вероятность того, что цепляясь одно за другое, это могло вылиться в неприятные последствия, что заставило бы принимать меры.

— Помогите! Помогите! — выкрикивал пленник. — Есть здесь настоящие мужчины Ара!

Один из посетителей рынка встал на пути конвоира, который зло оттолкнул его в сторону.

— Посторонись! Дай дорогу! — крикнул при этом наёмник.

— Отпустите его! — выкрикнул кто-то.

Вокруг двух наёмников и их пленника начала собираться толпа.

— Моё единственное преступление в том, что я люблю Ар и верен ему! — закричал бородач.

— Освободите его! — слышались крики из толпы.

У многих в руках появились посохи, простое оружие, но которое может стать необыкновенно ловким, стремительным и опасным в руках того, кто умеет им пользоваться. В конце концов, что и ожидаемо, большинство продавцов на рынке были крестьянами, доставившими сюда продукты из-за стен. Фактически, у них теперь не возникало проблем с тем, чтобы попасть в город. Стены местами были разобраны до уровня земли, а там где ещё нет, можно было подняться по кучам щебня. Относительно посоха, можно добавить, что он служит не столько в качестве оружия, сколько, и гораздо чаще, в качестве именно посоха в пути. Кроме того, часто его используют как коромысло для переноски корзин с товаром. Кстати, есть мужчины, настолько умудренные во владении с таким посохом, что они могут дать фору многим фехтовальщикам. Мой друг Турнок, оставшийся в Порт-Каре, как раз из таких. Трудно подсчитать, сколько внезапных и быстрых ударов отвесил он мне во время наших с ним учебных поединков на палках. В конечном итоге, под его опекой, я набрался опыта и стал весьма неплохо владеть этим оружием, позволявшим, во всяком случае, эффективно защищаться. Но, тем не менее, не хотел бы я встретить на своём пути подобного Турноку товарища, если бы каждый из нас был вооружён только посохом. Лично я предпочитаю клинок. Тем более что при прочих равных условиях меч — оружие куда более опасное. В действительности, самое опасное крестьянское оружие — это большой лук, он же крестьянский. Именно благодаря ему, у тысяч деревень на Горе есть свои собственные Домашние Камни.

— Отпустите его! — крикнул ещё один мужчина.

— Что с ним будет? — спросил другой.

— На кол посадят, можешь не сомневаться, — бросил один из наёмников.

— Нет! Нет! — послышались мужские крики из толпы.

— Интересно, а эти наёмники понимают, в какой опасности они оказались? — поинтересовался Марк.

— Полагаю, что им хорошо заплатили, — пожал я плечами. — В противном случае, это, конечно, эксплуатация в чистом виде.

— Спасите меня! — надрывался бородач. — Не позвольте им увести меня! Спасите меня, если здесь есть настоящие мужчины Ара!

— Назад, слины Ара! — заорал наёмник державший пленника.

— Назад! — крикнул второй.

— Пожалуй, они не очень благоразумны, — заметил Марк.

— И не слишком учтивы, — добавил я.

— На помощь! — взывал пленник к толпе, вырываясь из рук своего конвоира.

Руки мужчины были связаны за спиной. Кроме того были и ещё несколько верёвок на его торсе, притягивающие его руки к бокам.

— Во всём этом я вижу один обнадеживающий сигнал, — сказал мне Марк. — В народе явно присутствует сочувствие к Бригаде Дельта.

— Согласен, — кивнул я.

— Помогите! — продолжал надрываться пленник.

— Ты не заметил, присутствия здесь переодетых стражников? — поинтересовался я у Марка.

Сам я давно пытался вычислить их в толпе. Мой друг также всё время присматривался к толпе и окрестностям.

— Мне так не кажется, — наконец сообщил он.

— В таком случае, — усмехнулся я, — может пора снять наши нарукавные повязки, вывернуть плащи и приспособить шарфы на лица? Наш выход!

— Точно, — мрачно кивнул Марк, — похоже, бедняге отчаянно требуется наша помощь.

Через мгновение наши нарукавные повязки исчезли, а мы, внеся определенные коррективы в наш внешний вид, уже протолкались сквозь толпу.

— А ну отпусти его! — грозно крикнул я.

Не зря же я когда-то путешествовал с труппой Бутса Бит-тарска. Правда, следует признать, что моя попытка свелась к нулю.

— Ты кто такой? — выкрикнул один из наёмников.

Думаю, что он тоже неплохо справился со своей ролью.

Конечно, он тоже знал, кого ему следует ожидать, во всяком случае, в этой ситуации. Лицо пленника внезапно просияло. Принимая во внимание наши прикрытые шарфами лица и обнажённые мечи, трудно было усомниться относительно того, кем мы могли оказаться.

— Бригада! — ликующий шёпот прошелестел по толпе, разбегаясь от нас во все стороны.

— Руки прочь от него! — выкрикнул кто-то из собравшихся.

Какой-то парень рядом с нами крутанул своим шестом, выписав в воздухе восьмёрку. У меня было подозрение, что теперь толпа не пойдёт на уступки наёмникам, и я опасался, что ещё немного и, в конечном итоге, от них останется мокрое место. Однако, несмотря на явно ощутимую злость людей, складывалось впечатление, что они не замечали нависшей над ними реальной опасности. Какое-то откровенное неуважение, казалось, испытываемое ими к мужчинам Ара, сквозило в их действиях. С другой стороны, я не исключал того, что они читали толпу лучше меня. Хотя в последнем я, честно говоря, сильно сомневался. Пожалуй, я намного больше их знал о настроениях в городе. И со своей стороны, учитывая моё понимание настроений в Аре, напряжённости ситуации, накопившегося в народе раздражения, я чувствовал готовность людей в любой момент взбунтоваться. Это напоминало потемневшее предгрозовое небо, которое вот-вот, без всякого предупреждения, могло разразиться молнией и громом. Фактически, я полагал, что мы Марком спасали этих наёмников.

— Мы уступаем превосходящей силе, — пошёл на попятный первый наёмник.

— У нас нет другого выбора, — тут же, с очевидной покорностью судьбе, поддержал его второй, удерживавший пленника.

Победный, восторженный ропот пробежал по толпе.

— Эй, нас тут только двое, — заметил я наёмнику, который, насколько я понял, был из них двоих старшим, и предложил. — Давай хоть железом позвеним.

— Нет, нет, в этом нет нужды, — заверил меня он.

— У вас здесь, кажется, слишком много союзников, — указал его товарищ.

— Уверен, что они окажутся добрыми малыми и не станут вмешиваться, — предположил я.

— Точно, мы не будем вмешиваться! — с энтузиазмом поддержал меня человек из толпы.

— Освободим для них место, — предложил другой, и толпа начала раздаваться в стороны.

— Я же сказал вам, мы отдаём пленника, — заявил первый, несколько недовольно. — Мы отдаем его вам. Понятно?

— Да понятно, чего уж, — усмехнулся я.

— Мы уступаем превосходящей силе, — повторил он.

— У нас нет другого выбора, — закивал второй.

— Ну и замечательно, — махнул я рукой, и оба наёмника развернулись и быстро исчезли в толпе.

— Теперь вам стоит поторопиться, — посоветовал один из мужчин, окружавших нас. — Они сообщат стражникам и возвратятся с подкреплением.

— Я так не думаю, — отмахнулся я.

Многие в толпе озадаченно уставились на меня.

— Благодарю вас, братья! — воскликнул пленник. — Но наши братья из Ара правы! Мы должны бежать! Возьмите меня с собой! Спрячьте меня!

Вопреки ожиданиям толпы и пленника, мы с Марком, никуда не торопясь, вложили свои мечи в ножны.

— Надо спешить! Развяжите меня! Скорее бежим отсюда! — канючил пленник.

— Мне кажется, Ты не слишком хорошо связан, — отметил я, осматривая его путы.

— Эй, что Вы делаете? — возмутился он и закашлялся.

— Вот теперь, — сообщил я ему, — Ты правильно связан.

Поражённый бородач сделал отчаянную попытку бороться, но почти сразу понял свою беспомощность.

— Что всё это значит? — спросил он.

— Что Вы делаете? — удивлённо спросил меня кто-то из толпы.

Но я не ответил и, наклонившись и сдвинув лодыжки пленника вместе, накинул на них петли так, чтобы он не мог развести ноги больше чем на хорт или два. Бежать он, понятное дело не мог, но стоять — вполне.

— Развяжите меня! — снова задёргался бородач. — Мы должны бежать!

— Ты из Бригады Дельта? — спросил я у него.

— Да, — поспешил он заверить меня, — как и вы сами!

— Почему Ты так решил? — осведомился я.

— Но вы же спасли меня, — опешил пленник.

— Ты оцениваешь себя как спасённого? — язвительно поинтересовался я.

— Ну конечно же, вы оба, как и я сам, из Бригады Дельта! — воскликнул он.

— Не думаю, что я тебя знаю, — заметил я.

— Наверное, я просто не из вашего отряда, — предположил пленник.

— Или мы не имеем никакого отношения к Бригаде Дельта, — намекнул я.

— Но кто же вы тогда? — спросил он.

— Например, мы — лояльные жители Ара, — подсказал я, — считающие наступившие в городе порядки вполне подходящими и правильными, а следовательно ненавидящие Бригаду Дельта, и настроенные против неё, и видящие в ней угрозу Ару, гармонии и миру, а также вызов имперскому правлению Коса и большой дружбе и союзу двух великих убаратов?

— Он говорит, как написано на досках сообщений, — ошеломлённо заметил один их собравшихся.

— Во всяком случае, как большая часть из них, — согласился другой.

— Я думал только малодушные или наивные подростки могут всерьёз относиться к этой пустой болтовне, — проворчал третий.

— Ничего не понимаю, — растерянно пробормотал пленник.

— Ты за старый Ар или за обновлённый? — уточнил я, обращаясь к нему.

— Я из Бригады Дельта! — заявил он. — И есть только один Ар, старый Ар, истинный Ар!

— Да! — воскликнул кто-то в толпе.

— Храбрый парень! — похвалил другой мужчина.

— Освободите его, наконец, и спрячьте! — настаивал третий.

— Нет, — вдруг остановил их пленник. — Они правы. Они должны удостовериться во мне! На их месте я сделал бы то же самое.

— Так пусть удостовериваются побыстрее, — проворчал четвёртый. — Времени-то нет!

— Не беспокойтесь, — постарался успокоить я толпу.

Наш пленник выпрямился, и теперь стоял почти гордо и уверенно. Он заподозрил, что его ожидает простая проверка. Фактически, так оно и было, только не в том смысле, как он предполагал.

— Значит, Ты признаёшь, — уточнил я, — что единственный и истинный Ар, это старый Ар, который был предан и который является противником Коса?

На мгновение пленник побледнел, но быстро пришёл в себя и смело заявил:

— Да, это и есть истинный Ар.

— То есть Ты также признаёшь, что Серемидий и Убара предатели Ара и марионетки Коса?

— Конечно, — ответил он, запнувшись на мгновение.

В этот момент у многих в толпе перехватило дыханье. Похоже, что, несмотря на то, что в толпе нашлось бы немного тех, кто не был бы готов негодовать и, насколько возможно, выступать против Коса, но даже они так и не смогли полностью осознать всей глубины и степени измены, которая поспособствовала поражению их города. Мне показалось правильным добиться этого признания пленника перед ними. Безусловно, это понимание было не в новинку для косианцев проживавших в Аре, как и для многих из тех граждан Ара, которые были склонны анализировать ситуацию.

— Измена со стороны Серемидия? — растерянно переспросил кто-то.

— Талена предательница? — ошарашено проговорил другой.

— Да! — подтвердил пленник.

— Теперь ясно, что он из Бригады Дельта, — заключил один из мужчин. — Освободите его!

— Ты хочешь, чтобы мы тебя спрятали? — спросил я бородача.

— Да, — кивнул он.

— Распространить на тебя наше доверие, привести тебя в наши тайные убежища, ознакомить тебя с нашими планами, представить нашим лидерам, нашим исполнителям, рассказать про наши секреты и линии связи? — перечислил я.

— Только если позже Вы посчитаете меня достойным такого доверия, — добавил пленник.

Последним вопросом, я надеялся принудить толпу прийти к выводу, что Бригада Дельта представляла собой решительную, дисциплинированную, обширную и хорошо организованную силу в Аре, ту, которая могла бы реально вселить надежду в людей и страх в души оккупантов. На самом деле, я, конечно, понятия не имел о характере, степени, мощи или ресурсах Бригады Дельта. Честно говоря, я даже не был уверен, что такая организация вообще существует. Ещё недавно мы с Марком думали, что это мы были Бригадой Дельта. Конечно, в то время, действительно никакой организации не было. Но потом выяснилось, что от имени Бригады Дельта совершается множество действий, нападений, актов саботажа, и прочего, к чему мы не имели никакого отношения. Вероятно, это были действия людей или целых групп, судя по тем сведениям, что долетали до нас, скорее всего патриотов, а может быть и преступников или дураков, но тоже никак не организации. Но внешне, создавалось впечатление согласованных действий указывавших на существование некоего «подполья». Хотя, на мой взгляд, всё это было сделано небольшой группой людей, по-видимому, в основном ветеранов компании в дельте, заинтересованных в создании помех Косу в их идентификации.

— Ты был в дельте? — задал я следующий вопрос.

— Конечно, — кивнул бородач.

— Кто командовал авангардом? — спросил я.

— Лабений, — ответил он, — из этого города.

— Кто был его первым заместителем?

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Я не был в авангарде.

— Кто командовал семнадцатым полком? — осведомился я.

— Этого я не помню, — ответил пленник.

— Вининий? — напомнил я.

— Да, — обрадовался он. — Вининий!

— А одиннадцатым полком? — продолжил я допрос.

— Этого я не знаю, — растерялся бородач.

— Торон из Венны, — сообщил я ему.

— Да, точно, — согласился он. — Торон из Венны.

— В каком полку Ты служил? — уточнил я.

— В четырнадцатом, — сказал он.

— И кто им командовал? — поинтересовался я.

— Онорий.

— Кто был его первым заместителем?

— Фульвий.

— Вторым?

— Камилл.

— Ты был со своим полком в тот момент, когда его разгромили на северной границе дельты? — осведомился я.

— Да, — кивнул он.

— С седьмым, одиннадцатым и девятым? — уточнил я.

— Да, — ответил пленник.

После его ответа, я сдёрнул его нарукавную повязку с дэлькой и подсунул её себе за пояс. Затем, я оторвал лоскут от его туники и, затолкав ему в рот, закрепил его же нарукавной повязкой. Глаза бородача непонимающе расширились и испуганно уставились на меня. Ничего не объясняя, я подсёк его ноги, повалив на мостовую и быстро, пока он не опомнился, скрестил и связал его щиколотки. Пленник попытался что сказать, но из-под кляпа донеслось только сдавленное мычание. Он попытался сесть, но пихнул его на спину и, поставив сандалию на грудь, окинул его взглядом. Он тоже смотрел на меня. Теперь этот немаленький мужчина был столь же беспомощен, как слабосильная рабыня.

— Вининий, — сказал я ему, — не командовал семнадцатым, как и Торон — одиннадцатым. Они командовали четвёртым и третьим соответственно. Твои ответы относительно командования в четырнадцатом полку правильны, но четырнадцатый потерпел поражение не на северном краю дельты, а на южном вместе с седьмым, девятым и одиннадцатым полками. А вот на севере были разгромлены колонны третьего, четвёртого и семнадцатого.

Пленник отчаянно задёргался, но всё оказалось бесполезно.

— Это косианский провокатор, — объявил я.

Гневные крики пронеслись над толпой.

Пленник, теперь, по-настоящему пленник, принялся испугано озираться. Он попытался немного приподняться, но смог только оторвать плечи от тротуара, но рассерженные мужчины обступили его, и, уперев в него свои шесты, снова прижали спиной к камням.

— Принесите мешок, — велел я, — и засуньте этого шпиона в него.

— Сейчас принесу, — пообещал какой-то парень, срываясь с места.

— Пусть это будет мешок, который мы используем для мяса тарска, — закричал ему вслед другой.

— Ага, — крикнул тот на бегу.

— Мы повесим это вместе с мясом, — заметил мужчина. — Там он не привлечёт особого внимания.

— Точно, а заодно отобьём хорошо нашими посохами, — мрачно усмехнулся другой, — как мы делаем это с подвешенным мясом тарсков, чтобы оно стало помягче.

— Отличная идея, — засмеялся первый.

— Это, кстати, тоже не привлечёт ничьего внимания, — заметил второй.

— Мы сломаем каждую кость в его теле, — пообещал третий.

— Мы проконтролируем, чтобы утром его нашли в нескольких шагах от Центральной Башни.

— Будет неплохо, — поддержал первый.

— А на мешке, пусть напишут дэльку, — предложил я.

— Так и сделаем! — рассмеялся он.

Через мгновение вернулся парень с мешком, и провокатора, дико зыркавшего глазами, всунули внутрь. Затем, горловину мешка затянули и завязали, и двое крестьян потащили его на противоположную сторону рынка, к мясным рядам, где располагались прилавки мясников.

— А что, если он выживет? — поинтересовался Марк.

— Признаться, я как раз и надеюсь, что он выживет, — пожал я плечами. — На мой взгляд, его сломанные кости, ушибы, кровь, стоны, невнятное бормотанье, отчёт о том, что произошло, его ужас и прочее гораздо лучше послужит Бригаде Дельта, чем его смерть.

— Именно по этой причине Ты устроил ему этот допрос? — полюбопытствовал он.

— Не только, — ответил я. — Он показался мне неплохим парнем, и он действительно знал командиров четырнадцатого полка.

— Для тебя это, конечно, игра, но вот для некоторых других, это уже перестало быть развлечением, — проворчал юноша.

— Ты имеешь в виду тех двоих, которых нашли повешенными в переулке около таверны в районе Анбар? — уточнил я.

— Да, — кивнул он, — окровавленными дэльками вырезанными на груди, — подтвердил он.

— Я тоже слышал об этом, — признал я.

— Предполагается, что они пытались проникнуть в Бригаду Дельта, — сообщил мне Марк.

— Интересно, — кивнул я.

— Боюсь, что это может действительно оказаться делом рук Бригада Дельта, — заметил мой друг.

— Этого я знать не могу, — сказал я. — Но, тоже, не исключаю такой возможности.

— А Ты обратил внимание на поддержку толпой Бригады Дельта? — спросил Марк.

— Да, — ответил я. — А также и на их отношение к наёмникам.

— И к шпиону, — добавил мой друг.

— Конечно, — кивнул я. — Давай надеяться, что он выживет и сделает свой отчет о произошедшем.

— В том числе и об их поддержке ветеранов дельты? — уточнил Марк.

— Да, — согласился я. — Трудно было не заметить, как они его поддерживали, когда он утверждал, что был таковым.

— Это совершенно отличается от того, что было несколько месяцев назад, — заметил Марк.

— Просто за последние месяцы многие в Аре, наконец-то, узнали, что эти парни сделали для них, что они вынесли и насколько город им задолжал.

— Возможно, он задолжал бы им гораздо больше, если бы они бросили преследование косианцев на Воске и остановили их под Торкадино, — проворчал мой друг.

— А Ты догадываешься о том, что теперь должны предпринять косианцы? — спросил я.

— Что? — заинтересовался Марк.

— Я имею в виду на этом этапе игры, — пояснил я.

— И что же?

— Они должны попытаться дискредитировать Бригаду Дельта, — предположил я.

— Ну, конечно, — согласился со мной юноша.

— Но при этом, не идентифицируя её с ветеранами дельты, — добавил я.

— Почему это? — удивился он.

— Из-за поддержки народа, теперь повернувшейся в сторону ветеранов, — пояснил я. — Серемидий без сомнения связывает Бригаду Дельта с ветеранами похода в дельту, и возможно в целом он прав, но он достаточно умён, чтобы понимать, что популярность действий Бригады Дельта увеличила симпатии к ветеранам. Значит, теперь он должен попытаться вбить клин между ветеранами и Бригадой Дельта.

— Каким образом он может добиться этого? — спросил Марк.

— А разве это не очевидно? — поинтересовался я.

— Говори уже, не томи, — понукнул меня он.

— Серемидий нуждается в чем-то или ком-то, — намекнул я, — чтобы разделить Бригаду Дельта от ветеранов дельты.

— Продолжай, — нетерпеливо попросил молодой воин.

— Кроме того, он хочет лишить Бригаду Дельта симпатий населения.

— И что? — спросил Марк.

— Поэтому Бригада Дельты должна быть представлена недружественной Ару силой, инструментом его врагов, — продолжил свою мысль я.

— И кто же будут эти враги? — уточнил юноша. — Уж конечно, не его настоящие враги, я имею в виду Кос и Тирос.

— Напомнить тебе, кто предал Ар на севере? — поинтересовался я. — Какой город открыл свои ворота для экспедиционных войск Коса?

— Никакой, — насупился Марк.

— Форпост Ара! — улыбнулся я.

— Понятно, — проворчал он.

— Скорее всего, должно произойти именно это, — сказал я. — Косу требуется враг для Ара, но не он сам. Ему нужно отвлечь внимание от своей собственной тирании. Если мы отбрасываем ветеранов дельты, остаётся единственный практичный вариант — Форпост Ара. Как Ты знаешь, многие в Аре до сих пор обвиняют Форпост Ара, не только в его мнимой измене на севере, не только в своих текущих проблемах, но и в разгроме в дельте.

— Но это же — абсурд, — возмутился воин.

— Ничуть, если не знать правды, — заверил его я, — а иметь в своём распоряжении только пропаганду Коса и ложь марионеточного правительства засевшего в Центральной Башне.

— Опять твоя каисса? — буркнул он.

— Она самая, — кивнул я. — По сути, к добру или к худу, но своими действиями мы вынудили Серемидия вернуться к идее дискредитации Форпоста Ара.

— Думаешь, во время этой кампании дискредитации они снова выставят Домашний Камень Форпоста Ара? — спросил Марк.

— Несомненно, — заверил его я.

— Ты именно это изначально и планировал? — осведомился он.

— Для пользы нас обоих, — сказал я.

— То есть, для твоей тоже? — уточнил юноша.

— У меня тоже имеется свой интерес в этом деле, — усмехнулся я.

— Подозреваю, что он не имеет никакого отношения к Домашнему Камню Форпоста Ара, — предположил мой друг.

— Нет, — признал я. — Мой интерес лежит несколько с другой стороне.

— Толпа рассеялась, — заметил Марк. — Думаю, что самое время исчезнуть отсюда.

— Ты прав, — кивнул я, и через пару енов, заскочив в простенок между домами и скрывшись от любопытных взглядов, вернули себе нормальный внешний вид, снова превратившись в служащих вспомогательной стражи Ара находящихся на оплате Коса.

— А как Ты планируешь напасть на место показа Домашнего Камня, если, конечно, Серемидий захочет выставить его ещё раз для оскорбления Аром? — поинтересовался мой друг.

— Он его обязательно выставит, — заверил я его.

— И как Ты планируешь нападение на место его показа? — не отставал он.

— А я разве говорил, что планирую на кого-то нападать? — уточнил я.

— Но как же тогда мы его получим? — удивился парень.

— Я собираюсь просто забрать его, — улыбнулся я.

— Забрать? — переспросил он.

— Именно, — кивнул я.

— Ты думаешь, что это пройдёт незамеченным? — осведомился мой друг.

— Пройдёт, — усмехнулся я.

— Каким образом? — не понял Марк.

— Потому, что он по-прежнему будет там, — пожал я плечами.

— Ты безумец, — вздохнул он.

17. Волшебство

— Куда она подевалась! — вскрикнул мужчина.

— Не верю своим глазам! — воскликнул Марк. — Она же мгновение назад была внутри паланкина!

— Тсс, — прошипел я.

— Я не могу понять того, что я увидел на этой улице! — признался он.

Мы с Марком стояли в партере, плечом к плечу с другими зрителями, перед низкой сценой. Позади нас имелись ещё ряды скамей для тех, кто желал, заплатив два бит-тарска, а не один, развлекаться с некоторыми удобствами.

Четверо мужчин в тюрбанах с перьями, величественно, словно ничего необычного не произошло, унесли паланкин, занавески которого теперь были открыты, за кулисы.

— Она исчезла, — удивлённо заметил мужчина, стоявший рядом с нами.

— Но куда и как? — пораженно спросил другой.

— Она же не могла исчезнуть без следа, — сказал первый.

— Но она это сделала! — прошептал третий не без страха в голосе.

Мы находились внутри зала небольшого, знавшего лучшие времена, театра. Собственно весь театр состоял из этого зала длиной ярдов двадцать, да открытой авансцены. Это было уже четвертое подобное заведение, в которое мы зашли за этот вечер. Впрочем, снаружи, на улице тоже хватало всяческих развлечений. Там были установлены палатки, а то и просто столы под открытым небом, на которых главным образом демонстрировали фокусы с мелкими предметами, вроде острак, колец, шарфов или монет. Признаться, я люблю такие вещи, и считаю себя настоящим ценителем тонкости, проворства, ловкости и навыков, которые зачастую вовлечены в создание этих иллюзий.

— Увы мне, — закричал грузный мужчина, ковыляя по сцене, правда от внимательного глаза не могло укрыться, что делал он это с определенной легкостью и изяществом, для своего веса, конечно, — неужели я потерял свою рабыню?

— Найди её! — выкрикнул мужчина из зала.

— Верни её! — поддержал голос с другой стороны.

Как мне показалось, оба мужчины кричали абсолютно серьезно. Возможно, стоит упомянуть, что многие гореане, особенно представители низших каст, имевшие доступ только к «знаниям первого уровня», относятся к подобным зрелищам весьма серьезно, полагая, что стали свидетелями не фокусов и иллюзий, я удивительных феноменов, ставших результатом таланта и силы необычных людей — волшебников или магов. Эта бесхитростность, несомненно, является следствием многих факторов, таких как примитивность их мира, изолированность и редкость городов, несхожесть культур и слабость линий коммуникации. Кроме того, гореане не склонны рассматривать мир как часовой механизм, состоящий из взаимозависимых частей, как большую, правильную, предсказуемую машину, подчиняющуюся уравнениям и абстракциям. Для них мир это скорее азартная игра, необъяснимая, бессмысленная и полная случайностей. Среди его фундаментальных метафор, с помощью которых гореанин мог бы оградить себя от величия и тайны мира, будут вовсе не бездушная машина или смерть, но стебель травы, корень дерева или бутон цветка. Он ощущает мир как живой и реальный. Он рисует глаза на носу своих кораблей, чтобы они могли видеть свой путь. И если он чувствует настолько огромные и пугающие грандиозность и великолепие, то пусть и его корабли увидят и почувствуют, ту необъятность и великолепие, красоту, силу и мощь посреди которой они оказались. Почему там есть что-то? Почему там вообще что-то есть? Почему не ничто? И не будет ли «ничто» более вероятным, более рациональным и более научным? Когда начинается время? Где заканчивается пространство? На линии, на плоскость или на сфере? Не ограничивают ли наши определения реальность? Что, если реальность не знает нашего языка, границ нашего восприятия, ограниченности наших умов? Как получается, что стоит пожелать поднять руку, и она поднимается? Как получается, что набор молекул может кричать от наслаждения в темноте? Гореанин воспринимает мир скорее не как загадку, а как возможность, не как заданную величину, которая должна быть измерена, а как щедрый дар, которым можно насладиться, не как проблему, которую следует решить, а как награду, которая должна быть с благодарностью принята. Также было бы небезынтересно отметить, что средний гореанин, несмотря на свой страх перед Царствующими Жрецами, и то почтение, которое он испытывает к ним, богам своего мира, не думает о них как создателях этого мира, ни как о существах желаниям которых, этот мир подчиняется. Скорее он рассматривает Царствующих Жрецов, как детей этого мира, таких же, как слин, дождь или человек. Ну и последнее наблюдение, касающееся тенденции некоторых гореан принимать иллюзии и фокусы за действительность, состоит в том, что средний гореанин склонен весьма серьёзно относиться к таким понятиям, как честь и правда. Исходя из его культуры и условий жизни, его ценностей, ему зачастую легче именно через эту призму принимать окружающих его людей. В результате, он с большей вероятностью станет жертвой мошенника и шарлатана, чем его более подозрительный и циничный товарищ. С другой стороны я бы не советовал лгать гореанину. Ему это не понравится.

— Я мог бы протянуть руку и дотронуться до неё, — сказал мне Марк.

Честно говоря, я сомневался, что он смог бы это сделать. Хотя мы и стояли не слишком далеко от сцены.

В этой части представления свет, крытый, с белыми занавесками паланкин вынесли на сцену четверо мужчин в украшенных перьями тюрбанах. Свою ношу они установили на сцену, так чтобы сквозь отодвинутые с обеих сторон занавески можно было видеть заднюю стену сцены, драпированную весьма мрачным занавесом. Внутри паланкина, словно скучая, оперевшись на один локоть, восседала стройная девица, одетая в мерцающие белые шелка, и лицом, скрытым под вуалью.

— Наверняка, дамочка из высокородных, — заявил грузный мужчина на сцене.

Его слова были встречены смехом в зале. Свободные женщины почти никогда не появляются на гореанской сцене. Фактически, в большинстве более высоких форм драмы, таких как классические трагедии, вместо того, чтобы позволить женщинам выйти на сцену, хоть свободным, хоть рабыням, женские роли исполняются мужчинами. Впрочем, маски, костюмы, диалоги и прочие детали, конечно, дают понять какие именно роли должны быть приняты как женские. Женщины, конечно, почти всегда рабыни, тоже могут появиться на сцене, но в пантомимах, фарсах и прочих более низких формах сценического искусства.

Меж тем девушка, опираясь на услужливо подставленную толстяком руку, вышла из паланкина, и довольно скучающим взглядом обвела зрителей собравшихся в зале. Её взгляд иначе, чем презрительным назвать было трудно. Естественно по толпе собравшихся прокатился возмущённый гул.

— Уверен, она не может быть моей рабыней, Лицией! — воскликнул артист.

Девушка горделиво вскинула голову, скрытую под капюшоном и вуалью.

— Если Вы — свободны, дорогая Леди, — заговорил толстяк, — пожалуйтесь стражникам на моё оскорбительное поведение, чтобы они могли бы наказать меня плетью, за то, что посмел обращаться к вам, но если, на самом деле, Вы моя Лиция, снимите эти капюшон и вуаль.

Почти имперской грацией она откинула свой капюшон и опустила вуаль.

— Она прекрасна! — не сдержавшись, воскликнул Марк.

Впрочем, он оказался не единственным несдержанным в зале. Другие тоже выражали своё восхищение женщиной не менее бурно.

— Это же — моя Лиция! — закричал толстяк, словно в облегчении прижимая руку к сердцу.

Женщина, не становившись на достигнутом, приспустила ткань ещё немного, обнажив плечи и придерживая одежды перед собой.

— Она не в ошейнике! — послышался возмущённый мужской голос.

— Выпороть её! — закричал другой зритель.

Женщина мгновенно побледнела и задрожала, костяшки её пальцев побелели, настолько она вцепилась в одежды, которые всё ещё удерживала перед собой, но уже через мгновение, она взяла себя в руки и снова вошла в роль. Нетрудно было понять, что она уже успела почувствовать на своей спине укус плети, и знала, на что это было похоже.

— Но, кажется, в обновлённом Аре мы должны уважать рабынь? — с тревогой в голосе, поинтересовался толстяк обращаясь к аудитории.

Этот вопрос, конечно, был встречен гомерическим хохотом и ударами ладонями по плечам левых рук.

— Но на моей Лиции должен быть некий символ её неволи, — заметил лицедей. — Пожалуйста, Лиция, покажите нам его.

Женщина немедленно выставила вперёд левую ногу, приподняв края одежд и продемонстрировав узкий анклет — ножной браслет рабыни, запертый на её прекрасной и стройной лодыжке. Затем она снова спрятала ногу под одеждой. Рабский ошейник, той или иной формы, сделанный в виде железной полосы или круглого прутка, или просто цепь, запертая на замок, является почти универсальным символом неволи на Горе. С другой стороны, некоторые рабовладельцы используют браслеты ручные или ножные. Также, рабыни могут носить нечто небольшое, что могло бы обозначить их статус, например кольцо, значение которого может быть известно лишь немногим. Браслет, анклет или кольцо часто носят женщины, рабство которых остаётся секретом, и скрывается от окружающих, хотя, конечно, не от себя и не от своего господина. Но даже такие женщины, оказавшись наедине со своим хозяином, обычно оказываются в ошейнике, столь подходящим для рабынь. В действительности, зачастую входя в дом своего владельца, она раздевается и, встав на колени или опустившись на четвереньки, ждёт, когда тот запрёт на её шее стальной символ её статуса. Есть много причин того, что в качестве основного символа рабства предпочтение отдаётся ошейнику, помимо тех, что обусловлены историей и традициями. Горло ведь не только эстетически идеальное место для такого символа, где он был бы хорошо заметен и красиво смотрелся, но и то место, учитывая его узость по сравнению с плечами и головой, с которого его невозможно снять. Кроме того, он облегчает взятие женщины на поводок, а также посредством его, с помощью верёвки или цепь можно закрепить рабыню к кольцу или какому-либо иному приспособлению для хранения. Некоторые рабовладельцы даже приковывают или привязывают к нему руки своих невольниц. А ещё ошейник помогает рабыне и всем остальным ясно понять её статус, статус домашнего животного.

— Ну же, Лиция, покажите нам немного больше, — попросил толстяк.

Лиция довольно быстро, всего лишь на мгновение, при этом оставаясь в прежней позе, распахнула свои шёлковые одежды. Голову женщина, словно в стеснении, повернула влево.

— Она прекрасна! — восхищённо выдохнул Марк.

— Точно, — не мог не согласиться я.

— Уверен, что она — потомственная рабыня, с длиннющей родословной, — заявил он.

— Нет, — усмехнулся я. — Когда-то она была свободной женщиной на Аспериче.

Марк недоверчиво посмотрел на меня.

— Точно тебе говорю, — заверил я его.

— Ты уверен? — озадаченно спросил юноша.

— Более чем, — кивнул я.

— Интересно, — протянул Марк.

— Впрочем, в некотором смысле, конечно, — улыбнулся я, — она — потомственная рабыня, как и все остальные женщины.

— Верно, — признал мой друг.

Дело в том, что многие гореанские мужчины уверены, что все женщины — прирождённые рабыни. Просто на кого-то уже надели ошейник, а на кого-то пока ещё нет.

Под своими длинными одеждами девушка носила скромную рабскую тунику, довольно сильно скрывавшую её тело. Лиция снова, запахнув полы своей поблёскивавшей одежды, вскинула голову и окинула публику презрительным взглядом, вызвав очередную волну возмущения.

— Кое-кто из моих знакомых, — развёл руками толстяк, — утверждают, что я испортил её.

Под его слова женщина, вытянула свою маленькую руку, и опираясь на услужливо подставленную руку тучного артиста вернулась в паланкин. Когда Лиция устроилась на своём прежнем месте поудобнее, носилки подняли. Было прекрасно видно, что паланкин висел над полом. Можно было рассмотреть задрапированную заднюю стену зала.

— Я надеюсь, что этим вечером Вы будете добры ко мне? — поинтересовался толстяк у стройной красотки сидящей в паланкине.

Та вскинула голову и даже не соизволила ответить на его вопрос, и мужчина, тяжело вздохнув, задёрнул занавески. Но паланкин по-прежнему не казался сцены.

— Вы думаете, что я излишне мягок с ней? — спросил актёр у аудитории.

— Да! Да! — раздалось несколько мужских криков из зала.

— О, о! — застонал толстяк, расстроено глядя вверх и беспомощно потрясая кулаком в воздухе. — Если бы только я не был преданным сторонником обновлённого и замечательного Ара!

Публика взорвалась хохотом.

Я уже давно заметил, что большая часть негодования на текущее правление Аром выражалась именно в таких местах, на представлениях, в фарсах, непристойных пародиях и других подобных шоу. Кое-какие театры даже были закрыты из-за красноречивости и точности спектаклей, полных оскорбительной сатиры и критики, а два были сожжены. Правда стоит отметить, что этот товарищ держался технически в пределах границ приемлемости, если так можно выразиться. К тому же, в данный момент это было намного более безопасно, чем, скажем, несколько недель назад, баловаться таким юмором. На мой взгляд, было достаточно разумно со стороны правительства, отозвать свои проекты законов должные начать политику демаскулинизации, которая, фактически так никогда и не продвинулась дальше стадии предложений. Просто было обнаружено, немедленно и недвусмысленно, что большинство мужчин города не готово отбросить своей мужественности, даже за похвалу властей. В результате, даже самой Убаре пришлось подтвердить, что рабыни должна быть послушными и стараться угождать своим владельцам. Таким образом, по моему мнению, удалось предотвратить беспорядки и даже революцию. Однако я предполагал, что в этом зале могли присутствовать шпионы. Честно говоря, меня брало сомнение, что этот толстяк будет популярен у власть имущих.

— Вот если бы нашёлся некий волшебник, который смог бы помочь мне в моей дилемме! — всхлипнул тучный лицедей.

— Поберегись! — встревожено выкрикнул мужчина из зала.

— Да, поберегись! — засмеялся другой.

— О-о, если бы только нашёлся такой волшебник, который смог бы мгновенно унести мою Лицию, далеко-далеко, и преподать ей хотя бы немногое из того, что значит быть рабыней! — воскликнул толстяк.

Кое-кто в из мужчин, присутствовавших в зале, презрительно засмеялся. На мой взгляд, можно было пожать руку этому актёру, за то, как правдоподобно он сыграл свою роль.

— Но конечно не существует никаких волшебников! — вздохнул он.

— Остерегайся, — снова крикнул тот же что и прежде встревоженный мужчина, который, похоже, был очень увлечён представлением. — Остерегайся, чтобы они не услышали тебя!

— Я думаю, что стоит поговорить с ней, и попробовать упросить её стать лучшей рабыней, — проговорил толстяк.

Паланкин, конечно, всё ещё был там же, около центра сцены, поднятый над полом четырьмя носильщиками. Занавески так и оставались плотно закрытыми. Тучный актёр подойдя к паланкину, взялся за занавески. Публика в зале была довольно спокойной. Наконец, толстяк отдёрнул занавески в стороны.

— О-о-ох! — дружно выдохнули в зале.

Дыхание перехватило у многих, включая Марка.

— Она исчезла! — ошеломлённо воскликнул какой-то мужчина.

Теперь сквозь открытый паланкин снова были видны драпировки позади сцены, и теперь видеть их вообще ничто не мешало.

Меж тем, четверо носильщиков в тюрбанах с перьями, величественно унесли паланкин за кулисы, словно ничего необычного не произошло.

Мужчины вокруг нас возбуждённо загалдели. Я ударил себя по левому плечу, хваля таким образом исполнителя за удачный трюк. Вслед за мной раздались и одобрительные аплодисменты остальных зрителей.

Толстяк поклонился публике, а затем снова вошёл в свою роль.

— Я думаю, что у меня есть всего лишь один шанс вернуть мою рабыню, — поведал он зрителям, — но я боюсь. Это такой риск!

— Почему? — спросил кто-то из зала.

— Да потому, — напряжённым шёпотом сказал толстяк, обращаясь к своему заинтересованному собеседнику персонально, — что он связан с волшебством.

— Это не имеет значения! — крикнул ему другой парень.

— Есть у меня плетеный ящик, — вздохнув, сообщил лицедей. — Его оставил мне на хранение один человек с Ананго.

Кое-кто из присутствующих в зале задохнулся от волнения. Дело в том, что волшебники с Ананго являются своеобразной знаменитостью на Горе. Если кто-то хочет превратиться своего недруга черепаху или нечто подобное, то ему к ним. Разумеется, их работа весьма недёшево обходится. Единственные люди на Горе, которые ничего не знают о них, насколько мне известно, сами жители далёкого Ананго.

— Конечно, возможно, никакой он не волшебник, — задумчиво проговорил толстяк.

— Но он мог бы им быть! — взволнованно заметил парень из зала.

— Верно, — признал артист.

— Тогда стоит попытаться, — предложил голос из толпы.

— Правильно, — поддержал его другой человек, — нужно сделать всё что угодно, чтобы вернуть такую красотку на свою верёвку.

— Вы думаете, что он не возражал бы? — уточнил толстяк.

— Конечно, нет! — заверили его из зала.

Интересно, подумал я, откуда он узнал об этом.

— Он же может оказаться тем самым человеком, который унёс её! — предположил кто-то из зрительного зала.

— Точно, — поддержал его другой зритель.

— Возможно, он даже сам хочет, чтобы Вы воспользовались сундуком, чтобы вернуть её! — заметил третий.

— Ну конечно! — убежденно воскликнул четвёртый.

— Вообще-то он утверждал, что был моим другом, — вздохнул толстяк.

— Несите ящик! — призвал чей-то нетерпеливый голос.

— Принесите ящик! — решительно махнув рукой, потребовал актёр, обращаясь у своим товарищам за кулисами.

Двое из тех товарищей, что носили паланкин, снова появились на сцене, теперь без тюрбанов, вынеся из-за правой кулисы большие козлы. Они установили из в центре, примерно в пяти футах одни от других. Следом двое других носильщиков, тоже без тюрбанов, видимо полагая, что теперь не было никакого смысла в таком снаряжении, раз уж они больше не были при исполнении служебных обязанностей при нахальной рабыне, вынесли на сцену длинный плетеный ящик, приблизительно шесть футов длиной, и по два фута высотой и шириной, и установили его на козлы. Соответственно, всем было отлично видно, что под ящиком и по сторонам от него, ни за ним, ни перед ним, ничего не было, только свободное пространство.

— А ящик-то не пустой! — убеждённо закричал кто-то из толпы.

— Точно, — поддержал его другой скептически настроенный зритель, — рабыня внутри него!

— Это не уловка! — крикнул третий.

— Я, конечно, тоже надеюсь, что рабыня внутри, — вздохнул толстяк, повернувшись к залу лицом, — всё же мне действительно хочется вернуть её!

— Да там она, там! — послышался чей-то крик.

— Я надеюсь, на это, — пожал плечами актёр. — Давайте посмотрим!

И он поспешил к ящику. Первым делом толстяк снял и отложил в сторону плетёную крышку. Затем он откинул заднюю стенку ящика, повисшую на петлях вниз, так что её было видно из зала. Следом за задней стенкой последовала очередь левой, а потом и правой стенок, также свободно повисших с основания ящика. Фактически ящик был разобран на глазах напряжённо замерших зрителей. Он теперь был практически полностью открыт, за исключением передней стенки, которую актёр удерживал вертикально одной рукой.

— Открывай переднюю стенку! — нетерпеливо закричал кто-то.

— Показывай рабыню! — потребовал другой голос.

— Это не уловка! — выкрикнул третий.

— Ай-и-и! — пронеслось по залу, как только толстяк убрал руку, передняя стенка повисла перед козлами.

Теперь ящик был абсолютно открыт, и абсолютно пуст.

— Рабыни там нет! — констатировал один из зрителей.

— Она не здесь, — пораженно пробормотал другой.

— Это был бы жалкий фокус, если бы она была там, — проворчал третий.

— Зачем Ты показываешь нам пустой ящик? — осведомился четвёртый.

— Увы, горе мне! — горестно завопил толстяк, словно не веря своим глазам, водя руками в пустом пространстве внутренностей ящика, теперь выставленных на всеобщее обозрение. — Всё верно! Её здесь нет!

Затем он упал на четвереньки и, заглянув под ящик, приподнял переднюю стенку своей рукой над днищем, которое было около дюйма толщиной. С видом человека полностью обезумевшего от горя, он отпустил стенку, позволив ей снова упасть. Он даже поводил рукой между полом и днищем ящика. Нижний край передней стенки, даже откинутой вперёд, свободно висел, не доставая ещё приблизительно восемнадцать дюймов до пола, просвет между ними был отлично виден из зала.

— Её здесь нет! — выкрикивал он то и дело.

— А где рабыня? — удивлённо спросил кто-то из зала, заставив меня улыбнуться.

— Возможно, волшебник оставил её себе, — достаточно серьезно предложил другой мужчина.

— Но он — мой друг! — вступился за него толстяк.

— А Ты в этом уверен? — спросил один из более серьезных зрителей.

— Может просто ящик вовсе не волшебный? — предположил артист.

— Это, пожалуй, самой вероятное объяснение, — прошептал один мужчина другому.

— Я тоже так думаю, — буркнул Марк, больше самому себе чем кому-либо ещё.

Я пристально посмотрел на него, похоже, что он был абсолютно серьёзен.

— А Разве Ты так не думаешь? — спросил юноша, заметив мой взгляд.

Нет, он точно серьёзен.

— Давайте смотреть дальше, — предложил я, улыбаясь про себя.

Марк, насколько я знал, был очень умным человеком. С другой стороны он принадлежал к культуре, которая в целом придерживалась довольно широких взглядов в вопросах данного рода, и, как я понял, сегодня он впервые в своей жизни столкнулся с фокусами и иллюзиями. Ему они, должно быть, казались чем-то удивительным. Кроме того, как очень умный, но очень молодой человек, выросший в весьма специфических условиях, он был готов принять то, что, как ему казалось, было доказано его чувствами. Странно, что ему это не казалось печальным оскорблением рациональности. Впрочем, попытавшись поставить себя на его место, представив, что я вырос бы в подобных условиях и обладал его багажом знаний, я вынужден был признать, что был бы не меньше его впечатлён, если не убеждён. Кстати, многие гореане, из тех, кого я знал, и чьи интеллектуальные способности оценивал так намного более высокие чем у меня самого, относились к таким вещам с большой серьезностью.

— Что же я сделал неправильно? Что же я сделал неправильно? — причитал толстяк на сцене.

Он встал на ноги и снова поднял переднюю стенку и прикрепил её к поднятой стенке слева.

— Что же я сделал неправильно? — простонал он, поднимая и закрепляя правую сторону. — Я не понимаю.

Затем актёр обошёл ящик и поднял заднюю стенку, прикрепив её к двум боковым. Наконец, он поднял с пола плетёную крышку и уложил на ящик сверху.

— Что же я сделал неправильно? — вопросил он снова.

— Вы не призвали волшебника! — выкрикнул какой-то парень из толпы.

— Чего? — удивлённо переспросил толстяк.

— Ну точно! — воскликнул кто-то в зале. — Помните! Вы же вызывали прежде, объявляя своё желание, что вам может помочь в вашей дилемме, только некий волшебник, который мог бы унести её далеко и преподать ей немногое из того, чем должна быть рабыня!

— Ну да! — кивнул актёр. — Да! Всё верно! Было такое.

— Возможно, тот мужчина с Ананго, ваш друг, — продолжил говоривший, — услышал вас и сделал так, как Вы попросили из лучших побуждений.

— Думаешь это возможно? — спросил у него толстяк.

— Конечно, возможно! — убеждённо заявил тот.

— И что же я, в таком случае, должен сделать? — поинтересовался актёр.

— Попробуйте попросить его снова! — предложил зритель.

— Конечно, — поддержал его другой человек из толпы.

— Вы думаете, что он вернёт её мне? — спросил толстяк.

— Наверняка, — заверил его тот, зритель который всё время пытался помочь ему в этом вопросе.

— Он же — ваш друг, — напомнил ему другой.

— Это я думаю, что он — мой друг, — развёл руками артист.

— Но попытаться-то стоит, — заметил первый товарищ.

Согласно кивнув, толстяк поднял взгляд вверх и воззвал:

— О, Саба Бороко Свазилу, старинный друг, если Ты можешь услышать меня, и если это был Ты, кто унёс мою малышку Лицию, возможно для её обучения и улучшения, пожалуйста, верни её мне теперь!

Такие имена, конечно, не имеют ничего общего с реальными именами ананганацев, но в них действительно присутствуют несколько подобных гласных звуков, и, соответственно, в таких случаях, как этот, товарищами, вроде нашего толстяка, относящегося весьма небрежно к данному вопросу, часто выдаются за настоящие. Впрочем, вероятность того, что в зале присутствует кто-то из ананганцев была близка к нулю. Во всяком случае, я на это надеялся, ради здоровья лицедея.

Тишина. Кажется, зрители в зале даже дышать перестали.

— Ничего! — разочарованно сказал актёр на сцене. — Ничего!

Он уже отвернулся от плетёного ящика и махнул рукой, как вдруг тот покачнулся, и изнутри послышались удары. Ящик затрясся.

— Что это? — воскликнул толстяк, оборачиваясь.

Ящик раскачивался взад и вперёд.

— Господин! — послышался женский голос изнутри. — Господин, о мой любимый Господин, помогите мне. Я прошу Вас помочь мне, Господин! Пожалуйста, Господин, если Вы можете услышать меня, помогите мне! Помогите мне!

— Откройте это! — закричал мужчина из зала.

— Откройте это! — послышались нетерпеливые голоса со всех сторон.

Толстяк отбросил крышку и вперился взглядом внутрь, затем отшатнулся назад, словно в удивлении.

— Покажи нам! Покажите нам! — зазвучали мужские крики из толпы.

Стремительно, трясущимися как от волнения руками, он отстегнул запоры по сторонам и откинул переднюю стенку. Зрители ахнули от удивления и восхищения. В ящике, ограниченная торцевыми и задней стенкой, лежала рабыня Лиция, на которой теперь из одежды осталась лишь рабская тряпка. Корме того, она оказалась закована в сирик.

Она была возбуждающе соблазнительной, просто мечтой об удовольствии, одним своим видом способной заставить сильного мужчину кричать от радости и плясать от торжества.

Зрители, сидевшие на скамьях повскакивали с мест, криками и аплодисментами приветствуя появившуюся рабыню.

Да, женщина того стоила. Тем более что теперь не могло остаться ни малейших сомнения относительно форм её фигуры. Её хоть сейчас можно было отправлять с этой сцены на сцену аукциона, где она, даже не снимая короткой бесстыдной тряпки обхватывающей её бёдра, могла разжечь воображение и похоть мужчин. К тому же было заметно, как она двигалась лёжа на плетёной поверхности, в беспомощном желании и в стальном захвате сирика, с металлом на шее, на запястьях и лодыжках, соединённым между собой в единое целое поблёскивающими цепями.

— Волшебник вернул её! — воскликнул кто-то в зале.

— И она теперь выглядит гораздо лучше, чем тогда, когда он унёс ее, — засмеялся другой мужчина.

В этот момент её хозяин резким рывком сорвал с неё тот жалкий лоскут ткани, не более чем насмешку над одеждой, но который обеспечивал женщине некоторую защиту её прелестей от похотливых мужских взглядов. Тряпка отправилась в полёт за кулисы, сопровождаемая одобрительным гулом толпы.

— Кажется, что теперь у меня новый господин, — заметила голая женщина, немного ёрзая.

Слова Лиции были встречены дружным смехом публики. Её вытряхнули из ящика, и она свалилась на колени. Уже стоя на коленях, рабыня повернулась к аудитории и объявила:

— Теперь я точно знаю, что у меня новый господин!

На этот раз смех зазвучат ещё громче.

— Ну и где Ты была? — потребовал ответа толстяк.

— Я сидела в своём паланкине, — ответила Лиция. — Потом я моргнула, и очутилась в каком-то замке. Уже раздетая и в цепях.

— На Ананго, готов поспорить, — усмехнулся её хозяин.

— И в ногах у волшебника! — воскликнула она.

— Должно быль это был мой старый друг, Свазилуу, — предположил толстяк.

— Да, — кивнула женщина. — Кажется, именно так он и представился.

Признаться, я был рад, что во второй раз им удалось добиться правильного звучания этого имени. Я, конечно, знал, что актёру было свойственно ошибаться в таких вопросах. А вот женщина вряд ли допустила бы такую ошибку. В конце концов, сделай она это, и её, вероятно, просто выпороли бы.

— И с какой целью Ты оказалась в его замке? — поинтересовался толстяк.

— Чтобы учиться, Господин! — потупившись, ответила Лиция.

— И Ты чему-нибудь научилась? — уточнил он.

— Да, Господин! — сказала рабыня и, к восхищению публики, обняла ногу мужчины, прижалась к ней, и кротко, робко и любовно поцеловала его в бедро.

— Хм, похоже, и я, — хмыкнул толстяк, — возможно, тоже изучил кое-что относительно того, что значит быть хозяином.

Потом были аплодисменты и приветствия, и поклоны всей труппы, и её лидера — толстяка, и его помощников, и даже рабыни, которая, конечно, кланялась не вставая с колен, выполняя почтение к публике. Затем, труппа покинула сцену, причём, к восхищению толпы, женщина уходила не сама, а её уводил её хозяин в обычном для ведомой рабыни положении, согнув в поясе и удерживая за волосы у своего бедра. В своих цепях Лиция могла перемещаться лишь короткими семенящими шажками.

Я не мог не заметить, что Марк был потрясён выступлением.

Чуть позже мы покинули здание театра и, не спеша, пошли по улице. В этот вечер мы больше не посетили ни одного представления, тем более, что до начала комендантского часа оставалось совсем недолго ждать, а значит, все заведения на этой улице вскоре должны быть закрыты. Кроме того, я нашёл то, что я искал, человека, с которым я хотел встретиться.

— Я ошеломлён тем, что увидел, — признался мой друг.

— Чем именно? — уточнил я.

— А он — действительно волшебник, или как-то связан с волшебниками? — спросил меня Марк.

— Многое зависит от того, что Ты подразумеваешь, говоря «волшебник», — улыбнулся я.

— Ты же знаете, что я имею в виду, — сказал Марк.

— Не уверен, — пожал я плечами.

— Тот, кто может делать волшебство, — раздраженно пояснил юноша.

— О-о, — понимающе протянул я.

— Но я не знаю, мудро ли использовать волшебство таким способом, — заметил мой друг, — за плату, как спектакль, на потеху публике.

— Ты сейчас о чём? — осведомился я.

— Волшебство кажется слишком удивительным и поразительным для этого, — сказал он.

— А почему бы им вместо этого просто не заставить золотые монеты появляться из ничего? — поинтересовался я.

— Да, а ведь на самом деле, почему нет? — спросил Марк.

— Действительно, почему бы нет? — усмехнулся я.

— Честно говоря, я не мог понять аудиторию, — признался он. — Некоторые мужчины смеялись, и, кажется, даже не поняли важности того, что происходило. Другие, похоже, считали это почти само собой разумеющимся. Третьи были более чувствительными к чудесам, которые они созерцали.

— Мой дорогой Марк, — улыбнулся я, — это всё были фокусы. Они делали это, чтобы доставить удовольствие и развлечь людей.

— Волшебник, или маг, или колдун, в общем, тот человек, с которым был связан лицедей, — заявил Марк, — очевидно, обладает экстраординарными способностями.

— В некотором смысле, да, — признал я, — и я был бы последним, кто решился бы недооценить или умалить их. У него есть необычные способности. Но они есть и у тебя. Например, Ты необычайно способен во владении мечом.

— Такие способности, — быстро ответил он, — являются просто вопросом крови, инстинкта, силы, реакции, тренировок и практики. По сути, они — навыки и только.

— «Волшебник» тоже имеет свои навыки, — заверил его я. — И пусть они будут замечены и оценены. Наша жизнь становится богаче, от того что они у него есть. Давай просто радоваться его достижениям.

— Не думаю, что я сейчас понял тебя, — проворчал мой друг.

— Ты хотел бы знать, как были исполнены эти фокусы? — осведомился я.

— Фокусы, — повторил он за мной.

— Да, — кивнул я. — Правда, если я расскажу тебе это, то Ты будешь ценить их очарование гораздо ниже.

— Исполнены? — переспросил юноша.

— Надеюсь, Ты не предполагаешь, что рабыня бесследно исчезла, а затем вновь появилась из ниоткуда в плетеном ящике, не так ли?

— Конечно, в это трудно поверить, — признал Марк, — но как я могу не верить в то, что произошло на моих глазах?

— Ерунда, — отмахнулся я.

— Разве Ты видел не то же, что видел я? — спросил он.

— Полагаю, что в одном смысле видел то же самое, что видел Ты, — отчасти согласился я, — однако в другом смысле, справедливости ради стоило бы отметить, что я видел нечто другое. Или, по крайней мере, мы интерпретировали то, что мы видели совершенно по-разному.

— Я знаю то, что я видел, — буркнул Марк.

— Знаешь Ты то, что Ты думаешь, что Ты видел, — поправил его я.

— Но в данном случае не могло быть никаких фокусов, — возмутился юноша. — Только не в этот раз. Ты же не думаешь, что я так наивен! Конечно, я слышал о таких вещах как скрытые в полу люки, секретные панели и двойное дно! Я даже слышал об иллюзиях, делаемых с помощью зеркал! Но то всё действительно хитрости и уловки, а не истинное волшебство. Это — всего лишь фокусы. Возможно, я смог бы даже выполнить их сам. Но то, что было сегодня, совершенно отличалось. Здесь, очевидно, имело место именно настоящее волшебство.

— Почему Ты так решил? — полюбопытствовал я.

— Я не знаю, было ли это ложное волшебство, или только видимое волшебство, были ли это фальшивые волшебники, или только кажущиеся волшебники, но то, что я видел, очень отличалось это простых уловок.

— Почему? — снова спросил я.

— Если есть очень много фальшивых волшебников, — сказал Марк, — то должен быть, хотя бы один настоящий волшебник.

— Ты задумывался над логикой этого? — уточнил я.

— Не досконально, — уклончиво ответил он.

— Возможно, стоило бы это сделать, — улыбнулся я.

— Возможно, — раздражёно проворчал мой друг.

— Ведь из того факта, что большинство ларлов ест мясо, вовсе не следует то, что есть некоторые ларлы, которые этого не делают, — заметил я. — Скорее, если уж и делать выводы относительно такого вопроса, то мне кажется было бы рациональнее, предположить, что они все едят мясо.

— Значит, исходя из того факта, что большинство волшебников, реального волшебства сделать не могут, нельзя вывести того, что некоторые это всё таки делают? — уточнил юноша.

— Вот именно, — поддержал его вывод я.

— Но некоторые могли бы! — торжествующе воскликнул он.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Тогда я предоставлю тебе логику вопроса, — сказал юноша, — но в этом случае, мне нужно представить факт вопроса.

— Какой факт? — уточнил я.

— Факт того, что реальное волшебство существует!

— С чего Ты это взял? — поинтересовался я.

— Но ведь сегодня вечером, — торжествующе заявил он, — мы с тобой засвидетельствовали не фокусы, я настоящее волшебство.

— Что заставляет тебя сделать такой вывод? — спросил я.

— Мы видели рабыню в паланкине, — сказал Марк. — Его перемещали, его поднимали! Ты же не думаешь, что женщина могла ускользнуть через люк или что-то в этом роде? Не существовало никакого пути, которым она могла выбраться оттуда незаметно. Опять же паланкин двигали, соответственно, там не могло быть никаких зеркал.

— Возможно, некоторые всё же могли быть, — заметил я.

— Ты думаешь, что это была иллюзия с зеркалами? — осведомился юноша.

— Нет, — мотнул я головой. — В этот раз обошлось без зеркал.

— Тогда это было сделано с помощью волшебства, — заключил он.

— Только не тем, которое Ты, как мне кажется, подразумеваешь под выражением «реальное волшебство», — заверил его я, — независимо от того, чем это могло бы быть на самом деле.

— И как же, по-твоему, это было сделано? — рассердился Марк.

— Ну, во-первых, имело место две иллюзии, — начал я, — первая, это та в которой девушка исчезла из паланкина, и вторая, в которой она снова появлялась в ящике.

— Или, два чуда, — стоял на своём мой молодой друг, — одно с паланкином, а другое с ящиком.

— Замечательно, — улыбнулся я. — Надеюсь, Ты обратил внимание, что паланкин имел крышу, или точнее купол, и что этот купол удерживался четырьмя стойками.

— Конечно, — осторожно признал он, видимо уже почувствовав подвох.

— Так вот, те стойки внутри полые, — продолжил я, — и внутри них проходят шнуры и противовесы.

— Продолжай, — заинтересовался Марк.

— На один конец каждого шнура повешены грузы, спрятанные внутри стоек, а другим своим концом они крепятся к углам плоского поддона в основании паланкина, на который ложится рабыня. Когда занавески паланкина раздвинуты, противовесы удерживаются носильщиками. Масса этих четырёх грузов в сумме, намного больше веса поддона и женщины, которая, если Ты вспомнишь, была очень худой и лёгкой. Как только паланкин поднимают, кто-то из помощников нажимает на рычаг, противовесы внутри стоек опускаются, а шнуры поднимают поддон вверх, пряча ассистентку под куполом.

— То есть женщина всё это время удерживалась наверху, скрываясь под куполом? — уточнил мой друг.

— Точно, — кивнул я.

— Я как-то не подумал о том, что её можно поднять, — признался Марк.

— Как этого не сделало бы большинство людей, — развёл я руками. — В конце концов, обычно люди не летят вверх. По-видимому, большинство зрителей думало, если вообще над этим задумывалось, с точки зрения двойного дна или стенки или чего-то подобного, но, как и Ты сам, эти подозрения немедленно рассыпались, поскольку устройство паланкина делало их нереальными. Тут и его открытость, и слишком тонкое основание, всё говорило за то, что это места не эффективны с точки зрения укрывательства женщины.

— Выходит, это не было волшебство? — как-то обиженно спросил он.

— Как только девушка оказывается за кулисами, — продолжил я, — нет ничего сложного в том, чтобы сменить её одежду и заковать в сирик.

— Но ящик-то был настоящим волшебством, — вспомнил юноша, — мы же видели, как его выносили, как поставили над полом, а когда открыли, то там было пусто!

— В случае с ящиком, — вздохнул я, — надеюсь, Ты помнишь, что после того, как его поставили на козлы, в первую очередь была откинута задняя стенка, а только потом торцевые и передняя.

— Да, — согласился он, — правильно.

— А когда его закрывали, — сказал я, — то переднюю стенку подняли первой, затем боковые, и только в конце заднюю.

— Да, — признал Марк.

— Короче говоря, первой открывалась задняя стенка ящика, и закрывалась последней тоже она.

— Верно, — кивнул юноша.

— Вспомнил? — спросил я.

— Да, — заверил меня он.

— То есть зрители не могли видеть внутреннюю поверхность задней стенки ни вначале, когда ящик выносили на сцену, поскольку она была скрыта передней стенкой, ни впоследствии, когда он стоял открытым, повёрнутым этой стенкой в другую от них сторону. Точно так же, эту поверхность они не видели, потому что первой была поднята передняя стенка и торцевые.

— Тогда получается, рабыню сразу вынесли на сцену в закрытом ящике, просто её тело было прикреплено тем или иным способом к внутренней поверхности задней стенки, — наконец, понял Марк.

— Скорее всего, на петлях, или ремнях, — добавил я.

— А когда стенку откинули, то она оказалась спрятана за ней повёрнутая в другую сторону от зрителей, вися над полом?

— Совершенно верно, — заверил его я.

— И снова оказалась внутри ящика, когда заднюю стенку подняли? — уточнил Марк.

— Конечно, — кивнул я. — И как только она оказалась внутри, она смогла, поскольку её руки в сирике оставались достаточно свободным дотянуться и отстегнуть ремни, а также и спрятать в днище ящика, в тайнике специально для этого подготовленном.

— Тогда это тоже не было волшебство? — расстроился он.

— Это зависит от того, что Ты подразумеваешь под словом «волшебство», — пожал я плечами.

— Ты знаешь, что именно я имею в виду, — бросил молодой воин, явно озлобленно.

— Нет, — развёл я руками. — Это не было волшебство.

— Но это могло быть волшебство, — заметил он.

— Что Ты имеешь в виду? — не понял я.

— Даже то, что эти чудеса столь легко могли быть достигнуты простым обманом, ещё не доказывает, что это действительно был обман!

— Нет, — согласился я. — Полагаю, что нет.

— У одного и того же следствия вполне могут быть очень разные причины, — заметил юноша, — например, как в этом случае, того же самого можно было бы достичь как простым шарлатанством, так и настоящим волшебством.

— Всё так, но я своими глазами видел это оборудование, — сказал я.

Я действительно видел его в одном из фургонов того толстяка несколько месяцев назад. Я даже разобрался с его устройством ради собственного развлечения.

— Но это же не доказывает, что оно использовалось! — упёрся Марк.

— Готов предположить, что нет, — улыбнулся я. — А Ты, значит, предпочитаешь считать, что эти эффекты, столь легко могли быть вызваны опытным человеком, который знает, как можно сделать их, в данном случае фактически могли бы быть произведены не обманом, а с применением странных и удивительных способностей?

— Конечно, — кивнул он.

— А Ты поверил бы человеку, если бы он показал тебе, как он всё это сделал? — осведомился я.

— Он мог бы показать мне, как это могло быть сделано, но не то, как он фактически это сделал, — заметил мой упрямый друг. — Он мог бы солгать мне, чтобы скрыть своё владение таинственными способностями.

— Ладно, — протянул я, — признаться, в таком ключе об этом я никогда не думал. Полагаю, что Ты можешь быть прав.

Марк некоторое время молча шёл рядом со мной. Но внезапно он вспыхнул и сердито проворчал:

— Шарлатан, мошенник!

— Ты что рассердился? — спросил я.

— Это всё — только фокусы, обман! — выплюнул он.

— Но это были хорошие фокусы, — заметил я.

— Но всего лишь фокусы! — обиженно воскликнул юноша.

— Я не думаю, что он когда-либо утверждал, что они ими не были, — сказал я.

— Он должен быть сварен в масле! — закричал Марк.

— Мне это кажется несколько суровым наказание, — улыбнулся я.

— Фокусы! — скривился он.

— Похоже, теперь Ты уважаешь их гораздо меньше, — вздохнул я.

— Шарлатанство! — бормотал он себе под нос. — Обман! Мошенничество!

— Лично я думаю, что моя реакция на подобные действия сильно отличалась бы от твоей, — заметил я. — Скорее я бы восхищался ими, тем насколько изобретательны и удивительны оказались они, как фокусы. Думаю, что они внушили бы мне страх, но я не нашёл бы в них ничего чем можно было бы восхищаться, если бы я знал, что они были просто проявлениями чьих-то необычных способностей, таких как, например, способность превратить человека в черепаху или что-то в этом роде.

— Возможно, Ты и прав, — вздохнул мой друг.

— Конечно, я прав, — заверил его я.

— Не хотел бы я, превратиться черепаху, — заявил он.

— В таком случае, давай будем верить, — предложил я ему, — что на свете найдётся немного людей, которые способны на такие чудеса.

— Верно, — согласился Марк.

— К тому же, — заметил я, — если бы такая вещь как «реальное волшебство» в твоём понимании существовало, мир, по-видимому, очень сильно отличался бы от того, к которому мы привыкли.

— Боюсь, в нём могло бы быть слишком много черепах, — мрачно пошутил молодой воин.

— Вполне возможно, — улыбнулся я.

Конечно, с учётом того, что знал о достижениях науки Царствующих Жрецов, я нисколько не сомневался относительно того, что они могли достичь многих необычных эффектов. Помимо этого, у меня не было сомнений и относительно того, что и учёные кюров также были способны на многое. Но эти эффекты, конечно, были рационально объяснимы, по крайней мере, с точки зрения знаний, имевшихся в их распоряжении. К тому же эти эффекты были бы продуктом необычных наук и технологий. На мой взгляд, Марку не обязательно было знать о таких вещах. Представляю, какими необъяснимыми и изумительными казались дикарю спички, горстка бусин, зеркало, леденец на палочке или теннисный мячик.

— Рабыня не была на Ананго! — проворчал Марк.

— Нет, — кивнул я. — По крайней мере, я так не думаю.

— Но она об этом сказала, или дала повод так думать! Таким образом, она — лживая рабыня и должна быть наказана, — заключил он. — Пусть её запорют плетью до полусмерти!

— Ой, ну хватит уже, — возмутился я. — Она играет свою роль в представлении, развлекает зрителей! Она наслаждается этим, наряду со всеми остальными. И она — рабыня. Что Ты ожидаешь, она должна была сказать? Правду? Так скажи она это, и представление — тарску под хвост! Вот после этого хозяин её точно выпорет! Надеюсь, Ты понимаешь, что такая непродуманная отвага моментально приведёт её соблазнительную шкурку в контакт со стрекалом или плетью?

— Да, правильно, это — владелец виноват, — озвучил свой вывод Марк.

— На самом деле, я надеюсь, что Ты с ним поладишь, — заметил я.

— Что? — возмущённо воскликнул он.

— Представь себе, — заверил его я и добавил: — и я даже настоятельно рекомендовал бы тебе, понравиться ему.

— Это почему ещё? — опешил мой друг.

— Потому, — усмехнулся я, — что он единственный, кто может добыть для тебя Домашний Камень Форпоста Ара.

18. С нашими кошельками всё в порядке

— Мы на месте, — сообщил я.

Мы пробродили некоторое время после окончания представления. Уже миновало время начала комендантского часа, что впрочем, нам особого беспокойства не составило. Наши нарукавные повязки служащих вспомогательной стражи надёжно защищали нас от наших же собственных коллег. Нас вызывали, мы вызывали в ответ. Нас спрашивали, мы задавали встречный вопрос. А поскольку наши пароли и отзывы не вызывали нареканий, то мы спокойно продолжили двигаться далее, из уважения к власти, назвав наши собственные «имена» и задания. Правда, если вдруг, кто-то позже решит в каком-нибудь штабе обменяться мнениями о прошедшем дежурстве, в чём я сильно сомневался, то некоторые офицеры, возможно, будут удивлены, узнав, сколько пар их стражников вышло на патрулирование и сколько разнообразных миссий выполнялось этой ночью.

— Это — та самая инсула, — сказал я, — в которой проживает Ренато Великий и его труппа.

— Фокусник? — скривился Марк.

— Да, — кивнул я.

Я навел справки по этому поводу перед тем как покинуть театр, пока Марк, ожидая меня снаружи, обдумывал чудеса, которые, как он был в тот момент убеждён, созерцал внутри.

— Я не стал бы держать даже раздетую и выпоротую Убару захваченного города, прикованной цепью в конуре, такой как эта, — проворчал он.

— Уверен, что как раз Ты стал бы, — усмехнулся я.

— Ну ладно, — отмахнулся воин, — возможно.

Кое-кто полагает, что такие женщины должны быть готовы быстро принять ошейник, и всё что с ним связано, в то время как другие могут сделать вид, что отрицают это, или пытаются отрицать это, по крайней мере, некоторое время, играя в непонимание того, какая судьба их ждёт.

— Поверь, далеко не все люди в театре, особенно в таком как их, могли бы позволить себе жить так, — сказал я.

— Похоже, они всё же не могут заставить золотые монеты появляться из воздуха, — проворчал Марк.

— Зачастую без золотой монеты даже не стоит и начинать, — усмехнулся я.

— Ага, а получение первой, чтобы начать, несомненно, является настоящим фокусом, — предположил он.

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Давай заходить.

Я толкнул внутрь тяжёлую дверь. Оказалось, что она, мало того, что висела только на одной верхней петле, так ещё и не была заперта на засовы. Можно было сделать вывод, что далеко не от всех, проживавших здесь, что интересно, обязательно ожидалось, что они вернутся до наступления комендантского часа. С другой стороны, могло быть и так, что владелец или его управляющий, были просто слабы в вопросах безопасности. Внутренности, холл и подножие лестницы, были еле освещены мерцающим светом крохотной лампы заполненной жиром тарлариона.

— Фу-у! — сморщился Марк.

У подножия лестницы, как это принято в инсулах, стоял огромный сосуд для отходов, в который вытряхивались горшки из многочисленных малюсеньких комнаток, на которые было разделено это здание. Потом, по мере наполнения этих больших чанов, их вывозили на фургонах к карнариумам, где и освобождали от содержимого. Эта работа обычно выполняется рабами-мужчинами под наблюдением свободного человека. Когда наполненный чан забирают, на его месте оставляют чистый, а освобожденный позже споласкивают и используют снова, возвращая в одну из городских инсул. Конечно, в Аре имеется и канализация и сточные трубы, но в целом ими охвачены только самые богатые и престижные районы города. Инсулы — в целом, это не более чем общежития, доходные дома.

— Ну и тарскарник, — проворчал юноша.

— Не оскорбляй касту крестьян, — сказал я ему. — Это — вол, на которого опирается Домашний Камень.

Турнок, кстати, один из моих лучших друзей, был именно из этой касты.

Надо признать, что далеко не все жильцы столь озабочены точным попаданием в горловину чана. Те кто поленивее, или, возможно, те кому показалось интересным проверить свой глазомер, иногда пытаются сделать это с более высоких пролётов. Предполагается, что согласно правилам такие чаны, должны быть закрыты крышками, но данное правило слишком часто не соблюдается. А дети и вовсе зачастую используют лестницу, чтобы облегчиться. А иногда, насколько я успел узнать, это делается в форме игры, причём победителем, становится тот, кто намочит самое большое количество ступенек.

— Эй там, — послышался неприятный голос, с верхнего пролёта.

Мы посмотрели туда, попав в конус света от его фонаря.

— Тал, — поприветствовал я человека.

— Вы не здешние, — констатировал тот.

— Кто из нас? — уточнил я на всякий случай.

— Любой из вас, — буркнул мужчина сверху.

— Что, ни один из нас здесь не живёт? — осведомился я.

— Точно, — бросил он.

— Зато мы хотели бы арендовать здесь комнату, — сообщил я ему.

— Здесь нет ни одной свободной комнаты, — заявил он. — Мы переполнены.

— Я могу забежать наверх по лестнице мгновенно, — сказал мне Марк, — и вскрыть его как пакет с лапшой.

— Кого вы ищете? — спросил мужчина, у которого, похоже со слухом было всё в порядке.

— Ренато Великого, — ответил я служащему.

— Этого злодея, жирного урта, жулика и мошенника? — уточнил тот.

— Точно, — усмехнулся я, услышав такую характеристику. — Именно его.

— Нет его здесь, — буркнул мужчина.

Трудно было сказать, этот товарищ так любил лицедея, и был готов защищать его от стражников, или просто он ещё не получил с него арендную плату за неделю. Это, само по себе, тоже могло бы быть неплохим фокусом.

— Не волнуйтесь по поводу наших нарукавных повязок, — постарался успокоить его я. — Мы пришли сюда вовсе не по делам стражи.

— Тогда вы — кредиторы, — заключил он, — или простаки, обманутые им и пришедшие ради мести.

— Нет, — ответил я. — Мы его друзья.

Пятно света вокруг нас задрожало. Похоже, того товарища, что стоял на лестнице трясло от смеха.

Я вытянул свой меч из ножен и приставил его к поддону лампы, стоявшей на маленькой подставке в зале. Малейшее движением и лампа могла опрокинуться на пол.

— Эй там, осторожнее, — ему сразу стало не до смеха.

И надо признать, причины для беспокойству у него были веские. Подобная неосторожность, иногда случавшаяся в комнатах, зачастую приводила к полному разрушению инсулы. У многих людей, регулярно проживавших в инсулах, имелся горький опыт поспешного покидания их комнат посреди ночи. А была ведь ещё и опасность того, что такой пожар мог перекинуться на соседние здания. Иногда целые кварталы и даже районы бывали стёрты с лица земли такими пожарами.

— Позови его, — потребовал я.

— Но это не моё здание, — объяснил мужчина. — Оно принадлежит Аппанию!

— Ах, вот оно как! — воскликнул я.

— Тебе знакомо это имя? — удивился Марк.

— Ну конечно, — кивнул я. — Неужели не помнишь? Это — владелец Мило, того смазливого парня, актёришки, который играл роль Луриуса из Джада в театрализованной эпопее. А ещё он владелец сельскохозяйственных угодий, импресарио и работорговец. Ну что ж, по крайней мере, это объясняет его интерес к этому учреждению и его потакание определенной клиентуре.

Я вопросительно посмотрел в сторону мужчины и поинтересовался:

— Всё правильно, это именно тот Аппаний, не так ли?

— Да, — подтвердил тот, — а ещё он очень влиятельный человек.

Я опустил клинок. У меня как-то сразу пропало желание сделать что-либо, что Аппанию могло бы показаться неприятным, например, спалить дотла одно из его зданий. Он, в конце концов, мог оказаться отличным человеком, с которым, в иной ситуации, я не отказался иметь деловые отношения. Хотя, как знать, всё ещё впереди. Меч я сразу убрал в ножны.

— Аппаний не из тех, кому нравится, когда над ним слегка подшучивают! — предупредил мужчина, стоявший на лестнице, по-видимому, несколько приободренный тем, что я спрятал своё оружие.

Зато клинок Марка наполовину вышел из его ножен.

— И что он скажет по поводу более серьёзных шуток? — осведомился он. — Или, например, чёрного юмора?

Надо заметить, что Марк по-прежнему не питал тёплых чувств к большинству горожан Ара, как не был готов сделать исключение для товарища на лестничной площадке. Перехватив рука горячего юноши, и заставив его убрать меч назад в ножны, я взял инициативу в свои руки.

— Это ведь, — сказал я, указывая на шнур и рельс сбоку от лестницы, — несомненно, сигнальный рельс, в который бьют в случай чрезвычайной ситуации или пожара.

— Да, и что? — донёсся голос сверху, со стороны фонаря.

— Рад видеть его, — кивнул я. — Этого вполне хватит, чтобы избавить меня от необходимости поджигать здание.

— Зачем вам так понадобился этот прохиндей Ренато? — спросил мужчина, и в его голосе послышались нервные нотки.

Похоже, ему не пришлась по вкусу мысль о том, что он может оказаться на лестнице в тот момент, когда обитатели этого доходного дома, целыми сотнями, начнут скатываться вниз, причём, скорее всего, будучи охвачены паникой.

— А вот это уже наше дело, — отрезал я.

— Надеюсь, Вы не собираетесь уводить его отсюда в цепях? — спросил он, и добавил: — Он задолжал арендную плату за две недели.

Мне показалось, что за словами агента Аппания скрывался интерес связанный с чем-то большим, чем простая плата за жильё.

— Нет, не собираемся, — заверил его я.

— Ха! — внезапно воскликнул мужчина.

— Что случилось? — осведомился я.

— Опять та же самая уловка! — заявил он. — Теперь-то я понял! Снова за старое!

— Уловка? — переспросил я.

— Этот жулик в прошлом году уже разыграл свой собственный арест, — пояснил наш собеседник. — А потом оказалось, что те, кто увели его в цепях, были членами его собственной труппы. Они просто все сбежали, не заплатив арендной платы!

— И после этого, вы снова впустили его? — удивился я.

— А кто же ещё согласится предоставить кров такому прохиндею? — усмехнулся он. — Только Аппаний! Но он заставил его платить вдвойне, и за прошлый раз тоже!

— Интересно, — хмыкнул я. — Но мы хотим видеть его по делу. И немедленно.

— Можно выбивать двери одну за другой, — предложил Марк.

— Здесь как минимум сотня комнат, — осадил я его. — А возможно, даже больше.

— Которая из комнат его? — спросил юноша. — Скажешь, и нам не придётся ломать их все.

— Мне нужно заглянуть в учётную книгу, — сказал мужчина сверху. — Возможно, сейчас его даже нет здесь.

— Зато у вас наверняка остались одна или несколько из его рабынь, прикованных цепью в какой-нибудь комнате в качестве залога, — заметил я.

Служащий издал тихое сердитое шипение, подтвердившее моё предположение. Похоже, что я угадал. На представлении появилась только одна рабыня толстяка, та, которую он теперь называл Лицией. Не трудно догадаться, где должны были находиться его остальные артистки. Например, некая блондинка, которую он чаще всего использовал в своих фарсах, в роли Золотой Куртизанки. Она, а возможно, и ещё одна или две других, точно я пока не знал, должны были находиться где-то, либо в этом здании, либо в другом месте, посаженные на цепь или в клетку, в качестве гарантии оплаты жилья. Если бы антрепренёру потребовалось использовать одну из них в некоем представлении, то ему, скорее всего, пришлось бы, взяв её, оставить в залог другую, скажем, Лицию, как он теперь назвал её. Такие женщины, будучи имуществом, вполне могут использоваться в качестве залога, или например, приниматься кредиторами в качестве оплаты долгов их бывшего владельца. У данного правила существует много вариантов использования. Например, известны случаи, когда один мужчина, возжелав рабыню другого, провоцировал того на потерю средств, возможно соблазняя игрой на деньги, в надежде, что тот окажется не в состоянии заплатить долг, и тогда кредитор, в соответствии с договором, может претендовать на его рабыню. Кроме того, конечно, весьма обычны ситуации, когда в более серьезных случаях, имущество должника изымается и идёт с молотка, чтобы погасить его долги перед кредиторами. Это имущество, само собой включает и его домашних животных, если таковые вообще имеются, в какую категорию включаются и рабыни. Дочери, кстати, в некоторых городах также могут быть подвергнуты такой конфискации и продаже. Кроме того, должник женского пола, во многих городах подвергается судебному порабощению, после чего она переходит в бесправную и категорическую собственность своего бывшего кредитора, точно так же, как любая другая рабыня.

— Хорошо, — проворчал человек. — Мне сказать ему, что два стражника справляются о нём?

— Нет, лучше скажите ему — два друга, — посоветовал я.

— Я не его друг, — буркнул Марк.

— Один друг, — исправился я.

— Понятно, — сказал мужчина на лестнице и перечислил: — Короче, имеется два товарища, разыскивающие другого, и не желающие, чтобы тот знал, что они — стражники, но при этом один из них утверждает, что является его другом, а второй от этого всячески дистанцируется, причём оба они вооружены, и кажутся готовыми обнажить мечи по любому повода, о даже без оного.

— Я уверен, что он здесь, — предупредил я. — Так что, не стоит возвращаться и говорить нам, что его здесь нет.

— Может, мне с ним сходить? — предложил мой друг.

— Нет, нет! Не стоит, — поспешил заверить его служащий инсулы.

— Ты понимаешь, — сказал мне Марк, — что твой товарищ может попытаться ускользнуть от нас, например, по крышам, если конечно не свалится и не разобьётся насмерть, или спустившись по верёвки в переулок прямо из окна комнаты?

— Или раствориться без следа в воздухе? — подсказал я.

— Возможно, — проворчал Марк, который, боюсь, ещё не набрался скептицизма в отношении таких вопросов.

— У меня есть идея, — заверил его я, а потом, повернувшись к человеку на лестнице, сказал: — Передай ему, что худший в мире актёр желает поговорить с ним.

— Странноватая просьба, — заметил товарищ с фонарём.

— Не столь уж странная, как о ней можно было бы подумать, — пожал я плечами.

— Ну ладно, — вздохнул мужчина и, повернувшись, начал подниматься по лестнице вверх к наименее популярным, зато наиболее душными и опасными уровням Инсулы. Глядя ему вслед, мы видели, как мерцающий свет его фонаря выхватывал то одну, то другую стены лестничной клетки, а затем стал затухать и наконец, совсем исчез из видимости.

— Тот, кого Ты ищешь, сейчас, несомненно, уже сбегает отсюда, — недовольно проговорил Марк и стремительно выхватил меч.

Урт прошуршал вниз по лестнице и, метнувшись вдоль боковой стены, проскользнул в трещину в стене.

— Нет, — усмехнулся я, останавливая его руку. — Это не он.

— Ты уверен? — осведомился юноша.

— Более чем, — заверил его я.

— Может, нам лучше подождать на улице? — спросил он. — А вдруг он может видеть в темноте.

— Там-то как раз и темно, — напомнил я.

Однако уже через мгновение, мы услышали, как затряслась лестница, и заскрипели ступени верхних пролётов, а затем, немного спустя, рассмотрели колеблющийся живот и развевающиеся одежды, а потом и большую часть крупной мужской фигуры.

— Он двигается слишком быстро для таких габаритов, — заметил Марк с опаской. — Ты уверен, что он не может видеть в темноте?

— Уверен, — успокоил его я.

— А вдруг, он наполовину — слин, — прошептал он.

— Некоторые из тех, кто его знает, утверждали, что он слин целиком, — усмехнулся я.

Марк даже тихонько присвистнул себе под нос.

— Просто он знает эту лестницу, как свои пять пальцев, — начиная раздражаться, объяснил. — Ты знал бы её точно также, если бы жил здесь.

Наконец огромная фигура появилась на этаже холла и, подскочив ко мне, без тени смущения схватила меня и заключила в свои объятия. Мне потребовалось некоторое усилие, что бы вывернуться из его мощных лап и отстраниться на расстояние вытянутых рук. Впрочем, это нисколько не умалило радости толстяка.

— Как Ты узнал, что это я? — поинтересовался я.

— Просто, это не мог быть никто другой! — радостно воскликнул он и, посмотрев на Марка, спросил: — А это кто?

— Мой друг, Марк, — представил я, — из Форпоста Ара.

— Из города мошенников, предателей и трусов? — уточнил толстяк, и я в последний момент успел перехватить руку молодого воина, рванувшуюся к рукояти меча.

— Рад знакомству! — проговорил «Ренато», протягивая юноше свою руку.

— Осторожно, — предупредил я Марка, — следи за своим кошельком, а то он моментально окажется у него!

— Вот, кстати, твой собственный, — усмехнулся плут, возвращая мне мой.

— Аккуратно было сделано, — похвалил я.

Признаться, я, действительно, был впечатлён.

— Там что-нибудь ещё осталось? — полюбопытствовал я.

— Почти всё, — заверил меня толстяк.

Отступив назад, Марк осторожно протянул руку. Огромный мужлан тут же схватил его ладонь и принялся энергично её трясти. Это была та рука, в которой Марк держит меч. Оставалось надеяться, что она останется неповреждённой, поскольку потребность в ней у нас могла возникнуть в любой момент.

— А как Ты узнал, где меня можно найти? — спросил толстяк.

— Пара вопросов и несколько серебряных тарсков в театре, — пожал я плечами.

— Хорошо знать, что у тебя есть друзья, — проворчал он.

— А Вы делаете свои чудеса волшебством или обманом? — задал столько времени мучавший его вопрос Марк.

— Чаще всего обманом, — развёл руками актёр, — но иногда, готов это признать, когда я устаю или не хочу тратить время на инвентарь, требуемый для фокусов, то и волшебством.

— Вот видишь! — торжествующе глядя на меня сказал Марк.

— Действительно, — улыбнулся я.

— Я же тебе говорил! — воскликнул юноша.

— Если Вы хотите демонстрацию, — услужливо проговорил мой крупный товарищ, — я мог бы обдумать вопрос вашего превращения в гужевого тарлариона.

Такое неожиданное предложение заставило Марка побледнеть.

— Временно, конечно, — поспешил успокоить его толстяк, отчего Марк отступил ещё на один шаг назад.

— Да успокойся Ты, — сказал я Марку. — В этом холле просто недостаточно места для такого тарлариона. Если только в верхового.

— Ты всегда отличался практичностью! — восхищенно усмехнулся «Ренато», а потом, повернувшись к Марку, словно по секрету поведал: — Когда фургон застревал в грязи, то именно он первым обнаруживал это! А когда у нас заканчивалось продовольствие, то он замечал это первым!

Что тут скажешь, я действительно никогда не жаловался на отсутствие аппетита.

— Не хочу я быть превращенным в тарлариона, — опасливо проговорил Марк, — ни в гужевого, ни в верхового.

— Даже временно? — осведомился я.

— Нет! — отшатнулся юноша.

— Не бойтесь, — поспешил успокоить его толстяк. — Я всё равно не смогу сделать этого, даже если бы того пожелал.

— Но Вы сказали, — пробормотал Марк.

— Я сказал, что мог бы обдумать вопрос вашего превращения в тарлариона, — напомнил Ренато, — а это довольно легко сделать. Что может быть сложного в обдумывании вопроса? Трудность возникает в исполнении этого.

— Меня разыграли? — спросил Марк.

— Как ни странно, его имя «Марк», — сказал я.

Марк удивлёно уставился на меня.

— Я вижу, что твоё остроумие остро как никогда! — покачал головой толстяк.

— Спасибо, — раскланялся я.

Лично я полагал, что моя острота была довольно недурна. Не уверен, что Марк знал, как ему вести себя в присутствии двух таких товарищей как мы.

— А что Вы умеете делать? — спросил актёр, обращаясь к Марку. — Вы жонглируете, или ходите по канату? Наш друг, Тэрл, здесь присутствующий, был непревзойдён в том, чтобы с большим упорством цепляться за проволоку. Это был один из его лучших фокусов.

Это, кстати, вовсе не было моей виной, в конце концов, я же не обладал талантами Лекчио.

— Я Воин, — гордо заявил Марк.

— Как неудачно, — развёл руками Ренато. — Все наши военные роли уже заняты. У нас есть претенденты на роли капитана, властного генерала и двух копейщиков.

— Я не актёр, — буркнул Марк.

— Это никогда не было главным для успеха на сцене, — заверил его толстяк.

Конечно, можно было бы отметить также и то, что необычный талант тоже не гарантировал успеха. Например, я не был особенно успешен на сцене.

— Вот рассмотрите, к примеру, знаменитого Мило, — предложил актёр Марку.

Марк посмотрел на меня со злобной усмешкой. Он не слишком одобрял Мило. Или возможно было бы более правильно сказать, что он не слишком одобрял одобрение его Фебой.

— А что, мне кажется, что Мило — превосходный актер, — заметил я.

— Вот видите? — обратился Ренато к Марку.

— Да уж, — буркнул юноша.

— Ты видел его в постановке о Луриусе из Джада? — уточнил я.

— Вот именно, — кивнул Толстяк. — И именно на основе этой работы сформировалось моё мнение о нём.

— Понятно, — усмехнулся я, подумав о том, как безобразна может быть профессиональная ревность.

— У Мило, — добавил актёр, — гибкость, размах и нюанс, как у деревянного чурбана!

— Большинство находит его впечатляющим, — заметил я.

— Как и фонтан Хесиуса, например, — усмехнулся актёр, — который, между прочим, тоже не может выступать.

— Зато он, как предполагается, является самым красивым мужчиной в Аре, — сказал я. — Или, по крайней мере, одним из самых красивых.

Надо признать, что в последней моей фразе некоторая рефлексия всё же присутствовала.

— Зато по сравнению с ним, даже твоя квалификация кажется мне весьма высокой, — заметил Ренато.

— Правильно, — неожиданно поддержал его Марк.

Я предпочёл скромно промолчать.

— Не теряли ли Вы в последнее время каких-либо Домашних Камней? — вдруг спросил актёр, повернувшись к Марку, глаза которого недобро сверкнули.

— Будь осторожен, — предупредил я. — Марк — весьма вспыльчивый парень, и к тому же, мягко говоря, не питает любви к жителям Ара.

— Он просто не знает, какие мы благородные, добросердечные и весёлые люди, — развёл руками толстяк.

— А зачем Ты поменял имя? — осведомился я.

— На меня выписано слишком много ордеров, — усмехнулся он. — Изменив имя, я даю местным стражникам прекрасное оправдание того, чтобы с чистой совестью брать мои взятки.

— Другие, тоже, поменяли свои имена? — уточнил я.

— В данный момент, — ответил Ренато, он же Бутс Бит-тарск.

— Его Лицию когда-то звали Телиция, — сообщил я Марку.

— Это не кажется мне таким уж большим изменением, — заметил юноша.

— Ну, она тоже не сильно изменилась, — улыбнулся толстяк.

«Лиция» это, по большому счёту, всего лишь сокращенная форма от Телиция. В этом не было ничего необычного, зачастую рабовладельцы просто берут имя, например, такое как «Телиция», чаще являющиеся именем свободной женщины, и сокращают его до более короткого слова, которое подходит столь соблазнительному и фигуристому домашнему животному, как рабыня. Кличка рабыне, конечно, может быть, как дана, так и отобрана по желанию хозяина, точно так же, как кличка любого другого животного.

— Я надеюсь, что смогу быть полезным тебе, — сказал мне артист. — Но, к сожалению, поскольку мы сейчас перешли к оседлому образу жизни, у нас осталась очень небольшая область, доступная для применения твоих особых талантов.

— Особых талантов? — растерянно переспросил Марк.

— Он может в одиночку поднять фургон на спине, — объяснил толстяк. — Он может забивать шканты в доски временных подмостков ладонью руки!

— Это он шутит, — сообщил я Марку.

Впрочем, у меня не бывало случаев, чтобы я не смог бы сделать подобного, конечно, в зависимости от веса фургона и прочих различных сопутствующих факторов, вроде диаметра шкантов и отверстий. Но я как-то не горел желанием, чтобы у Марка сложилось неправильное представление. Всё же я не хотел, чтобы он думал, что мои театральные таланты ограничивались таким жанром как грубая рабочая сила.

— Но, тем не менее, — продолжил актёр, — мы будем рады, если Ты разделишь с нами наш котёл, и ровно настолько, насколько пожелаешь.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Между прочим, остальные тоже будут рады видеть тебя, — сообщил он. — Например, Андроникус часто жалуется на трудности ручного труда.

— Могу себе представить, — усмехнулся я.

Андроникус был весьма ранимым товарищем с тонким пониманием того, что соответствовало и что не соответствовало актёру его качества. Кстати, он был одним из носильщиков паланкина. Другими были Петруччо, Лекчио и Чино. Кроме того, несмотря на его значительный рост, он оценивал себя как весьма хилого и болезненного человека. Будь я членом их труппы, и можно не сомневаться, что его не трудно было бы убедить уступить роль носильщика мне. Думаю, что тащить паланкин я бы смог как никто другой. По крайней мере, сам Ренато когда-то уверял меня, что редко видел человека, который таскал бы тяжести лучше меня.

— Ты идёшь? — спросил толстяк. — И кстати, мошенник из Форпоста Ара, дома предателей и трусов, конечно, тоже приглашается.

— Назад, Марк! — рявкнул я, а потом повернулся к толстяку и ответил ему: — Нет. То, что мы возобновили знакомство, следует держать в секрете от остальных.

— Но, я был уверен, что Ты хотел бы скрыться среди нас, — сказал актёр.

— Нет, — покачал я головой. — Не в этот раз.

— Тебя разыскивают власти? — поинтересовался он.

— Не меня конкретно, — уклончиво ответил я.

— Мы могли бы спрятать вас обоих, — заверил Ренато. — У нас есть сундуки и ящики любых видов, которые вполне могли бы послужить для такой цели.

Марка даже передёрнуло от его слов.

— Нет, спасибо, — отказался я.

— То есть, вы не скрываетесь от властей? — заключил он.

— Нет, — признал я.

— Хочешь сказать, это был визит вежливости? — насмешливо поинтересовался он.

— Ну, на самом деле, нет, конечно, — ответил я.

— Есть дело?

— Да, — кивнул я.

— Секретное дело? — уточнил актёр.

— Верно, — признал я.

— Сложное дело? — продолжил расспрашивать толстяк.

— Весьма сложное, — заверил его я.

— Говори, — кивнул Ренато.

— У нас есть работа для тебя, и я подозреваю, что Ты — один из приблизительно пятидесяти в Аре, кто мог бы выполнить это, — сообщил я.

— Насколько это опасно, с чем мне грозит эта «работа»? — спросил он.

— Огромный риск и ничтожные перспективы успеха, — пожал я плечами. — Кроме того, в случае неудачу, тебя арестуют и подвергнут замысловатым, долгим и мучительным пыткам, чтобы спустя несколько месяцев оказать милосердие мучительной смерти.

— Понятненько, — протянул толстяк.

— Ты боишься? — полюбопытствовал я.

— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Если не считать того, что Ты мне живописал, бояться вообще нечего.

— Это — действительно сложное и опасное дело, — жёстко предупредил Марк.

Признаться, я надеялся, что Марк не будет дополнительно нагнетать страх.

— Умеренно сложное, по крайней мере, — заверил его актёр.

— Я знаю, что Ты всегда утверждал, что был большим трусом, и поступал именно в соответствии с этим утверждением при первой же возможности, — сказал я ему, — но я давно различил безрассудного героя, спрятавшегося за этой разумной позой.

— Ты проницателен, — заметил толстяк.

— Лично я бы никогда не предположил бы этого, — с благоговением глядя на моего знакомого признал Марк.

— Я заинтересовал тебя, не так ли? — поинтересовался я.

По крайней мере, у меня сложилось впечатление, что он был заинтригован.

— Тебе стоит задуматься над тем, чтобы в будущем заняться рекрутингом, — посоветовал мне актёр. — Скажем, стать одним из тех парней, которые подыскивают добровольцев для запрещенных боёв на арене, проводимых тайно, и в которых почти никто не остаётся в живых. В крайнем случае, тебе стоит податься в торговлю.

— Ты даже не хочешь услышать то, что мы имеем в виду? — спросил я.

— Если найдётся где-то пятьдесят человек в Аре, — заметил Ренато, — которые могли бы сделать это, почему Ты решил предложить это только одному из них, или может быть, Ты уже опросил их всех?

— Нет, — сказал я. — Ты — единственный из тех пятидесяти, кого я знаю лично. Кроме того Ты мой друг.

Толстяк тепло пожал мою руку.

— Эй, куда Ты пошёл? — поинтересовался я.

— Наверх, в постель, — ответил он. — К настоящему времени Телиция уже, наверное, стонет от тоски.

— Но Ты же ещё не выслушал нашего предложения, — напомнил я.

— А Ты подумал над тем, что могла бы означать для искусства потеря меня? — спросил Ренато.

— Честно говоря, с такой точки зрения я этот не вопрос рассматривал, — признал я.

— Ты хотел бы видеть упадок искусств во всём мире? — уточнил актёр.

— Нет, конечно, — заверил его я.

— Упадка, от которого они никогда не смогли бы полностью оправиться?

— Конечно, нет, — сказал я.

— Желаю тебе всего хорошего, — попрощался он.

— Пусть он уходит, — проворчал Марк. — Он прав. Задача, которую мы ставим перед собой, не для простых смертных. Я согласился поднять этот вопрос только потому, что я всё ещё подозревал, что он был настоящим волшебником.

— Ты о чём это? — заинтересованно спросил толстяк, оборачиваясь.

— Ни о чём, — отмахнулся от него Марк.

— Что Вы имели в виду, молодой человек, утверждая, что это может быть слишком трудно для такого как я?

— Не только для вас, но и для любого обычного человека, — пожал плечам юноша.

— Понятно, — кивнул толстяк.

— Простите меня, — сказал Марк. — Я не собирался вас хоть в чём-то обидеть.

— Ну конечно, — вступил в разговор я. — Марк полностью прав, конечно. Ни один обычный человек не мог бы даже надеяться выполнить эту работу. Это потребовало бы блеска, решительности, чутья, тонкости, опыта, даже, я бы сказал, таланта и умения работать на публике. Это мог бы осуществит только настоящий мастер. Нет, мастер среди мастеров.

— А кто же, по-твоему, я? — спросил Ренато или правильнее Бутс.

— Эта работа, — угнетённо заметил я, — потребовала бы гибкости, размаха и нюанса.

Кажется, я совсем недавно слышал эти слова, и они показались мне полезными в настоящий момент. Потому я и ухватился за них.

— Но я — мастер гибкости, — заявил толстяк, — У меня огромный размах от одного горизонта театрального искусства до другому. У меня чувство нюанса, которое опозорило бы бесконечные оттенки спектра, во всех их изменениях и блеске, насыщенности и оттенках!

— Правда? — удивился Марк.

— Конечно! — заверил его актёр.

— В действительности нам нужна армия, — сказал юноша.

— Во времена моей юности, — заявил толстяк, — я был человеком-армией!

В гореанском театре армии обычно представляются человеком, несущим знамя за офицером. В той эпопее, что мы имели возможность посмотреть ранее в большом театре, таких актёров на сцену выходили сотни.

— Да ладно, тебе никогда не справиться с этим, — отмахнулся я.

— Знаешь, лукавства в тебе не больше, чем в таране, — усмехнулся Ренато, — твоя тонкость поставила бы тебя в один ряд с большинством тарларионов, которых я знал. Но вот этот молодой человек серьёзен.

Марк, озадаченно хлопая глазами, уставился на него.

— Неужели Вы не знаете, кто я такой? — осведомился толстяк.

— Великий волшебник? — с надеждой в голосе спросил Марк.

— Это самое малое из моих достижений, — помпезно заявил Ренато.

— Если кто-либо и смог бы выполнить эту работу, то я полагаю, что только кто-то такой как Вы, — сказал юноша.

— Так Ты хочешь узнать, в чём состоит работа? — осведомился я.

— Не сейчас, — улыбнулся он. — Впрочем, независимо от того, что это будет, я начну это быстро, а завершу ещё быстрее.

Теперь во взгляде Марка снова появился суеверный страх.

— Итак, что это? — спросил актёр. — Вы желаете переместить Центральную Башню? Или чтобы стены Ара восстановились за одну ночь? Или вам нужна тысяча тарнов к следующему полудню?

— Он — волшебник! — прошептал мой юный друг.

— А Ты не хотел бы, чтобы Ар сбросил с себя косианское ярмо? — поинтересовался я.

— Конечно, — кивнул Ренато.

— То, что мы собираемся провернуть, может помочь приблизить это, — сообщил я.

— Говори, — потребовал он.

— Ты знаешь, что Ар отказался поддержать Форпост Ара на севере, и что его верность метрополии стоила ему стен и Домашнего Камня? — уточнил я.

— Да, — ответил Ренато. — Я знаю это, но предполагается, что я этого не знаю.

— Ар серьёзно задолжал Форпосту за его преданность и храбрость, — сказал я.

— Согласен, — признал толстяк.

— Не хотел бы Ты выплатить часть долга, который Ар должен своей колонии? — осведомился я.

— Конечно, — кивнул он.

— А как насчёт предпринять путешествие на запад вместе с труппой? — предложил я. — Конечная цель поездки — город Порт-Кос на северном берегу Воска?

— А они там являются верными почитателями театра? — уточнил он.

— Прежде всего, это — богатый город, — пожал я плечами.

— Пожалуй, этого аргумента достаточно, — признал Ренато.

— А ещё, там, если вы выполните эту работу, то вас всех провозгласят героями, — пообещал я ему.

— Мы уже — герои, — усмехнулся толстяк. — Просто мы ещё не были провозглашены таковыми.

— Если вы сможете выполнить эту работу, — заверил я его, — вы все действительно будете героями.

— Порт-Кос? — уточнил Ренато.

— Да, — кивнул я.

— Это — то место, где скрылись оставшиеся в живых из Форпоста Ара, не так ли? — спросил он.

— Большинство из них, — поправил я.

— Что Ты имеешь в виду? — осведомился актёр.

— Бригада Дельта, — пояснил я, — возрождает храбрость и гордость Ара. Власти города, находящиеся под влиянием Коса, отчаянно хотят дискредитировать Бригаду, связав её в умах людей с Форпостом Ара, который в Аре приучили презирать и ненавидеть.

— Мне это ясно уже в течение некоторого времени, — усмехнулся толстяк, — как минимум со вчерашнего полудня.

— Как Ты думаешь, многие ли в Аре поверят, по крайней мере, в настоящий момент, что Форпост Ара стоит за Бригадой Дельта? — спросил я.

— Нет, конечно, — ответил он. — Почти повсеместно предполагается, что Бригада, это — организация ветеранов дельты.

— А что, как Ты думаешь, произойдёт, — продолжил я, — если Домашний Камень Форпоста Ара исчезнет из-под самого носа властей?

— Ну, не знаю, — пожал он плечами, — но подозреваю, что все сочтут, что Бригада Дельты, ветераны, спасли его, и это даже могло бы опровергнуть официальную пропаганду на предмет измены Форпоста Ара, и даже показать населению, что Бригада Дельты решила действовать от его имени. По крайней мере, исчезновение камня смутило бы власти города и Коса, и подвергло бы сомнению их надёжность и эффективность. Таким образом, его потеря могла ослабить их способность контролировать город.

— Признаться, я тоже пришёл к такому же выводу, — признал я.

— Значит, Ты хочешь, чтобы я помог вам заполучить Домашний Камень Форпоста Ара, — заключил он.

— Для Ара, — сказал я, — для Форпоста Ара, для граждан Форпоста Ара, для Марка.

— Нет, — бросил Ренато.

— Ну и ладно, — вздохнул я, и отступил назад, поскольку у меня не было ни малейшего желания убеждать, ни его, ни Марка.

— Ты ввёл меня в заблуждение, — заявил он.

— Мне жаль, — отозвался я.

— Ты пообещал мне, что работа будет трудной, что это может быть опасно, — презрительно сказал толстяк, чем весьма озадачил меня.

— Ты что, не знаешь, что теперь камень выставлен на всеобщее обозрение? — осведомился он. — На целый ан в день?

— Знаю, — удивлённо ответил я.

— Он выставлен на открытом месте! — засмеялся актёр.

— В некотором смысле, — осторожно согласился я.

— Он не заперт в башне, окруженной рвом с акулами, — продолжил он, — не спрятан за десятком стальных дверей, не окружён смертельно ядовитыми остами, бешеными слинами или свирепыми ларлами.

— Нет, — признал я. — Насколько я знаю.

— Я не буду этого делать! — заявил актёр.

— Я не могу обвинять Тебя за это, — сказал я.

— Ты что, относишься ко мне с таким презрением? — уточнил он.

— Нисколько, — заверил его я, становясь всё больше озадаченным.

— Ты просишь, чтобы я, — возмутился Ренато, — Я, сделал такую вещь?

— Мы надеялись, что Ты смог бы рассмотреть такую возможность, — сказал я.

— Никогда! — воскликнул толстяк.

— Отлично, — буркнул я.

— Вы просто два негодяя решившие опорочить мою репутацию, — сердито обвинил нас Ренато.

— Почему это? — опешил я.

— Потому, что это слишком просто! — раздражённо заявил он.

— Что? — не понял я.

— Это слишком легко, — повторил он. — Это не достойно меня! Это ниже моего внимания. Это было бы оскорбление моих навыков! Здесь нет никаких проблем!

— Это слишком легко? — переспросил я.

— Ты пришёл бы к лучшему хирургу, с требованием кипятить инструменты, ради удаления бородавки? — осведомился Ренато.

— Нет, — признал я.

— К писцу, чтобы прочитать сообщения на досках информации!

— Нет, — ответил за меня Марк, поскольку сам я промолчал, признавая за собой некоторые трудности с чтением объявлений, особенно когда текст был рукописным.

— Позволь мне прояснить ситуацию, — попросил я. — Ты думаешь, что данная задача слишком легка?

— Конечно, — фыркнул толстяк. — Здесь требуется всего лишь простая подмена.

— Вы думаете, что могли бы сделать это? — нетерпеливо спросил Марк.

— Да это любой может сделать, — сердито ответил ему актёр. — Я знаю о, по крайней мере, одном таком специалисте в Турии.

— Но это в южном полушарии, — напомнил я.

— Верно, — кивнул он.

— Значит, Ты сделаешь это? — спросил я.

— Для начала, я должен буду хорошенько осмотреть камень, — сказал актёр. — Но это нетрудно сделать. Вот завтра пойду и оскорблю его.

Услышав эти слова, Марк сразу напрягся.

— Это необходимо, — успокоил я молодого воина. — Он не будет это подразумевать.

— Затем, — продолжил Ренато, — как только у меня в памяти отложится каждая деталь камня, я проконтролирую создание копии.

— А Ты сможешь запомнить все детали? — уточнил я.

— С первого взгляда, — заверил меня он.

— Замечательно, — заметил я.

— Ум, подобный моему, — хвастливо заявил толстяк, — появляется только несколько раз за столетие.

Марк был едва в состоянии говорить, настолько он был ошеломлён.

— Ты, парень, знаешь свой камень довольно хорошо, верно? — осведомил у него актёр.

— Да! — ответил Марк, выходя из ступора.

— Это хорошо, — кивнул Ренато.

— Почему Ты это спрашиваешь? — уточнил я.

— На случай, если я забуду оттенок, или что-то ещё, — пожал он плечами.

— Но Ты понимаешь, что камень находится под постоянным наблюдением? — напомнил я.

— Мне нужно, чтобы он остался без наблюдения приблизительно на четверть одного ина, — усмехнулся он.

— Хочешь воспользоваться отведённым взглядом? — уточнил я.

— У тебя есть идеи получше, или семьдесят вооруженных мужчин, или что-либо ещё?

— Нет, — признал я.

— Но там будет много охранников, — заметил Марк.

— Мне лучше работается на публике, — заверил его толстяк.

Что до меня, так я в этом не сомневался. С другой стороны, временами он действительно меня немного раздражал. Оставалось надеяться, что он не будет пытаться сделать это слишком демонстративно. С моей точки зрения, немаловажно было не только получить камень, но и тайно вывести его из города, и, если получится, также тайно доставить в Порт-Кос.

— Сэр! — вдруг обратился к толстяку Марк.

— Что мальчик? — поинтересовался тот.

— Даже притом, что Вы можете потерпеть неудачу в этом предприятии, и вас ждёт ужасная смерть, я хочу, чтобы Вы знали, что благодарность Форпоста Ара всегда останется с вами!

— Спасибо, — поблагодарил толстяк. — Это трогает мои чувства.

— Это — пустяк, — заверил его Марк.

— Нет, нет! — воскликнул актёр. — На дыбе, под раскалённым железом и щипцами, если это станет моей судьбой, мне будет комфортнее от этого.

— Я думаю, что Вы — самый храбрый мужчина, которого я когда-либо знал, — заявил юноша.

— Ну вот, дважды за вечер, — проворчал толстяк, поворачиваясь ко мне, — под мой так хорошо отработанный образ малодушной робости, столь тщательно выстроенный за время целой жизни, проникли совершенно несведущие в этом люди.

— А Вы планируете захватить Домашний Камень обманом или волшебством? — поинтересовался Марк.

— Я ещё не решил, — пожал плечами Ренато. — А что бы Ты сам предпочёл?

— Если это не подвергнет вас большей опасности, — мрачно ответил воин, — то я бы предпочёл обман. Человеческий обман.

— Таково же и моё предпочтение, — кивнул актёр. — А Ты что думаешь?

— Это не важно, — усмехнулся я, — решать всё равно тебе.

— Воспользовавшись фокусом, — искренне сказал Марк, — мы обманем Ар, выставив их дураками, а также достигнем нашей цели оставаясь в пределах правил, выигрывая игру честно.

— Верно, — согласился толстяк. — Честно говоря, я не испытываю ничего кроме презрения к тем волшебникам, которые оставаясь в безопасности в башнях своих замков, читают заклинания сверяясь со своими книгами, и размахивают волшебными палочками, похищая ценности находящиеся далеко от них. В этом нет никакого риска и никакой славы! Это несправедливо. Вот это, действительно, обман.

— Да, — признал Марк. — Это — обычное жульничество!

— Ты убедил меня, — сказал толстяк, обращаясь к Марку. — Я воспользуюсь фокусом, а не волшебством.

— Да! — воскликнул юноша.

— Будет опасно, — предупредил я.

— На самом деле, нет, — отмахнулся Ренато.

— Я серьёзно, — сказал я.

— Ты же не думаешь, что если бы я решил, что в этом деле имеется хотя бы минимальная частица опасности, то стал бы рассматривать его, не так ли? — поинтересовался актёр.

— Думаю, что Ты мог бы, — улыбнулся я.

— Все зависит от того, кто будет выполнять задуманное, — объяснил он. — Вот если бы Ты решил попытаться это сделать, со своей тонкостью и навыками, действительно было бы опасно, и возможно опасность была бы беспрецедентной. В действительности, на месте властей, я бы приготовил для тебя дыбу, ещё за сутки до твоей попытки. Но для меня, можешь мне поверить, это — ничто, не сложнее, чем тебе чихнуть.

— Он же — волшебник, — восторженно напомнил мне Марк.

— Но он планирует воспользоваться фокусом, — несколько раздраженно напомнил я Марку в свою очередь.

— Верно, — признал Марк.

— Марк, Ты не мог бы подождать меня снаружи? — осведомился я.

— Конечно, — несколько обиженно сказал он и вышел за дверь.

— Хороший мальчик, — улыбнулся толстяк.

— Это дело связано с весьма серьёзным риском, — предупредил я актёра.

— Для тебя, возможно, — усмехнулся он. — Но не для меня.

— У нас есть золото, — сообщил я, — я получил его на западе.

— И Ты не придумал ничего лучше, кроме как бесполезно пытаться всучить мне это богатство, даже против моей воли? — полюбопытствовал Бутс.

— Просто я имел в виду, что Ты его мог бы использовать, — объяснил я.

— Это наименьшее, что я могу сделать для друга, — заверил меня он.

— Кроме того, это может компенсировать расходы труппы в дороге до Порт-Коса, — добавил я.

— Получается, что это — вклад в искусство, — заметил артист.

— Конечно, — кивнул я.

— И Ты был бы крайне оскорблён, если бы я его не принял?

— Разумеется, — улыбнулся я.

— Тогда Ты не оставляешь мне никакого выбора, — вздохнул толстый плут.

— Ну вот и отлично.

— Сумму пожертвования я, конечно, оставляю на рассмотрение твоего известного великодушия, — намекнул он.

— Как скажешь, — сказал я.

— Но, надеюсь, что она будет соразмерна, твоим понятием о сопутствующих рисках, а не моих, поскольку заказчик всё-таки Ты, — предупредил Ренато.

— Так много золота, — заметил я, — не наберётся на всём Горе.

— Правда? — удивился он.

— Конечно, — заверил его я.

— Тогда я полагаю, что моя оценка рисков намного точнее твоей.

— Я очень на это надеюсь, — сказал я.

— Как думаешь, целая золотая монета, скажем, статерий или тарновый диск, не будет слишком большой суммой для увековечивания и возвеличивания искусства во всём мире? — осведомился толстяк.

— Нисколько, — успокоил его я.

— А что насчёт двух золотых?

— Можешь на них рассчитывать, — заверил его я.

— Полагаю, что в таком случае, Ты можешь вернуть кошелёк своему юному другу, — усмехнулся он, вручая мне кошель Марка.

Моя рука рефлекторно дёрнулась к моему поясу, нащупывая мой собственный. К моему облегчению, он всё ещё был на месте.

— Там внутри, всё как было, — усмехнулся Ренато.

— Замечательно, — проворчал я.

К слову сказать, мы с Марком не носили с собой крупных сумм.

— Будь осторожен, — предупредил я его.

— Как же мне не быть осторожным, — улыбнулся толстяк, — когда на меня выписано больше одиннадцати ордеров, да ещё больше двадцати двух кредиторов знают, где меня найти.

Признаться, я даже не нашёлся, что ему ответить.

— Мне пора идти наверх, — сообщил он, — и заняться Телицией. С тех пор как она стала рабыней, она очень изменилась по сравнению с той свободной женщины, которую Ты когда-то знал.

— Как раз в этом я нисколько не сомневаюсь, — улыбнулся я.

В неволе некогда гордая, высокомерная Леди Телиция с Асперича, быстро узнала что такое пробуждение рабыни. Мне не сложно было представить, как сейчас наверху раздетая, учитывая жару и духоту верхних этажей, женщина, скорее всего прикованная за шею к кольцу, лёжа на полу, цепляется своими маленькими руками за цепь или за кольцо, и время от времени стонет, крутится и ёрзает, бренча цепью, в ожидании возвращения своего господина.

— Желаю всего хорошего, — попрощался я.

— И тебе всего хорошего, — ответил Бутс.

Затем он повернулся и, со значительно меньшим проворством, чем он проявлял при спуске, начал подниматься по лестнице. Фонаря при нём не было, так что уже через пару мгновений он исчез в темноте. Я ещё немного постоял, прислушиваясь к его тяжёлым шагам, а потом тоже повернулся и вышел наружу, где присоединился к ожидавшему меня Марку.

— Знаешь ли Ты, кто это был? — спросил я у юноши.

— Волшебник, — пожал он плечами.

— Вот твой кошелёк, — усмехнувшись, протянул я ему.

— Ой! — удивлённо ойкнул Марк, хлопая себя по поясу.

— Предположительно, его содержимое осталось в целости, — сообщил я.

— Он унёс его волшебством, — восхищённо заявил мой друг.

— Иногда, мне кажется, что он более ловок, чем это в его собственных интересах, — проворчал я.

— Нет, — заверил меня Марк. — Я вообще ничего не почувствовал. Это было волшебство. Он — настоящий волшебник!

— Который излишне кичится своими фокусами, — добавил я.

Мне не составило бы труда вообразить, сколь многие гореане готовы были бы прыгнуть на него с ножом при подобных обстоятельствах, или, по крайней мере, принялись бы рыться в памяти, пытаясь вспомнить его, если бы обнаружили потерю спустя какое-то время.

— Может быть, нам стоит переубедить его, — предположил мой друг, — чтобы он воспользовался волшебство в своей попытке добыть Домашний Камень. Мне не хотелось бы, чтобы его разорвали на дыбе.

— Он уже принял решение, — заметил я. — Теперь он просто не услышит твоих доводов.

— Какая отвага! — воскликнул юноша.

— Ты знаешь, кто он? — спросил я.

— Ренато Великий, — ответил Марк.

— Это его ненастоящее имя, — сообщил я.

— А как его зовут на самом деле? — осведомился он.

— Ты бы узнал его немедленно, если бы я сказал тебе это сразу, — улыбнулся я. — Ты был бы удивлён, что такой человек соизволил снизойти до помощи нам. Он известен повсюду на Горе. Он знаменит. Его имя гремит всюду, слава о нём путешествует по тысяче городов и сотне земель. Его знают от жарких джунглей Шенди до ледяных просторов севера, от галечных берегов Тассы до широких, сухих прерий к востоку от Тентиса!

— И как же его зовут? — нетерпеливо спросил мой друг.

— Бутс Бит-тарск! — сказал я.

— Кто? — растерянно переспросил Марк.

— Прибери кошелёк, — улыбнулся я.

— А, да, хорошо, — закивал он.

Кстати, я ещё раз, на всякий случай проверил свой собственный кошелёк. Он был на месте, и его содержимое, кажется, было в целости.

19. Полевая Рабыня

— Это — она, — шепнул я Марку.

Мы сидели верхом на арендованных тарларионах, высоких двуногих ящерах. Правда, хотя наши верховые животные относились к этой разновидности, но их не стоило путать с высокими тарларионами, обычно используемыми гореанской кавалерийской лаве. Удар тех быстрых, огромных ящеров по не успевшей построить оборонительное каре пехоте может быть просто фатальным. Если можно использовать морскую терминологию, наших можно было бы отнести к тарларионом среднего класса, сравнительно лёгкими животным, по крайней мере, по сравнению с их братьями из наземной кавалерии, в которую, конечно входят не только отряды тяжёлой, которые непосредственно контактируют с противником на поле боя, но и отряды лёгкой кавалерии, обычно используемые в таких миссиях, как поиск провианта, патрулирование, перестрелка и отслеживание передвижений войск. Наши животные скорее были типичны для пород, которые выведены специально для скорости, гоночные тарларионы, того вида, что используется, например, в Веннских скачках. Понятно, что в тех скачках, наездниками используются только лучшие варианты таких пород, например, Венетция, Торарий и Талониец. Нетрудно догадаться, что родословные лучших скакунов тщательно отслеживаются и регистрируются, так же, кстати, как и родословные многих других видов домашних животных дорогих пород, таких как тарски, слины и верры. Это же касается и определенных вариантов дорогих потомственных рабынь, племенных рабынь, которых содержат и разводят на рабских фермах.

Венна, богатый город к северу от Ара, славится своими развлечениями, в частности скачками на тарларионах. Многие богатые граждане Ара держали свои дома в Венне, по крайней мере, до Косианской войны. До сего момента Венну, хотя она и не переставала укреплять свои стены и готовиться к обороне, Косианская война так и не затронула. Возможно, всё дело в том, что там имелась собственность не только богатеев из Ара, но таковых из многих других городов, и даже из Касры и Тентиума с Тироса, и Тельнуса, Сельнара, Темоса, и Джада с Коса.

Мы находились в нескольких пасангах от Ара. Стоял сухой сезон, и из-под лап наших животных поднимались целые облака пыли, так что нам пришлось прикрыть лица ветровыми шарфами. Позади нас тянулись цепочки заметных следов оставленных когтистыми лапами наших тарларионов в сухой пыли. Местами пересохшая земля трескалась от их поступи.

— Ты уверен? — уточнил Марк.

— Да, — кивнул я.

— Просто сам я видел её лишь однажды, в Аре, причём довольно давно, — напомнил он, — да и то она свисала с плеча мужчины, который нёс её как рабыню, а её торс был практически полностью скрыт под несколькими слоями сети.

— Она тогда была беспомощной, — сказал я.

— Совершенно, — добавил мой друг.

— Её взяли, буквально за несколько мгновений до этого, — заметил я.

— И Ты уверен, что это — она? — спросил Марк.

— Конечно, — ответил я.

— Её голова тогда была полностью скрыта под рабским капюшоном и заперта на пряжку, — не унимался юноша.

— Это — точно она, — заверил его я. — Ведь я-то видел её в комнате до того, как её спрятали в капюшоне и сети. Я успел её хорошо рассмотреть, так что полностью уверен, что узнал её.

— Признаться, я не уверен, что до конца понимаю твой план, — проворчал Марк.

— Давай лучше подъедем, — предложил я, трогая ящера с места.

* * *

Мы выехали из Ара рано утром, и обогнули остатки его стен с запада, а затем, по одной из грунтовых дорог направились в холмы, раскинувшиеся на северо-востоке от города. Однако несколько позже, заметив на дороге позади нас других путешественников, что в принципе было неудивительно, учитывая, что в этих местах имелось множество вилл, мы повернули, немного проехав назад по своим следам. Таким образом, мы рассчитывали отсеять случайных путешественников и обнаружить тех, если таковые найдутся, внимание которых к нам, могло бы показаться более пристальным, тех, кто мог следовать за нами. Просто вероятность того, что один и тот же человек мог бы случайно следовать за нами в обоих направлениях, была пренебрежимо малой. Точно так же, невысока была бы вероятность этого при наличии на пустынной заброшенной дороге кого-либо неотступно маячившего позади нас. Правда, в этот раз, мы никого подозрительного не обнаружили.

Мы повернули тарларионов в поле, где женщина наполняла водой ведро. Издали её фигура, чрезвычайно женственная и изумительно сложенная, напомнила мне фигуру другой девушки, которую мы повстречали этим утром немного раньше.

Это произошло в нескольких пасангах к северо-востоку от города, на одной из узких дорог, вьющихся среди холмов, в которых было раскидано множество укрытых от любопытных глаз, небольших вилл. Очевидно, она возвращалась от какого-то ручья, речушки или общественного пруда, где она стирала одежду. О цели её похода нетрудно было догадаться по заполненной влажным бельём, корзине. Её волосы, которые она, похоже, вымыла заодно, тоже были влажными. Обычно для подобной работы используется зацементированный бассейн, расположенный внутри ограды виллы, чаще на заднем дворе, но, насколько я понял, в связи с пришедшей засухой, этот резервуар сохранялся для питьевой воды.

Мы натолкнулись на неё, как раз в тот момент когда, она собиралась свернуть с дороги на тропинку, ведшую к одной из небольших вилл.

— Смазливая, — прокомментировал Марк.

— Привет, рабыня! — окликнул я её.

Девушка немедленно остановилась и, поставив корзину, поспешила к обочине дороги, где мы остановились.

— Да, — кивнул я. — Действительно, недурна.

Не заставив себя просить, она встала на колени. Я не без одобрения отметил положение ее коленей.

— Даже очень недурна, — признал я.

Она выжидающе смотрела на нас снизу вверх. Возможно, свободные мужчины хотели спросить у неё о направлении? Потом, под нашими оценивающими взглядами, она стушевалась и застенчиво опустила глаза. Не составляло труда разглядеть, что она будет довольно любвеобильной в руках мужчины. На её горле поблёскивал обычный ошейник, плоский и плотно прилегающий. Одета она была в короткую белую тунику из реповой ткани. Никакой обуви ей позволено не было.

— Ты — девушка из этого дома? — поинтересовался я, указывая на виллу видневшуюся позади неё.

— Да, Господин, — ответила она.

— Ты выглядишь, как женщина, которую хорошо и часто используют, — заметил я.

Она внезапно улыбнулась, смущённо, очаровательно и с благодарностью.

— Похоже, Ты занималась стиркой, — улыбнулся я.

— Да, Господин, — кивнула рабыня.

— Значить, поблизости имеется источник воды, — заключил я.

— Да, Господин, — подтвердила она.

— У тебя туника мокрая, — сообщил я.

— Да, Господин, — признала она, застенчиво потупив взгляд.

— И судя по всему, прачка из тебя получилась весьма небрежная, — усмехнулся я.

— Господин? — удивилась девушка.

— Твоя туника слишком мокрая, — пояснил я.

Её правая рука рефлекторно немного оторвалась от бедра, как будто она собиралась прикрыться, но сразу же вернулась в прежнее положение.

— Мокрая туника отлично обозначает твою фигуру, — прокомментировал я.

— Простите меня, Господин, — испуганно попросила она.

— Возможно, твой господин заметит это, — улыбнулся я, — когда Ты вернёшься помытая, желанная и свежая.

Рабыня быстро опустила голову.

— Но я нисколько не сомневаюсь, что это не было расчетливым действием коварной рабыни, отлично знающей, чего она добивается, — усмехнулся я. — Несомненно, это — простая невнимательность, просто случайный призыв внимания владельца к своим прелестям, совершенно неумышленное напоминание девушки, даже не помышлявшей обещать ему каких-то наслаждений.

Рабыня так и не подняла голову.

— Какая она оказывается умная маленькая шлюшка, — заметил Марк.

— Она просто не ожидала встретить двух чужаков на дороге, — сказал я. — Не так ли, рабыня?

— Нет, Господин! — признала она.

— Ты боишься наших нарукавных повязок? — осведомился я.

— Да, Господин, — кивнула она.

— У тебя нет нужды нас бояться, — постарался успокоить её я.

— Спасибо, Господин, — прошептала девушка.

Надо признать, что опасения с её стороны вовсе не были такими уж необоснованными. Мужчины с такими повязками, косианцы, или те, кто служил Косу за плату, имели возможность сделать много чего в Аре и его окрестностях, особенно если дело касалось рабынь. У многих ли хватило бы смелости или глупости, чтобы отказать им использовании такого предмета, бросить вызов их вспыхнувшему желанию, к такому простому, но хорошенькому объекту собственности? К тому же, она была босой и откровенно одетой рабыней, а рабская одежда, даже, несмотря на её общепринятую скандальную краткость, почти никогда не обеспечивается каким-либо закрытием снизу, таким образом, сохраняя девушку знающей о её уязвимости и немедленной доступности вниманию рабовладельца. Кроме того, здесь, вблизи виллы её хозяина, я сомневался, что она была в железном поясе. Да и не заметил я, не её талии под мокрой туникой, каких-то признаков металлического обруча или полосы, к которой крепятся вертикальные компоненты, обычно неподвижный спереди, а качающийся, тот, который, пройдя между ногами девушки, крепится к горизонтальной части на спине посредствам замка, сзади.

Рабыня покраснела, возможно, от того, что ощутила смысл моего исследования. Она была прекрасна, а кроме того она была полностью в нашей власти. И её опасения не были безосновательны, как я уже упомянул. Не составляло труда воспользоваться ей, а затем, связав руки и ноги несколькими хортами пенькового шнура, оставить в канаве на обочине. Но что, скорее всего, ещё больше тревожило девушку то, что мы вполне могли просто конфисковать её под предлогом репатриаций и, связав и накинув верёвку на шею, увести у своего стремени. За прошедшие несколько месяцев подобное произошло с сотнями рабынь в Аре, которым не повезло попасть на глаза того или иного косианца или наёмника, которые позже, устав из них, всегда просто продать ставшее ненужным имущество.

— Ты думаешь, что я стал бы возражать против желания рабыни угодить своему господину, привлечь к себя его внимание, показать ему своё желание, попросить о его прикосновении, умолять его об использовании? — спросил я.

— Я так не думаю, Господин, — застенчиво улыбаясь, ответила она.

— Разве это не то же самое, что и ношение узла неволи в волосах, предложение фруктов или вина, стоны, ползанье на животе, почтение, нежное просительное облизывание ног?

— Да, Господин! — признала рабыня.

— Как зовут твоего хозяина? — осведомился я.

— Тэйбар из Ара, — назвала она.

— И как он тебя называет? — полюбопытствовал я.

— Тука, — сообщила девушка, — если это нравится господину.

— Я видел тебя прежде, — сказал я, — несколько месяцев назад, в лагере беженцев у стен города.

Тука удивлённо посмотрела на меня.

— Ты хорошо танцуешь, рабыня, — похвалил я.

— Спасибо, Господин, — зарделась она.

— Ты танцуешь лучше, чем многие из женщин, которых я видел в тавернах, — признал я.

— Спасибо, Господин.

— Но возможно Ты сама когда-то тоже там танцевала, — предположил я.

Я мог легко представить её в таком месте, в лоскутке шёлка, колокольчиках и браслетах ублажающей мужчин.

— Да, Господин, — не стала отрицать Тука. — Прежде я танцевала там.

— А теперь тебе случается там танцевать? — поинтересовался я.

— Когда мой господин желает предложить мои услуги, — улыбнулась она.

— Не сомневаюсь, что для своего хозяина приватно Ты танцуешь гораздо чаще, не так ли?

— Я надеюсь, что это нравится ему, — скромно ответила девушка.

— А что бы с тобой было, если бы это ему не понравилось? — уточнил я.

— Он бы выпорол меня, — призналась она.

— Он силён, как рабовладелец? — полюбопытствовал я.

— Да, Господин, — кивнула рабыня.

— Любишь танцевать? — усмехнулся я.

— Да, Господин, — не стала отрицать она.

— Только, как рабыня? — уточнил я.

— Я такая — какая я есть, Господин, — ответила она, глядя на меня.

— Понимаю, — кивнул я.

— Уверена, все женщины хотели бы однажды появиться перед мужчиной как рабыни, двигаясь как они, и так же, как они служить, танцевать и доставлять им удовольствие, — сказала Тука.

— Значит, Ты полагаешь, что все женщины — рабыни? — поинтересовался я.

— Я — да, — пожала она плечами. — Но я не могу выступать от лица всех женщин.

— Ты говоришь с акцентом, — заметил я.

— Простите меня, Господин, — отозвалась девушка.

— Откуда Ты родом? — осведомился я.

— Издалека, Господин, — осторожно ответила она.

— Каким был твой родной язык? — спросил я.

— Я не уверена, услышал ли Господин о таком, — предупредила Тука.

— Какой? — потребовал я ответа.

— Английский, — назвала рабыня.

— Я слышал о нём, — улыбнулся я.

— Возможно, Господину принадлежали такие девушки, как я? — полюбопытствовала она.

— Да, — кивнул я.

— С Земли? — уточнила Тука.

— Да, — подтвердил я.

— Я слышал о таком месте, — заметил Марк. — Это очень далеко.

— Дальше некуда, — заверил его я.

— Оттуда доставляют превосходных рабынь, — добавил он.

— Это точно, — признал я.

— Спасибо, Господа, — поблагодарил девушка, приняв это как комплимент.

— Как тебя звали на Земле? — поинтересовался я.

— Дорин, — ответила она. — Дорин Уильямсон.

— Дорин, — произнёс я, пробуя имя на вкус.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Это — рабская кличка? — спросил я.

— Это было именем рабыни, — улыбнулась Тука. — Правда, тогда на мне ещё не было клейма и ошейника.

— Итак, Ты родом с Земли? — уточнил я.

Конечно, я видел шрам от прививки на её плече ещё в лагере у стен Ара за несколько месяцев до этого. По таким крошечными признакам женщина, доставленная с Земли, может быть опознана среди других гореанских рабынь.

— Да, Господин, — подтвердила рабыня.

— И кто Ты теперь? — осведомился я.

— Всего лишь гореанская рабыня, — ответила бывшая Дорин Уильямсон, и, судя по тому, что я видел, это была истинная правда.

— Господин, — робко глядя на меня восседавшего высоко над ней в седле тарлариона, обратилась стоявшая на коленях на обочине миниатюрная Тука.

— Да, — отозвался я.

— Простите девушку, которая не хочет быть наказанной, — сказала она, — но я подозреваю, что Господин тоже может быть рождён не в этом мире.

— Он также как и Ты происходит из местности под названием «Земля», — за меня ответил ей Марк.

Марк, как представитель высшей касты, был знаком с различными положениями второго круга знаний, куда входила и такая информация, как шарообразность Гора, его движение в космосе, а так же и существование других планет. Однако, с другой стороны, он по-прежнему был скептически настроен ко многим из этих постулатов, поскольку считал их противоречащими здравому смыслу. С особым подозрением юноша относился к теории о происхождении людей, а именно, к той её части, где утверждалось, что они появились не на его собственной планете. Тут дело было не в том, что он отрицал, что такое место как «Земля» существовало, просто он считал, что это находится где-то на Горе, возможно к востоку от Волтая или к югу от Тахари. Мы с Марком договорились не обсуждать этой проблемы. Кстати, у меня не было никаких вразумительных доказательств, чтобы опровергнуть его предположение, что человеческий род мог бы произойти на Горе, и затем некоторые из его представителей, возможно, были перевезены Царствующими Жрецами на Землю, где и обосновались. Честно говоря, сам я расценивал подобную гипотезу, как весьма маловероятную, хотя и не отрицал эмпирической возможности этого. Например, останки человекообразных существ на Горе находят так же, как и на Земле. В любом случае, для Марка было намного проще поверить в то, что волшебство существуют, чем в то, что его мир круглый, летит в космосе, и что где-то во вселенной могут существовать иные миры. Фактически, в его мировоззрении, если можно так выразиться, вселенная имела довольно ограниченные размеры. Честно говоря, иногда я даже завидовал ему.

— Всё верно, — признал я. — Я происхожу с Земли.

Несомненно, она обратила внимание на мой акцент, очень схожий с её собственным. Конечно, на Горе можно встретить множество акцентов, которые не имеют никакого отношения к земным языкам. Например, далеко не все на Горе используют гореанский. Здесь есть много и других языков. Например, большинство краснокожих охотников севера по-гореански не говорят, как не делают этого и краснокожие Прерий, и жители джунглей к востоку от Шенди.

— Каким странным, Господин, кажется то, — заметила Тука, — что мы встретились в этой реальности, я, прежде женщина Земли, а теперь не больше, чем рабыня, стоящая на коленях перед вами, раньше бывшим мужчиной-землянином.

— Ты считаешь это неподходящим? — осведомился я.

— Нет, Господин, — заверила меня она.

— То же самое могло бы произойти и на Земле, — пожал я плечами.

— Да, Господин, — согласилась девушка.

— Впрочем, такие соображения больше не должны тебя беспокоить, — усмехнулся я. — Они остались в прошлом. Они принадлежат другому миру. Теперь Ты с Гора, и только с него.

— Да, Господин, — не стала спорить она. — Но если я не ошибаюсь, то я не одинока в том, что теперь не имею ничего общего с Землёй. Не я одна, теперь с Гора, и только с него.

— О-о? — заинтересованно протянул я.

— Кажется, что мы оба теперь с Гора, — заметила бывшая Дорин.

— Правильно, — кивнул я, признавая её правоту.

— Я как рабыня, — добавила она, — а Вы как господин.

— Это точно, — усмехнулся я.

— Но я не проявляю недовольства, — заверила меня девушка, и не дождавшись моего ответа, продолжила: — Перед мужчинами Гора, или перед им подобными, все женщины — законные рабыни!

— И твой господин именно такой? — поинтересовался я.

— Да, Господин! — ответила Тука.

— Значит, Ты счастлива? — уточнил я.

— Да, Господин! — воскликнула она. — Я счастливее, даже чем когда-либо могла себе представить, что женщина может быть такой счастливой!

— Но ведь Ты — рабыня, — напомнил я.

— Это то — чем я являюсь! — признала девушка.

— Возможно, именно в этом причина твоего счастья, — предположил я.

— Это так, Господин! — улыбнулась рабыня.

— Ошейник прекрасно смотрится на твоём горле, — заметил я.

— Потому, что его место там, Господин! — сказала она. — Всю свою жизнь я ждала и жаждала полного рабства, и теперь оно у меня есть!

— И именно поэтому Ты настолько счастлива? — спросил я.

— Да, Господин!

— А нет ли в этом заслуги твоего хозяина? — поинтересовался я.

— Можете не сомневаться, Господин, — улыбнулась рабыня. — Он самый замечательный из рабовладельцев!

— А что если бы твоим хозяином оказался жёсткий мужчина, или даже жестокий и бесчувственный.

— Я всё равно оставалась бы рабыней, — пожала она плечами. — И я всё равно любила бы своё состояние. Потому, что я такая, какая я есть.

— Понимаю, — кивнул я, и обратил внимание на то, что её колени немного заёрзали.

— Она возбуждена, — заметил Марк.

— Вижу, — усмехнулся я.

— Я могу говорить, Господа? — осторожно спросила невольница.

— Да, — разрешил мой друг.

— Я боюсь, что мой господин может задаться вопросом, что случилось со мной, — сказала она.

— Ты опасаешься того, что он может наказать тебя? — осведомился юноша.

— Да, Господин, — призналась Тука.

— Ты ещё не получила разрешения встать с колен, — предупредил её Марк.

— Да, Господин, — вздохнула рабыня.

— Твоя туника по-прежнему достаточно мокрая, — улыбнулся я, отметив, как её руки немного погладили бёдра, но она не нарушила позы.

Признаться, я откровенно любовался ее рабскими формами, которые и так не были особо скрыты реповой тканью, имевшей особенность прилипать к коже, и уж конечно не были скрыты теперь, когда она была напитана водой.

— Тука, — заметил я, — это самая обычная рабская кличка.

— Она подходит мне, Господин, — заверила меня девушка, — ведь я самая обычная рабыня.

— А какое на тебе клеймо? — полюбопытствовал я.

— Такое же, как и у большинства рабынь, — ответила она, — обычная метка кейджеры. Это подходит мне, поскольку я самая обычная рабыня.

— Ты оцениваешь себя как обычную рабыню? — удивился я.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Что до меня, то я думаю, что Ты, оказавшись раздетой на рабском прилавке или на сцене аукциона, ушла бы самой по высокой цене.

— Я попытался бы хорошо себя показать, — улыбнулась рабыня.

— Тука! — послышался мужской крик.

Посмотрев с сторону виллы, мы увидели темноволосого мужчину крепкого телосложения, стоявшего на крыльце веранды перед главным зданием, по большей части скрытым от нас склоном холма.

Девушка бросила на нас испуганный взгляд полный мольбы и страдания.

— Твой хозяин? — уточнил я.

— Да, Господин! — кивнула Тука, откровенно поёрзав на месте.

Девушка обеспокоенно оглянулась. Чувствовалось, что красотка была необыкновенно возбуждена. Очевидно, ей нелегко было справиться с порывом, и не вскочить на ноги, бросившись бежать к своему господину, со всей скоростью на которую она только была способна. Невольницы на Горе не тратят времени попусту, когда слышат зов своих рабовладельцев. Конечно, такое требование имеет приоритет перед требованием задержавшего её незнакомца, однако редкая девушка, решится на то, чтобы просто встать и убежать, не получив на то разрешения свободных мужчин.

— Можешь идти, — разрешил ей я.

— Спасибо, Господин! — воскликнула девушка, вскакивая на ноги.

Тука так торопилась, что пробежала мимо своей корзины с постиранным бельём пару шагов. Внезапно вспомнив об этом, она метнулась назад, подхватила и установив свою ношу на голову, придерживая двумя руками, поспешила к воротам ограды виллы. Тем временем мужчина, заметив, что его собственность возвращается домой, скрылся за дверью веранды. Вскоре мы увидели, как и сама Тука появилась на крыльце и, бросив в нашу сторону мимолётный взгляд, исчезла внутри.

— Потрясающая рабыня, — признал Марк.

— Это точно, — не мог не согласиться с ним я.

— Подозреваю, что она уже получила свою пощёчину, — предположил мой друг, — либо за то, что задержалась, либо за то, что позволила себе быть замеченной на дороге в столь вызывающе мокрой тунике.

— Подозреваю, что Ты прав, — поддержал я.

— Но думаю, что он поймет, — заметил Марк, — что она не ожидала встретить здесь людей, уж конечно не в этот ан, и что туника была вымочена специально для того, чтобы привлечь его внимание.

— По-видимому, он примет это во внимание, если, конечно, захочет, — улыбнулся я.

— В любом случае, к настоящему моменту она, скорее всего, уже получила заслуженную пощёчину, — заметил он.

— Не могу с тобой не согласиться, — кивнул я.

— Или уже раздета, связана и выпорота, — добавил юноша.

— Возможно, — не стал спорить я.

— И как знать, в каких приятных и интимных целях она используется!

— Точно этого я, конечно, знать не могу, — усмехнулся я, — но догадываюсь, что служить она будет на славу.

— В этом я тоже не сомневаюсь, — засмеялся Марк.

Приподнявшись в стременах, я осмотрел дорогу.

— Никого не вижу, — констатировал я. — Пожалуй, пора возвращаться на прежнюю дорогу. К полудню я хотел бы добраться до суловых полей к юго-западу от Ара.

* * *

— Это точно она, — заверил я Марка.

— Признаться, я не уверен, что до конца понимаю твой план, — проворчал он.

— Лучше давай подъедем поближе, — предложил я.

Солнце уже подбиралось к зениту и пекло немилосердно. Здесь, в этом месте было намного жарче, чем в районах вилл, на холмах Фульвианских отрогов предгорий Волтая к северо-востоку от Ара.

Наши тарларионы, величаво ступая по пыльным проходам между шпалерами, по которым вились побеги виноградной лозы, пересекли поле, и приблизились к женщине. Он стояла около большой деревянной кадки, наполняя водой вёдра, которые потом ей предстояло нести на коромысле. Рабыня была одета в короткую коричневую тунику, для которой находилось только одно сравнение — обноски. Возможно, эта тряпка досталась ей по наследству от какой-нибудь другой девки, которая заработала что-то получше. Волосы её были острижены довольно коротко, что весьма распространено среди полевых рабынь. Её босые ноги были серыми от покрывавшей их, по самые колени, пыли. Когда мы подъезжали, она как раз обеими руками вытащила и поставила на край кадки большое ведро наполненное водой, а затем, немного отдышавшись, осторожно и медленно, стараясь не расплескать содержимое, опустила на землю. Было заметно, что она старалась двигаться медленно. Создавалось впечатление, что её тело просто не гнётся и страдает. Похоже, что у неё болел каждый мускул. Не приучена она была, как нетрудно догадаться, к такой работе.

Приближался полдень, короткие тени не могли предупредить, к тому же они оставались позади нас, но женщина, услышав топот лап тарларионов за своей спиной, обернулась и, не на шутку испугавшись, немедленно упала на колени и прижалась головой к земле.

Мы остановили животных в нескольких шагах от отчаянно дрожавшей девушки. Было заметно, как её тянуло вскочить и броситься бежать прочь от нас. Понятно, что ни к чему хорошему это бы не привело, даже будь у неё право на это. Беглянку легко бы настигли, сбили с ног и, возможно, даже растоптали. Также не трудно было бы преградить ей дорогу и вынудить повернуть назад. Или для развлечения можно было бы погонять её между нашими животными, как некий предмет в игре или испуганного смущённого зверька, снова и снова сбивая её с ног на землю до тех пор, пока она, больше не в силах встать, не растянется в пыли, чтобы тарларион мог мягко, но твёрдо поставить свою огромную когтистую ногу на её спину, удерживая жертву на месте для наших верёвок. Кроме того, будь мы работорговцами, а она пыталась убежать от нас, можно было бы использовать аркан или сеть, чтобы заставить остановиться. На юге всадники Народа Фургонов для этой цели используют бола, три груза на шнурах, метаемые в ноги беглянки и притягивающие её лодыжки одну к другой, бросая её на землю, где, немедленно, прежде чем она сможет высвободиться, её прижимает похититель, спрыгивающий на неё с седла.

Не став поднимать женщину немедленно, я позволил ей побыть в положении почтения некоторое время. Для рабовладельца бывает полезно проявить терпение в подобной ситуации. Пусть невольница хорошенько осознает смысл происходящего.

— Можешь посмотреть, — бросил я ей.

Женщина, оставаясь в позе рабского почтения, повернув голову, искоса посмотрела на нас. У неё, оказались светло-каштановые волосы, гораздо светлее, чем у той девушки, которую мы повстречали на севере, среди Фульвианских холмов. Волосы Туки были очень тёмными. Это я отметил ещё в прошлый раз, в лагере под стенами Ара. А этим утром, когда я увидел их снова, недавно вымытыми и всё ещё мокрыми, они смотрелись почти чёрными. Зато фигуры обеих рабынь показались мне очень похожими, хотя я сомневался, что эта женщина могла бы быть танцовщицей. Разумеется, я нисколько не сомневался, она могла бы этому научиться. Я считаю, что в женщине самой природой изначально заложены женские склонности, потребности, инстинкты и способности. Такие особенности, генетически закодированные внутри неё, в противоположность биохимической генетике, управляющей такими вопросами как цвет глаза и волос, являются функций поведенческой генетики женщины, и становятся тем шаблоном или лекалом, на котором базируются её самоподчинение, служение, чувственность и любовь. Конечно, всё это характерные особенности рабыни. Так что в готовности и способности женщины к рабским танцам, столь глубоко связанным с красотой и сексуальностью, показывающим её во всей изумительности, привлекательности и потребностях, едва есть смысл сомневаться. Всё это, уместно будет заметить, гармонично вписываются в физический и психологический диморфизм полов, в котором мужчина, если он не унижен, не отвержен или не калека, всегда доминирует. И кстати, этот сексуальный диморфизм, и баланс господства и подчинения вовсе не требуют обязательного учреждения института рабства. Просто этот институт — в пределах контекста данной цивилизации основанной на законах природы стал выражением определенных основополагающих биологических истин. И в этом случае цивилизации не стала антитезой природе, а представляет собой её естественное поступательное развитие и расцвет.

— Встань на коленях прямо, — приказал я.

Женщина выпрямила спину и со страхом и интересом посмотрела на нас.

Не говоря ей ни слова, я демонстративно уставился на её колени. Она оказалась сообразительной рабыней и, стыдливо опустив голову, быстро расставила колени в стороны, прочертив на земле два небольших сегмента, ограниченных дугообразными гребнями пыли. Неужели, удивился я, она ещё не знала, как следует вставать на колени перед мужчинами?

Бросив осторожный взгляд вверх, она, снова склонив голову, развела колени ещё шире. Потом, набравшись смелости, женщина подняла ко мне испуганное лицо и, с тревогой взглянув мне в глаза, вздохнула от облегчения. Теперь её позу можно было считать приемлемой.

Кожа на открытых местах, а таковых было гораздо больше, чем закрытых обгорела на солнце до красноты. Она казалась шершавой и обветренной, а местами полопалась от жары и грязи.

Я бросил взгляд в сторону двух наполненных водой вёдер, сквозь ручки которых уже было продето коромысло, оно же при случае и ярмо, поскольку было просверлено в трёх местах, по центру и по краям. Деревянные вёдра показались мне сами по себе тяжёлыми для такого маленького прекрасного существа, каким была эта женщина, уже не говоря о наполненных водой. Проследив направление моего взгляда, она вздохнула.

— Нелёгкая тебе досталась работёнка, — заметил я.

— Так решил мой господин, — сказала она, снова поднимая глаза на меня.

— Как долго длятся твой рабочий день? — поинтересовался я.

— Столько, сколько захочет мой владелец, — ответила женщина.

— Ты — полевая рабыня, — сказал я.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— И это, тоже, как захотел твой хозяин, — заключил я.

— Да, Господин, — признала рабыня, — так захотел мой хозяин.

— Твои волосы острижены до длины весьма обычной для полевой рабыни, — заметил я.

— Это, чтобы их можно было продать, Господин, — объяснила она.

— Но они же отрастут снова, — напомнил я.

— Да, Господин, — улыбнулась женщина.

— И тогда их можно будет снова состричь, — усмехнулся я, отчего глаза рабыни наполнились слезами. — Верров тоже стригут. А иначе где бы мы брали шерсть для одежды.

— Конечно, Господин, — всхлипнула она.

— Ты возражаешь? — осведомился я у заплакавшей женщины. — А ведь твою голову запросто могли обрить наголо.

Она несколько ошеломлённо посмотрела на мне, из чего я заключил, что об этой возможности она ещё не задумывалась.

— Неужели Ты не благодарна своему господину за то, что твоя голова не обрита? — поинтересовался я.

— Да, Господин, — ответила рабыня.

— Ну так, скажи это, — потребовал я.

— Я благодарна, что моя голова не обрита, — выдавила она из себя.

Несмотря на то, что в качестве наказания волосы рабыни могут быть острижены, или даже сбриты полностью, такое наказание обычным не назовёшь. В конце концов, рабовладельцы обычно предпочитают рабынь с прекрасными длинными волосами. Фактически, в большинстве городов, гораздо чаще можно встретить невольниц именно с длинными волосами. К тому же с такими волосами можно много чего сделать. Ведь помимо того, что волосы украшают женщину, доставляя удовольствие её владельцу своей красотой и чувственностью, они могут служить и для чисто практических целей, например, чтобы связать рабыню, заткнуть ей рот и так далее.

Главная причина коротких стрижек у полевых рабов обоего пола, а также и в случаях некоторых других форм рабства, является их защита от паразитов. По подобной причине головы и тела женщин, перевозимых в трюмах невольничьих судов, почти всегда выбриваются полностью. Впрочем, даже в этом случае сразу после выгрузки, и это является стандартным требованием портовых властей многих городов, они все подвергаются санитарной обработке в рабских ваннах.

— Чьи это поля? — полюбопытствовал я, осматривая окрестности.

— Это поля моего господина, Аппания, — ответила женщина.

— Он богатый человек? — спросил я.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Подозреваю, что ему принадлежит множество женщин, — предположил я.

— Да, Господин, — подтвердила рабыня.

— Я бы даже сказал, что ему принадлежит неприлично много женщин, — добавил я.

Рабыня озадаченно посмотрела на меня.

Её горло обнимал простой чёрный ошейника, по большому счёту не более чем полоса тёмно-серого железа, согнутая вокруг шеи и заклёпанная ударом молота. Заклёпку я заметил ещё раньше, благодаря короткости её волос, в тот момент, когда она стояла спиной к нам и вытягивала ведро с водой. Скорее всего, надпись не содержала даже имени женщины, подозреваю, что там было выбито что-то вроде: «Я — собственность Аппания».

— Я это к тому, что мне странно видеть такую женщину, как Ты в поле, — объяснил я.

Мокрые дорожки блеснули на щеках рабыни.

— Держи колени широко, — предупредил я, и она быстро вернула колени а прежнее положение.

Конечно, эта женщина не казалась мне полевой рабыней. Скорее она выглядела как тот вид женщины, который можно было бы ожидать встретить в доме, семенящей босиком по натёртому до зеркального блеска кафелю, возможно, с колокольчиками на лодыжке и с лоскутом шёлка на бёдрах. Такой вид женщин, маленьких, соблазнительных и фигуристых, с гладкой кожей и податливым ароматным телом, настолько подходит для удовольствия мужчин, что мгновенно притягивает к себе внимание. Таких женщин трудно забыть, зато так хочется держать рядом, особенно ночью прикованной к кольцу в ногах своей постели.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Лавиния, — представилась рабыня.

— Звучит как прекрасное для рабыни имя, — заметил я, — особенно для полевой рабыни.

— Это было моим именем, когда я была свободной женщиной, — сообщила она.

— Теперь это — другое имя, — усмехнулся я, — присвоенное тебе, как рабская кличка.

— Да, Господин, — всхлипнула женщина.

— Встань, Лавиния, рабыня, — приказал я, — медленно повернись вокруг, а потом снова вернись в прежнюю позу.

Она покорно выполнила всё, что я от неё потребовал.

— У тебя хорошие ноги, — похвалил я, но женщина промолчала.

Её ноги были несколько коротковаты с точки зрения земных предпочтений, но замечательно сложены и очень походили на ноги девушки, которую мы видели ранее. Такие ноги превосходно подходят для рабских танцев.

— Я подозреваю, что прежде Ты была богатой свободной женщиной, — заметил я.

Я небезосновательно полагал это, в конце концов, только достаточно богатая женщина могла устроить себе свидание с известным красавцем Мило. Но, конечно, она не знала, что я был свидетелем её пленения, и теперь озадаченно смотрела на меня.

— Да, Господин, — наконец проговорила Лавиния.

— Но теперь Ты уже не богата, — сказал я.

— Нет, Господин, — признала она, опустив голову.

Теперь ей не принадлежали даже та тряпка, которую она носила вместо одежды, и ошейник. Даже эти столь простые предметы были, как и она сама, собственностью её хозяина.

— Как получилось, что Ты стала рабыней? — спросил я.

Её лицо повёрнутое ко мне сразу омрачилось. Женщина закусила губу.

— Хорошенько подумай, прежде чем ответить на мой вопрос, — предупредил её я.

— Я была взята за неуплату налога, — заявила Лавиния.

— Ты только что заслужила для себя наказание, — сообщил я женщине.

— Пожалуйста, нет! — закричала она. — Пожалейте меня! Я — всего лишь бедная рабыня!

— И Ты решила, что для «бедной рабыни» допустимо лгать свободному мужчине? — уточнил я.

— Нет, Господин! — заплакала невольница, опустив голову и спрятав лицо в ладонях.

— Твоё молчание выглядит забавным, — усмехнулся я ей. — Этот пункт, несомненно, внесён в твои бумаги.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— Говори, женщина, — бросил я.

— Я был порабощена в соответствии с постельным законом, — наконец, созналась Лавиния.

— Понятно, — кивнул я.

Любая свободная женщина, которая добровольно делит постель с чьим-либо рабом, или даже готовится сделать это, становится рабыней владельца раба. Предполагается, что женщину готовая лечь в постель с чужим рабом, можно рассматривать как рабыню, которую кидают этому рабу, скажем в награду за работу, а, следовательно, такая женщина ставит себя в один ряд с рабыней, и согласно этому закону, ей и становится. Ну а кому тогда должна принадлежать она, эта новоиспечённая рабыня? Конечно же, тому, кому закон её передаёт, то есть владельца того раба, с которым она легла или приготовилась лечь в постель.

— И к какому же рабу, — поинтересовался я, — Ты запрыгнула в постель?

— Я только готовилась лечь! — запротестовала она.

— Но этого достаточно, — напомнил я.

— Да, Господин, — вздохнула женщина.

Похоже, что эта богатая красотка поимела с Мило очень немногое, едва ли больше его согласие на близость. Впрочем, может быть, ей удалось достичь и большего, например, получить пару его печальных взглядов, или поцелуй кончиков её скрытых под перчатками пальцев. Трудно сказать. Как она, должно быть, гордилась тем, что ей одной из всех женщин, которых она знала, удалось привлечь к себе внимание великолепного Мило! Представляю её разочарование, когда она, придя на свидание в оговоренные апартаменты, раздевшись и, в нетерпеливом ожидании и любовной дрожи, небрежно и безрассудно встав на колени на постели, вдруг ощутила, как на неё сверху упала сеть. А вскоре после этого ей шея оказалась в ошейнике. Похоже, что ей было отказано в объятиях красавчика Мило. Так решил Аппаний, владелец раба, я затем и её самой. В результате вместо рук смазливого любовника её тело сдавили слои рабской сети. Вероятно, Аппанию показалось подходящим то, что его новая рабыня, перед своим публичным порабощением, быть обслужена таким образом. А может быть, он просто счёл это забавным. Но, не исключено и то, что он ревновал к славе своего раба, и хотел получить ту нежность, что предназначалась для него. Или, возможно, имели место все три причины. Откуда мне было знать.

— Как звали того раба? — осведомился я.

— Мило, — прошептала женщина.

— Тот самый Мило? — уточнил я. — Знаменитый актёр?

— Да, — всхлипнула Лавиния.

— Неужели Ты не подумала, что он мог бы заполучить любую рабыню на выбор в доме своего хозяина Аппания? — поинтересовался я.

— Но я же не знала, — заплакала она.

— Прекрасные рабыни, одетые в шёлка для удовольствия мужчины, надушенные для его возбуждения, нетерпеливые, терзаемые потребностями, беспомощно отзывчивые, дрессированные ублажать мужчину тысячей методов?

— Но я не знала, — простонала женщина.

— Ты решила, что можешь оказаться в состоянии конкурировать с такими женщинами?

— Я не знала! — повторила она и затряслась от рыданий.

— Ты выпрашиваешь дополнительное наказание? — уточнил я.

— Я был свободна, — глотая слёзы, проговорила Лавиния. — Я думала, что была лучше их, что я была особенной!

Её заявление заставило меня улыбнуться. А Марк тот не выдержал и захохотал, пару раз хлопнув ладонью по луке своего седла, настолько развеселили его слова этой невольницы.

Женщина сердито уставилась на нас. Даже плакать перестала.

— Но теперь Ты уже не свободна, — констатировал я.

— Да, Господин, — признала она.

— И Ты всё ещё считаешь себя лучше рабынь? — полюбопытствовал я.

— Нет, Господин, — вздохнула женщина, — ведь я теперь тоже всего лишь рабыня.

— Да, причём, всего лишь полевая рабыня, — добавил я.

— Да, Господин, — не могла не согласиться она.

Рабочие, полевые рабыни, так же, как девки чайника-и-циновки, обычно считаются самой низкой категорией рабынь. Во всяком случае, на невольничьих рынках они обычно идут по самым низким ценам.

— Ты теперь сильно отличаешься от того, чем Ты была, будучи свободной женщиной, — заметил я.

— Да, Господин.

— И теперь, когда Ты стала рабыней, пусть даже и полевой, — продолжил я, — Ты лучше подготовлена к конкуренции с другими рабынями за внимание мужчин чем, в бытность свою свободной.

Лавиния озадаченно посмотрела на меня.

— По крайней мере, Ты знаешь, что твоя задача в общении с мужчинами, — пояснил я свою мысль, — доставить им удовольствие, причём как рабыня.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Твоя жизнь может зависеть от этого, — предупредил я.

— Да, Господин, — согласилась рабыня.

— Мне кажется, что Ты сомневаешься в своей привлекательности, не так ли? — спросил я.

— Да, Господин, — признала женщина.

— Не стоит этого делать, — улыбнулся я.

— Господин? — переспросила она.

— Ты красива, — заверил её я, — или, по крайней мере, можешь стать таковой.

Лавиния на некоторое время замолчала.

— Присмотрись к себе, — посоветовал я.

Женщина провела рукой по своим коротким волосам, затем дотронулась до крохотной, драной, коричневой тряпки, которую трудно было назвать одеждой, а затем, расстроено опустив голову, положила руки на бёдра.

— Когда Ты последний раз смотрелась в зеркало? — поинтересовался я.

— Я видела своё отражение в воде, — сообщила она, — в кадке.

— Ага, значит, Ты интересуешься такими вещами? — уточнил я и, не дождавшись её ответа, потребовал: — Говори.

— Да, Господин, — признала Лавиния.

— Как и любая другая рабыня, — добавил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— И что Ты увидела в воде? — спросил я.

— Рабыню, — ответила женщина.

— Полевую рабыню? — уточнил я.

— Рабыню для удовольствий, — сообщила она, заставив Марка рассмеяться.

— Но Ты находишься в поле, — заметил я.

— Да, Господин, — вынуждена была признать рабыня.

— Ты не находишь странным то, что Ты, которая была свободной женщиной, рассмотрев своё отражение, увидела в нём рабыню для удовольствий?

— Нет, Господин, — ответила она.

— И через какое время после того как на тебя надели ошейник, Ты рассмотрела в своём отражении эту рабыню для удовольствий? — полюбопытствовал я.

— Я видела её там, в течение многих лет, — призналась Лавиния, — задолго до того как оказалась в ошейнике.

— Смелое признание, — усмехнулся я.

— Я — рабыня, — напомнила она. — Я должна говорить правду.

— Но, насколько я помню, несколько енов назад, — заметил я, — когда я поинтересовался относительно того, как Ты стала рабыней, Ты не сказала правды.

— Простите, Господин.

— Но теперь в твои намерения больше не входит лгать мне? — спросил я.

— Нет, Господин! — поспешила заверить меня рабыня.

— Держи прежний угол между коленями, — бросил я.

— Да, Господин! — отозвалась она, снова принимая прежнюю позу.

— Рабыня для удовольствий, та, которую Ты видишь в своём отражении — красивая? — уточнил я.

— Я надеюсь, что да, — неуверенно ответила Лавиния.

— Она красивая, — успокоил её я.

— Спасибо, — зарделась она и, чуть замешкавшись, добавила: — Господин.

— Ты думаешь, что Ты — единственная женщина, которая оказалась в неволе посредством прелестей Мило, рабыня? — осведомился я.

— Нет, Господин, — мотнула головой рабыня. — Очевидно, что было ещё несколько других.

— Попавшиеся в ловушку простофили, — прокомментировал Марк.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— Заманить вас в ловушку оказалось не сложнее, чем вуло, — добавил юноша.

— Да, Господин, — не стала отрицать Лавиния.

— Каковой Ты и была, — усмехнулся он.

— Да, Господин! — всхлипнула Лавиния.

— Можно не сомневаться, что таких будет ещё много, — заметил я.

Она посмотрела на меня сквозь слезы, снова заполнившие её глаза, и сказала:

— Да, Господин. Несомненно.

— Ты знаешь о других таких же? — спросил я. — Скажем, в полях?

— Они обычно распродавались в другие города, — сообщила Лавиния. — Но очевидно теперь, после прихода к власти косианцев, это стало труднее. Вероятно, почему я осталась здесь, вблизи Ара. Но я не знаю, ни об одной другой женщине, работающей в полях, кроме меня самой. Есть, правда, две других, но, они служат в доме.

— Значит, Ты тоже работала в доме, — заключил я.

— Да, Господин, — кивнула она. — Меня отправили в поле всего несколько дней назад.

Это меня не удивило, поскольку ещё раньше, выражение ей лица намекнуло мне на то, что она была плохо знакома с бременем таких работ. В пользу этого также говорило состояние её кожи, которая ещё не загорела до тёмно-коричневого оттенка и не загрубела.

— И как у тебя получалось уживаться с другими рабынями в доме? — поинтересовался я.

— Три из нас, те, которые получили ошейники благодаря Мило, ненавидели друг друга, — не стала скрывать женщина. — Остальные рабыни презирали всех нас троих, ещё недавно бывших свободными женщинами.

— Интересно, — протянул я.

— Мы, для них теперь были всего лишь рабынями, и к тому же неопытными, — постаралась объяснить женщина.

— Верно, — кивнул я.

— Но они не должны были быть настолько жестокими! — воскликнула она.

— Возможно, вы попытались вести себя с ними так, словно всё ещё оставались свободными женщинами, — предположил я.

— Едва ли мы успели это сделать, — покачала головой Лавиния, — если только самую малость, в самом начале, но после этого мы ни разу не отваживались повторить это снова, поскольку они нас просто избили. А потом они, по большей части, нас игнорировали.

— И они не делились с вами своими тайнами, теми, что касаются того, как угодить мужчине? — спросил я.

Есть сотни подобных нюансов, касающихся одежды и причёсок, использования такой косметики, как помада и тени для век, обычно рассматриваемой неподходящей для свободных женщин, а также умелого подбора украшений, шелков и духов к физическим и психологическим особенностям и поведению. Все эти методы, направлены на то, чтобы довести своего владельца до полной потери контроля над собой от удовольствия, а заодно и бросить женщину в его полное распоряжение, сделав её той, кем он может командовать так, как ему того захочется и кого он может использовать всеми доступными способами, той, кто по закону и фактически принадлежит ему.

— Они не пошли на это, — ответила она, — даже после того, когда мы их попросили об этом!

— А вы ассоциировали себя как рабынь по отношению к ним? — осведомился я. — Вы плакали и упрашивали, становились перед ними на колени, целовали их ноги? Давали ли вы им понять, что ваши просьбы исходили от таких же как они сами, то есть от простых рабынь? Предлагали ли служить им, как если бы были их собственным рабынями? Прошли ли вы испытание, возможно весьма длительное, в течение которого они смогли бы убедиться в ваших серьёзных намерениях, в вашей искренности и старании? Делали ли вы всё это?

— Будучи новообращённой рабыней, я слишком сильно боялась их, — призналась женщина.

— Не исключено, что не напрасно, — согласился я. — Любая из них могла выпороть тебя плетью.

— Я знаю, Господин, — вздохнула женщина.

— Возможно, через несколько месяцев, после того, как они привыкли бы к вам, начали бы воспринимать, как всего лишь таких же рабынь как они сами, их отношение к вам могло бы измениться в лучшую сторону.

— Возможно, Господин, — пожала она плечами.

— Ты кажешься мне очень неглупой женщиной, — заметил я.

— Господин? — удивлённо посмотрела на меня рабыня.

— Ты же знала о постельных законах, не так ли? — поинтересовался я.

— Да, Господин, — согласилась Лавиния.

— Ты что, решила, что можешь безнаказанно нарушать их? — уточнил я.

— Я думала, что это останется в тайне, Господин, — призналась она.

— То есть Ты не ожидала, что тебя могут выдать или выследить?

— Я не подумала об этом, Господин, — вздохнула женщина.

— И всё же, — сказал я, — как умная женщина, Ты должна была понимать, что это слега небезопасно.

— Возможно, — кивнула она. — Но в тот момент я об этом не задумывалась.

— Это уже интересно само по себе, — сказал я.

— Господин? — не поняла Лавиния.

— Выглядит так, что Ты поступила очень неосмотрительно, — проговорил я.

— Возможно, Господин, — не стала отрицать женщина.

— И вот это мне кажется мне очень интересным, — заметил я.

— Господин? — снова озадаченно отозвалась она.

— Что Ты ощутила в первый момент, — спросил я, — когда на тебя упала сеть?

— Это не важно, — смутилась Лавиния.

— Ты же сразу поняла, что это была именно рабская сеть? — уточнил я.

— Скорее некая сеть для захвата, — поправила она.

— Итак, что Ты почувствовала? — повторил я свой вопрос.

— Это не имеет значения! — попыталась увильнуть рабыня. — Это было скоротечное ощущение, внезапная, мимолетная, дикая реакция!

— Что это было? — потребовал я ответа.

Женщина бросила на меня жалобный, полный страдания взгляд. Надо признать, что выглядела она в этот момент весьма пикантно.

— Держи колени широко, — напомнил я ей.

Колени рабынь снова раздвинули белёсую пыль в стороны, образовав по бокам бугорки в хорт высотой.

— Подумай хорошенько, прежде чем ответить, — предупредил я. — Сегодня Ты уже заработала наказание.

— Эйфорию! — выпалила женщина.

— Ну, конечно, — усмехнулся я.

— Но потом был испуг! — тут же добавила она. — Я поняла, что произошло! Меня поймали! Я попалась! Я в ловушке! Я в сети! Меня сжигал стыд. Мне казалось, что меня охватило пламя! От осознания того, в каком бедственном положении я очутилась, я не могла дышать! А ещё я была голой в окружении мужчин! Они смотрели на меня! Что станет с моей репутацией? Я начала бороться! Мне было страшно! Я была рассержена! Оскорблена! Несчастна! Предана! Беспомощна! Я отчаянно боролась с сетью! Я боролась с ней! Но я не смогла освободиться!

— А что произошло позже, — поинтересовался я, — в здании суда?

— Меня бросили в клетку, — рассказала Лавиния, — голую, на какую-то прелую солому, и приковали за шею к стене. Цепью!

— И что ты чувствовала на этот раз? — спросил я.

Она посмотрела на меня, и ответила:

— Боль! Моё бедро ужасно болело! Они заклеймили меня.

— Ну, это ожидаемо, — кивнул я.

— На мне было сразу два ошейника, — сообщила рабыня, — легкий, временный, идентифицирующий меня как рабыню временно находящуюся под надзором судей, и, поверх первого ещё один, удерживающий ошейник, посредством которого я была прикована к стене.

— Продолжай, — подтолкнул я, замолчавшую было женщину.

— Я ощущала ошейники на своём горле, — заговорила она снова. — Временный ошейник был плоским и плотно облегал шею. Это был первый ошейник, который я когда-либо носила. Его на меня надели сразу же после того, как выжгли клеймо. Удерживающий ошейник, был лишь чуть-чуть больше того, поверх которого был надет. Зато последний было очень тяжёлым и толстым. А его цепь, фута четыре длиной, с толстыми прочными звеньями, ещё тяжелее. Она была прикреплена к стальному кольцу, вмурованному в стену не выше фута от пола.

— Так что насчёт твоих эмоций? — напомнил я.

— Я лежала там, — задумчиво проговорила Лавиния, — а мои пальцы ощупывала цепь, около удерживающего ошейника.

Она снова замолчала, но ненадолго, столкнувшись с моим выжидающим взглядом, рабыня, наконец, выдавила из себя:

— Спокойствие. Удовлетворённость. Счастье. Борьба осталась позади.

— Когда Ты получала ошейник Аппания? — уточнил я.

— На следующий день, — ответила она. — Его на меня надел один из его агентов. А немного позже за мной в здание суда зашёл один из его рабов, управлявший фургоном. Он связал мне руки за спиной и накинул верёвочную петлю мне на шею. Потом, на улице, раб привязал верёвку к задку фургона. Мне даже не позволили ехать. Я стала рабыней, и должна была следовать за ним пешком, голой, с верёвкой на шее в дом моего владельца. Дважды на улицах меня ударили свободные женщины. Вот так и началось моё введение в рабство.

— Ты рассердилась на того раба, который связал тебя? — спросил я.

— Нет, — покачала женщина головой. — Скорее я испугалась его. Это был мужчина, и я вдруг поняла, что меня могут отдать ему для его удовольствия, если того пожелает мой хозяин.

— Насколько я понимаю, — заметил я, — несмотря на несомненно значительное количества красивых рабынь в доме Аппания, тебя собирались обучать как домашнюю рабыню.

— Да, Господин, — признала она.

— Тогда, в своей желанности и красоте можешь не сомневаться, — улыбнулся я.

— Я пыталась выполнять все работы очень хорошо, — заверила меня рабыня. — Я старалась оставаться тихой и незаметной, училась уважению, усердно прислуживала. Мне казалось, что у меня получалось. Мне почти не приходилось чувствовать на себе удар стрекала домоправителя.

— И Ты носила шёлк? — полюбопытствовал я.

— Как и подобает рабыне, предназначенной для удовольствий владельцев.

— А как же получилось, что Ты оказалась в поле? — осведомился я.

— Однажды вечером, я и ещё две других девушки, прислуживали не в главном зале, как мы это обычно делали, а в приватной столовой, маленькой комнате, расположенном в самых дальних покоях моего владельца. Аппаний и Мило, его раб, о котором Вы, наверняка, много слышали, возвратились после спектакля из большого театра.

— Аппаний и Мило должно быть находятся в весьма близких отношениях, — допустил я.

— Да, — подтвердила Лавиния. — Господин относится к Мило так, как если бы он, на самом деле, был свободным мужчиной. Они часто обсуждают вопросы бизнеса и театра. Даже в большом зале, во время обычных ужинов, Мило занимает высокое место, по правую руку от хозяина.

— Ты, я так подозреваю, во время этих обычных ужинов обслуживала Мило, не так ли? — поинтересовался я.

— Да, — кивнула она.

— Но только в качестве почтительной рабыни, — предположил я.

— Конечно, — признала Лавиния.

— Ты должна ненавидеть его, — заметил я.

— Почему? — удивилась женщина.

— Но ведь Ты оказалась в ошейнике не без его соучастия и предательства, — напомнил ей я.

— Скорее я должна быть благодарна ему, — сказала она, — поскольку я сама, уже в течение многих лет, знала, что принадлежу ошейнику.

— Понимаю, — усмехнулся я.

— Кроме того, — добавила Лавиния, — он, тоже, раб. Он обязан был выполнять приказы Аппания. Даже притом, что он — великий Мило, он должен повиноваться. Вы же не думаете, что он хочет, чтобы его бросили слинам?

— Я так не думаю, — сказал я.

— Я далека от чувства неприязни к нему, — заверила меня женщина.

— Это я уже понял, — улыбнулся я.

— В действительности, я надеялась, что меня могли бы быть бросить ему, чтобы я смогла бы почувствовать хотя бы его прикосновение! — воскликнула она.

— Я догадался, — кивнул я.

— Он так красив! — вздохнула рабыня.

— Ну да, выглядит он неплохо, — согласился с ней я.

— И это я была там, — задыхаясь от восторга, проговорила она, — это я стояла на коленях полуголой, в одном только рабском шёлке, в ошейнике и браслетах, в ожидании, что он прикажет служить ему! Это мне посчастливилось оказаться так близко к нему, что я могла, протянув руку, коснуться его. Это я была почти наедине с ним!

— Продолжай, — с интересом потребовал я, у внезапно замолчавшей женщины.

— А затем они начали обсуждать свободную женщину. Я даже не помню её имени. Они делали это так же небрежно и беспристрастно, как если бы она была породистым животным, или простой рабыней, такой же, как я сама. Я с трудом могла поверить своим ушам. А потом я вдруг поняла, что когда-то, эти двое, несомненно, точно также сидя за ужином, обсуждали меня саму.

— Ты рассердилась? — попробовал угадать я.

— Не сразу, — ответила Лавиния. — Думаю, что в первый момент, я была скорее шокирована тем, что женщину можно обсуждать в такой манере. В конце концов, она не была, например как я, животным, рабыней.

— С другой стороны, — заметил я, — она вполне могла бы быть и животным, и рабыней, просто одной из тех, кто ещё не в ошейнике. К примеру, вспомни себя саму. Ты ведь тоже была рабыней, просто не была в ошейнике.

— Это, несомненно, верно! — горько засмеялась она.

— Но позже Ты всё-таки рассердилась, — поощрил её я.

— Да! — вспыхнула женщина.

— На кого из них? — полюбопытствовал я.

— На них обоих! — заявила она.

— Это из-за обмана, которым они занимались, — уточнил я, — из-за тяжёлой рабской сети?

— Нет, — отмахнулась Лавиния. — Скорее, всё дело было в том, что я не хотела, чтобы Мило имел какие-либо отношения с другой женщиной, кем бы она ни была! В доме так уже хватало женщин, готовых стелиться перед ним! Что, если она оказалась бы красивее меня? А вдруг она понравилась бы ему, когда он увидит её голой в сети?

— Получается, что Ты ревновала к возможной конкурентке, — заключил я.

— Да! — не стала отрицать она.

— Но ведь, Ты сама сказала, что вокруг было очень много других, — напомнил я.

— Просто я уже обезумела, — вздохнула женщина. — Я ничего не соображала от охватившей меня ревности! Моё сердце почти выскакивало их груди. А потом я внезапно почувствовал себя ненужной, бесполезной, беспомощной и несчастной. От меня ничего не зависело, я ничего не могла сделать! Такие женщины, как я, находятся в полной власти наших владельцев! Я была всего лишь рабыней! Из моих глаз потекли слезы, а Мило, такой красивый, был совсем рядом! Мне вдруг захотелось, чтобы он посмотрел на меня, обратил на меня внимание. Я не хотела быть всего лишь одной из многих рабынь заднего фона, неузнаваемой, считаемой чем-то само собой разумеющимся, прислуживающей, но почти не видимой, существующей, но едва замечаемой. Я протянула руку и, не переставая плакать, коснулась пальцами его руки.

— Продолжай, — мне снова пришлось выводить её из задумчивости.

— Казалось, его поразило то, что я сделала это. Он словно не мог этому поверить. Я смотрела на него сквозь слезы, застилавшие мои глаза. Я стояла на коленях лицом к нему и надеялась, что заметит меня, хотя я была всего лишь рабыней.

— И что случилось дальше? — поинтересовался я.

— Это, конечно, заметил и Аппаний. Очевидно, я, сама того не понимая, совершила какой-то очень серьёзный проступок. Хозяин вскочил на ноги! Его глаза сверкали от охватившей его ярости. Казалось, он был вне себя от гнева. «Охрана! Охрана!» — закричал он, хлопая в ладони. А я стояла на коленях около невысокого стола, и дрожала, опустив голову вниз. Я понимала, что я, всего лишь домашняя рабыня, поступила неправильно, посмев дотронуться до Мило, пользовавшегося таким расположением господина. Но я ничего не могла с собой поделать. Мне просто невыносимо хотелось, чтобы он обратил на меня своё внимание! Ведь он за всё время так ни разу и не попросил, чтобы меня прислали к нему голой, со скованными рабскими наручниками за спиной руками и ключом от них на моей шее, для его удовольствия. Я понимала, что поступила неправильно, но я не могла понять, почему это было настолько ужасно. Я всего лишь хотела привлечь к себе его внимание. Я всего лишь надеялась, что он мог бы хоть раз сжалиться над бедной рабыней. «Охрана! Охран»! — надрывался Аппаний. А я была охвачена ужасом. Я неудержимо дрожала, не понимая причин такой необъятности его гнева, такой его чудовищной реакции на моё крошечное жалобное деяние. Охранники, чуть не выбив дверь, ворвались в комнату с обнажёнными мечами. Возможно, они решили, что совершена попытка покушения на жизнь их работодателя. Через мгновение они уже стояли вокруг меня. Я испугалась, что они, особо не разбираясь, могут просто изрубить меня своими мечами. Мой владелец, казалось, изо всех сил пытался вернуть контроль над своими эмоциями. «Простите меня, Господин!» — заплакала я и, упав на живот, подползла к нему и начала целовать его ногу со всей страстью, на которую только была способна. Но он, в ярости, вырвал её из моих рук. Он вначале отскочил назад, но затем, снова шагнул ко мне и два раза пнул. Больно! Я опять подползла к нему на животе и, покрыв его сандалии своими волосами, принялась снова и снова целовать его ноги. «Простите меня, Господин!» — плакала и умоляла я, заблудшая рабыня. Всё что мне, допустившей столь тяжкий проступок, оставалось, умолять о милосердии и прощении. А хозяин, меж тем, вырвавшись из моих рук, отступил от меня на несколько шагов, а затем замер, глядя на меня сверху вниз. Я по-прежнему лежала на животе и с ужасом смотрела на своего господина. Я была всего лишь его имуществом, валявшимся перед ним на полу его дома. «Выпороть её плетью, остричь волосы, и послать работать в поле!» — приказал он.

— Вот значит, как Ты оказалась в поле, — хмыкнул я.

— Да, Господин, — всхлипнула женщина.

— А как Мило отреагировал на всё это? — поинтересовался я.

— Невозмутимо, — ответила она. — В конце концов, я всего лишь рабыня.

— Как Ты думаешь, Мило находит тебя привлекательной? — спросил я.

— Господин? — непонимающе уставилась на меня Лавиния.

— По-твоему, хотел бы он раздеть тебя, схватить и бросить на меха, к своим ногам, и утолить тобой его рабыней свою похоть? — пояснил я.

— Я не знаю, сильны ли его порывы, Господин, — пожала она плечами.

— Ты возразила бы? — уточнил я.

— Конечно, нет, Господин! — воскликнула женщина. — Я сама давно тешила себя надеждой, что могла бы оказаться настолько привлекательной, чтобы вызвать такое желание. Я — рабыня. Я живу для того, чтобы быть послушным, благодарным, уязвимым объектом такой похоти и власти. Я всегда мечтала об этом. Я хочу, чтобы мне не оставляли выбора, чтобы надо мной властвовали и заставляли служить!

— Мило должен был интересоваться тобой, или, делать вид, что интересуется тобой, — заметил я, — по крайней мере, в то время когда он занимался твоим соблазнением, перед тем, как заманить тебя в ловушку.

— Да, — подтвердила Лавиния, — тогда он мной интересовался.

— А после того, как Ты оказалась в доме уже в качестве рабыни, с клеймом, в ошейнике, откровенной одежде и совершенно уязвимая? — осведомился я.

— Нет, Господин, — покачала она головой.

— И он ни разу не попросил, чтобы тебя прислали к нему? — спросил я.

— Нет, Господин, — ответила женщина.

— Как Ты думаешь, почему? — поинтересовался я её мнением.

— Наверное, я недостаточно красива для него, — предположила рабыня.

— А других женщин он звал? — уточнил я.

— Я не знаю, Господин, — пожала плечами Лавиния.

— Ты что, не видели имена, написанные на досках вызова на кухне?

— Нет, — ответила она.

— Интересно, — хмыкнул я.

— Одна из тех трёх женщин, что, так же, как и я, попались в ловушку Мило, утверждала, что была с ним, но было доказано, что она это выдумала. Об этом стало известно управляющему, и её той же ночью приковали цепями в стойле и выпороли перед всеми нами.

— То есть, если верить тому, что Ты рассказала, — заключил я, — ни одна из домашних рабынь не была с Мило.

— Насколько я знаю, нет, — согласилась Лавиния.

— Если бы была, то Ты, и не только Ты, об этом бы знала, — заверил её я. — Обычно у рабынь нет никаких причин держать в секрете такие вопросы.

— Я тоже так думаю, — кивнула она.

— Мило играет очень важную роль в доме, — продолжил рассуждать я. — Он знаменит. И он очень ценен для Аппания.

— Конечно, Господин, — поддержала меня женщина.

— Это позволяет предположить, что, по крайней мере, время от времени ему могли бы посылать девушек, — сказал я.

— Возможно, Господин, — не стала спорить со мной Лавиния.

— Кроме того, у него было много возможностей во время его охоты на рабынь, — добавил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Но, насколько тебе известно, он этими возможностями никогда не пользовался, — задумчиво проговорил я.

— Нет, насколько я знаю, — признала рабыня.

— Если бы он это сделал, — заметил я, — полагаю, что Ты услышала бы об этом, подобные сплетни быстро распространились бы по коридорам такого дома.

— Думаю да, — поддержала меня женщина она.

— Как по-твоему, — поинтересовался я, — если бы Мило попросил девушку, её бы ему предоставили?

— Скорее всего, — озадаченно кивнула она.

— Получается, что он их не просил, — вынужден был заключить я.

— Господин? — растерянно спросила Лавиния.

— Возможно Мило не находит женщин привлекательными, — пробормотал я.

— Господин? — не поняла меня рабыня.

— Ничего, это я так, — отмахнулся я.

— Да, Господин, — сказала Лавиния.

— Ты — девственница? — осведомился я.

Мой вопрос заставил женщину рассмеяться.

— Как долго рабыня может остаться девственницей, Господин? — спросила она.

— А кому Ты служила? — полюбопытствовал я.

— Главным образом мужчинам в доме, работникам, — ответила рабыня, — тем, кто хотел получить меня на ночь. Вы же знаете, что мы для них в свободном доступе. Поначалу мне часто доставалось. Я была довольно неуклюжей и так мало знала. Мужчинам это не нравилось

— Но теперь Ты более продвинута? — уточнил я.

— Любой, оказавшись под плетью, быстро научится этому, — печально усмехнулась женщина.

— А после того как оказалась в поле? — не отставал я.

— В основном надсмотрщики, — пожала она плечами. — Но дважды меня привязывали к столбу для полевых рабов.

Я отметил, что после того, как Лавиния это сказала, её колени раздвинулись немного шире. Вероятно, это было сделано неосознанно, рефлекторно. Такими способами, иногда не даже ощущая того, что она делает, или не до конца осознавая этого, рабыня может выпрашивать использования. Я бросил взгляд на Марка. Судя по его понимающей улыбке, он не оставил без внимания это едва заметное движение.

— Я могу говорить, Господин? — спросила женщина.

— Нет, — отказал я ей.

Некоторое время, пока я думал, она стояла на коленях, низко опустив голову.

— В тебе уже успела пробудиться рабыня? — осведомился я.

— Господин? — непонимающе уставилась на меня Лавиния, подняв голову.

— Я имел в виду, загорелись ли в твоём животе рабские огни? — пояснил я.

В конце концов, она оставалась относительно новой рабыней, к тому же по большей части домашней рабыней, в чьи обязанности, прежде всего, входили обслуживание стола, уборка и тому подобное. А с последние дни переведена в полевые рабыни, основной работой которой была переноска воды и прополка сулов. Это несколько отличалось от того, если бы она, например, попала в собственность отдельного владельца, заинтересованного и требовательного, который уделял бы особое внимание вызову и дальнейшему культивированию этих интимных и изысканных потребностей, до поры скрытых в теле женщины, но которые, однажды проявившись, начинают расцветать и вырастать в её собственное прекрасное и властное желание, которое уже не может быть подавлено или заставлено замолчать, и которое делает женщину рабыней настолько, что с этим не сравнятся ни ошейники, ни цепи.

— Иногда, — покраснев, призналась она, — я ощущаю в себе их приближение.

— И как Ты относишься к этому? — спросил я.

— Я люблю их, — прошептала рабыня, — но я боюсь их.

Я понимающе кивнул. Это был хороший знак.

— Я могу говорить? — спросила Лавиния.

— Говори, — разрешил я.

— Кто Вы? — поинтересовалась она. — Вы — люди моего господина, Аппания?

Возможно, она решила, что мы приехали от её хозяина, чтобы допросить её. Однако наши нарукавные повязки должны были бы намекнуть ей, что наши дела и намерения были весьма далеки от дома Аппания.

— Нет, — заверил её я.

— Но вы же, не работорговцы, не так ли? — несколько испуганно осведомилась рабыня и, не дождавшись нашего ответа, взмолилась: — Пожалуйста, скажите мне!

— Это вне того, ради чего мы приехали, — уклончиво ответил я.

— Вы — не из касты работорговцев! — заключила она.

— Нет, — кивнул я.

— Но Вы всё же — работорговцы! — воскликнула женщина.

— Тебя не должны интересовать эти вопросы, — напомнил ей я.

— Да, Господин, — вздохнула рабыня.

Конечно, есть некоторое различие между тем, чтобы принадлежать к касте работорговцев и быть работорговцем. Можно сказать так: все члены касты работорговцев — работорговцы, но не все работорговцы — являются членами этой касты. Например, я в касту работорговцев не вхожу, однако в Порт-Каре я, известный под именем Боск, знаменит тем, что занимаюсь многими делами, среди которых пиратство и работорговля занимают одни из ведущих мест. Кроме того, мы с Марком оба были воинами, представителями алой касты, что не исключало захвата рабынь. Таковое деяние не только разрешено в кодексах, но и поощряется ими — «Рабыня — радость и комфорт для воина». Но при этом ни один из воинов к касте работорговцев отношения не имеет. Кстати, эта каста кем-то расценивается как подкаста торговцев, а кем-то как независимая каста. В действительности у неё даже свои собственные цвета, синий с жёлтым, тогда как у торговцев — жёлтый с белым или золотой с белым.

— Вы приехали, для сбора налогов? — не отставала женщина. — Или вы собираете репарации?

— Нет, — отмахнулся я.

Последний её вопрос был, несомненно, мотивирован нашими нарукавными повязками. Ни для кого не было новость, что в последние месяцы в Аре и его окрестностях разного рода имущество, включая такое, каким была она сама, забиралось под предлогом налогов. Также никто не исключал возможности новых реквизиций по требованию Коса, или даже просто наёмников из лагеря Полемаркоса, касавшихся в основном женщин, как свободных, так и рабынь.

— Вы же не собираетесь забрать меня, не так ли? — уже с немалым страхом в голосе спросила она.

— Любопытство не подобает кейджере, — бросил я.

— Простите меня, Господин, — отреагировала рабыня, немного поёрзав от охватившего её возбуждения.

Конечно, нам не составило бы труда забрать её. Более того, мы могли сделать это практически безнаказанно. Ну сколько времени понадобилось бы двум опытным воинам, чтобы заткнуть женщине рот, связать и накинуть мешок на голову? Существует множество способов, которыми может транспортировать свою пленницу верховой воин, более того конструкции большинства сёдел подразумевают такую возможность. Некоторые из этих мер довольно просты, другие посложнее. Пожалуй, самым простым способом будет посадить девушку перед собой, привязав её руки к кольцу в луке седла. Некоторые из более продвинутых конструкций предполагают использование седельных клеток и сетей. На мой взгляд самым разумным является использование двух колец, по одному с каждой стороны седла, которыми, кстати, были оборудованы и наши сёдла. В этом способе обычно применяется следующая техника: руки пленницы связывают спереди и, в свою очередь, привязывают к кольцу, закреплённому в левой стороне седла, потом женщину поднимают и перебрасывают поперёк спины животного, животом вверх или вниз это по выбору похитителя, после чего её щиколотки также связываются и крепятся ко второму кольцу пары, расположенному в седле справа. При таком креплении девушка закреплена предельно надёжно, защищена от опасности падения, и кроме того, абсолютно беспомощна и доступна для шалостей своего похитителя.

— А разве Ты не хочешь, чтобы тебя забрали отсюда? — удивился я.

— Нет! — отчаянно замотала головой Лавиния.

— Что-то я сомневаюсь, что тебя настолько очаровала работа полевой рабыни, — заметил я.

— Нет, — согласилась она.

— К тому же, Ты сама уже начала ощущать в себе приближение рабских огней, — напомнил я.

Женщина бросила на меня обиженный взгляд, а затем быстро опустила голову. Её маленькие кулачки сжались так, что побелели костяшки пальцев.

— Говори, — потребовал я. — Ведь они уже начали гореть в твоём животе.

Она снова подняла на меня полные обиды глаза.

— Тебе напомнить, — поинтересовался я, — о том, что Ты уже заработала сегодня одно наказание?

— Не надо, Господин! — всхлипнула она. — Да, Господин!

— Ну вот и хорошо, — кивнул я.

Лавиния спрятала лицо в ладонях и затряслась в рыданиях. Какой беспомощной, подумалось мне, временами может чувствовать себя женщина, по настоящему ставшая рабыней. Но такие ощущения весьма полезны для неё с точки зрения развития её характера и её дисциплины. Кроме того, они хороши ещё и тем, что помогают рабыне понять, кем и чем стали и кем для них является господин.

— Думаю, что Ты сможешь стать превосходной домашней рабыней, — заметил я, — одетой в шёлк, снующей туда-сюда, возможно с колокольчиками на щиколотке, служа, разогревая и возбуждая своей близостью мужчину.

Она удрала руки от лица и недоверчиво посмотрела на меня.

— Может быть, тебя даже будут на ночь приковывать цепью к его рабскому кольцу в ногах его постели.

— Это именно то, чего я сама желаю! — призналась рабыня.

— Мне несложно представить тебя стоящей на колени перед ним и умоляющей о его прикосновении, — улыбнулся я.

— Да, Господин! — воскликнула она.

— Интересно, согласится ли он удовлетворить твою просьбу, — задумался я.

— А хочу надеяться, что он сжалился бы над той, кто является всего лишь его рабыней, — вздохнула женщина.

— Да, — кивнул я. — Думаю, что Ты будешь горячей, преданной и послушной.

— Да, Господин, — поспешила заверить меня Лавиния.

— Да, похоже, что Ты можешь стать замечательной домашней рабыней, — решил я, — и даже превосходной рабыней для удовольствий.

— О, да, Господин! — выдохнула она.

— И, не исключено, со временем, — добавил я, — даже чьей-то любимой рабыней.

— Это то, как я хотела бы прожить свою жизнь! — признала женщина.

— В таком случае, Ты должна была бы хотеть, чтобы тебя поскорее забрали отсюда, — сказал я.

— Нет, — отшатнулась рабыня. — Нет!

— Почему нет? — осведомился я.

Лавиния не смогла ответить мне, снова начав давиться рыданиями.

— Ага, — протянул я. — Кажется, что Ты не хочешь покидать окрестности дома Аппания.

— Да, Господин, — глотая слёзы, проговорила она. — Я, правда, хочу оставаться здесь.

— Похоже, Ты необыкновенно предана своему господину, — усмехнулся я.

— Я даже толком не видела его, — сказала мне женщина, немного успокоившись, — за исключением тех ситуаций, когда я и другие использовались для таких целей, как обслуживание его за столом. Даже когда он проходит мимо нас в зале, мы должны вставать на колени в почтении, прижимаясь головой к полу.

— Тем не менее, всё говорит о том, что Ты очень предана ему, — настаивал я, с высоты седла рассматривая понурившую голову женщину. — Впрочем, твои пожелания, в любом случае, ничего не значат. Ты — рабыня, и с тобой будет сделано то, чего бы ни захотели мужчины и рабовладельцы.

— Да, Господин, — вздохнула она.

— Я же хочу, чтобы мне стали известны некоторые детали тех методов, которыми пользуются Аппаний и Мило для захвата и последующего порабощения свободных женщин, — сообщил ей я.

— Господин? — испуганно дёрнулась Лавиния.

— Уверен, на основании подслушанной тобой беседы, и твоего собственного опыта, у тебя имеются некие идеи относительно того, как это происходит, — предположил я.

— Конечно, у господина не может быть никакого интереса к таким вещам, — пролепетала она.

— Ты только что заслужила второе за день наказание, — обрадовал её я.

— Простите меня, Господин! — простонала рабыня.

— Итак, Ты будешь говорить? — осведомился я.

— Полностью и честно, о том, что я знаю! — безнадёжно пообещала она.

— Как это подобает той, кем Ты являешься? — уточнил я.

— Да, Господин! — заверила меня Лавиния.

— Как кто? — переспросил я.

— Как рабыня, Господин, — ответила она, — и только как она!

— Как начинаются эти отношения? — спросил я.

— Одним из двух способов, насколько я понимаю, — начала женщина. — В первом свободная женщина сама пытается заступить дорогу Мило. Она восхищается им, старается привлечь к себе его внимание. Она может даже немного приспустить свою вуаль, постараться говорить с ним мягким голосом, ясно давая понять ему, что перед ним его страстная поклонница, под своими вуалями и одеждами ждущая его. Возможно, она может пошутить, что готова даже позволить ему поднять занавески её паланкина и целовать дно около её ног. В общем, занимается всякой ерундой. Об этих авансах, пусть и ожидаемо неоднозначных, но всё же столь очевидных и значимых, сразу сообщают Аппанию, который принимает решение относительно того, следует ли их поощрить или не стоит. Затем, позже, возможно после того, как женщина понизит перед Мило свою вуаль и позволит ему полюбоваться на её красоту открыто, или словно неосторожным движением, позволит ему оценить её лодыжки, Аппаний, на основе мнения Мило, принимает решение о дальнейших действиях. Если мнение Мило благоприятно, и его хозяин полагает, что женщина, возможно, пройдя через строгую диету и упражнения, обучение дисциплине и дрессировку, не будет выглядеть нелепо на невольничьем рынке, начинается подготовка к её захвату. Во втором способе инициатором выступает сам Аппаний, который лично отбирает кандидатку для завязывания знакомства, исследования и принятия окончательного решения.

— На основе чего он это делает? — заинтересовался я.

— Обычно он узнаёт о красоте той или иной свободной женщины из слухов и сплетен, — сказала Лавиния.

— Понятно, — кивнул я.

— Кроме того, — добавила она, — насколько я поняла, иногда он получает информацию, не бесплатно конечно, от некоторых владелиц женских ванн в Аре. Возможно даже, в некоторых случаях, Аппаний имел возможность лично наблюдать там женщин из тайной комнаты.

— А Ты сама каким образом привлекала внимание Аппания? — полюбопытствовал я.

— Первым, несомненно, — смущённо улыбнулась рабыня, — всё же я нечасто посещала общественные ванны и сильно сомневаюсь, что слухи о моей красоте могли бы появиться на улицах.

— Я бы не исключал такой возможности, — заметил я, окидывая взглядом её фигуру.

— Господин добр, — смутилась она.

— Продолжай, — велел я.

— Хотя господин мог бы расценить меня как испорченную, избалованную свободную женщину, и пусть даже это не было так уж неверно, — сказала Лавиния, — тем не менее, я была слишком застенчивой и поначалу не решалась даже приблизиться к такому мужчине, как Мило. В конце концов, я не сомневалась, что в Аре полно свободных женщин, которые богаче и красивее меня. Соответственно, первое время, я только издалека поклонялась ему. Я посещала его выступления. Я мечтала о нём. Но я не осмеливалась обратить на себя его внимание.

— В тот момент твоя реакция на Мило была скромной или уже рабской? — решил уточнить я.

— Да, Господин, — вздохнула женщина. — Я уже тогда, временами, мечтала ползать перед ним и, склонив голову, целовать его ноги.

— Продолжай, — кивнул я.

— Правда, та частица свободной женщины, что жила во мне почувствовала себя оскорбленной такими желаниями! Они были слишком женскими! Но я же не была рабыней!

— И Ты стала смелее? — предположил я.

Она только печально усмехнулась и продолжила:

— Хорошо, но возможно, не настолько смелее, как Вы могли подумать. Однако я начала останавливать в таких местах, где он мог бы пройти, как я уверяла себя, чтобы хотя бы мельком посмотреть на него в щель между занавесками моего паланкина.

— В действительности, — заметил я, — твои действия на этом этапе всё ещё оставались довольно застенчивыми.

— Да, — признала Лавиния, как мне показалось слегка раздражённо.

— Хм, похоже, Ты уже тогда почувствовала, что твоё место у ног такого мужчины, — сделал я логичный вывод.

— Возможно, — не стала отрицать она.

— Однако, на самом деле, твоё место у ног любого мужчины, — сообщил я ей.

— Да, Господин, — признала рабыня.

— Продолжай, — приказал я.

— Уверена, что вскоре он уже запомнил мой паланкин, — сказала она. — Ведь он достаточно часто оказывался на его пути, перед большим театром, на улицах, которые он чаще всего посещал, даже на некоторых рынках. Возможно, именно тогда он сообщил об этом Аппанию, а его агенты установили личность владельцы паланкина. Разумеется, в то время такие мысли просто не приходили мне в голову. Скорее я казнила себя за свою робость и, снова и снова, напоминала сама себе, что именно я из нас двоих была свободным человеком. Я была той, кто владел ситуацией, той, кто мог командовать, той, кто могла делать то, что захочется. Тогда я, как будто остановившись там по делам бизнеса, в ожидании некого знакомого, и, словно пожелав подышать свежим воздухом, стала отдёргивать занавески паланкина, внутри которого я могла продемонстрировать себя, в моих самых красивых одеждах и вуалях. Однажды я даже позволила себе дать ему перехватить мой взгляд, направленный на него, а затем быстро отвернула голову в сторону. Слишком быстро, как я теперь понимаю. Возможно, мне стоило бы вести себя так, как более подобает свободной женщине, и приказать ему подойти к моему паланкину и встать на колени, чтобы задавать ему вопросы как рабу. Несомненно, некоторые женщины так и делали, присвоив себе, поскольку свободные женщины вольны поступать так, как им заблагорассудится, прерогативы мужчин. Интересно было бы узнать, что они почувствовали, когда на них упала та сеть. По крайней мере, в тот момент я не была рабыней. Я могла идти куда захочу, могла привлечь к себе его внимание, потребовать то, что желала.

— У рабыни, — сказал я, — как Ты теперь должна знать, тоже есть много способов привлечь к себя внимание мужчины, но они тоньше, эффективнее, просительнее, уязвимее, беспомощнее и почтительнее.

Она заинтересованно посмотрела на меня.

— Вот тебе пример, сейчас ладони твоих рук смотрят вверх, — намекнул я.

— Ой! — смутилась женщина и, быстро перевернув их вниз ладонями, прижала к бёдрам.

Тряпка, которую она носила, учитывая положение коленей, широко разведённых согласно позе рабыни для удовольствий, высоко открывала бёдра рабыни. Пальцы её рук, лежавшие там, вцепились в ткань, словно пытаясь удержаться на ней. Получилось, что её руки наполовину зарылись в ткань, и наполовину прижимались к обнажённой коже. В результате её захвата потрёпанная кромка того, что было её одеждой, слегка вдавилась в её округлые соблазнительные бёдра. Получившийся контраст показался мне ничуть не менее привлекательным, чем у рабского шёлка на теле, или узкого шнурка удерживающего такой шёлк на плече, или у поблёскивающего металла рабских наручников сомкнувшегося на тонких, покрытых нежными волосками запястьях, или у веревки на талии, выше которой начинается аккуратный соблазнительно округлённый живот, или у ошейника на горле рабыни.

— На самом деле, — улыбнулся я её реакции, — у рабынь с их тонкими, чувственными, беспомощными способами, их мольбами, скромностью, почтительностью, и самой сутью и полнотой их статуса, имеется куда больше лучших способов привлечь к себе к внимание мужчин, чем у свободных женщин.

— Но в то время я этого ещё не понимала, — вздохнула Лавиния.

— Я тоже так думаю, — кивнул я.

— Свободные женщины, — усмехнулась она, — вряд ли будут скулить и облизывать щиколотки понравившихся мужчин.

— Они начинают делать это достаточно быстро, практически сразу после того, как становятся невольницами, — пожал я плечами, — стоит им только испытать пробуждение в них рабыни, понять свои потребности, свою беспомощность и свою зависимость от рабовладельца.

— Да, Господин, — согласилась женщина. — Я тоже ощущаю в себе начало таких эмоций.

— Так, что Ты стала делать дальше? — вернул я её к прежней истории.

— Фактически, — улыбнулась она. — Мне уже ничего не нужно было делать. Теперь у меня почти не осталось сомнений, что к тому моменту Мило и Аппаний уже обсудили меня. Мило сам подошёл к моему паланкину. Как раз в тот момент, я раздвинула занавески. Он попросил у меня прощения за приближение ко мне, предположив даже, что я могла бы приказать своим людям избить его за его смелость. Актёр объяснил, что не смог ничего поделать с собой, что в течение многих дней он боролся с этим, но теперь, ему уже всё равно какие скорбные последствия могли бы его ожидать, пусть его даже бросят голодному слину. Ещё Мило говорил что-то про то, что он сам того не желая подошёл ко мне, что его непреодолимо тянуло ко мне, словно на цепи за тарларионом. Потом он со слезами на глазах, умолял о чести всего лишь поприветствовать мою красоту, а затем поспешно уйти полностью удовлетворённым.

— Ты была полностью скрыта под вуалью? — уточнил я.

— Я была разодета в мои самые красивые одежды и вуали, — уклончиво ответила женщина.

— Судя по всему, в тот раз Ты не надела свою уличную вуаль, — усмехнулся я.

— Да, — признала мою правоту рабыня, — не надела.

— Значит, — заключил я, — через твою вуаль вполне можно было бы различить черты твоего лица, хотя, возможно, и с некоторым трудом.

— Да! — гордо вскинула голову она.

— Какой рабыней Ты была! — рассмеялся Марк.

— И есть! — заявила женщина.

— Да, не только была, но и есть! — не переставая смеяться, признал он.

Пожалуй теперь прекрасную Лавинию, больше не будут трогать вопросы относительно того какую вуаль ей надеть. Она стала рабыней. Кому, в конце концов, придёт в голову напяливать вуаль на тарскоматку, или слиниху?

— И каким же образом, он поприветствовал твою красоту? — спросил я.

— Красивым жестом, — ответила она.

— Неужели тебе не приходило в голову, что в доме Аппания его ждали полчища маленьких фигуристых шлюх, готовых на животе ползать вокруг него, облизывать и целовать его ноги, умоляя, чтобы он позволил услужить ему любым способом, какого он только мог бы пожелать?

— Тогда я не думала об этом, — вздохнула женщина.

— И после этого он немедленно ушёл? — осведомился я.

— Да, — кивнула Лавиния. — Казалось, что он был почти до ужаса испуган своей собственной наглостью. По крайней мере, я тогда так думала.

— А что Ты ему сказала? — поинтересовался я.

— Ничего, — покачала она головой. — У меня в тот момент язык к нёбу прилип, как у новообращённой рабыни, впервые брошенной перед своим господином.

— Понятно, — усмехнулся я.

— Позже, когда он уже исчез, я разозлилась на саму себя! Я ругала себя за то, что не остановила его, не дала ему понять, что я ничуть не была им оскорблена. Мне так хотелось успокоить его! Поощрить его вернуться! Я горела желанием видеть его снова! В конечном итоге я отправила Мило письмо, в котором сообщала, что я разрешаю ему говорить со мной.

— И что произошло дальше?

— Следующие два дня Мило не появлялся, — продолжила она, — а когда всё же пришёл, то покаянно признался, что ему, столь недостойному, не хватало храбрости, вновь приблизиться к такой как я, такой высокородной и свободной. Так слово за слово он даже начал утверждать, что в душе и по праву он был моим рабом, а не Аппания, которому актёр принадлежал юридически. Я была покорена. Не думаю, что нашлась бы такая свободная женщина, которая не жаждала подобного льстящего внимания, пусть даже в глубине её сердца она знает, что именно она является той, кому природой отведено пресмыкаться у ног мужчины. О да, признаю, что я оказалась хорошенькой маленькой вуло, которая сама готова сунуть голову в петлю. У Мило нашлась специальная комната, в которой мы договорились встретиться.

— Я знаю об этом месте, — усмехнулся я.

— О-о? — удивилась женщина.

— Да, — кивнул я. — Это в районе Метеллан.

— Да, — озадаченно признала Лавиния. — Именно там на меня и набросили сеть. Теперь я в ошейнике.

— Трудно этого не заменить, — улыбнулся я, окидывая взглядом стоящую внизу на коленях в горячей белёсой пыли рабыню.

— Там, где мне и надлежит быть, — добавила она.

— Верно, — не мог не признать я.

— Я могу быть ещё чем-то полезной Господам? — опасливо спросила Лавиния.

— Я получил всю информацию, которая мне была нужна, — заверил её я.

— Кейджера рада, что смогла оказаться полезной, — проговорила она.

Она ещё не успела договорить, когда я, соскользнув вниз с седла, оказался рядом с ней.

— Господин? — ошеломлённо уставившись на меня, пролепетала рабыня.

При этом она вдруг почти рефлекторно дёрнулась, словно задумала вскочить на ноги и убежать от меня спешившегося. Впрочем, ей хватило здравого смысла задуматься, прежде чем осуществить такую глупость. Само собой, она не получала разрешения изменить позу, а потому тут же замерла на коленях, выпрямив спину и дрожа от страха.

— Подними голову, — потребовал я. — Смотри на меня.

Когда женщина повернула ко мне лицо, стало заметно, что её нижняя губа дрожит. Я окинул оценивающим взглядом её короткие всклоченные волосы, мало что скрывающую потрёпанную тряпку, её единственный предмет одежды, фактически мало чем отличающийся от та-тиры, простой ошейник, не больше чем полоса тёмно-серого железа, согнутая вокруг её шеи, края которой соединены заклёпкой, покрытую белёсыми пузырями, сожжённую солнцем кожу невольницы.

— Полевая рабыня, — бросил я.

— Да, Господин, — отозвалась она.

— Ты солгала свободным мужчинам, — сказал я, и её глаза начали стекленеть от страха.

— Ты ответила нам, что была порабощена вследствие неуплаты налогов, тогда как это произошло по причине постельных законов, — напомнил я.

— Простите меня, Господин, — испуганно прошептала Лавиния.

— Однако сейчас я уже не столь зол на тебя, — сообщил я.

— Спасибо, Господин! — воскликнула рабыня.

— Мне понравилась та поспешность, с какой Ты постаралась загладить свой проступок, — пояснил я.

— Да, Господин! — облегчённо вздохнула она.

— В целом твои последующие ответы оказались точны, содержательны и полезны, — признал я.

— Да, Господин! — почти успокоившись, сказала женщина.

— Интересно, стала бы Ты лгать мне, если была моей собственностью? — осведомился я.

— Нет, Господин! — удивлённо посмотрев на меня, заверила Лавиния.

— Вот и я так не думаю, — усмехнулся я, заставив её снова задрожать. — Впрочем, Ты же мне не принадлежишь.

— Нет, Господин, — закивала рабыня.

— Правда, и я уверен, что Ты это знаешь, что совершившую проступок рабыню может наказать любой свободный мужчина, — напомнил я.

— Да, Господин, — выдавила из себя она.

— Ведь может случиться так, что её владелец при этом мог и не присутствовать.

— Да, Господин, — прошептала Лавиния.

— Но ведь её рабство вовсе не заканчивается вне пределов его видимости, — заметил я.

— Да, Господин, — вынуждена была признать рабыня.

— Оно бескомпромиссно, категорично и абсолютно, в любое время и в любом месте где бы она не находилась, — сказал я.

— Да, Господин.

— Таким образом, это будет правильно, если она будет подвергнута наказанию какого-либо свободного мужчины, не так ли? — уточнил я.

— Конечно, Господин, — согласилась со мной Лавиния.

— А мы с моим другом Марком, как раз и есть — свободные мужчины, — улыбнулся я.

— Да, Господин, — прошептала рабыня.

— И значит, для нас Ты являешься объектом наказания, — заключил я.

— Да, Господин, — опустила она голову.

— Тем более, что Ты солгала именно нам, — добавил я.

— Простите меня, Господин! — всхлипнула женщина.

— Если бы Ты принадлежала мне, — задумчиво сказал я, — то честно говоря, я даже не знаю, что бы я с тобой сделал. Хм, интересный вопрос. Конечно, самое меньшее, что тебя ожидало, это быть раздетой, связанной и выпоротой.

Рабыня с трудом проглотила вставший в горле комок.

— И, признаться, я не думаю, что тебе удалось бы скоро забыть об этом, — заверил её я.

— Да, Господин, — шмыгнула она носом.

— Как Ты думаешь, после этого, Ты решилась бы врать мне снова? — поинтересовался я.

— Нет, Господин! — замотала головой рабыня.

— И Ты постаралась бы улучшить своё поведение? Изо всех сил?

— Да, Господин.

Я пристально посмотрел на неё.

— Господин? — опасливо обратилась ко мне она.

— Думаю, что, раз уж Ты нам не принадлежишь, то, вероятно, это было бы разумно, перепоручить твой наказание твоему хозяину, благородному Аппанию, — предположил я.

— Пожалуйста, нет, Господин! — взмолилась Лавиния.

— По крайней мере, для меня было бы проще, — усмехнулся я, — раздеть тебя, связать руки за спиной а затем написать прямо на теле некое короткое, но исчерпывающее послание.

Даже краснота загара не смогла скрыть того, как она побледнела.

— Левая грудь, как Ты наверное знаешь, самое лучшее место для таких посланий, — заметил я.

Подобная практика, понятно, обусловлена тем, что люди в целом и мужчины в частности, в большинстве своём правши.

— Пожалуйста, не надо сообщать об этом моему господину! — заплакала рабыня.

— Мне кажется, или Ты боишься его? — осведомился я.

— Да! — всхлипнула она.

— Это хорошо, — кивнул я. — Кейджере полезно бояться своего господина.

— Вы не понимаете! — простонала Лавиния. — Я уже имела несчастье вызвать его крайнее недовольство. Меня уже остригли и отправили в поле! Если бы я дам ему ещё один повод для наказания, я даже представить себе боюсь, что он со мной сделает!

— Возможно, тебя просто выпорют, — пожал я плечами.

— Возможно, меня просто бросят в его пруд с угрями! — крикнула она.

— Не бойся, — успокоил я её, — Ты оказалась полезной и отзывчивой, и из нашей беседы я получил много значимой информации, несомненно, гораздо больше, чем Ты можешь понять. К тому же, это — наша первая встреча, по крайней мере, формальная, и я склонен, хотя это и несколько против моих правил, проявить к тебе снисходительность. Можно было бы принять во внимание, например, то, что Ты ещё не встречала мужчин того типа, к которому мы относимся. Возможно, до сих пор, Ты имела дело с теми мужчинами, которые игнорируют ложь своих рабынь, делая вид, что не замечают их, или, ошибочно, на мой взгляд, снисходительно принимают это за не стоящую внимания ерунду, просто за мелкий женский грешок. Так вот, мы к такому типу мужчин не относимся. Мы не намерены терпеть этого. Даже если бы Ты солгала о чём-то столь же мелком как леденец или печенье, ни я, ни мой друг, не стали бы терпеть этого. Мы одобряем и ожидаем, от рабыни только правду. Короче говоря, знай Ты заранее с каким типом мужчин столкнулась, то я готов предположить, что Ты не стала бы врать нам.

— Конечно, Господин, — с жаром заверила меня рабыня.

— Так что, как я уже сказал тебе, на первый раз я склонен быть снисходительным, — сообщил я.

— Спасибо, Господин, — вздохнула Лавиния.

— Кроме того, — продолжил я, — я всё-таки не твой владелец, а, серьёзные и суровые виды наказаний, как мне кажется, должна оставаться прерогативой юридического владельца рабыни. Мы эти прерогативы узурпировать не собираемся. Соответственно, твоё наказание будет достаточно лёгким.

— Спасибо, Господин, — обрадовалась было она, и в этот момент я наотмашь хлестнул её по щеке, сначала открытой ладонью правой руки по одной, а затем, обратным движением, тыльной стороной по другой.

Голова женщины мотнулась сначала в одну сторону, потом в другую. Последний удар сбил рабыню с колен, и она завалилась на бок. Несколько инов она лежала неподвижно, съёжившись в позу эмбриона. Затем, оперевшись ладонями в землю рабыня подняла голову, изогнулась и поверх правого плеча посмотрела на меня. В её полных слёз глазах стояли неверие, растерянность и страх.

— Позиция, — скомандовал я.

С болезненным стоном женщина снова подползала к тому месту, где она только что стояла на коленях, и приняла прежнюю позу, с той лишь разницей, что теперь её голова была низко опущена.

Подойдя к невольнице, я присел и, взяв её рукой за подбородок, поднял её голову. Её щёки, красные от шлепков, блестели от тёкших по ним слёз. Верхняя губа быстро распухала. В уголке рта появилась капелька крови. Убрав руку, я позволил ей снова опустить голову.

— Ой! — вскрикнула Лавиния.

— У тебя соблазнительный животик, — похвалил я.

— Ай, — тихонько айкнула она.

— И превосходная фигура, — отметил я.

— О-о! — беспомощно воскликнула рабыня.

Я убрал из-под её спины свою левую руку, которой я удерживал женщину на месте, не позволяя ей отстраниться больше, чем мне хотелось.

— И у тебя имеются, по крайней мере, проблески рабской жизненности, — сообщил я ей.

Лавиния издала тихий, разочарованный стон.

— Ты же не собираешься лгать нам снова, не так ли? — осведомился я.

— Нет, Господин! — всхлипнула она.

Встав на ноги, я отступил на пару шагов и полюбовался на неё. Женщина под моим взглядом немного выгнула спину и опасливо поинтересовалась:

— Я могу говорить?

— Да, — разрешил я.

— Это было легким наказанием? — спросила она.

— Да, — кивнул я, — ерунда, всего лишь пара оплеух.

Конечно, в обычной ситуации можно обойтись одной пощёчиной. Однако она солгала. Впрочем, даже несмотря на её ложь, я сдерживал свою руку. В конце концов, я, как любой другой рабовладелец, обычно хочет только наказать рабыню, а не повредить ей что-нибудь. Ударь я женщину не сдерживая силы, у неё, скорее всего, просто переломилась бы шея.

— Мне очень жаль, что я вызвала недовольство у Господ, — сказала она и, не дождавшись моего ответа, продолжила: — Но в одном Господин неправ.

— Это в чём же? — удивился я.

— Во мне уже есть гораздо больше, чем проблески рабской жизненности, — заявила Лавиния.

— Сейчас тебе это только кажется, — заверил её я, — вот через несколько месяцев, когда Ты действительно окажешься беспомощной под плетью своих потребностей и поймёшь ту неволю, в какую они тебя бросили, вот тогда Ты действительно поймёшь мои слова.

— Даже в этом случае! — всхлипнула она, не сводя с меня умоляющих глаз.

— Можешь изменить положение, — усмехнулся я.

Рабыня мгновенно растянулась передо мной на животе и, прижавшись губами к моей ноге, запричитала:

— Пожалуйста! Пожалуйста!

— Ты пресмыкаешься как рабыня, — констатировал я.

— Я больше не свободная женщина, — призналась она. — Я больше не должна притворяться. Мне больше не нужно лгать.

Глядя вниз на рабыню, лежавшую передо мной, я анализировал её потребности. Было приятно ощущать её мягкие губы робко и умоляюще скользившие по моей ноге.

— Теперь я в ошейнике и почти голая! — всхлипнула женщина. — Я в вашей власти. Сжальтесь надо мной!

— Значит, Ты хочешь умиротворить мужчин? — уточнил я.

— Да, если я вызвала их недовольство! — ответила Лавиния.

— Тебе хочется избежать дальнейшего наказания? — спросил я.

— Конечно же, Вы можете понять стремление такой женщины как я, настолько беспомощной в своей неволе, к тому, чтобы отвести от себя гнев мужчин. А каким образом она может добиться этого? Ведь у неё ничего нет, кроме её фигуры, служения и любви. Только этим она может смягчать сердца рабовладельцев.

Да, вынужден был признать я, это можно понять. Рабыня, в конечном итоге, несмотря на всю её красоту, остаётся рабыней, уязвимой и абсолютно беспомощной собственностью своего хозяина.

— Пожалуйста, Господин, — попросила она.

— У тебя неплохо получается подлизываться и умолять, — усмехнулся я.

Женщина оторвалась от своего занятия и посмотрела на меня снизу вверх.

— Подозреваю, что Ты научилась этому ещё в первые дни своего рабства в доме Аппания, — предположил я, — возможно выпрашивая пищу.

— Я умоляю вас! — простонала рабыня, но я просто стоял и смотрел на неё с высоты своего роста. — Конечно же, господин понимает, о чём я прошу.

— О-оу, — протянул я.

— Прикажите мне раздеться, — сквозь слёзы проговорила я. — Там по другую сторону кадки есть тень. Там земля не такая горячая. Вам не понадобится одеяло или покрывало. Уложите меня там спиной на землю!

Но я никак не отреагировал на её предложение.

— Если Вы хотите, — добавила она, — я буду служить вам здесь, прямо на горячей земле, под палящим солнцем.

— Полюбуйся на умоляющую рабыню, — прокомментировал я, обращаясь к Марку.

— Да уж вижу, — усмехнулся он.

— Пожалуйста, — всхлипнула Лавиния.

— Встань на колени вон там, — указал я на место рядом с коромыслом и вёдрами около кадки.

Женщина, быстро вскочив на ноги, метнулась к указанному месту и встала там на колени. Я же поднял коромысло, которое, как я уже упомянул, было просверлено в трёх местах. Одно отверстие имелось в центре, и по одному у концов. Рядом с отверстиями на коромысло предусмотрительно были намотаны кожаные шнуры, которые я тут же размотал.

— Господин? — удивлённо пробормотала рабыня, когда я водрузил коромысло ей на плечи. — Господин!

Затем, воспользовавшись центральным шнуром, я привязал коромысло к её шее. После этого я сделал то же самое с её руками, закрепив их к концам получившегося ярма. Немного отстранившись, я оценил полученный результат. Рабыня была закреплена в ярме, с широко расставленными руками.

— Как Ты, наверное, помнишь, — сказал я, — Ты заслужила наказание дважды, один раз за ложь, за что тебе досталась всего лишь пара пощёчин, нелепо несерьёзное наказание за столь серьёзный проступок, а второй раз за то, что посмела предположить, что мужчину может не интересовать ответ на вопрос, который он задал.

— Простите мне, — тут же взмолилась она.

— Твоей обязанностью является, отвечать на вопросы точно и с требуемой полнотой, — напомнил я, — а не комментировать уместность или правомочность этих вопросов.

— Да, Господин, — сказала она.

— Я вижу, что твои потребности по-прежнему никуда не исчезли, — заметил я.

— Да, Господин! — обнадежено воскликнула Лавиния. — Но я беспомощна!

Женщина немного покрутила и покачала головой в пределах позволенных её кожаной петлёй. Затем, она также пошевелила руками, беспомощно удерживаемыми на концах ярма.

— Подозреваю, что Ты знаешь, что женщина может быть использована и в ярме, — предположил я.

— Да, Господин! — утвердительно кивнула рабыня.

В действительности, бывает довольно приятно использовать женщину в таком положении. Также, невольниц, обездвиженных подобным образом, иногда отдают полевым рабам, чтобы те могли развлечься с ними так, как им захочется. Однако в данном случае я пришёл к выводу, что с прекрасной рабыней, замершей перед нами, этого ещё не делали, по крайней мере, пока. Её всего лишь пару раз привязывали к столбу для удовлетворения потребностей мужчин. Кстати, обычно для этого, девушку после наступления темноты просто запихивают в общую клетку, где её используют, передавая от одного мужчины к другому.

— Но это не входит в наши намерения, — сообщил ей я.

— Господин? — удивлённо уставилась на меня Лавиния.

И я подвесил одно из вёдер с водой на коромысло, отчего женщина склонилась вбок. Затем, я взял второе ведро и поместил его на другой конец коромысла. Рабыня согнулась под тяжестью двух вёдер и заплакала.

— Каково будет моё второе наказание? — глотая слёзы, спросила она.

— Встань, — приказал я.

Ей пришлось приложить немалое усилие, чтобы подняться на ноги. Даже стоять вертикально у женщины получалось с трудом. Она то и дело покачивалась и дрожала.

— Разве я не должна буду служить вам? — поинтересовалась рабыня.

— Нет, — ответил я и, заметив в её взгляде непонимание и муку, пояснил: — Это — твоё второе наказание.

Лавиния зажмурила глаза, отчего скопившиеся в них слёзы, ручейками побежали по щекам.

— Я не свободная женщина! — простонала она. — Я — рабыня. Я нуждаюсь в вашем прикосновении!

— Это — второе наказание, — повторил я.

— Пожалуйста, пожалуйста! — взмолилась невольница, не открывая глаз.

— Ты отвергнута, — сообщил я ей.

— Пожалуйста, Господин! — заплакала она.

— Поворачивайся и занимайся своим делом, — приказал я, — полевая рабыня.

Она сделала несколько шагов от кадки, покачиваясь под весом двух больших вёдер, бывших для неё значительной тяжестью, и обернулась, бросив на нас жалобный взгляд.

— Пошла прочь, полевая рабыня! — крикнул я, сопровождая слова взмахом руки.

— Да, Господин, — зарыдала женщина и отвернулась.

Некоторое время мы смотрели ей вслед. Рабыня медленно шла через поле, время от времени покачиваясь под прижимавшим её к земле грузом.

— Как Ты смог это сделать? — усмехнувшись, поинтересовался Марк.

— Отхлестать по щекам? — озадаченно уточнил я.

— Нет, конечно, — засмеялся он. — Это был пустяк.

— Ей так не показалось, — заметил я.

— Она легко отделалась, — пожал плечами мой друг.

— Верно, — согласился я.

— Не сомневаюсь, что со временем она будет с благодарной дрожью вспоминать о том, как легко в этот раз она была наказана, — сказал он.

— Даже несмотря на ту лёгкость, с какой она сегодня практически избежала наказания, — заметил я, — не думаю, что ей скоро придёт в голову мысль о том, чтобы врать свободному мужчине.

— Не буду с тобой спорить, — покачал головой Марк.

— А как поступил бы Ты сам? — осведомился я, запрыгнув в седло.

— Выпорол бы её ремнём, — ответил юноша.

— А если бы это была Феба? — уточнил я.

— Феба отлично знает, что лгать нельзя, — проворчал юноша.

— Но если бы это всё же была она? — настаивал я.

— Многочисленные наказания, — пожал он плечами, — в течение нескольких последующих дней.

— А что Ты имел в виду, — полюбопытствовал я, — когда спросил, «Как я смог это сделать»?

— Послать её на работу, — объяснил Марк, — вместо того, чтобы бросить на спину и использовать.

— Как Ты можешь говорить подобное, — спросил я, — подразумевая прежнюю свободную женщину, Леди Лавинию из Ара?

— А серьёзно никак нельзя, — буркнул мой друг.

— Разве это не было милосердно? — осведомился я.

— Конечно, нет, — заявил он.

— Даже в качестве наказания? — уточнил я.

— Всё равно, нет, — проворчал он.

— Поясни, — предложил ему я.

— Ты доминировал над ней, заставил её почувствовать свою женственность и своё отношение к мужчинам, — сказал Марк, — а затем, когда её живот был готов, ныл, горел в огне, беспомощно дёргался, Ты просто послал рабыню работать.

— А что бы Ты сам сделал на моём месте? — поинтересовался я.

— Ничего столь бессердечного и столь жестокого, — ответил юноша.

— Мы говорим о втором наказании, — напомнил я.

— Конечно, — кивнул он.

— Что, тогда? — не отставал от него я.

— Ну, я бы выпорол ей, — пожал плечами молодой воин. — Потом повалил бы её в землю, дав ей почувствовать тяжесть моей ноги. Да много чего мог бы. Но в конце, когда я того пожелал бы, я обязательно поставил бы рабыню на колени, головой к земле, и использовал бы её.

— Таким способом? — уточнил я.

— Конечно, — заверил меня он.

— Ясно, — усмехнулся я.

— Рабыни понимают такое обращение, — заверил меня Марк.

— Конечно, — не стал спорить с ним я.

— И я не думаю, что она совершила бы ту же самую ошибку снова.

— Вероятно, нет, — пожал я плечами.

— Точно, нет, — заявил юноша, — уверен в этом.

— Однако, Ты же не будешь оспаривать того факта, — осведомился я, — что моё наказание тоже окажется весьма эффективным?

— Я этого и не отрицал, — заверил меня он. — Просто я думаю, что моё было бы более взвешенным и подходящим рабыне, её потребностям и её проступку.

— Ты подверг бы её подобному использованию в качестве наказания? — уточнил я.

— Конечно, — кивнул Марк.

— Но она нам не принадлежит, — заметил я.

— А какое это имеет значение? — осведомился юноша.

— Верно, — вынужден был согласиться я.

Наложение наказания, причём по своему выбору, находится в пределах прерогатив свободного человека.

— Значит, Ты думаешь, что наложенное мною наказание было слишком суровым? — уточнил я.

— Да, — сказал он.

— Знаю я место, — усмехнулся я, — где такое вообще сочли бы не наказанием, а избежанием оного.

— Мне в это трудно поверить, — проворчал мой друг.

— В культуре того места, принято отрицать, игнорировать и подавлять наиболее фундаментальные потребности женщин, — объяснил я.

— Не надо шутить с вопросами такой важности, — недовольно сказал он.

— В это вовлечены довольно сложные вопросы идеологии, — попробовал разъяснить ему я, — суть которой состоит в утверждении того, что природа и биология ошибочны, а сама идеология, независимо от того, какой она кажется надуманной и непоследовательной, правильна.

— Такое безумное место не может существовать, — безапелляционно заявил юноша.

— Возможно, — не стал переубеждать его я.

— Но сам-то Ты, конечно, признаёшь, что наказание, заключающееся в отказе рабыне в использовании более чем сурово? — спросил Марк.

— Она — рабыня, — пожал я плечами. — С ней может быть сделано всё что угодно.

— Её владельцем, — добавил мой друг. — Но не любым.

— Верно, — согласился я.

Конечно, первый встречный не имел права, например, убить или покалечить рабыню ему не принадлежащую, точно так же, как и любое другое домашнее животное, которое принадлежит кому-то другому. В этом смысле рабыня, в силу определенного общепринятого отношения к праву собственности, имеет некоторую защиту от свободных людей, которым она не принадлежит она. С другой стороны, власть владельца над его имуществом — абсолютна. Он может сделать с неё всё, что пожелает. Она принадлежит ему полностью.

— Ты же признаёшь, — не отставал от меня Марк, — что твоё решение оказалось для неё слишком суровым?

— Но было таким намеренно, — нахмурившись, попытался оправдаться я, посмотрев в сторону удалявшейся от нас женской фигуры, отошедшей уже на довольно приличное расстояние.

— Излишне суровым? — уточнил он. — Я тебя не понимаю.

— Оно было точно отмерено для неё, в соответствии с её виной и моими планами, — сообщил я ему.

— Твоими планами? — переспросил Марк.

— Да, — кивнул я. — В этом и состоит различие между твоим подходом и моим.

— Ничего не понимаю, — проворчал юноша.

— Я хочу, чтобы она чётко осознавала то, что может быть сделано с ней, — объяснил я.

— Ты говоришь так, словно намереваешься приобрести её, — заметил он.

— Я действительно собираюсь приобрести её, — известил его я.

— О-о? — заинтересованно посмотрел на меня Марк.

— Да, — кивнул я. — Она фигурирует в моих планах.

— Понятно, — негромко протянул молодой воин.

— Она — полевая рабыня, — заметил я. — Надеюсь, Аппаний, который не кажется мне очарованным ею, не станет особо торговаться, отдаст её за гроши, ну может быть не больше, чем за горстку медяков.

— Она — слишком соблазнительная женщина, чтобы такую можно было приобрести за несколько медных тарсков, — покачал головой мой друг.

— О-о, Ты заметил? — наигранно удивлённо, поинтересовался я, заставив юношу рассмеяться. — Вон она уже где.

— Вижу, — кивнул парень, посмотрев в сторону ставшей совсем крохотной фигурки, остановившейся на гребне невысокого холма и устало опустившейся на колени, поставив вёдра на землю, очевидно чтобы передохнуть.

— Но я тронут твоим беспокойством относительно суровости для неё моего наказания, — признал я.

Марк в ответ на это только молча пожал плечами.

— Возможно, это мотивировано твоей известной добротой к животным, — улыбнулся я.

— Возможно, — буркнул он.

— Но вот мне интересно, не было ли твоё беспокойство, возможно, не вполне осознанно, мотивировано, по крайней мере, частично, определенным разочарованием, которое Ты, из-за моего решения, испытал, оказавшись лишённым возможности, определить местонахождение и поэксплуатировать уязвимые прелести рабыни в целях своего удовольствия? — аж вспотел, пока выговорил.

— Возможно, — не выдержав накала моей фразы, засмеялся мой друг.

— О, смотри, — указал я, — теперь она изо всех сил пытается подняться на ноги.

Небольшая фигурка отчаянно пыталась встать и поднять коромысло, с подвешенными на него вёдрами, точно так же, как это делает любой, кому надо встать и поднять груз, сначала пересев на корточки, а потом, выпрямив спину, разогнув ноги, таким образом, выполнив ими большую часть работы.

— Груз великоват для неё, — констатировал Марк. — Маловата она и слабовата для таких работ. Однако странно, что именно на эти работы определил её Аппаний и его надсмотрщики на полях.

— Похоже, здорово она оскорбила Аппания, — усмехнулся я.

— Видимо да, — кивнул юноша.

— О, встала всё-таки, — отметил я, наблюдая за тем, как Лавиния неустойчиво выпрямилась, отчаянно пытаясь удержать равновесие и не расплескать воду из вёдер, раскачивавшихся на концах коромысла.

— Точно, — кивнул Марк.

— Значит, по-твоему, она соблазнительная? — уточнил я.

— И даже очень, — признал он, — и даже в её текущем весьма бедственном состоянии, остриженной, обветренной и обгорелой полевой рабыни.

— Смотри-ка! — воскликнул я.

— Вижу, — заверил меня юноша.

Женщина, стоявшая на гребне холма, запрокинула голову, повернув лицо к небу. Конечно, с такого расстояния мы не могли слышать её, но догадались, что она толи кричала, толи рыдала в горе и расстройстве. Даже отсюда было заметно, как дрожали её плечи и дёргались привязанные к ярму руки. Понятно, что рабыня не могла освободить их, и они так и остались на том же месте, где они были, широко разведёнными и привязанными к противоположным концам коромысла.

— Кажется, её потребности никак не могут оставить её, — заметил Марк.

— Похоже на то, — согласился я.

Наконец, женщина снова пошла, перевалила через гребень и исчезла из вида. Солнце тоже уже перевалило за зенит и теперь стояло далеко позади нас.

— Уверен, недалёк тот день, когда она превратится в весьма интересную, извивающуюся рабскую шлюху, — предположил я.

— Ты заметил? — осведомился мой друг.

— Конечно, — кивнул я.

— Неужели Ты не думаешь, что было жестоко, наказать её отказом в её использовании? — снова вернулся к прежней теме Марк.

— Не настолько жестоко, — заверил его я, — как это могло бы быть несколько месяцев спустя, когда она проживёт в неволе достаточно долгое время.

— Верно, — вынужден был признать он.

Рабские потребности имеют тенденцию развиваться и углубляться с каждым проведённым рабыней в неволе днём. На данной стадии рабства Лавиния ещё не могла даже начать подозревать о том, на что будут походить её потребности позже, и в какую беспомощную их пленницу она в конечном итоге превратится, какой безнадежной станет для неё тюрьма её же собственных потребностей, и в какую зависимость от милосердия владельца они её поместят. Перед лицом таких потребностей самые крепкие ошейники, самые тяжёлые цепи, не более чем паутинка. Думаю, никто и никогда не сможет измерить глубину и широту сексуальности рабыни и её любви.

— Но даже сейчас, было довольно безжалостно лишать её этого, — проворчал юноша.

— Мы это ей компенсируем, — пообещал я ему.

— О-о? — заинтересовался Марк.

— Ну, скажем так, возможно, мы сделаем это, — поправился я.

Мой друг вопросительно посмотрел на меня.

— При условии, конечно, что её рвение и совершенство служения позволят полагать, что она заслужила это, — добавил я.

— То есть, Ты на полном серьёзе говорил о том, что собираешься привести её под свою плеть? — осведомился он.

— Вполне, — кивнул я.

— И как она фигурирует в твоих планах? — уточнил Марк.

— Увидишь, — уклонился я от ответа.

Молодой воин, резким рывком поводьев, повернул своего тарлариона в другую сторону. Из-под лап ящера набухло облако пыли.

— Эй, приятель, Ты куда это так резво? — полюбопытствовал я.

— Я хочу Фебу! — крикнул он.

— Похоже, — усмехнулся я, — что не одна только красотка Лавиния, ещё недавно бывшая свободной женщиной Ара, озабочена своими потребностями.

— Ты как всегда прав, — засмеялся мой друг.

— Разница лишь в том, что она беспомощно привязана к ярму, и полностью зависит в этом плане от мужчин, — заметил я, — в то время как Ты свободен и можешь поехать к своей рабыне.

— А что насчёт тебя? — поинтересовался он. — Неужели Ты совсем не взволнован очарованием этой милашки — полевой рабыни?

— Я? — засмеялся я. — Думаю, у меня всё обстоит ещё проще, чем тебя. Мне бы только добраться до ближайшей пага-таверны!

Я, вслед за Марком, развернул своего тарлариона.

— Подозреваю, что какой-нибудь бывшей свободной женщине Ара, оказавшейся в таком месте, повезёт получить на щиколотку гирлянду из пяти медных дисков, купленных всего за бит-тарск, не так ли?

— Спорим, что я буду в Аре, раньше тебя! — крикнул ему я, и в следующий момент с нетерпением и хохотом, мы пустили своих животных вскачь в сторону города.

20. Рабыня будет покорной

— Я люблю свой ошейник! — причитала она. — Я люблю свой ошейник!

— Ты понимаешь, что Ты должна делать? — спросил я.

— Да, да, да! — вскрикивала женщина.

Стоило мне немного приподнять руку, как её тело подскочило, пытаясь вновь прижаться к ней. Но я, большим пальцем надавив на её живот, прижал её обратно к одеялу, расстеленному на полу в нашей комнате в инсуле Торбона, расположенной в районе Метеллан. Она принялась ерзать и извиваться в разочаровании и неудовлетворённости. Но я упорно удерживал её на месте, по-прежнему, прижимая большой палец к животу. Рабыня дикими глазами уставилась на меня.

— Пожалуйста! — заплакала она, дёрнув левой ногой.

Послышался лязг звеньев цепи и звук скоблящего по полу железа. Цепь, которая соединяла браслет на лодыжке женщины с прочным рабским кольцом, вбитым в пол, натянулась.

— О-о-оу, да-а-ах! — задыхаясь, прохрипела она. — О-о, да-а-а, мой Господин! О, да, мой Господи-и-ин!

— А она ничего, соблазнительная, — прокомментировал Марк, сидевший прислонившись спиной к стене комнаты.

— Точно, — поддержала его Феба, стоявшая на коленях рядом с ним и занимавшаяся штопкой.

— Спасибо, Госпожа, — выдохнула рабыня.

Феба, конечно, из них двоих считалась главнее.

— Для дешёвой рабыни, — добавила Феба.

— Да, Госпожа, — простонала женщина. — О! О-о! О-о-о!

Невольница подняла на меня глаза полные удивления и радости. Как всё-таки прекрасны бывают рабыни!

— Насколько же я принадлежу вам! — заплакала она. — Я даже представить себе не могла того, на что это может быть похоже! Как многое заставили Вы меня почувствовать! Сколь многому Вы меня научили! Сколько нового я узнала о себе благодаря вам! Насколько же большей рабыней я теперь стала!

— Некоторые женщины, думают, что радости неволи, прежде всего, связаны с подчинением и самоотверженным служением, любовью и безграничной отдачей себя во власть владельца, становясь полностью его собственностью, — заметил я, — но теперь Ты видишь, что есть в этом и дополнительные эмоции.

— Да, Господин! — простонала женщина. — Пожалуйста, не останавливайтесь!

— Волосы у неё слишком короткие, — проворчала Феба.

— Свободные женщины ничего не знают об этом! — всхлипнула рабыня. — Они не могут даже начать понимать восторг неволи!

— Не думаю, что они столь уж и не осведомлены, как Ты это себе представляешь, — усмехнулся я. — Впрочем, Ты могла бы вспомнить свои собственные подозрения и предположения, ощущения и мечты, в те времена, когда Ты сама была свободна.

— Это были всего лишь жалкие проблески страха и тоска, — вздохнула женщина.

— Расскажи, — потребовал я.

— Конечно, уже тогда в своём животе, — сказала она, — я ощущала влечение неволи. Меня интриговали мысли об этом, они соблазняли меня. Часто я с интересом и волнением задумывалась над этим и чувствовала неодолимое очарование этого. Мне было интересно, чем это могло бы быть, если бы я стала рабыней, что могло для меня означать принадлежать, не имея никаких вариантов, кроме как повиноваться.

— Значит, Ты действительно понимала кое-что из этого, — сказал я ей, — причём ещё в бытность свою свободной женщиной.

— Нет, — мотнула она головой, — я ничего тогда не понимала, ничего!

— О-о, — протянул я.

— Ай-и-и! — завыла рабыня, выгибаясь дугой. — Ничего! Ничего я не понимала! О-оуу, мой…, мой Господи-и-ин, спасибо-о-о, спасибо-о-охх! Будьте снисходительны! Будьте добры к своей рабыне, она умоляет вас!

Я молчал, с улыбкой любуясь счастливым лицом удовлетворённой женщины.

— Какой же беспомощной я стала! — вздохнула она.

Цепь снова лязгнула по полу, и я перевёл взгляд на лодыжку. Браслет смотрелся там вполне уместно и привлекательно. Воспользовавшись тем, что я отвлёкся, женщина потянулась ко мне, обхватила меня руками. За исключением ошейника и браслета на ноге на ней ничего больше не было.

— Я хочу нравиться моему господину, — прошептала мне рабыня.

— Ты мне нравишься, — заверил её я.

— У неё вся кожа в пятнах, — недовольно буркнула Феба.

— Замри, — шепнул я своей рабыне.

— Господин? — удивилась она.

Мягко сняв с себя руки женщины, своей правой я провёл по её телу.

— Ой! — задрожала она.

Почувствовал, как левое бедро рабыни отчаянно пытается прижаться к моей руке, я повёл её дальше.

— О-охх, — мягко застонала женщина.

Цепь снова пробороздила по пол.

— О-о, Господи-ин, — прошептала она, почувствовав, как мои губы и язык заскользили вниз по её животу.

— Лежи спокойно, — предупредил я застонавшую рабыню, не имевшую никакого иного выбора, кроме как подчиняться тому удовольствию, которое я собирался ей доставить. — Не дёргайся.

— Вы же знаете, что я не в состоянии сопротивляться вам, — всхлипнула она.

— Я выпорю тебя, если Ты хотя бы попробуешь, — напомнил я.

— Да, Господин! — радостно воскликнула рабыня.

В то же мгновение я почувствовал, как её маленькие пальцы запутались в моих волосах.

— О-о, Господи-и-ин! — внезапно вскрикнула женщина.

А затем она, то начала неудержимо извиваться и стонать, то отчаянно пыталась остаться неподвижной. То прижимала мою голову к себе, то старалась оттолкнуть, не давая мне вести её дальше. Её пальцы то расслаблялись, гладя меня по волосам, то сжимались причиняя боль, но я не бил её. Наоборот, я наслаждался её стонами и конвульсиями, каждым её движением, пресекая каждую попытку успокоиться и замереть, вынуждая женщину стремиться ко мне навстречу и самой прижиматься к моим губам. Я наслаждался тем, что вызывал её потребности и тут же удовлетворял их, её беспомощностью в моих руках и моей властью над ней, её отзывчивостью и беспорядочными движениями и криками, которые рождались в результате моего столь крошечного, постоянного, терпеливого и нежного внимания. Наконец, рабыня закричала, взмолилась, и я, убрав её руки со своих волос, заглянул в её дикие ошеломлённые глаза.

— Чего Ты сейчас больше всего хочешь? — спросил я.

— Я мокрая, мой Господин! Я не могу в это поверить, Господин! — простонала женщина.

— Ты хочешь служить? — осведомился я.

— Да, — воскликнула она. — Да!

— Ты просишь позволить тебе служить? — уточнил я.

— Да, Господин, я прошу дать мне возможность служить вам, — сказала рабыня и жалобно попыталась дотянуться до меня своим животом.

Но я неподвижно полулежал рядом, рассматривая её.

— Пожалуйста, Господин, — попросила она.

Я не лишь улыбнулся в ответ на её мольбу.

— Я — всего лишь рабыня, — всхлипнула женщина. — И это Вы сделали это со мной! Теперь я — только ещё одна девка в ошейнике. Я беспомощна. Я принадлежу вам! Я ваша, и Вы можете делать с этим всё, что пожелаете! И я сделаю для вас всё что угодно! Я только прошу вас сжалиться надо мной!

— Я всего лишь проверил твои реакции, рабыня, — пояснил я.

— О, Господин! — заплакала она в расстройстве.

— Но я нашёл их удовлетворительными, — сообщил я ей.

— Спасибо, Господин, — простонала женщина.

— Едва лишь вызванные, — продолжил я, — они сразу стали непроизвольными, рефлекторными и неконтролируемыми.

— Да, Господин, — признала она.

— Такие реакции сильно поднимут твою ценность, — заметил я.

— Я рада, Господин, — всхлипнула рабыня.

— И, как мне кажется, они всё ещё вне твоего контроля, — улыбнулся я, окидывая её взглядом.

— Так и есть, Господин! — признала она, глядя на меня сквозь слёзы, стоявшие в её глазах.

Её тело снова начало беспорядочно двигаться и извиваться. Казалось, ей достаточно было одного моего взгляда, чтобы начать терять контроль над своим телом. Она возбудилась от того, и от меня это не укрылось, что просто находясь под глазами мужчины.

— Но, я надеюсь, — сказала женщина, немного успокоившись, — Вы уделили этому столько внимания не только для того, чтобы оценить природу и особенности моих рабских реакций?

— Нет, — признал я.

— Позвольте мне служить! Позвольте мне служить вам! — взмолилась она.

Я выжидающе смотрел на неё.

— Я прошу позволить мне служить вам, Господин! — прошептала рабыня, и в этот момент я вошёл в неё. — Мой Господи-и-ин!

То, что происходило потом, можно было бы назвать первым уроком модальности моего доминирования и моей власти над ней.

— Я отдаюсь вам, я ваша рабыня! — воскликнула она.

Потом я просто держал её дрожащее тело в своих руках, стараясь успокоить.

— Экстаз, экстаз, — тяжело дыша, выталкивала она из себя слова.

— Теперь Ты видишь, — улыбнулся я, — какие вовлечены в это ощущения.

— Это было невероятно, — простонала женщина.

— Ты только начала учиться чувствовать себя, — предупредил я её, и столкнувшись с пораженным взглядом, добавил: — Всё верно. Ты — пока ещё всего лишь новообращённая рабыня.

— Я испугалась, что могла умереть от этого, — призналась она.

— От этого не умирают, — заверил я её, — Поверь, рабыни могут выдержать и не такое.

Женщина счастливо засмеялась и прижалась ко мне.

— Рабыни и рабство существует уже тысячи лет, — улыбнулся я.

— И теперь к ним присоединилась ещё одна, — промурлыкала она.

— Это точно, — согласился с ней я.

Относительно этого у меня не было никаких сомнений.

— Я никогда не была столь счастлива за всю мою предыдущую жизнь, — заявила рабыня.

— Твои чувства не имеют никакого значения, — сказал я.

— Господин? — не поняла она.

— Это всего лишь чувства рабыни, — напомнил я.

— Да, Господин, — вздохнула женщина, а потом перевернулась на бок, положила голову мне на грудь и затихла.

— О, если бы свободные женщины могли бы осознать эти эмоции, — сказала она чуть позже, — они все бы бросили себя к ногам мужчин, умоляя об их ошейниках.

— Но они не могут понять их, — улыбнулся я. — Они же не рабыни.

— Уверяю вас, у меня было некоторое понимание этого, когда я ещё была свободной женщиной, — заявила рабыня.

— Нечто хотя бы отдалённо напоминавшее, то, что Ты понимаешь теперь? — уточнил я.

— Нет, Господин, — признала она. — Ничего общего с тем, что я знаю теперь!

— Вот это я и имел в виду, — кивнул я.

— Да, Господин, — вздохнула женщина.

— В основе любого понимания и знания лежит опыт, — пожал я плечами. — Таким образом, женщина не может полностью понять того, что значит быть рабыней, пока она по-настоящему не станет рабыней. Только став чьей-то собственностью, и, конечно, став объектом применения его плети, она фактически сможет изучить это состояние. Только стоя на коленях перед своим господином она почувствует, что такое радость, обязанности и страх.

— Это верно, Господин, — согласилась рабыня.

— Тогда становись на колени, — приказал я.

— Да, Господин, — радостно отозвалась она.

Я перевернулся на бок и, приподнявшись на локте, принялся разглядывать её.

— Я надеюсь, что господин остался доволен мною, — сказала рабыня.

— Я доволен, — заверил её я.

— Значит, рабыня тоже довольна, — прошептала она.

— Она ничего, симпатичная, — заметил Марк.

— У неё вся кожа до сих пор в пятнах, — проворчала Феба.

— Ну, она уже выглядит намного лучше, чем была ещё недавно, — усмехнулся я. — Не зря же мы накупили столько заживающих и увлажняющих кремов.

— И волосы у неё слишком короткие, — не унималась Феба.

— Это верно, — не мог не согласиться я.

Моя рабыня расстроено опустила голову.

— Но я согласна с тем, что она достаточно хороша, — добавила рабыня Марка, — для дешёвой девки.

— Спасибо, Госпожа, — наконец, отозвалась моя рабыня.

— За сколько Ты говоришь, тебя купили? — уточнила Феба.

— Ой, ну хватит уже, — раздражено бросил Марк.

Конечно, Феба отлично знала, сколько именно я заплатил за своё приобретение. На самом деле, она не находила себе места с того самого момента, как мы ввели ещё одну, закованную в наручники и взятую на поводок, рабыню к нам в комнату. И она не успокоилась до тех пор, пока, к своему огромному удовлетворению, не узнала как дёшево она нам досталась.

— Пять медных тарсков, Госпожа, — ответила женщина.

— А вот за меня, — гордо заявила Феба, — мой господин отдал сто золотых монет.

— Только это происходило при совершенно особых обстоятельствах, — напомнил я ей.

— Но именно эта сумма была заплачена! — возмутилась рабыня.

— Верно, — не стал спорить я.

Впрочем, весомость этого заявления Фебы по большей части не дошла до ума новой рабыни, поскольку у той было очень слабое понятие цен на женщин. В конце концов, она оказалась в собственности Аппания в силу постельных законов, и продажа на её счету была только одна, мне самому, да и то всего за несколько медных тарсков. Нет, она, конечно, осознавала, что сто монет золотом, это была невероятная сумма. Но, в некотором смысле, женщина стоит так много, или так мало, сколько готов за неё заплатить тот или иной покупатель. Если это интересно, то в целях сравнения можно упомянуть, что на обычных невольничьих рынках, цена превосходной женщины, подходящей, скажем, для пага-таверны колебалась бы между одним и тремя серебряными тарсками. На таком рынке, на мой профессиональный взгляд, Феба, скорее всего, ушла бы за два — два с половиной тарска серебром, в то время как другая женщина, если бы к тому времени её волосы отросли, а кожа восстановилась, стоила бы что-то около двух тарсков, серебряных, конечно.

— Госпожа очень красива, — признала моя рабыня.

Феба горделиво вскинула голову и пригладила волосы. Да она была более чем красива. Я, кстати, никогда этого не отрицал.

— Я даже представить себе не могла, что косианки могут быть такими красивыми, — вздохнув, добавила она.

С гневным криком Феба вскочила с места и, метнувшись к стене, сорвала с крюка стрекало. Развернувшись, зло сверкая глазами и подняв стрекало над головой, она бросилась к новой рабыне, которая испуганно вскрикнула, и съёжилась прикрыв голову руками. Но удар так и не упал на неё. Марк успел вовремя перехватить уже начавшее опускаться запястье Фебы. Его рабыня взвизгнула от боли, и стрекало выпало из её разжавшейся руки. Однако она не сводила злобного взгляда с новой рабыни.

— Кос победил Ар! — выпалила она. — Это тебе ясно!

— Ты больше не с Коса, — раздражённо прорычал Марк. — Как и она не из Ара. Вы обе — всего лишь рабыни, наши домашние животные!

Феба сердито задёргалась в его руках.

— Ты не согласна со мной? — уточнил юноша.

Девушка повернулась к нему и, сверкнув на него глазами, бросила:

— Да, Господин!

Рабыня ещё немного попыталась бороться, но в руках молодого воина она было так же беспомощна, как если была связана. Всё на что у неё хватало сил, это лишь немного и бесполезно поёжиться. Феба ещё что-то сердито буркнула себе под нос. Шитьё, которым она занималась до этого, теперь валялось в стороне, отброшенное в тот момент, когда она вскочила на ноги, рванувшись за стрекалом. Кстати, поначалу Феба очень немного знала о шитье, однако став рабыней, вынуждена была изучить и эту премудрость тоже. Наша новая рабыня, разумеется, знала об этом ещё меньше, так что, я намеревался перепоручить её обучение Фебе. Обычно, рабовладелец ожидает, что его рабыня умеет не только стонать и извиваться.

Наконец, Феба немного успокоилась и прекратила вырываться. Марк сразу выпустил её из своих рук. Парень, отстранившись на шаг, окинул задумчивым взглядом, стоявшую перед ним в вызывающей позе девушку, сердито сжимавшую свои маленькие кулачки.

— Я так понял, что кто-то тут подумал, что она могла бы быть с Коса, — предположил он, — по крайней мере, в том смысле, что однажды была оттуда.

Феба вздрогнула.

— В таком случае, — пугающе спокойным тоном сказал Марк, — снимай одежду, женщина с Коса, ложись на живот и широко разводи ноги.

— Я не с Коса! — внезапно, испуганно проговорила Феба. — Я — всего лишь рабыня, Господин!

Однако под твердым взглядом юноши она сразу съёжилась, быстро стянула с себя тунику и растянулась на полу в той позе, в какой ей было приказано.

Марк по-прежнему подозрительно спокойно рассматривал свою рабыню. Не предчувствуя ничего хорошего для себя та начала сдавленно рыдать. Вторая невольница замерла стоя на коленях, стараясь казаться как можно незаметнее. Казалось, что она даже дышать старалась через раз.

— Похоже, в этот раз неправой оказалась первая девка, — наконец, нарушил молчание Марк.

Фебе вздрогнула как от удара и зарыдала в голос.

— Могу ли я говорить, Господин, — прошептала новая рабыня.

Юноша удивлённо уставился на неё.

— Да, — кивнул он.

Она подползла к нему, легла на живот и, робко протянув свою маленькую изящную руку, коснулась его ноги.

— Чего тебе? — проворчал юноша.

— Пожалейте её, Господин, — попросила женщина.

— Ты собираешься её защищать? — поинтересовался Марк.

— Да, Господин, — ответила она, не поднимая головы.

Зато подняла голову Феба и поражённо посмотрела на свою неожиданную защитницу.

— Просто она очень сильно любит Вас, — сказала женщина.

— Ну и что, — не понял мой друг.

Феба всхлипнула и отвела взгляд.

— Она пытается намекнуть тебе, что Феба ревнует тебя к ней, — пояснил я.

Марк присел около своей рабыни и спросил:

— Это правда?

— Да, Господин, — выдавила из себя заплаканная Феба, не решаясь открыть глаз.

— Но Ты же и так моя любимая рабыня, — растерялся он.

Девушка зарыдала, на этот раз от радости, и стоило Марку дотронуться до неё, и она затряслась под его ладонью как испуганная вуло.

Тогда молодой воин встал на ноги и снял рабскую плеть, ремни которой были закреплены прищепкой у основания рукояти, со стены. Он нажал на прищёпку и ремни распрямились, хлопнув над головой рабыни, заставив ту испуганно вжаться в пол. Затем Марк бросил плеть на пол, так что она упала справа от головы Фебы.

— Ты будешь служить мне, — бросил он, погружая руку в волосы рабыни, и давая ей почувствовать крепость своего захвата, покрутил её голову из стороны в сторону.

— Да, Господин! — прошептала девушка.

Потом он положил руку в основание её шеи, дав Фебе ощутить его власть. Затем пришла очередь правой лодыжки, которую он, захватив в кольцо пальцев оторвал от пола, согнув ногу в колене и притянув к телу. Наконец юноша разжал пальцы, позволив ноге вернуться в прежнее положение. Феба лежала на полу, стараясь не шевелиться, по-видимому, опасаясь вызвать ещё большее его недовольство. Но внезапно она тоненько вскрикнула. Её господин начал ласкать её тело, дерзко и по-хозяйски.

Я встал и поднял с пола шитье Фебы отброшенное ей, когда она вскочила на ноги. Это была туника, напоминающая ту, которую носят государственные рабыни, скроенную в новом стиле. Раньше, государственных рабынь, то есть тех женщин, которые принадлежали непосредственно городу, одевали в короткие серые туники, без рукавов и с разрезами по бокам до талии. Также, эти рабыни, носили серые ошейники, в цвет своих туник, и, зачастую, серый стальной браслет на левой лодыжке, с которого свисали пять маленьких колокольчиков. Конечно, стили одежды таких рабынь имели тенденцию меняться даже в нормальные времена. Например, края подолов временами, то немного укорачивались, то удлинялись, кромки туник могли быть подшиты лентами разных цветов, могло быть увеличено количество колокольчиков на лодыжке, скажем, до семи или возвращено к изначальным пяти, и так далее. Однако в настоящее время одежда государственных рабынь, что впрочем, было ожидаемо, учитывая поражение Ара и гегемонию Коса, претерпела значительные изменения. Исчезли разрезы по бокам и глубокие декольте. Теперь ворот начинался сразу под горлом, а подол заканчивался практически на уровне колен. Несомненно, эти изменения были предприняты с целью дальнейшего покорения мужчин Ара. Кос не оставлял стремления снизить сексуальную энергичность местных мужчин. С улиц города пропал звон колокольчиков, их просто перестали подвешивать на левые лодыжки государственных рабынь. Звук рабских колокольчиков на лодыжке женщины имеет тенденцию стимулировать мужчин сексуально. Впрочем, в последнее время, с появлением Бригады Дельта и, последовавшим за этим, ростом скрытой напряжённости в город, мужская энергия начала закипать подобно перегретому котлу, что, несомненно, не могло не обеспокоить оккупантов. Как я уже упомянул ранее, многие рабовладельцы, больше не рисковали послать своих рабынь на улицы без сопровождения, а если и делали это, то только после того, как закрепили на них железные пояса.

Правда, радовало хотя бы то, что рабская туника государственных невольниц пока ещё не обзавелась рукавами.

Я окинул взглядом свою новую рабыню, лежавшую на одеяле, расстеленном на полу, и жестом показал ей, что она должна встать. Когда она встала и замерла передо мной, я вручил ей тунику, приказав:

— Приложи к себе.

Женщина обеими руками плотно прижала к себе одежду, одной удерживая под горлом, другой — на талии, позволяя мне прикинуть получившийся результат.

— Господин? — заинтересованно, спросила она.

— Ты могла бы возбудить даже скалу, — прокомментировал я, вызвав смущённый румянец на щеках женщины.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня не без удовольствия в голосе.

Я продолжал оценивать рабыню и её новую одежду.

Пожалуй, в этой тунике она действительно будет выглядеть весьма привлекательно. Похоже, косианцы, в конце концов просчитались. Неужели они на самом деле думали, что привлекательность рабыни можно вот так взять и уменьшить такой мелочью, как добавление нескольких хортов ткани к тунике? Разве трудно было понять, что это по-прежнему будет её единственной одеждой, которая ей позволена? Это же всего лишь кусок ткани, который ей разрешили, причём, у которого нет никакого прикрытия снизу! И что ещё более значимо, её истинная привлекательность зависела не столько от таких аксессуаров как ошейник или вид её одежды, пусть она и будет необыкновенно прекрасной и мало что скрывающей, сколько от самого её статуса, того факта, что она была рабыней? Ведь именно то, что она была рабыней, эссенцией и высшей ступенью женщины, и было тем, что делало её таким экстраординарным, особым, несравненным объектом желания. И этого не изменить, будет она стоять на коленях в та-тире, вышагивать в вечернем платье на званом приёме, или семенить по улице далёкого городка в Тахари, закутанная с головы до пят в тёмный хаик, оставлявший ей только узкую щель затянутую чёрной сеткой, чтобы можно было видеть дорогу. Через мгновение я забрал неготовую ещё тунику и положил её на пол, рядом с тем местом, где работала Феба, подле маленькой корзинки со швейными принадлежностями. Ткнув пальцем в пол, я указал, что рабыня может встать на колени, что она немедленно и сделала, положив руки на бёдра, и разведя ноги в подходящее для её статуса положение.

Феба, распластанная в другом конце комнаты, теперь задыхалась от страсти.

— Господин? — позвала меня новая рабыня.

— Что? — спросил я, оборачиваясь к ней.

— А я, правда, вам понравилась? — поинтересовалась она.

— Правда, — кивнул я.

— Вы думаете, что другой мужчина мог бы найти меня столь же удовлетворительной? — спросила женщина.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Я теперь уже не столь глупа и не осведомлена, как была раньше, не так ли? — не отставала она.

— Уже нет, — успокоил её я.

— И я, как рабыня, теперь намного лучше, правильно?

— Правильно, — заверил её я.

— Я благодарна вам за своё обучение, — сказала рабыня.

— Это пустяк, — отмахнулся я.

— Я хочу надеяться, что это пошло мне на пользу, — добавила она.

— Пошло, — усмехнулся я, — причём значительно.

— Значит, я могу надеяться, что другой мужчина, по крайней мере, при определенных обстоятельствах, мог бы не остаться недовольным мною?

— Можешь, — кивнул я.

Рабыня застенчиво опустила голову.

— Я не собирался возбуждать твоих надежд, — сказал я. — Твоей основной задачей является полное повиновение мне, и твоя главная цель, на первой фазе нашей операции, состоит в том, чтобы просто передать сообщение.

— Я понимаю, Господин, — поспешила заверить меня она.

— Во время этой доставки, — продолжил я, — Ты можешь вести себя так, как пожелаешь. Это я оставляю на твоё усмотрение.

— Да, Господин, — робко отозвалась женщина.

В этот момент с другой стороны комнаты донёсся странный звук, и я резко обернулся и посмотрел туда. Оказывается, это Марку захотелось сменить позу, и он перекатился на спину. Вот только при этом Феба, запертая в его руках, впечаталась в стену.

— На четвереньки, — скомандовал я новой рабыне. — Приблизься ко мне.

Когда она подползла ко мне, таща за собой цепь, прикованную к её лодыжке, я указал на плоскую кожаную коробку, лежавшую у стены, и приказал:

— Ползи туда на коленях, и принеси её сюда.

Она дошла до стены на коленях и, подняв коробку, возвратилась с ней на прежнее место. Это было простое ползание на коленях, однако, на короткое мгновение, напомнившее мне турианский проход на коленях, иногда исполняемый рабынями-танцовщицами. Присмотревшись к своей рабыне, я пришёл к выводу, что её имело смысл отдать на обучение танцам.

— Господин? — окликнула меня она, выводя из задумчивости.

— Подай мне коробку, — велел я.

Однако я не спешил забирать предмет из её рук. Рабыня озадаченно посмотрела на меня, встретилась с моим взглядом, вздрогнула и пролепетала:

— Простите меня, Господин!

Она тут же, встала передо мной на колени, широко расставив их в стороны и, вытянув руки вперёд и вверх, предложила мне коробка. Её голова при этом низко опустилась, оказавшись между её поднятых рук.

— Похоже, тебе всё ещё многому предстоит научиться, — проворчал я.

— Простите меня, Господин, — сказала женщина.

Вот теперь я взял коробку, и она облегчённо вздохнув, выпрямилась и опустила руки на бёдра. Голову рабыня пока поднимать не решилась.

— Мы будем продолжать твоё обучение, — сообщил я ей.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она.

— Однако, как мне кажется, его стоит ускорить за счёт применения плети, — добавил я.

— Как пожелает господин, — дрогнувшим голосом проговорила рабыня.

Плеть — это своего рода превосходный аксессуар для ускорения обучения. Девушка, которая получает плеть или плети за свои ошибки, крайне редко их повторяет.

— На четвереньки, — скомандовал я. — Оставайся рядом со мной, чтобы я мог дотянуться до тебя.

Протянув руку, я коснулся ошейника на её шее. Это был один из трёх ошейников, которые я приготовил для неё. Два других, вместе с ключами, хранились в плоской коробке. Тот ошейник, что был на ней в данный момент, имел гравировку: «ВЕРНИТЕ МЕНЯ ТЭРЛУ В ИНСУЛУ ТОРБОНА». Затем я вытащил из коробки первый из двух других ошейников и, слегка наклонившись, поместил его на шею женщины, рядом с первым, но немного ближе к подбородку. Коротким движением я защёлкнул его на горле рабыни. Он подошёл идеально. Надпись на этом гласила: «ВЕРНИТЕ МЕНЯ НАДСМОТРЩИКУ В ЦЕНТРАЛЬНУЮ БАШНЮ». Удовлетворившись примеркой, повернул стальное кольцо вверх замочной скважиной и, вставив ключ, открыл и снял его с шеи. Вернув этот ошейник вместе с ключом обратно в коробку, я вытащил оттуда второй и накинул его на шею женщины, стоявшей передо мной на четвереньках. Этот также прекрасно подошёл по размеру. На нём можно было прочитать: «ВЕРНИТЕ МЕНЯ АППАНИЮ ИЗ АРА». Я решил позволить моей рабыне в течение некоторого времени остаться на четвереньках, причём сразу в двух ошейниках.

С другого конца комнаты донёсся стон Фебы. Её голова металась из стороны в сторону. Глаза были закрыты. Она полностью потеряла контроль над собой от удовольствия, получаемого самой и доставляемого своему господину.

Налюбовавшись на Фебу, я уделил внимание своей рабыне. Взяв ключ ко второму ошейнику из коробки, я снял его и спрятал на прежнее место, причём подсунув под первый. Коробку я сразу закрыл.

— Возьмите меня! — простонала Феба. — Я умоляю об этом! Я — ваша рабыня! Используйте меня как беспомощный сосуд для вашего удовольствия!

— Не шевелись, — приказал я новой рабыне, и она замерла в прежней позе, то есть на четвереньках.

— Я отдаю себя вам, как ваша рабыня! — всхлипнула девушка. — Я отдаюсь вам полностью!

Затем её тело затряслось как в агонии, она снова начала задыхаться, из последних сил вцепившись в Марка. А он, тоже тяжело дышавший, внезапно засмеялся. Это был мощный смех, почти рёв, смех триумфа, больше похожий на торжествующий рык ларла, полный радости от обладания и власти над его красоткой.

— Такое может быть сделано только с рабынями, — сообщил я своей рабыне.

— Да, Господин, — кивнула стоявшая на четвереньках женщина.

— Другой наряд, я так понимаю, — сказал я новой рабыне, — уже готов.

— Да, Господин, — ответила она. — Госпожа закончила его ещё вчера.

— Надень его для меня, — велел я ей.

— Да, Господин, — отозвалась женщина и, встав на ноги, и подошла к сундуку, стоявшему у стены комнаты. Встав перед сундуком на колени, она вытащила из него предмет одежды, скроенный из белой шерстяной ткани.

Когда рабыня встала, собираясь натянуть это на себя через голову и разгладить на теле, я отвернулся. Я не хотел смотреть на неё, пока она не оденется, чтобы не испортить первое впечатление.

— Господин, — объявила она.

— Превосходно! — выдохнул я.

Этот наряд заканчивался немного выше коленей, декольте, если его можно так назвать было совсем скромным. В некоторым роде это было скроено скорее в стиле теперешних туник государственных рабынь. То, что мне было и надо, поскольку это полностью согласовывалось с моими планами.

— Повернись, — приказал я.

— Да, — задумчиво проговорил я. — Действительно, превосходно.

Возможно, даже более важным было то, что это был тот вид одежды, в котором рабыня могла бы осмелиться появиться перед свободной женщиной. Это было совсем не похоже, не те виды рабских нарядов, которые, вероятно, вызывая зависть и гнев свободных женщин, иногда заставляют тех мчаться по улице за рабынями, выкрикивая оскорбления и стегая их всем, что попадает под руку. Можно сказать, что это был вполне приличный предмет одежды, хотя всё же ясно дававший понять, что его носительница простая рабыня.

— Это госпожа сшила, — напомнила мне рабыня.

— У тебя отлично получилось, Феба, — похвалил я. — Просто прекрасно.

— Спасибо, Господин, — задыхаясь, проговорила Феба, лежавшая рядом со своим господином.

Она вся блестела от покрывавшего её пота. Всё тело рабыни было усыпано красными пятнами, результат недавнего бешеного бурления её крови, насытившего и растянувшего тысячи кожных капилляров. Прекрасные соски девушки всё ещё оставались твёрдыми.

— У тебя вся кожа в пятнах, — сообщил я Фебе.

Она тихонько засмеялась, словно сожалея об этом, и сказала:

— Да, Господин.

Моя рабыня, довольно улыбнулась, впрочем, не поднимая головы.

— Сними одежду, — приказал я ей. — Прибери её в сундук. А потом вернись в прежнее положение на четвереньках, здесь около меня.

— Да, Господин, — ответила женщина.

Теперь я снова мог полюбоваться на неё больше не прикрытую достоинством одежды. Её груди, в её нынешней позе, той которую я ей назначил, красиво свисали вниз.

— Ты умеешь писать? — спросил я.

— Да, Господин, — кивнула она.

Присев рядом, я протянул к ней руки.

— Ой, — тихонько вздохнула рабыня. — О-ох!

Это я нежно сжал её соски, сначала один, а затем и другой, между моим большим и указательным пальцами. У неё они тоже, как оказалось, ещё не забыли в каком состоянии, они были всего несколько енов назад. А возможно, это был всего лишь факт того, что осознание её текущего состояния навязчиво сидело в сознании рабыни.

— Уверен, тебе интересен характер тех сообщений, которые тебе предстоит доставить, — заметил я.

— Да, Господин! — не стала отрицать она.

Я аккуратно провёл пальцами по боку женщины, обрисовав изгиб её талии, и предупредил:

— А вот это не должно тебя касаться, поскольку Ты будешь простым инструментом их доставки. С другой стороны, я сомневаюсь, что у тебя будут большие сомнения относительно их смысла в целом.

— Да, Господин, — признала рабыня.

— Ты доставишь это женщине, которую я тебе укажу, — сообщил я ей, — причём лично в руки.

— Да, Господин, — кивнула она.

— Чтобы повысить шансы на благополучный исход дела, я про то, чтобы тебя допустили в её присутствие, сообщение, упакованное в тубус, будет привязано к твоей шее, а твои руки будут скованы наручниками за спиной.

— Как Господин пожелает, — сказала женщина.

— Но даже в этом случае, — продолжил я, — прежде, чем быть допущенной к ней, тебя, скорее всего, возьмут на два поводка, по одному с каждой стороны, чтобы Ты не смогла подойти, а тем более дотронуться до этой женщины.

— Я понимаю, Господин, — заверила меня она.

— Ты думаешь, что её допустят к ней? — недоверчиво спросил Марк.

— Ну, принимая во внимание её историю и её ошейник, — пожал я плечами. — Думаю, шанс есть.

— Записка, которую она несёт, должна быть написана рукой мужчины, — заметил мой друг.

— Конечно, — улыбнулся я.

— Несомненно, это будет твой изящный почерк, — усмехнулся он, переворачиваясь на спину, и глядя в низкий закопчённый потолок. — Лучшая характеристика для него: как вуло лапой.

— Признаться, я надеялся, что найдётся кое-кто, кто мог бы справиться с этим получше меня, дабы письмо получилось более убедительным, — намекнул я.

— Ой! — вздрогнула моя рабыня, и её тело напряглось, но своей позы она не изменила.

— Почерк должен быть таким, чтобы у того, кто будет это читать, не возникло сомнения в том, что тот, кто это написал — образован, очарователен, остроумен, изящен и учтив, — продолжил я.

— Самое то, для твоего собственного почерка, когда Ты пишешь печатными буквами, — заметил юноша. — У этого способа, кстати, много достоинств. Я знал крестьян, которые даже на такое не были способны. Или, если Ты предпочитаешь, то можно использовать твой неподражаемый рукописный стиль с его исключительно нечитаемыми обратными строками. Его комичность заставляет читателя теряться между вариантами полной неграмотности и пикантного очаровательного розыгрыша.

— У моего владельца превосходный почерк! — без спроса влезла в нашу пикировку Феба.

— Тебя просили говорить? — лениво поинтересовался Марк.

— Нет, Господин, — пискнула она. — Простите меня, Господин.

Девушка сжалась и замерла около него, стараясь казаться маленькой и незаметной. Похоже, ей совсем не хотелось стать объектом для пощёчины или порки.

— Именно на это я и надеюсь, Феба, — сказал я рабыне, — твой владелец, именно тот человек, который мог бы поднапрячься и приложить своё умение к этому делу.

— Да, Господин, — опасливо прошептала рабыня.

— Я пишу простым почерком, — ответил Марк.

— Но я думал, что Ты мог бы добавить несколько завитков, или что-либо ещё, — предположил я.

— Нет, — отказался он.

— Вы предлагаешь, написать это мне? — осведомился я.

— Это была бы катастрофа, — признал мой друг.

— Кроме того, — решил напомнить я, — мой почерк может быть узнан.

— Об этом я как-то не подумал, — усмехнулся Марк.

— Итак, Ты сделаешь это? — уточнил я.

— Я напишу, но только своим почерком, — заявил он.

— И это будет прекрасно, — заверил его я.

— А что, если она видела его почерк? — поинтересовался Марк.

— Это крайне маловероятно, — успокоил его я.

В действительности, это вообще было невероятно, чтобы наш предполагаемый корреспондент начал бы такую переписку. В таких отношениях первое послание, если бы оно было написано, учитывая вовлеченные риски, конечно, вышло бы из-под пера свободного человека.

Я провёл рукой по внешней стороне бедра рабыни, стоявшей на четвереньках около меня.

— А вот относительно содержания другого сообщения, у тебя не останется никаких сомнений, — сообщил я ей.

— Да, Господин, — отозвала она, напряжённо дёрнувшись всем телом в ответ на моё прикосновение.

Немного отстранившись от неё, я посмотрел на стальное кольцо, сомкнувшееся на её левой щиколотке. Потом, положив руку на ножной браслет, я немного вдавил большой палец в кожу её ноги. Затем, в задумчивости, я немного покрутил и подвигал кольцо по её лодыжке. Между металлом кожей женщины оставался зазор около четверти дюйма. Потом я немного приподнял с пола цепь, одно из звеньев которой было приковано к скобе браслета, и позволил ей свободно упасть на пол. Женщина непроизвольно вздрогнула от её негромкого лязга. Тогда два раза слегка потянул за цепь, чтобы рабыня могла ощутить это усилие переданное кольцом на её ногу, запертую в пределах него. Под браслетом и по сравнению с ним, нога женщины казалась маленькой, мягкой и уязвимой. Я залюбовался чертами её пятки, стопы и аккуратных пальчиков. Да, это была маленькая, красивая, привлекательная ножка, чуть выше которой сомкнулось серое стальное кольцо. Затем я уделил внимание её ошейнику, коснулся, немного покрутил из стороны в сторону. Рабыня стояла, практически не шевелясь, всё то время пока я проводил эти манипуляции. Этот ошейник, как и два других, был превосходно подобран по размеру. В конечном итоге, я оставил ошейник в покое, тщательно отрегулировав его так, чтобы замок оказался точно посередине шеи сзади. Затем моя рука скользнула вниз по её позвоночнику.

— Ой, о-охх! — простонала женщина.

— Не шевелись, — велел я.

Рабыня снова застонала.

— Поскольку, Ты сама напишешь это письмо, — закончил я свою мысль.

— Да, Господин, — выдохнула она.

— Я продиктую тебе его содержание, — сказал я, — или, если захочешь, можешь составить его сама, конечно, после моего одобрения.

— Как пожелает господин! — ответила женщина.

— Не вздумай менять позу, — предупредил её я.

Мы с Марком согласились, что Фебе не стоит писать это письмо. Было бы разумно, чтобы это сделала женщина, когда-то бывшая гражданкой Ара, чья манера письма сформировалась под влиянием частных школ города. На Земле небезызвестно, что почерка людей разных национальностей, таких как англичане, французы или итальянцы, несмотря на использование одинаковых алфавитов, весьма отличаются друг от друга различными способами написания их букв. И это помимо отличительных особенностей каждого отдельного индивидуума. Почти тоже самое происходит на Горе, и возможно, даже более выражено, учитывая изолированность многих из его городов. Например, у почерк Фебы, несомненно, красивый и женственный, безошибочно указывал на то, что его обладательница училась писать на Косе. Это совсем не означало, что косианский почерк, было неразборчив, скажем, для выходцев из Ко-ро-ба или из Ара, скорее он просто узнаваемо отличался. Таким образом, вместо того, чтобы пытаться маскировать руку Фебы, мы с Марком решили, что записку или письмо, будет писать новая рабыня, чьё образование было получено в Аре, и соответственно написание букв будет то же самое, как и у предполагаемого автора нашего сообщения.

Написание большинства рукописных букв, кстати, имеет очень небольшие отличия, если таковые вообще имеются, в различных городах Гора. Тенденция различия почерков, скорее имеет отношение к «набитию» руки пишущего, если можно так выразиться, в результате чего появляются такие особенности, как размер, интервал букв, пробелы между словами, длины петель, характер окончаний, и так далее. Кроме того, определенные буквы, по крайней мере, если не для личного использования, то в целях коммерческих или юридических, были стандартизированы. Превосходный пример — те, которые используются для обозначения различных единиц веса и длины. Другой известный и очень наглядный пример — крошечный и красивый, рукописный «кеф», который мало чем отличается будучи поставленным на девушку на Косе, в Аре, в Ко-ро-ба, в Тэнтисе или Турии.

— О, Господин! — вскрикнула моя рабыня.

— Господин! — воскликнула Феба, внезапно опрокинутая Марком на спину и прижатая его телом к полу.

Юноша заглянул в широко распахнутые глаза своей рабыни.

— Да, Господин, — прошептала та, поднимая руки, чтобы обнять его за шею.

— Когда, как Ты думаешь, твой друг, благородный Бит-тарск, будет готов действовать? — спросил меня Марк, подозрительно спокойно.

— Пожалуйста, войдите в свою рабыню, Господин, — взмолилась Феба.

— Не сердись на него, — сказал я. — Он должен был оскорбить Домашний Камень, чтобы увидеть его и исследовать.

Я пытался удержать Марка не присутствовать при этом, но он, конечно, настоял на своём. Казалось, что он хотел не только присутствовать, но и, в некотором смысле, контролировать, все фазы этой тонкой и, по крайней мере, на мой взгляд, рискованной операции. Молодой воин не считал для себя возможным пропустить любую деталь, какой бы незначительной она не казалась. Что могло с точки зрения Марка по своей важности сравниться, например, с возвращением его Домашнего Камня, спасением его из плена в Аре? Безусловно, я тоже думаю, что Бутс немного перестарался. Боюсь, что в экспрессии своего выступлении, он, вероятно, не осознавал, какого труда мне стоило удержать стоявшего в нескольких ярдах позади Марка от того, чтобы тот не прыгнул на актёра с клинком в руке. Конечно, большинство из там присутствовавших, даже не обратили внимания на реакцию Марка и огонь в его глазах, будучи поглощены устроенным представлением. Бутс из своего презрения к Домашнему Камню Форпоста Ара устроил настоящее большое шоу. Его оскорбления были многочисленны, хорошо продуманы, язвительны, да ещё и талантливо исполнены. Он даже сорвал аплодисменты. И между прочим, актёру здорово повезло, что Марк не смог добраться до него в тот день. Фактически Бутс даже не понял, что избежал ужасной смерти, например, из него из живого не было вырвано сердце, а ведь именно это Марк и грозился сделать.

— Когда он будет готов действовать? — повторил свой вопрос юноша.

— Он не имел в виду того, что говорил, — напомнил я.

— Он показался мне очень убедительным, — мрачно заметил Марк.

— Ты предпочёл бы, чтобы он показался менее убедительным? — уточнил я.

— Господин, — просительно протянула Феба.

— Господин! — внезапно задохнулась новая рабыня, отчаянно пытаясь удержаться и не изменить своей позы.

— Когда он будет готов действовать? — не мог успокоиться Марк.

— Сначала следует подготовить копию Камня, — напомнил я. — А это занимает время.

— Когда он будет готов действовать? — прорычал юноша.

— Скоро, — ответил я, — в этом я уверен.

— А что если, он уже покинул город? — осведомился Марк.

— Не покинул, — успокоил его я.

— Ваша рабыня умоляет, — простонала Феба.

— Ваша рабыня тоже умоляет! — присоединилась к ней моя рабыня.

Новая рабыня, стояла около меня на четвереньках, поставленная и удерживаемая в это положении моим желанием. Это — поза, которую понимает любая женщина. Кроме того, я проверил браслет на её лодыжке и ошейник. Такие манипуляции весьма значимы для женщины. Такое внимание, на первый взгляд незначительное само по себе, тонко и взрывоподобно отражается в её животе. Это напоминает женщине о её неволе, и о том, кому она принадлежит, помогая ей лучше понять саму себя. Кроме того, такие детали как проверка ошейника или привязи, мало чем отличались от проверки привязи на верре или цепи на слине. Помимо этого, конечно, время от времени говоря с ней и обсуждая вопросы с Марком, я поглаживал и трогал её, иногда почти неосознанно, как фон для других более важных вопросов. Но в результате, теперь её тело дрожало от напряжения.

— О-ой! — протянула женщина.

Её прекрасно изогнутые бока затряслись. Она уже не могла сопротивляться моим прикосновениям, даже мимолётным и незначительным, но её колени и ладони рук по-прежнему должны были оставаться прижатыми к полу.

— Для него было бы лучше, чтобы Ты оказался прав, — буркнул Марк.

— Он не сделает этого, — заверил его я. — Но если бы он захотел так поступить, то лично я не стал бы винить его за это. В конце концов, это не его Домашний Камень. Он не солдат, а Ты не его офицер, ни Убар, ни кто-либо иной, имеющий право отдавать приказы.

— Верно, — вынужден был согласиться Марк.

— На твоём месте, я был бы благодарен ему уже за то, что он готов быть полезным для нас, — добавил я.

— И я не собираюсь оставаться перед ним в долгу за это, — заверил меня он. — Я проконтролирую, чтобы он получил плату сполна.

— И это правильно, — согласился я с ним.

— Ты думаешь, что он может снизойти до того, чтобы принять деньги? — на всякий случай поинтересовался юноша.

— Несомненно, если мы подойдём с достаточной настойчивостью к данному вопросу, — усмехнулся я.

— Хорошо, — кивнул Марк, с довольно мрачным выражением на лице.

— В действительности, он неплохой человек, — сказал я, в ответ на что мой друг только что-то сердито буркнул себе под нос. — И вообще, я думаю, что для всех будет лучше, если Ты не будешь присутствовать при его попытке подмены Домашнего Камня.

— Я там буду, — упёрся воин. — Ему может понадобиться помощь.

— Не думаю, что ему покажется большим подспорьем, — заметил я, — если Ты собьёшь его с ног в тот момент, когда он будет менять Камень.

— Ты это о чём сейчас? — уточнил он.

— Если ему действительно удастся получить Домашний Камень, а Ты бросишься на него в порыве ярости, то он просто выронит его из-под плаща посреди улицы, — пояснил я. — Как Ты думаешь, что подумают охранники, когда у них перед глазами появятся два Домашних Камня Форпоста Ара? И что Ты будешь делать тогда?

— Тогда, я схвачу его и убегу, — заявил юноша.

— Там может быть сто охранников, — напомнил я ему.

— Несомненно, Ты будешь рядом со мной, — сказал он.

— А что, если там будет сто один охранник? — поинтересовался я.

— Ты шутишь, — обиженно бросил Марк.

— Как Ты думаешь, какие у тебя будут шансы на то, чтобы вынести Камень из города, уже не говоря о том, чтобы доставить его в Порт-Кос?

— Не знаю, — вынужден был признать юноша.

— В подобной ситуации тревога будет поднята в течение нескольких инов, — напомнил я.

— Да я понимаю, — буркнул он.

— Тебе повезёт, если сможешь донести камень до Рынка Тэйбан, — сказал я. — Если бы я не знал, как Ты владеешь мечом, я не поставил бы даже на то, что Ты успеешь добраться до улицы Клайва.

Упомянутая улица фактически примыкала к проспекту Центральной Башни с запада.

— У меня стальные нервы, — упрямо заявил Марк. — И вообще, я владею собой в совершенстве, и смогу сдержаться.

— Примерно так, как это произошло пять дней назад? — усмехнулся я.

— Он не должен был быть настолько грубым, — возмутился юноша.

— У него было, по крайней мере, две причины для того, чтобы так поступить, — пояснил я. — Во-первых, длина его тирады дала ему время, на изучение Домашнего Камня во всех его деталях. Во-вторых, это позволило ему войти в роль. Теперь, если он будет приходить в одно и то же время, что он, по-видимому, и планирует делать, охранники запомнят его и будут ожидать шоу.

— Но ведь тогда они станут ещё внимательнее, — заметил мой друг.

— К нему — да, но не к Домашнему Камню, — улыбнулся я.

— Ты сказал «по крайней мере, две причины», — напомнил мне Марк. — Это предполагает, что может быть, по крайней мере, ещё одна.

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— И что это за причина? — не очень-то дружелюбно спросил он.

— Он наслаждался выступлением, — сказал я.

— Его следует посадить на кол! — безапелляционно заявил юноша.

— Господин, — стоном напомнила о своих потребностях Феба.

— Я должен был проткнуть его! — воскликнул Марк.

— Господин! — заскулила его рабыня.

Вслед за Фебой принялась скулить и новая рабыня, пытаясь этими беспомощными, жалобными, просящими звуками призвать моё внимание к ней самой и к охватившим её потребностям.

— Вот поэтому я и считаю, что для всех будет лучше, если Ты не будешь присутствовать, когда Бутс попытается забрать Домашний Камень, — объяснил ему я.

— Похоже, Ты снова пришёл в своё обычное рационалистическое настроение, — с отвращением проворчал мой друг.

— Рано или поздно это случается со всеми, — пожал я плечами. — Кроме того, насколько я понимаю, Ты сам, как предполагается, необыкновенно рационален.

— Я подумаю об этом, — пообещал он.

— Просто помни, что в данный момент важнее всего не твои понятия о чести и чувство собственного достоинства, которые кажутся мне несколько гипертрофированными, а спасение Домашнего Камня, — предложил ему я.

— Это — больше подходит твоей каиссе, — проворчал Марк.

— Господин, — снова взмолилась Феба.

Юноша раздражённо посмотрел вниз на неё.

— Рабыня умоляет господина, — простонала девушка, — о том, чтобы он согласился войти в неё.

— Ай! — вскрикнула она, поскольку Марк схватил её и яростно прижал к себе, и рассмеялась: — Это я посажена на кол! Это я проткнута!

— В том смысле, каком это подобает рабыням! — усмехнулся мой друг.

— Да, Господин! — признала Феба, и закрыла глаза.

Не прошло и нескольких инов, как она уже задыхалась и вскрикивала.

— О, да, снизойдите до использования меня, недостойной рабыни, — страстно шептала Феба, — как чехол для вашего копья, как ваши ножны.

— А разве это ещё не сделано? — осведомился её господин.

— Да, Господин! — выдохнула она.

— И тем способом, что подходит для рабыни? — уточнил он.

— Да, Господин! — довольно промурлыкала Феба.

Марк резко опустил голову вниз, и впился поцелуем в её шею. Девушка запрокинула голову, закрыла глаза и простонала:

— Я приняла своего господина!

— Я бы тоже с удовольствием приняла своего господина, — с надеждой и нетерпением прошептала новая рабыня.

— Я напишу письмо для тебя, — пробормотал Марк, не отрываясь от шеи Фебы, так что мне пришлось догадываться о смысле его слов.

— В дальнейшем мне ещё не раз потребуется твоя помощь, — предупредил я его.

— Можешь на меня рассчитывать, — пообещал он.

— Тем более что я не думаю, что это хоть в какой-то мере может помешать в нашем деле с Домашнем Камнем, — заверил его я.

— Да, — бормотал Марк. — Да! Да!

Я взглянул на стоявшую на четвереньках новую рабыню. Женщина тоже повернула ко мне свою голову и, посмотрела на меня сквозь слёзы, тихонько заскулила. Схватил рабыню поперёк тела, я перевернул её и бросил перед собой, спиной на одеяло, расстеленное на полу. Цепь негромко лязгнула по доскам. Легонько пощекотав её живот, я с удовольствием отметил, как устремилось её тело на навстречу моей руке. Она жалобно и умоляюще посмотрела на меня и захныкала. Я аккуратно положил ладонь на её грудь, и женщина выгнулась дугой и застонала. У неё были прекрасные груди, и их состояние, как и состояние всего её тела, кричало о её готовности и потребности. Слезы мольбы хлынули из глаз рабыни.

Я нежно провёл рукой по её талии, и женщина дёрнулась, словно её опалило огнём. Даже цепь загремела по полу.

— Горячая рабыня, — с улыбкой прокомментировал я.

— Да, Господин, — признала она.

Я снова прикоснулся к ней, на этот раз смелее.

— О-оу! — испустила она счастливый стон.

— А ещё Ты обильно потекла, — сообщил я ей.

— Спасибо, Господин.

Я смотрел вниз и любовался раскинувшейся передо мной женщиной. Как поразительны, как удивительны и замечательны рабыни! И как кардинально изменилась жизнь этой женщины! Какой драматически крутой поворот совершила её жизнь, когда она из свободной женщины превратилась в рабыню! Насколько отличалась теперь от свободной женщины, эта рабыня, горячая, переполненная потребностями, красивая, принадлежавшая мужчинам, послушная и умоляющая. А ведь она совсем недолго пробыла в неволе.

Я любовался ей.

— Ты — рабыня? — спросил я.

— Да, — всхлипнула она. — Покорите меня.

Меня уже не нужно было долго упрашивать. Я обхватил её тело руками и прижал к себе.

— Теперь я тоже на колу, — радостно прошептала женщина. — Теперь я тоже пронзена. Я тоже приняла своего господина. Я тоже стала чехлом для его копья, и ножнами для его меча!

— Но, кажется, такое обращения является подобающим для рабыни, — заметил я.

— Да, Господин, — восторженно пошептала она.

— Ты можешь двигаться, как тебе нравится, — разрешил я.

— Да, Господин! — обрадовано воскликнула рабыня.

— Замри! — тут же приказал я ей.

— Господин? — удивлённо спросила она.

— Замри, — повторил я, — ненадолго.

— Да, Господин, — разочарованно простонала женщина.

— Ты хорошо извиваешься, — похвалил её я.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня.

— А ещё мне кажется, что Ты уже находишься на краю, — улыбнулся я.

— Я была там даже до того, как Вы опрокинули меня на спину, — призналась она.

— Всего лишь из-за таких мелочей как стояние в указанной позе и проверка браслета на лодыжке и ошейника, да ещё нескольких лёгких прикосновений время от времени? — уточнил я.

— Дело даже не столько в этом! — поспешила заверить меня она. — Дело в моём состоянии в целом!

— Интересно, — выжидающе посмотрел на неё я.

— Я стала горячей, покорной, сексуальной и послушной! — воскликнула женщина.

— Я вижу это, — кивнул я.

— Я — рабыня и полна потребностей, — добавила она.

— И это от меня не укрылось, — усмехнулся я.

— И это Вы сделали это со мной! — заявила рабыня.

— Я? — разыграв удивление, перепросил я.

— Вы, и другие тоже, — сказала она. — Мужчины, рабовладельцы.

— Всё это изначально жило внутри тебя, — заверил её я. — Это родилось вместе с тобой. И я уверен, что Ты сама ощущала это в себе, или, по крайней мере, намеки на это, даже в бытность свою свободной женщиной.

— Значит, я всегда была рабыней, — заключила женщина.

— Да, — согласился я. — Просто тогда Ты ждала своего господина, или даже нескольких.

Моя рабыня на некоторое время затихла.

— К тому же, — задумчиво проговорил я, — даже притом, что всё это находилось в тебе, внутри тебя самой для этого не было предусмотрено своего спускового механизма. Это — очень древня вещь, корни которой уходят, как минимум, к временам пещер и каменных ножей.

— Господин? — не поняла меня женщина.

— Неважно, — отмахнулся я.

— Как господин пожелает, — озадаченно сказала она.

Как далеко мы ушли от пещер и каменных ножей, подумалось мне, и всё же, одновременно с этим, в некотором смысле, как недалеко! Разве не просматривается в стальном клинке, пусть и намного более остром и опасном, его далёкий каменный предок? Разве не напоминают просторные коридоры и комнаты дворца тусклые переходы и тупики карстовой пещеры? А кто это семенит, босоногая и изящная, по мраморным плиткам дворца? Может это, подруга охотника, одетая в шкуры, послушная и готовая в любой момент с любовью прижиматься к ногам своего владельца? Нет, это — соблазнительная, надушенная, наряженная в шёлк, рабыня в стальном ошейнике, принадлежащая по закону, торопится по приказу своего господина.

— Теперь Ты снова можешь двигаться, — разрешил я.

— О да, Господин! — с благодарностью выдохнула рабыня.

Однако вскоре я приказал ей остановиться ещё раз, что она сделала крайне неохотно.

— Могу поспорить, — усмехнулся я, — что Ты не училась двигаться и стонать подобным образом, будучи свободной женщиной.

— Нет, Господин, — подтвердила моя рабыня.

— Говори, — потребовал я.

— Я возбуждена, и ничего не могу поделать с собой, — призналась она. — Это целиком и полностью рефлекторные ненамеренные движения.

— Понимаю, — кивнул я.

— Я прошу прощения у своего господина, — всхлипнула женщина. — Но эти эмоции и ощущения просто невероятны! Из-за них мои движения становятся такими, что я не могу даже помыслить о том, чтобы контролировать их. Это совсем не похоже на то, что это я двигаюсь сама, скорее это похоже на то, что нечто двигает меня. Мне кажется, что чьи-то руки, дёргают меня из стороны в сторону, вперёд и назад. Словно внутри меня живёт кто-то дикий и беспомощный. Словно моё тело безмолвно кричит и двигается так, как ему самому того хочется! Иногда это почти похоже на то, что меня бьют или пинают!

— Это просто рабские рефлексы, — пожал я плечами. — Я же, не делаю ничего особенного.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня.

— Ты когда-нибудь видела рабский танец? — поинтересовался я.

— Нет, Господин, — ответила она. — Но я слышала об этом.

— Тогда Ты понятия не имеешь, — сказал я, — о его невероятной чувственности и красоте, и о том, как проявляется в нём женщина, какой возбуждающей и желанной она становится, и как мужчины, от одного её вида кричат от потребностей!

— Я только слышала об этом, — вздохнула женщина.

— Признаться, я несколько удивлён, что за всё время своего нахождения в доме Аппания, весьма богатого мужчины, Ты ни разу не видела таких танцовщиц, — заметил я. — Уж он-то мог бы себе позволить заказать их, или даже иметь своих собственных.

— Думаю, Вы правы, Господин, — согласилась она.

— Что, их не было даже на банкетах? — полюбопытствовал я.

— Нет, — ответила рабыня.

— Или на тех малых ужинах, после которых их обычно приковывают цепью к кольцам подле гостей?

— Нет, — покачала она головой.

— Понятно, — протянул я.

Эта информация полностью согласовывалась с кое-какими выводами, к которым я пришёл ранее. И если мои предположения были верны, то это хорошо согласовалось с моими дальнейшими планами.

— А почему Господин спрашивает об этом? — поинтересовалась женщина.

— Любопытство не подобает кейджере, — напомнил я.

— Простите меня, Господин, — сразу пошла на попятный рабыня.

— Мой вопрос был навеян, — сказал я, уводя её любопытство в другую сторону, — беспомощностью твоих рабских реакций.

— Я не понимаю, Господин, — призналась она.

— В рабских танцах есть множество различных движений, — сказал я, — бёдрами, животом, а в действительности и всем телом, которые напоминают, а фактически совершенно ясно являются родственными движениям любви и потребностей.

— И что, Господин? — заинтересовалась женщина.

— Разумеется, в танце, — продолжил я, — эти движения находятся под намного более строгим контролем. Танец, в конце концов, это одна из форм искусства. Тем не менее, небезызвестно, что при этом обычно пробуждается сексуальность танцовщицы. Ведь для женщины довольно трудно быть красивой и чувственной, и при этом никак не проявлять своей сексуальности. На самом деле, не редки случаи, когда у танцовщицы, даже во время самого танца наступает оргазменная беспомощность. Это может произойти с ними даже в то время, когда они находятся на ногах, но чаще это происходит во время движений на полу или когда они танцуют стоя на коленях.

— Да, Господин, — тяжело дыша, прошептала рабыня.

— Так вот, твои движения, — подошёл я к главному, — намекнули мне, что из тебя могла бы получиться такая танцовщица.

— Понимаю, — возбуждённо сказала она.

— Кроме того, твоё тело превосходно подходит для танцев, — добавил я.

— Да, Господин, — прошептала женщина.

— Не хотела бы Ты обучиться таким танцам? — осведомился я.

— Я не знаю, Господин, — заметно испугалась она.

— Или Ты боишься быть настолько красивой?

— Я — рабыня, — прошептала она. — Со мной будет сделано то, что пожелают владельцы.

— Но сама Ты хотела бы этого? — уточнил я.

— Возможно, Господин, — робко ответила рабыня.

— Похоже, что это то, о чём Ты сама задумывалась, — предположил я.

— Да, Господин, — не стала отрицать она.

От противоположной стены донёсся стон Фебу, стиснутой в руках Марка. Я тоже сделал несколько неспешных движений. Женщина в моих руках сразу начала задыхаться.

— О-о-охх, — издала она тихий протяжный стон и, посмотрев на меня, взмолилась: — Пожалуйста.

— Что? — с невинным выражением лица, спросил я.

— Пожалуйста, — проскулила она, — продолжайте моё покорение.

— Ты уверена, что хочешь этого? — уточнил я.

— Да! — воскликнула рабыня.

— Почему? — осведомился я.

— Потому, что я — рабыня, — выдохнула она, — а для рабыни уместно быть покорённой!

— Понятно, — улыбнулся я.

— Я понимаю свой пол и его значение, — добавила женщина.

— Это в неволе, — уточнил я, — Ты осознала это?

— Да, Господин, — кивнула она. — И мне не предоставили особого выбора, Господин.

— Верно, — согласился я.

— Пожалуйста! — внезапно заплакала рабыня.

— Кстати, — вспомнил я, — когда Ты будешь вставать на колени перед свободной женщиной, в своей новой скромной одежде, пригодной непритязательной рабыни, а тебе именно это вскоре предстоит сделать, чтобы передать сообщение, которое будет вставлено в тубус и подвешено на твою шею, проследи за тем, чтобы, когда Ты встанешь на колени, они у тебя были плотно сжаты.

— Конечно, Господин, — сказала она. — Ведь она — женщина, а не мужчина.

— Но что ещё важнее, — продолжил я, — раз уж тебе придётся предстать перед нею, впрочем, это касается и любой другой свободной женщиной, тебе придётся скрывать свою сексуальность. Не позволяй им даже подозревать об этом. Пусть они думают, что Ты столь же инертна и не осведомлена, как они сами.

— Рабыне обычно приходится играть эту роль перед свободными женщинами, Господин, — вздохнула она. — Нам не требуется много времени на то, чтобы узнать это. Фактически с первых дней нахождения в ошейнике.

— Понимаю, — кивнул я.

— Но я не думаю, что их столь легко одурачить, — заметила рабыня.

— Возможно, Ты права, — признал я.

— За время моего пребывания в доме Аппания, — сказала она, — мне не повезло повстречаться со свободными женщинами, приехавшими к господину по делам, и оба раза они ударили меня стрекалом.

— Попытайся приложить все возможные усилия, на какие Ты способна, — посоветовал я.

— Да, Господин.

— Постарайся казаться просто скромной, почтительной и скромно одетой женщиной, напуганной серьёзностью порученного дела и стремящейся поскорее выполнить поручение.

— За это Вы можете не беспокоиться, — заверила меня она, — но что если меня охватит страх в присутствии такой женщины?

— Она — всего лишь женщина, — пожал я плечами, — и если бы она оказалась в ошейнике и раздета, то она ничем не отличалась бы от тебя.

— Господин! — вспыхнула рабыня.

— В действительности, в такой ситуации, по отношению к ней Ты могла бы быть первой девкой, — усмехнулся я.

— Пожалуйста, Господин! — попыталась протестовать она.

— И, тем не менее, это так, — заверил её я.

— Да, Господин, — вздохнула рабыня.

— И ещё, — сказал я. — Не думаю, что в твоих интересах было бы продемонстрировать ей тем или иным способом, случайно или намеренно, например, из чисто женского тщеславия, намёк, что и говорить, ложный намёк, что между тобой и предполагаемым отправителем послания, которое Ты понесёшь, могло бы быть что-либо предосудительное.

— Да, Господин, — кивнула женщина.

— Ты должна быть всего лишь скромной посыльной, — напомнил я ей.

— Да, Господин.

— Признаться, мне бы очень не хотелось узнать, что тебя порубили на мелкие кусочки или сварили в масле, — сказал я.

— Конечно, Господин, — задрожала она.

— Что случилось? — осведомился я.

Мне казалось, что слезы прыгнули заново в глазах рабыни.

— Я боюсь, Господин, — призналась женщина, — что теперь я больше не могу представлять интерес для него, того, кто должен быть воображаемым автором послания. Теперь я — всего лишь низкая рабыня. В лучшем случае я могла бы ожидать что он, встретив меня на пути, отпихнёт меня ногой со своей дороги.

— Понимаю, — кивнул я.

— Но я была бы благодарна ему даже за это мимолётное прикосновение, — всхлипнула она.

— И это я могу понять, — сказал я.

— Я бы поцеловала эту сандалию, если бы она слетела с той ноги, которая пнула меня, — заявила рабыня.

— Ты снова можешь двигаться, — сообщил я ей, — Лавиния.

Я решил оставить женщине прежнее имя.

И рабыня, едва только получив моё разрешение нарушить свою вынужденную напряжённую неподвижность, наложенную на неё мною ранее, с благодарностью обхватила меня своими руками и, рыдая от облегчения и радости, ритмично задёргалась подо мной. Уже через несколько мгновений она закричала:

— Я отдаюсь вам, мой Господин!

А я сдавил её тело в крепких как железо объятиях и тоже не удержался от крика радости и наслаждения.

— Я беспомощна! Я взята! — причитала женщина.

В другом углу комнаты точно также сжатая в руках Марка Феба вскрикнула от удовольствия, а следом и её господин издал дикий крик, внезапно перешедший в низкое довольное рычание. Наши крики и стоны на какое-то время наполнили крошечную комнату.

— Я ваша, — объявила Феба Марку.

— Я покорена! Я ваша рабыня, Господин, — прошептала мне Лавиния.

— Завтра, — сказал я, довольно потягиваясь, — мы начинаем наш проект.

— Да, Господин, — отозвалась женщина.

— Ты будешь повиноваться, — сообщил я ей.

— Да, Господин, — заверила меня она. — Ваша рабыня будет повиноваться.

21. Рассказ рабыни

— Я в ужасе, Господин! — воскликнула Лавиния, когда и втолкнул её в нашу небольшую комнату в инсуле Торбона, расположенной на улице Деметрия, в районе Метеллан.

— Как всё прошло? — спросил я, закрыв дверь позади нас.

— Я напугана! — сказала она.

— Почему? — осведомился я.

— Как я смогу осмелиться оказаться рядом с ним? — простонала женщина. — Я, теперь простая рабыня!

— Ты будешь в скромной одежде государственной рабыни, — постарался успокоить её я, — причём даже без колокольчиков.

— Я боюсь, — призналась она.

— Положи плащ, — приказал я.

Лавиния отложила в сторону плащ, который до сих пор был накинут на ней, прикрывая её белую шерстяную тунику и ошейник на шее. Разумеется, её выставленные на всеобщее обозрение икры и босые ноги не оставляли сомнений для тех, кого она встречала на улицах относительно её статуса.

— Я даже не посмею поднять на него взгляд и посмотреть в глаза, — простонала рабыня.

— Ты должна будешь сделать это, если он тебе прикажет, — предупредил её я.

— Да, Господин, — ответила она, со страданием в голосе.

— Но это, скорее всего, не понадобится, — заметил я.

— Да, Господин! — всхлипнула женщина.

— Меняй одежду, — скомандовал я, — быстро.

Лавиния незамедлительно сдёрнула с себя свой скромный белый наряд, а затем, всего лишь на мгновение, возможно даже не осознанно, замерла передо мной нагая и посмотрела на меня.

— Тщеславная рабыня! — не удержавшись, засмеялся я.

Женщина покраснела до корней волос и, быстро убрав белую, достала серую тунику, подходящую для государственной рабыни.

Я улыбнулся тому, как хорошо за этот короткий момент она успела продемонстрировать своему владельцу его собственность. Не мешкая ни ина, рабыня накинула тунику на себя через голову, стянула вниз и разгладила её на бёдрах.

Я окинул оценивающим взглядом, стоявшую передо мной рабыню.

— Великолепно, — констатировал я, вызвав довольную улыбку на лице женщины.

Затем я достал из плоской кожаной коробки ошейник, очень напоминающий те, которые носят на своих прекрасных шеях государственные рабыни и, подойдя к Лавинии со спины, защёлкнул его над ошейником Аппания. На некоторое время она оказалась в двух ошейниках. Впрочем, нижний ошейник надолго на ней не задержался, тут же снятый мною с её шеи. Таким образом, рабыня ни на мгновение не осталась без какого-либо ошейника.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — спросил я.

— Нет, — ответила женщина. — Я едва понимаю, что я делаю, или, где я нахожусь.

— На колени, — скомандовал я.

Хронометры на Горе существуют, но они редки и представляют собой немалую ценность. Например, у нас с Марком таковых не имелось, как и намерений, ими обзавестись. Не то, чтобы мы не могли себе этого позволить, просто обладание столь дорогим аксессуаром, как нам казалось, не слишком согласовалось с нашим обликом простых стражников из вспомогательных отрядов. Впрочем, в большинстве городов, включая, конечно, и Ар, городские власти озаботились тем, чтобы извещать жителей о времени суток. Само собой, официальные часы выставлены согласно расчётам писцов, с учётом астрономических измерений, имеющих отношение к движению солнца и звёзд. Точно так же привязан к астрономическим наблюдениям и календарь, провозглашенный гражданскими властями. В распоряжении среднего гореанина имеется множество простых устройств для того, чтобы отметить интервалы времени. Наиболее типичны среди них калиброванные свечи, солнечные и песочные часы, клепсидры и масляные часы.

Я сел скрестив ноги напротив Лавинии, и та, глубоко задышав, сказала:

— Мне кажется Господин тоже чего-то опасается. Простите меня, Господин.

— Отдышись, — велел я.

— Спасибо, Господин, — пробормотала она.

Рабыня, кстати, опустившись на колени, не забыла расставить их в надлежащее положение. В конце концов, в данный момент она находилась перед свободным мужчиной.

Скоро нам предстояло пойти в театр Пентилика Таллюкса, или просто большой театр, по-местному, до которого было больше двух пасангов пути.

— Мне страшно, — повторила она.

— Как всё прошло? — снова спросил я.

В этот момент до нас донёсся металлический звон. Одиннадцатый ан.

— Ещё только одиннадцать, — с облегчением вздохнула женщина.

— Да, — кивнул я и, увидев, как она взволнованно закрыла глаза, спросил: — Боишься?

— Да, — шепнула Лавиния.

На мой взгляд, женщина имела право бояться, в конце концов, она была всего лишь рабыней.

— Что тебя так пугает? — поинтересовался я.

— Он, — ответила Лавиния. — Перед ним мне предстоит появиться, будучи всего лишь рабыней!

— Ах, да, — улыбнулся я.

Признаться, сам я думал, что её ужас был мотивирован, и это, возможно, было куда более оправданно, тем, что произошло немного раньше, этим утром.

— Расскажи мне лучше о том, что произошло в Центральной Башне, — напомнил я о своём предыдущем вопросе.

— Всё произошло почти в точности, как Вы ожидали, — сказала она. — Когда я подошла к Центральной Башне, то опустилась на колени перед гвардейцами. Тубус с письмом, при этом коснулся камней. Я подняла голову и сообщила о своём поручении, о том, что я доставила личное сообщение для Убары, исходящее из дома Аппания. Мужчины прочитали мой ошейник. Для всех я выглядела как одна из девушек Аппания. Правда, насчёт того, что меня допустят внутрь, сами гвардейцы поначалу были настроены довольно скептически. Однако, к их удивлению, им сообщили, что меня нужно пропустить к Убаре.

— Доступ тебе обеспечило то, что Убара предположила, что сообщение могло было бы исходить не от Аппания лично, всё же он никаких особых дел с ней не ведёт, а от одного особого человека из его окружения, — объяснил я. У Талены должно было появиться подозрение, а возможно даже надежда, на то, что это письмо написано кем-то, кто её очень интересует. Тем более что послание было заявлено как «личное», что должно было не только подтвердить её подозрения, но и взволновать и заинтриговывать женщину.

— Да, Господин, — согласилась Лавиния.

Она, конечно, получила рапорт от гвардейцев, что руки пришедшей к Центральной Башне рабыни закованы в наручники за спиной, а тубус висит на шее. Таким образом, женщина не могла вскрыть и прочитать письмо, а значит, она, скорее всего, остаётся в неведении относительно его содержания. Лавиния, кстати, и вправду о сути послания знала лишь в общих чертах, поскольку, в то время как мы с Марком, при поддержке Фебы, приглашённой в качестве эксперта, вчера вечером составляли его, сама она находилась у досок информации, собирая для на нас любые сплетни, которые могли бы показаться интересными. Для рабынь вообще лучше подходить к общественным доскам сообщений либо вечером, либо очень рано утром, тогда меньше шансов, что будет много народу, а, следовательно, и меньше вероятность того, что их могут побить. Конечно, моя рабыня в целом представляла и смысл написанного, и свою роль в наших планах. Само письмо, конечно, как и было договорено, написал Марк.

Встретив Лавинию в заранее оговоренном месте, после того, как она покинула Центральную Башня, я снял с неё наручники и забрал тубус. Потом, я выдал ей плащ, и мы, каждый своей дорогой вернулись к инсуле Торбона.

— Продолжай, — бросил я.

— Гвардейцы, первым делом проверили наручники, — сообщила она, — и признали, что мои руки я в них надёжно обездвижены.

— Ожидаемо, — кивнул я.

То, что рабыня сразу пришла с руками скованными за спиной, конечно, гвардейцам было только на руку. Таким образом, им не потребовалось использовать свои собственные наручники, прежде чем вести её внутрь дворца.

— Потом они взяли меня на два поводка, — продолжила Лавиния.

— Один стальной ошейник с двумя цепями по бокам? — уточнил я.

— Да, — подтвердила она.

Есть несколько способов, которыми заключённого могут взять на двойной поводок, при этом иногда используются два ошейника, а иногда один единственный, но с двумя кольцами по обе стороны. Ошейники при этом могут быть самыми разными, обычно кожа, металл или верёвка, впрочем, для самих поводков обычно используются те же самые материалы. Иногда можно встретить даже деревянные ошейники, сделанные наподобие колодок. Не трудно догадаться, что основное назначение такого двойного поводка — безопасность и двойной контроль. Пленник вряд ли окажется способен сорваться с двух поводков сразу. По крайней мере, один из них, но задержит его. Точно так же человек, оказавшийся на двух поводках одновременно, может быть легко остановлен, удержан на месте или переведён, между двумя конвоирами, не будучи способен достичь кого-либо из них, либо третьего лица. В случае взятия на двойной поводок женщины, это помимо всего прочего, ещё и выглядит эстетично. Конечно, обычно от девушки не ожидается, что она попытаться напасть на своего конвоира, скажем, чтобы укусить его или пнуть, по крайней мере, не больше одного раза. Это — не то действие, на которое она когда-нибудь осмелится снова. С другой стороны, в данном случае, гвардейцы, по понятным причинам, не хотели бы рисковать её приближением к Убаре на слишком близкое расстояние, пусть и с руками, закованными за спиной в наручники.

— Затем, под охраной пяти гвардейцев меня провели через двойные ворота Центральной Башни, — сказала Лавиния. — Первым шёл офицер, потом я, между двумя солдатами, державшими поводки, которые были закреплены на мне. Замыкали нашу колонну ещё два гвардейца с копьями. После того, как двойные ворота закрылись позади нас, мне на голову накинули капюшон, и повели через анфиладу коридоров, показавшуюся мне лабиринтом, столько там было переходов, лестниц и поворотов. Иногда мне даже казалось, что мы разворачивались и шли обратно. Когда мне приказали встать на колени, я уже понятия не имела, в каком месте Центральной Башни я оказалась. Два моих конвоира встали по обе стороны от меня и, наступив на поводки, вынудили меня согнуться до пола. И тут я услышала я женский голос: «Принесите мне послание от моего дорогого друга, Аппания».

— Какой это был голос? — осведомился я.

— Он показался мне дружелюбным, и даже любезным и очаровательным, — ответила рабыня, — но, почему-то под этим чувствовался холод или, возможно, жестокость.

— Продолжай, — кивнул я.

— Я почувствовала, как тубус сняли с моей шеи, потом услышала, как с него сняли крышку, а следом зашуршала бумага. Скорее всего, это сделал офицер, а потом передал послание женщине. Некоторое время было тихо, а потом она заговорила снова: «Это — пустяк, — сказала она, — всего лишь небольшой анонс о ближайшем спектакле от моего дорогого друга, Аппания. А теперь оставьте нас наедине. Но прежде, чем уйти, снимите капюшон с рабыни. Я хочу посмотреть на неё». Капюшон с меня сняли, и я смогла осмотреться. Я стояла на коленях в комнате, больше всего похожей на апартаменты для частных аудиенций. Скорее всего, это было где-то глубоко внутри башни. Окон не было, но света хватало, горело множество ламп. Стены были задрапированы великолепными алыми тканями. В нескольких футах передо мной на небольшом постаменте стояло кресло, в котором царственно восседала женщина, одетая в восхитительные одежды сокрытия и прекрасные вуали. Я молчала. Офицер сказал женщине: «Мы подождём снаружи». А потом, развернувшись, он покинул комнату, сопровождаемый своими людьми. Капюшон, который был снят с меня, остался лежать сбоку. Там же был и тубус и крышка от него. Я осторожно посмотрела на женщину, сидевшую в кресле. Мне показалось, что она даже не замечала меня. Она читала и перечитывала письмо, что держала в руках, по-видимому, оно сольно взволновало женщину. Цепи поводков были прикреплены к кольцам, вмурованным в пол по обе стороны от меня. Я надёжно удерживалась на месте. Я не смогла бы встать, только выпрямиться оставаясь на коленях. Наконец, женщина в кресле посмотрела на меня, и я, испугавшись, опустила голову на пол и услышала её насмешливый голос: «Вот значит, как Ты становишься на колени перед свободной женщиной». «Простите меня, Госпожа! — заплакала я. — Но здесь были гвардейцы!». «Их здесь больше нет, — заметила женщина, — и даже если они были, то именно я здесь Госпожа, а не они». Я поняла, что допустила серьёзную ошибку и взмолилась: «Простите меня, Госпожа!». «Передо мной следует становиться на колени скромно» — указала мне она. Я плотно сжала колени и ответила: «Да, Госпожа».

— А я предупреждал тебя об этом, — напомнил я ей.

— Я должна быть наказана? — испуганно спросила Лавиния.

— Нет, — успокоил её я. — Рабыни ставят колени в такое положение почти автоматически, и мне не хотелось бы усложнять твоё обучение, наказывая тебя за то, что Ты поступила так, оказавшись в особой ситуации. Не хочу, чтобы характер твоих реакций становился слишком сложным или непоследовательным.

— Спасибо, Господин, — облегчённо вздохнула рабыня.

— Кроме того, — улыбнулся я, — гвардейцы были мужчинами, и они там, действительно, присутствовали.

— Да, Господин!

— Но впредь, ради тебя самой, я посоветовал бы тебе, оказавшись перед свободными женщинами, остерегаться таких оплошностей, — предупредил я.

— Да, Господин!

— Продолжай, — велел я.

— Женщина посмотрела на меня сверху вниз, и я сразу опустила голову, не смея поднять на неё взгляда. Меня даже начало неудержимо трясти. Можете себе представить, что почувствовала я там, такая маленькая и беспомощная!

— Конечно, — кивнул я, — в таком месте, в присутствии такой персоны, самой Убары Ара.

— О да, Господин, — сказала она, — конечно, и это тоже. Но было и кое-что ещё.

— Что именно? — заинтересовался я.

— Я думаю, что на меня гораздо больше давило то, что она была свободной женщиной, а я был перед нею всего лишь рабыней.

— Понятно, — усмехнулся я. — Продолжай.

— Так вот, Убара посмотрела на меня и заявила: «Это письмо написано не Аппанием». «Нет, Госпожа» — подтвердила я, и тогда она спросила: «Но Ты знаешь, от кого оно, не так ли?». «От великолепного Мило» — сообщила я. «Ты знаешь о его содержании?» — осведомилась женщина. «Нет, Госпожа» — ответила я. «Ты грамотная?» — уточнила она. «Да, Госпожа» — признала я. «Но этого послания Ты не читала?» — спросила Убара. «Нет, Госпожа» — заверила её я. «А есть ли у тебя некое понятие того, что может быть его содержанием, — поинтересовалась женщина, — какое-либо подозрение относительно его смысла?». «Боюсь, что да, Госпожа» — кивнула я. «А Ты знаешь, кто я?» — строго спросила она. «Вы величественная и прекрасная Талена, — ответила я, — Убара Великого Ара». «Его ведь могли бы убить всего лишь за то, что он осмелился бы думать о написании такого письма» — сказала женщина. Я очень испугалась и промолчала, а она возмущённо продолжила: «А он даже подписал свой письмо. Какой дурак. Какой бедный, безумный, страстно увлеченный дурак. Как он мог осмелиться на столь компрометирующий, столь глупый и совершенно безумный поступок?». «Возможно, он потерял своё благоразумие из-за сияния красоты Госпожи» — прошептала я.

— Превосходно, Лавиния, — похвалил её я.

— Женщина посмотрела на меня и приказала: «Говори». И я сказала, как Вы меня научили: «Он как-то раз выступал в Центральной Башне, декламировал стихи и всё такое. Возможно, в какой-то момент, не по вине Госпожи он был очарован её голосом, словно пением птицы венминиум, или возможно, её изяществом и манерами, результатом тысяч поколений её предков. Или, опять же не по вине Госпожи, возможно вследствие некого мимолётного замешательства, Мило настолько не повезло бросить взгляд на кусочек её на мгновение открывшегося лица, или заметить изящность её тонкого запястья между манжетой и перчаткой, или даже, к своему ужасу рассмотрел обнажившуюся из-под кромки одежд лодыжку?». На это моё предположение Убара кивнула и пробормотала: «Возможно». И я нисколько не сомневаюсь, Господин, что эта владетельная женщина сама проследила за тем, чтобы таких сигналов, таких знаков, таких интригующих проблесков, якобы сделанных по невнимательности или неосторожности было предостаточно!

— Возможно, в этом она не столь уж и отличалась от тебя самой, — усмехнулся я

— Господин! — попыталась возмутиться рабыня.

— По крайней мере, — пожал я плечами, — она никогда не стояла около него на коленях, в браслетах и рабском шёлке и не протягивала руки, чтобы дотронуться до него.

— Будь она на моём месте, и всего лишь рабыней, — проворчала Лавиния, — возможно, она сделала бы то же самое!

— Возможно, — не стал спорить я.

— А я уверена в этом, Господин! — заявила она.

— И в результате оказалась бы в полях? — поинтересовался я.

— Возможно, Господин, — улыбнулся моя рабыня.

Честно говоря, мысль о царственной Талене, остриженной и отправленной работать в поле, действительно показалась мне забавной.

— Господин? — окликнула меня женщина, выводя из мечтаний.

— Продолжай, — бросил ей я.

И Лавиния продолжила: «Ты знаешь, что он посвятил премьеру своего „Луриуса из Джада“ мне?» — спросила меня Убара. «Да, Госпожа» — ответила я. «Как посвятил он мне и многие из других своих спектаклей» — добавила она. «Да, Госпожа» — повторила я. «Он провозгласил, что это я вдохновила его на эти спектакли» — сказала Убара. «Да, Госпожа» — кивнула я. Кстати, Господин, неужели она не поняла, что в таких заявлениях главным был, прежде всего, политический аспект!?

— Продолжай, — отмахнулся я.

И Лавиния продолжила свой рассказ:

«Впрочем, я вдохновляла многих людей искусства» — сообщила мне Убара.

— Продолжай, — повторил я, улыбнувшись про себя.

Мне вдруг стало интересно, можно ли было обучить Талену рабским танцам. Если бы из этого что-нибудь получилось, она на собственном опыте смогла бы узнать то, что для женщины в действительности означало, вдохновить мужчин. Впрочем, зачастую для этого хватает просто красоты почти любой рабыни.

— Так вот, — вернулась к своему рассказу рабыня, — Убара мне и говорит: «Я должна уничтожить это письмо. Я должна сжечь его в пламени одной из этих ламп». Я, конечно, поддержала её: «Да, Госпожа». «Потому, что это письмо будет означать для него смертный приговор, — объяснила она, — если только оно попадётся на глаза кому-либо из членов Совета, Серемидию или Мирону, или возможно даже любому свободному мужчине». «Да, Госпожа» — не могла не согласиться я. Но, Господин, она не уничтожила то письмо! Она аккуратно свернула его, и спрятала под своими одеждами!

— Это вполне объяснимо, — улыбнулся я.

Я подозревал, что это письмо оказалось для Талены слишком драгоценным, чтобы просто взять и сжечь его. Возможно, она будет дорожить им и перечитывать. А вот интересно, что бы она сделала, если бы вдруг узнала, что оно было написано Марком. Признаться, на какое-то мгновение, я даже порадовался, что мой собственный почерк был настолько корявым, особенно в том, что касалось обратных строк. Кстати, не стоит забывать и о том, что сохранение этого письма, чисто теоретически, дало Талене огромную власть над ни в чём не повинном Мило. Если бы такое письмо попадало в неправильные руки, я бы не исключал, что красавчику пришлось бы сходить на встречу со слином в его обеденное время. Подозреваю, что Марк не возразил против этого, но лично я не отнёсся бы к такому повороту с одобрением. Я не питал к Мило какой-либо неприязни, хотя он был довольно красивым парнем.

— «Мило просто возмутительно выходит за рамки своего статуса!» — сказала она мне, — продолжила Лавиния. — «Да, Госпожа» — поддержала я её. Но мне показалось, что она была очень рада.

— В конце концов, он один из самых красивых мужчин в Аре, — напомнил я Лавинии.

— Он самый красивый мужчина в Аре! — не удержалась она.

— Что-что? — переспросил я.

— Конечно-конечно, он один из самых красивых мужчин в Аре! — тут же исправилась женщина.

— Ну, возможно, — усмехнулся я.

— «Какой он безумный дурак!» — воскликнула Убара, — вернулась к рассказу рабыня. — «Возможно, он находит Госпожу непреодолимо притягательной, — предположила я. — Возможно, он ничего не может поделать с собой». «Да, — согласилась Убара. — Других объяснений и быть не может».

Что до меня, то я в этот момент задумался над тем, можно ли было бы научить Убару извиваться в цепях, или например, двигаться на полу так красиво, что её хозяин не захотел бы выпороть её за неуклюжесть.

— Господин слушает? — поинтересовалась Лавиния.

— Да, — кивнул я.

— Затем она поднялась со своего кресла, и спустилась с постамента туда, где стояла на коленях я, закованная в наручники и прикрепленная к кольцам, и спросила: «Чья Ты?». «Я принадлежу дому Аппания, Госпожа» — ответила я, хотя, конечно, понимала, что её об этом проинформировали гвардейцы, считавшие это с моего ошейника, ещё когда я была на улице снаружи.

— Не отвлекайся, — велел я. — Продолжай.

— Тогда Убара приказала она мне: «Встань на коленях прямо и подними подбородок. Ещё выше!». Женщина наклонилась и, взяв в руки ошейник, удостоверилась, прочитав в слух: «ВЕРНИТИТЕ МЕНЯ АППАНИЮ ИЗ АРА». Потом она выпрямилась и, улыбнувшись, сказала: «Подходящая надпись для ошейника, подходящая для животного». «Да, Госпожа» — вынуждена была признать я. «Ты — животное, — сказала Убара, — и Ты знаешь об этом». «Да, Госпожа» — согласилась я. «Просто невероятно, какая пропасть лежит между, такой как я, и такой как Ты» — засмеялась она. «Да, Госпожа» — ответила я. «Как тебя называют?» — спросила меня эта женщина. «Лавиния» — ответила я. Она кивнула и сказала: «Неплохое имя». «Спасибо, Госпожа» — поблагодарила я. «Красивое имя» — добавила она. «Спасибо, Госпожа». «И Ты — красивая женщина, Лавиния» — заметила Убара. «Спасибо, Госпожа». «Очень красивая» — признала она. «Спасибо, Госпожа» — повторила я. «Не смей опускать свою голову! — предупредила она, а затем взяла мой ошейник в руки и, держа его и сердито глядя мне в глаза, воскликнула: — Бесполезное животное в ошейнике!». Я, конечно, испугалась, но смогла выдавить я из себя: «Да, Госпожа!». Но, Господин, если бы она сама была в ошейнике, Вы думаете, что она была бы чем-то большим чем я?

— Нет, — заверил её я.

— Он был бы, заперт на ней точно так же, как и на мне! — воскликнула Лавиния. — Она была бы в нём столь же беспомощна, как и я! И так же, как я, она была бы не в силах снять его со своей шеи!

— Нет, — согласился я. — Такие ошейники сделаны не для того, чтобы женщина могла избавиться от него. Продолжай.

— «Что Ты для Мило?» — внезапно спросила меня Убара, — продолжила моя рабыня. — Я, не удержавшись, заплакала и сказала: «Ничто, Госпожа! Я для него — пустое место, Госпожа!». Тогда Убара спросила меня: «Как же тогда получилось, что именно Ты принесла это послание? Держи голову в прежнем положении!». «Мой владелец, Аппаний, назначил меня личной рабыней Мило, — объяснила я, — обслуживать его, убираться в его комнате, выполнять его поручения, и так далее». «А ещё спать у его рабского кольца?» — язвительно спросила она. «Нет, Госпожа, — заверила её я, — он отсылает меня спать на циновку, в углу его комнаты, и мне не разрешается оставить то место до утра!» «Абсурд!» — не поверила мне Убара. «Нет, Госпожа!» — попыталась настаивать я. «Ты хочешь сказать, что он никогда не трогал тебя так, как мужчины трогают женщин?» — уточнила она. «Нет, Госпожа!» — подтвердила я. «И Ты ожидаешь, что я в это поверю?» — спросила женщина. «Но это так, Госпожа!» — поспешила заверить её я. Я задрожала под её злым взглядом и добавила: «Я для Мило всего лишь ничего не значащая рабыня-служанка». И вдруг она закричала на меня: «Но тебе самой хотелось бы большего!». «Пожалуйста, не заставляйте меня говорить об этом!» — заплакала я, а она, посмотрев на меня сверху вниз, засмеялась. О, Господин, как тот смех ранил меня! Как унижена я была этим звуком! «Не смей разевать рот на то, что не положено тебе по статусу, — прошипела она мне, — глупая маленькая рабыня». «Простите меня, Госпожа» — взмолилась я. Вот почему она была столь жестока ко мне, простой рабыне, Господин?

— Продолжай, — бросил я ей, не обращая внимания на её возмущение.

— «У тебя слишком короткие волосы» — заметила Убара. «Да, Госпожа, — сказала я, и пояснила: — Я работала в поле». Однако она мне не поверила: «Ты слишком привлекательна, — сказала женщина, — чтобы тебя отправили в поля». «Я была наказана, — объяснила я. — Я подала пагу одному из гостей моего хозяина, недостаточно подогрев её». «Глупая рабыня» — прокомментировала она. «Да, Госпожа» — признала я. «Значит, после того как Ты отработала своё наказание в поле, тебя вернули в дом и назначили в услужение к Мило?» — уточнила она. «Да, Госпожа» — ответила я. «Держи голову в прежнем положении, — напомнила мне Убара, и снова спросила: — И Мило никогда не трогал тебя?». «Нет, Госпожа» — заверила я её. «Интересно» — протянула она. «Боюсь, что все его мысли посвящены только одной женщине» — намекнула я ей. «О?» — удивилась Убара. «Да, Госпожа, — поспешила заверить её я. — И я боюсь, что это ей, причём ей одной принадлежит его сердце». «И кем может быть эта женщина?» — осведомилась она. «Возможно, Госпожа сама может догадаться» — ушла я от прямого ответа. «Он — дурак, раз совершил такую глупость, написав мне это письмо» — внезапно заявила женщина, касаясь своих одежд в том месте, где она спрятала послание. Я, конечно, не ответила ей, Господин, но Мило совсем не дурак!

— Понятия не имею, дурак он или нет, — усмехнулся я, — знаю только, что этого письма не писал.

— Верно, — согласилась Лавиния.

— Продолжай, — понукнул я рабыню.

— Потом Убара спросила меня, единственные ли мы, кто знает об этом послании, в том смысле, что Мило, я и она. «Думаю да, Госпожа» — ответила я ей. «Тогда, — сказала она, — возможно, мне нужно отрезать твой язык, а затем заживо содрать с тебя кожу».

— Она не сделает этого, — поспешил я успокоить свою рабыню, — ведь она нуждается в тебе как в посреднике.

— Я надеюсь, что Господин не ошибается в своём предположении, — покачала головой Лавиния.

— Я в этом уверен, — улыбнулся я.

— Это, как мне кажется, подтверждается её последующими словами о том, что сама она не совершит такой глупости, и не станет писать никаких писем.

Я понимающе кивнул, и моя рабыня продолжила:

— Через некоторое время Убара сказала мне: «Ты можешь опустить голову». «Спасибо, Госпожа» — ответила я. «Я думаю, тебе не хотелось бы, чтобы наш безумный, опрометчивый мальчик Мило, был сожжён заживо, не так ли?» — спросила меня она. Я вздрогнула и сказала: «Я хочу надеяться, что Госпожа примет во внимание, что это повреждение ума связано с её легендарной красотой, даже мысль о которой может зажечь в сердцах бедных мужчин огонь любви, и будет готова снизойти до жалости, согласившись рассматривать столь смелый поступок с некоторой мягкостью». Убара улыбнулась, и я решилась продолжать: «Ведь нельзя же обвинить утро в том, что оно блистает в свете солнца, или прилив за то, что он притянут лунами, или масло за то, что оно не может не загореться, если к нему поднесли огонь?» «Возможно, Ты права, — сказала она, — тщеславное, надменное животное!».

— Продолжай, — кивнул я.

— «Несмотря на то, что, как Ты должна понимать, я лично ни в малейшей степени не интересуюсь вопросами, подобными этим, — сказала Убара, — однако среди моих знакомых есть женщина, которая, вполне возможно, не окажется совсем уж равнодушной к такому вниманию». «Госпожа?» — спросила я. Она подумала, что я поверю ей! «Но сначала, я должна буду выяснить это у неё лично» — добавила Убара. «Да, Госпожа» — кивнула я, и тогда она назвала имя той женщины: «Людмилла из Ара».

— Ого! — не удержавшись, воскликнул я.

— Это имя что-то говорит Господину? — поинтересовалась рабыня.

— Думаю да, — кивнул я. — Я, конечно, не уверен, но очень может быть, что это подтверждение того, что я давно подозревал.

— Господин? — не поняла Лавиния.

— В любом случае, — сказал я, — очевидно, это будет имя, которое она будет использовать для своей интрижки.

— Именно так я и подумала, Господин, — улыбнулась она.

— Во всяком случае, — задумчиво проговорил я, — я не думаю, что то, что она назвала это имя в такой момент, может быть простой случайностью.

— Возможно, Вы правы, Господин, — озадаченно сказал женщина.

Разумеется, в Аре можно найти много Людмилл, точно так же, как и много Публий, Клаудий и так далее. Несомненно, найдутся даже несколько Тален.

— Чтобы не выходить из роли, я запротестовала: «Но это же по вам, Госпожа, а не по некой другой, великолепный Мило сохнет, словно дерево, лишённое корней». Убара только рассмеялась. Несомненно, она решила, что я глупа.

— Продолжай, — бросил я.

— «Ты сообщишь ему о Людмилле, — велела она мне. — Он поймет». «Но как я узнаю эту Людмиллу, и как он узнает её?» — поинтересовалась я.

«Ты будешь докладывать мне, — сказала она. — Первое время все дела будут вестись через меня». «Да, Госпожа» — ответила я. «И первое, что тебе предстоит передать ему, это то, что Людмилла недовольна его глупостью, имея в виду написание такого письма, и предупредила, что он должен дрожать от ужаса от того, что вызвал её неудовольствие своим опрометчивым поступком». Затем Убара помолчала, и задумчиво добавила: «И всё же она склонна, из-за своего мягкого характера, проявить милосердие, и, в действительности, она не осталась совсем равнодушной к его мукам». «Но разве Госпожа не будет совещаться с благородной Людмиллой прежде, чем передать это сообщение от её имени?» спросила я.

— Ох Лавиния, — улыбнулся я. — Тебе стоило бы поостеречься. Ты ходишь по лезвию ножа.

— Но она оказалась такой надменной шлюхой, Господин! — воскликнула женщина.

— Ты говоришь о ней так, словно она рабыня, — заметил я.

— Я думаю, что она и есть рабыня, — буркнула Лавиния, — просто одетая в одежды Убары!

— Возможно, — пожал я плечами.

— «Я могу говорить за неё, — ответила мне Убара. — Это сэкономит время. Я так решила». «Да, Госпожа» — сказала я.

— Очевидно, Убара нетерпелива, — заметил я.

— Да, Господин, — согласилась со мной рабыня.

— «Передай также ему, — сказала мне Убара, — что его письмо не могло не быть оценено по достоинству». «Да, Госпожа» — кивнула я, и тут она приказала: «Опусти голову к полу, рабыня». Я, конечно, повиновалась, и услышала, как она опустила свою вуаль. Об этом нетрудно было догадаться по тихому шелесту шёлка. «Ты можешь посмотреть» — сказала мне женщина. И я посмотрела, Господин! — сказала мне моя рабыня. — Я не то, что говорить, я вдохнуть не могла. Я была потрясена! Она оказалась красивее, чем я могла себе представить! Она оказалась красивее, чем я могла бы мечтать! Она оказалась красива до совершенства!

— В данном случае, твоё впечатление, несомненно, было функцией контекста, — заметил я, — Убара была в одеждах и вуалях, красивых и великолепных, кроме того, она Убара, а Ты просто рабыня, стоявшая перед ней на коленях. На самом деле, с такой ситуации впечатление с твоей стороны не может быть корректным.

— Но она очень красива! — стояла на своём Лавиния.

— Считается, что она является самой красивой женщиной Гора, — пожал я плечами, — но на Горе есть тысячи и тысячи невероятных красавиц, возможно даже миллионы, большинство из которых находится в ошейниках, где им и надлежит быть.

— Но конечно она — одна из самых красивых женщин на Горе! — заявила моя рабыня.

— И даже в этом я не уверен, — сказал я.

— Господин? — удивилась женщина.

— Она смазлива, — признал я, — и она дочь Убара, или точнее когда-то была ей. Подобные детали имеют тенденцию усиливать впечатление и поднимать репутацию в таких вопросах.

— Она, я уверена, одна из самых красивых женщин на Горе! — попыталась настаивать Лавиния.

— Я склонен сомневаться относительно истинности этого утверждения, — усмехнулся я. — Пожалуй, она привлекательная женщина, насколько я помню, и когда-то даже я нашёл её не лишённой интересности.

— Господин знает Убару? — испуганно спросила она.

— Это было давно, — отмахнулся я.

— А Убара может вспомнить Господина? — поинтересовалась Лавиния.

— Если она увидит меня, я думаю это возможно, — предположил я.

— И всё же она очень красива, — вздохнула моя рабыня.

— А вот это, я думаю верно, — согласился я.

В этом не была какого-либо противоречия. Одно дело быть очень красивой, и совсем другое — одной из самых красивых женщин на планете. Я, конечно, готов допустить, что Талена очень красива, и даже необыкновенно красива, но никто не заставит меня поверить в то, что она может быть включена в список самых красивых женщин Гора. Впрочем, я не собираюсь отрицать, что на невольничьем рынке она ушла бы по самой высокой цене, как того, что её альков по выходным дням был бы расписан на всю ночь ещё с утра.

— Но она так прекрасна! — воскликнула Лавиния.

— А Ты на мгновение представь себе, — посоветовал я, — что, она не свободна, и что она никогда не была Убарой. Предположи, что она всего лишь рабыня, одна из многих прекрасных невольниц, прикованная цепью к стене, так же, как и они. Или представь, что она выставлена напоказ в шеренге среди других рабынь, или стоит на четвереньках в караване скованная цепью за шею с другими такими же, проходит перед троном завоевателя. Показалась бы она тебе столь выдающейся в такой ситуации? Или другие девушки могли бы привлечь к себе больше внимания со стороны того или иного мужчины?

— Я понимаю, что Вы имеете в виду, Господин, — кивнула рабыня.

— Если бы она была пленённой Убарой, — продолжил я, — и продавалась бы с аукциона перед другими Убарами, то, несомненно, её цена была бы высока, возможно, перевалив за тысячи золотых тарнов. Но если бы она была никому не известной девкой, а только рабыней, одной из многих на цепи, среди других таких же, только самой собой, только женщиной, которая должна подняться на сцену по взмаху плети аукциониста, то какова была бы её цена?

— Я не знаю, Господин, — пожала плечами Лавиния.

— Возможно, два или три серебряных тарска, — ответил я на свой же вопрос.

— Господин шутит, конечно, — недоверчиво сказала она.

— Помни, что продаётся только она, а не её репутация, — сказал я. — Не её политическая важность, не символическая ценность от обладания ею, не её ценность как трофея, не её возможная историческая ценность, как некого интересного экземпляра чьей-нибудь коллекции или что-либо ещё в этом роде, но только она, только женщина, только одна из многих рабынь.

— Я понимаю, Господин, — прошептала Лавиния.

— И в такой ситуации, на мой взгляд, её цена — два, максимум три серебряных тарска, — предположил я.

— Возможно, — не стала спорить со мной Лавиния.

— Кстати, — заметил я, — не исключено, что Ты могла бы уйти по более высокой цене.

— Я? — ошеломлённо воскликнула женщина.

— Да, — усмехнулся я. — И не забывай держать колени в правильном положении.

— Да, Господин! — радостно заулыбалась она, торопливо расставляя колени как можно шире, и полюбопытствовала: — Вы действительно думаете, что я сравнюсь с Убарой в красоте?

— Да, — кивнул я, подумав, что было бы интересно посмотреть на них обеих, одетых в рабский шёлк, в страхе перед плетью торопливо семенящих босиком, возможно звеня колокольчиками, услужить своему господину, и надеясь, что их сочтут достойными потраченного времени.

— Спасибо, Господин! — обрадовалась Лавиния.

— Продолжай, — приказал я.

— Как Вы помните, — заговорила рабыня, — мне было позволено бросить взгляд на красоту Убары.

— Да, — кивнул я.

— А почему, кстати, она мне себя показала? — поинтересовалась она.

— Могу предположить, — пожал я плечами, — что она ревновала к тебе, и захотела, в некотором роде, внушить тебе страх перед её красотой.

— Я тоже так подумала, — призналась Лавиния. — Какое же она тщеславное существо!

— Она — женщина, — усмехнулся я.

— Да, Господин! — согласилась рабыня.

— Как и Ты сама, — напомнил я.

— Да, Господин! — засмеялась она. — Но, должна вам заметить, Господин, если она намеревалась произвести на меня впечатление, то это у неё получилось, поскольку на мгновение я даже потеряла дар речи. Это, кстати, понравилось Убаре. Она видела, что меня ошеломила её красота.

— То, что твой страх был не поддельным, — заметил я, — полностью совпало с нашими интересами.

— А Вы действительно думаете, что моя красота сравнима с её? — не удержавшись, задала мучивший её вопрос женщина.

— Конечно, — заверил я рабыню, — но предполагая, скажем, что вы обе стоите на рабском прилавке, или что вы обе прикованы цепью к кольцу, или что вы обе служите мужчине, или что-то ещё в этом роде.

— Значит если оценивать нас как двух женщин, то наша красота, действительно, сравнима? — уточнила она.

— Да, — кивнул я, и напомнил: — Продолжай.

— Когда я смогла собрать свои мысли в кучу и снова говорить, я сказала Убаре: «Но ведь красоту Леди Людмиллы, наверное, нельзя даже начать сравнивать с красотой Госпожой!».

— Ты снова решила пройти по лезвию ножа, — заметил я.

— Возможно, Господин, — улыбнувшись, признала рабыня, и продолжила: — «Она до мельчайших деталей, столь же красива, как и я» — заявила Убара.

— Это имеет смысл, — усмехнулся я.

— После этого, Господин, — продолжила Лавиния, — она улыбнулась, заметно обрадованная и, закрепив свою вуаль на прежнем месте, сказала мне, что меня немедленно пропустят к ней в любое время дня или ночи.

— Превосходно! — обрадовался я.

— Но я должна буду приходить, и уходить только через, неприметные боковые ворота, не больше, чем чёрный ход, — предупредила меня она.

Я кивнул.

— Затем, Убара хлопнула в ладоши, вызывая гвардейцев. Она что-то быстро сказала офицеру, подозреваю, что это имело отношение к её намерениям относительно моего доступа к ней. Уже через несколько инов меня снова вели по лабиринту коридоров в капюшоне и на двух поводках. От всего этого меня освободили только тогда, когда я оказалась по ту сторону ворот, на сей раз это были те же самые главные ворота, через которые я попала внутрь.

— Это логично, — кивнул я, — в конце концов, Ты ведь вошла через них.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Ты — теперь посредница в интриге, моя дорогая, — сообщил я ей.

Именно в этот момент до нас донёсся звон. Двенадцатый ан. Лавиния испуганно уставилась на меня.

— Пора, — бросил я. — Мы должны выходить.

Я встал и жестом указал, что рабыня должна сделать то же самое. Туника, точная копия тех, что носят государственные рабыни в Ара, уже была на ней, так же, как и ошейник, напоминавший государственный ошейник. Несколько дней назад я специально остановил на улице государственную рабыню и проверил её ошейник. «ВЕРНИТЕ МЕНЯ НАДСМОТРЩИКУ ЦЕНТРАЛЬНОЙ БАШНИ», гласила надпись на нём. Подняв короткий плащ, что был на Лавинии недавно, я накинул на плечи женщины, улыбнувшись про себя. Со стороны это было очень похоже на то, как мужчина, помогает молодой особе с её плащом или пальто. Правда, в данном случае было и одно немаловажное отличие. С этой особой я мог сделать всё, что захотел бы. Она просто принадлежала мне. Затем мы, сначала я, а после, через небольшой интервал времени, она, покинули нашу комнатку, снятую в инсуле Торбона на улице Деметрия, в районе Метеллан. Признаться, я был даже рад тому, что рабыни в Аре больше не носили колокольчиков. Это следствие крайне неудачной политики Коса направленной на феминизацию мужчин Ара, в надежде сделать их более управляемыми, в данном случае играло мне на руку. Никто на улице не мог разглядеть, что моя Лавиния, под своим плащом была одета в униформу государственных рабынь.

22. Мои планы осуществляются

— Дверь открывается, Господин! — прошептала Лавиния.

— Отойдём, — сказал я.

Мы находились позади большого театра, около одного из его чёрных входов. Лавиния отлично знала эту дверь. Здесь толпилось множество различных людей, главным образом сновавших туда-сюда рабочих, грузчиков и тому подобных личностей. Один такой товарищ протащил мимо нас двухколесную тачку, нагруженную всевозможными корзинами. Но помимо людей занятых делом хватало здесь и просто зевак, и что интересно, среди них было несколько свободных женщин, в одеждах, предлагавших самые разные касты и уровни достатка. Стояли даже два паланкина, рабы-носильщики которых откровенно наслаждались бездельем. Занавески обоих паланкинов, были слегка раздвинуты.

— Это — он! — выдохнула Лавиния, прижавшись спиной к стене, выпучив глаза, и вцепившись в письмо, которое держала перед грудью.

Прогуливающейся походкой я отошёл в сторону. Я с удовольствием остался бы поблизости, чтобы держать ситуацию под контролем, но решил, что будет разумно отойти подальше. Всё же я полагал, что передача сообщения пройдёт более гладко, если в пределах слышимости никого не будет.

Оказавшись на расстоянии в несколько ярдов, я обернулся, чтобы понаблюдать. Лавиния пока оставалась на том же месте, где я её оставил. Казалась, она впала в оцепенение. А заподозрил, что её сердце колотилось так, что в любой момент могло выскочить из груди. Судя по её, ходившей ходуном груди, она была в состоянии дикого возбуждения, если не ужаса. Она отчаянно стиснула послание. Я даже испугался, что она если не уничтожит его, то промочит насквозь, сжимая в потной ладони.

Нужный нам товарищ, в сопровождении двух других, появился из двери чёрного хода. Лавиния по-прежнему не могла двинуться с места.

Конечно, мне было любопытно понаблюдать за их маленьким столкновением, но пришёл я сюда не за этим, а главным образом за тем, чтобы защитить её, если бы это оказалось необходимым. Я не был уверен относительно того, что её подход и выступление, могли бы быть позволены. В конце концов, даже притом, что на ней были туника и ошейник государственной рабыни, она всё же оставалась всего лишь рабыней. Кроме того, она могла случайно вспомнить о тех днях своей свободы, когда её личность была священна и неприкосновенна, и вспыхнувшее в ней желание, эгоистичное и властное, могло бы привести её к некому конфузу, который мог вызвать негодование окружающих. Не стоило исключать и того, что кто-нибудь, развлечения ради, мог захотеть напомнить рабыне о её теперешней уязвимости и статусе, о её изменившихся условиях существования, о том, что она была теперь не той, кто должен был радоваться, а скорее той, кому предназначено приносить радость. Также, эта встреча могла воскресить в её памяти те дни, когда она была домашней рабыней в доме Аппания, а там она, будучи новообращённой рабыней, находилась не только в полной власти мужчин, но даже и практически всех рабынь. Это могло сформировать в ней привычку к тому, что её рассматривают её как низшее существо, или к зарождению в ней глухой злобы и расстройства. Соответственно, я предпочёл не выпускать женщину из виду. Само собой, у меня не возникло бы никаких претензий к человеку, пнувшему её или ударившему, если несильно, конечно. В действительности, такое обращение полезно для рабыни. Но я не хотел бы, чтобы ей была причинена какая-либо серьёзная травма. В конце концов, это могло бы снизить её цену.

Но Лавиния спала в ступор! Её неподвижность раздражала меня. Впрочем, с другой стороны, возможно, это было даже хорошо. Дело в том, что четыре или пять свободных женщин, из тех, что дежурили неподалёку, метнулись к нашей мишени и обступили со всех сторон. Остальные не отставали от них, но держались поодаль. Ну хоть паланкины так и остались на своих местах. У большинства поклонниц вуали, насколько я заметил, были приколоты небрежнее, чем это должно было бы быть. Многие из них, подходя, придерживали края подолов немного приподнятыми, что было довольно интересно, поскольку в переулке было сухо. Во всяком случае, я на их пути не обнаружил ни грязи, ни луж. Можно было не сомневаться, что они просто хотели избежать запылённости их одежд. Что интересно, подошли и несколько парней. Впрочем, эти, скорее всего, пришли, чтобы заглянуть в щель под неудачно, или наоборот удачно, закреплённой вуалью, или мельком увидеть, если окажутся достаточно бдительными, и если им повезёт, нечто большее, чем мелькание лодыжки. Честно говоря, я бы на их месте лучше пошёл на другую улицу и полюбовался на рабынь.

Я чуть не зарычал в расстроенных чувствах. Но с другой стороны, и это надо было признать, для Лавинии было бы неразумно, мчаться к актёру и конкурировать за его внимание со свободными женщинами. Это было бы чрезвычайно неблагоразумно с её стороны и даже опасно. Всё же она была в ошейнике.

А интересовавший нас мужчина был очень терпелив со свободными женщинами, обложившими его со всех сторон, а впрочем, что ещё он мог с этим поделать, учитывая его статус? Женщины стояли очень близко к нему, а некоторые даже не стеснялись трогать его. Глаза у всех сияли. Некоторые едва могли выговорить хоть слово. Объект нашего внимания был мужчиной высоким, и возвышался над ними чуть ли не на две головы. Наблюдая за этой картиной, я пришёл к выводу, что из них могла бы получиться прекрасная группа маленьких рабынь.

Бросив взгляд в сторону Лавинии, с неудовольствием заметил, что она по-прежнему стоит вплотную к стене, словно она была прикована к ней цепью за шею.

Спустя какое-то время те двое мужчин, что вышли вместе с актёром, очевидно применяя добрые слова, и конечно мягкие жесты, начали объяснять поклонницам, что Мило следует позволить продолжать его путь. Женщины, конечно, при этом очень довольными не казались. До меня донеслись их возмущённые и протестующие крики. Похоже, они считали, что им должны были предоставить несколько больше времени на то, чтобы потолкаться у своего кумира, потрогать его, выказать ему своё восхищение. Как это, так скоро им запретили наслаждаться лучами его славы, согреваться теплом его яркой улыбки? Наконец, они пошли на уступки и расступились, с тоской глядя ему вслед, когда мужчина всё же смог продолжить свой путь.

Я посмотрел на Лавинию. Та всё ещё не могла сдвинуться с места!

Кое-кто из женщин, оставшихся позади, всё никак не могли пришпилить на место свои вуали, точно их руки дрожали и не могли справиться с такой простой работой. И когда это их вуали успели соскользнуть со своих мест?

В этот момент некоторые из тех женщин, что проявили большую робость поначалу, не осмеливаясь приближаться к мужчине своей мечты, торопливо, одна за другой, бросились к нему, чтобы хотя бы на мгновение оказаться рядом со своим кумиром. Мило улыбался им, и даже поцеловал затянутую в перчатку руку одной из них.

Мужчина продолжал двигаться, направляясь прямо в мою сторону. Лавиния уже осталась далеко позади. Она там что, подумала, что я случайно приковал её к стене цепью? Бросив взгляд в её сторону, я сделал почти незаметный, но недвусмысленный жест. Рабыня немного отстранилась от стены, словно собираясь последовать за Мило и его сопровождением. Но в это самое время носильщик одного из паланкинов подошёл с боку к актёру и, встав на колени, указал на паланкин. Лавиния снова попятилась к стене. Меня уже немало напрягала, и её нерешительность, и сложившаяся ситуация в целом, но, конечно, я не хотел, чтобы она пыталась конкурировать в этих вопросах с обитательницей паланкина, которая была, несомненно, богатой свободной женщиной. Во всяком случае, этот паланкин, как мне показалось, был не из тех, что арендуют, как и его носильщики не походи на рабов сдаваемых в наём. Всё чего смогла бы добиться Лавинии в данной ситуации, это быть избитой этими самыми носильщиками, и остаться валяться где-нибудь в пыльном переулке в луже своей крови. Пожалуй, такой судьбы я для неё не желал.

Какое-то время я стоял в переулке, наблюдая за ситуацией. Женщина в паланкине должно быть была действительно богатой, или, по крайней мере весьма состоятельной особой. Двое мужчин, сопровождавших Мило, даже отошли так, чтобы он мог поговорить с владелицей паланкина тет-а-тет. Вскоре, актёр склонил голову и приложился губами, к пальцам, появившейся между занавесками паланкина, маленькой ручки, затянутой в перчатку.

Но, похоже, это не понравилось обитательнице другого паланкина. У неё, кстати, судя по декору, стилю и закрытости паланкина состояние было не меньше, чем у первой. И ещё я отметил, что помимо рабов-носильщиков её сопровождала пара свободных мужчин. Интересно, не случалось ли иногда между носильщиками этих двух паланкинов потасовок, по наущению их владелиц, конечно. Я предположил бы, что это не было невозможным. Однако, казалось бы, сегодня всё происходило относительно пристойно.

Когда актёр, наконец, попытался продолжить свой путь этот второй паланкин медленно и плавно повернулся в его направлении. Это чем-то напомнило мне исследующие движения гореанской девятижаберной болотной акулы. Я снова сделал нетерпеливый жест в сторону Лавинии. Но какой беспомощно обезумевшей вдруг показалась мне эта красотка!

Меж тем, Мило и его сопровождающие прошли мимо меня. На какое-то короткое мгновение наши глаза встретились, и актёр моментально отвёл взгляд. Через несколько инов меня миновал второй паланкин, настойчиво удерживаясь в фарватере Мило и его маленькой группы поддержки. Наконец и Лавиния оставила стену и начала робко следовать за паланкином и его предполагаемой добычей. Когда она поравнялась со мной, я схватил её за руку и, оттянув в сторону, поинтересовался:

— Что с тобой происходит?

— Я жду подходящей возможности, Господин! — ответила рабыня, глядя не на меня, а вслед компании удаляющейся по улице.

Я выпустил её руку, в общем-то, отлично понимая, что у меня не было никаких оснований для того, чтобы сердиться на неё. В данный момент у неё, простой рабыни, действительно не было никакой подходящей возможности подойти к намеченной цели. Думаю, что скорее это мои действия были несколько непоследовательными, обусловленными моими опасениями относительно того, что она могла испортить игру, или же чем-то более простым, например, эмоциями или волнением, или, возможно, моими мечтами поскорее, а главное успешно закончить наше дело.

Лавиния, едва освободившись от моего захвата, поспешно рванула вслед за паланкином и его предполагаемой добычей.

Я внезапно вперился взглядом в парня стоявшего неподалёку от меня, который, едва заметив это принялся рассматривать вдруг заинтересовавшие его сколы в черепице соседних крыш. Когда он закончил исследование этих архитектурных изысков, он снова встретился со мной взглядом.

— Ну и? — осведомился я.

— Это была государственная рабыня, — пожал он плечами.

— Клеймёная шлюха есть клеймёная шлюха, даже если она принадлежит государству, — усмехнулся я.

— Верно, — согласился мой нежданный собеседник.

— У тебя какие-то возражения? — поинтересовался я.

— Не то чтобы возражения, — заверил меня он, — просто, как-то не принято приставать к ним, когда они находятся при исполнении своих поручений.

— И что, Ты думаешь, что ночью, когда они сидят на цепи, государство ласкает их? — спросил я.

— Нет, конечно, — засмеялся он.

Участь государственной рабыни можно считать одним из худших жребиев для женщины. Большинством рабынь это обычно расценивается как чрезвычайно незавидное рабство. Безусловно, их иногда делают доступными для рабов-мужчин, охранников или работников. Конечно, некоторым из государственных рабынь, обычно девушкам необычной красоты, везёт больше, и их используют на государственных банкетах для обслуживания и развлечений. Но даже там государственные служащие чаще используют специально обученных банкетных рабынь, арендованных в компаниях занимающихся этим бизнесом целенаправленно или, в некоторых случаях, даже девушек от собственных садов удовольствий Убара.

— Спасибо за твоё замечание, — поблагодарил я.

— Да пустяки, — пожал он плечами, и мы оба посмотрели вслед Лавинии, быстро семенившей прочь от нас вдоль по улице.

— Смазливая, — прокомментировал мой собеседник.

— Точно, — не мог не согласиться я, а затем повернулся и пошёл по той же самой улице.

Честно говоря, особого раздражения я не чувствовал. Несомненно горожанин принял Лавинию за государственную рабыню. Это обнадёживало, и помимо того, было своеобразным комплиментом Фебе как швее, каковое умение она приобрела только после того как оказалась в ошейнике. Кроме того, он напомнил мне, что многие, и в частности стражники, могли бы неодобрительно отнестись к приставанию к такой девушке в тот момент, когда она исполняет свои обязанности. Подобная политика, кстати, препятствует таким рабыням получать простое, но столь желанное для них женское удовлетворение, связанное с ласками в цепях рабовладельца. Для них зачастую бывает трудно не то, что устроить себе свидание, а даже вступить в короткую связь одним из самых быстрых способов, просто повернувшись спиной к мужчине, задрав подол и наклонившись перед ним. Впрочем, в моей ситуации такая политика оказалась полезной. В силу этих неписаных правил, как мне казалось, у меня появлялась возможность, в случае необходимости, ненавязчиво защитить Лавинию, не вызывая при этом слишком больших подозрений к себе и своим действиям, в частности не позволяя идентифицировать меня самого, как её вероятного владельца. Как знать, может я просто гражданин с высокоразвитым чувством гражданского долга, или, что не менее вероятно, забияка, ищущий повода, чтобы с кем-нибудь подраться?

Через несколько енов, уже на улице Авлос, неподалёку от тупика Тарна, я увидел, что один из свободных мужчин, сопровождавших паланкин, ускорился и догнал Мило и его двух компаньонов. Лавиния держалась примерно в тридцати — сорока ярдах позади паланкина. Сам я отставал от своей рабыни ещё ярдов на десять или около того. Остановившаяся группа ожидала прибытия паланкина, который теперь двигался самым что ни наесть величественным способом, носильщики вышагивали внушительно и неспешно, как это бесспорно приличествует достоинству обитательницы паланкина. Через пару мгновений паланкин был опущен на мостовую, на теневой стороне улицы Авлоса, около стены, сплошь покрытой театральными афишами, часть из которых, была наклеена поверх других, а часть замазана краской или наполовину сорвана.

Тут стоит отметить, что в большинстве случаев рекламные объявления, уведомления и прочие анонсы которые можно увидеть на стенах домов в гореанских городах, как бы так помягче выразиться, не вполне законны. Некоторые из этих объявлений могут быть написаны владельцами определенных таверн или их агентами, и восхвалять прелести различных рабынь. Признаться, мне иногда было интересно, задумываются ли те мужчины, что мимоходом просматривают такие рекламки, перечисляющие, скажем, очарование какой-нибудь Тани или Сильвии, из такой-то и такой-то пага-таверны, над возможностью того, что это могли бы быть бывшие свободные женщины Ара, возможно женщины до недавнего момента недоступные, надменные и тщеславные, за которыми многие напрасно пытались ухаживать, не исключено даже, что они сами. Зато теперь, став рабынями, эти женщины сами, под угрозой плети, должны делать всё возможное и невозможное, чтобы как можно лучше услужить мужчинам. Более того, они могли даже устроить себе покупку одной из них, конечно не для того, чтобы освободить её, как говорится: «только дурак покупает рабыню, чтобы освободить её», а затем, чтобы привести её в свой дом и держать только для себя. Впрочем, несмотря на запреты, надписи на стенах домов в общественных местах гореанских городов, таких как рынки и термы, можно встретить повсеместно. И хотя эти надписи имеют главным образом предсказуемый характер, имена, признания в любви, обвинения врагов, ругательства и так далее, среди них, по крайней мере, на мой взгляд, попадаются настоящие шедевры. Например, частенько поэты используют стены, чтобы, так сказать, опубликовать своё произведение. Говорят, хотя я и не знаю, какая доля правды в этих слухах, что Пентилик Таллюкс, в честь которого назван большой театр, частенько записывал свои стихи именно на стенах. Само собой, его первые читатели тоже не особо стеснялись, и писали на тех же стенах свои комментарии к его стихам, и даже редактировали их. Боюсь, только, что немало таких критиков и редакторов позже находили в крови под этой самой стеной. Насколько я знаю, есть немало историй о том, что сам Пентилик Таллюкс, произведения которого знамениты своей сдержанностью и изысканностью, был замешан во многих скандалах подобного рода. В одной из таких истории говорится, что он лично убил семерых мужчин в одних только официальных поединках.

Ещё стоит добавить, что название улицы Авлос можно перевести улица Флейты. В прежних рукописях я уже упоминал о ней именно в контексте улицы Флейты, но, как мне кажется, правильнее будет её называть именно «Авлос». Так называлась флейта в древней Греции, и это же название, вместе с самим инструментом, перекочевало и в гореанский. Так что во избежание путаницы, просто будем помнить, что улица Авлос и улица Флейты — это одна и та же улица, на которой расположен большой театр, названный в честь Пентилика Таллюкса. Тут надо отметить, что музыка флейты играет чрезвычайно важную роль в гореанском театре, настолько важную, что имя флейтиста обычно указывается на театральных афишах сразу после имени исполнителя главной роли или исполнителей, если таковых несколько. Более того, зачастую флейтист не только находится на сцене, но и сопровождает исполнителей, подчеркивая речи музыкальным фоном. Это одна из традиций гореанского театра, которая способна передать настроение городской улицы, полёт на тарне, отчаяние оказавшихся на спасательном плоту или ветра пустыни. Различные манеры исполнения способны передать и выразить различные эмоции. Какие-то подходят для любовных сцен, другие для сцен баталий и так далее. Наконец можно упомянуть, что «Авлос» — это ещё и гореанское мужское имя. В этом нет ничего нового и незнакомого, ибо это присуще любым языкам. В любой стране можно встретить людей с фамилиями типа Смит — Кузнецов, Купер — Бондарев, Чандлер — Свечников, Карпентер — Плотников, Картер — Возницин и тому подобным происходящих от профессий. То же самое касается фамилий образованных от названий местности, таких как Гэмпшир, Лэйк — Озеров, Хольм — Островков, Ривер — Речников, и фамилий появившихся от названия предметов: Стоун — Каменев, Хаммер — Молотков, Рок — Утёсов.

Носильщики и сопровождавшие его свободные мужчины, а также и компаньоны актёра отошли в сторону от паланкина, оставив Мило и даму, которая, по-видимому, хотела бы быть уверенной в конфиденциальности их переговоров, тет-а-тет. Интересно, этому актёру всегда приходится выдерживать такой натиск разгорячённых женщин по пути из театра до дома своего владельца Аппания из Ара. Естественно, когда паланкин остановился, Лавиния сделала то же самое, и, конечно, замер и я в нескольких ярдах позади неё. Пока Мило был занят беседой с обитательницей паланкина, один из свободных мужчин, тот самый, который забегал вперёд, чтобы задержать актёра и его компаньонов, обратил внимание на Лавинию и начал к ней приближаться. Рабыня, должно быть, заметив это, испуганно обернулась и бросила на меня полный мольбы взгляд, который я предпочёл не заметить. Тогда женщина, повернувшись, начала возвращаться обратно по Авлос, в направлении меня, но тут же замерла, услышав резкий окрик:

— А ну стоять, рабыня!

На мгновение я испугался, что она может запаниковать и бросится бежать. Конечно, никаких шансов убежать у неё не было, уже через мгновение, и она была бы сбита с ног и избита. Впрочем, если бы её не поймал бы этот мужчина, то ей бы досталось уже от меня не далее, как сегодня вечером, прежде всего за неповиновение команде отданной свободным человеком. Такое поощряться не должно. Однако к моему облегчению, Лавиния замерла на месте, хотя было очевидно, что на какое-то мгновение она была напряжена от страха, но у неё хватило здравого смысла повернуться и встать на колени, причём, она учла, что приближавшийся к ней был мужчиной, её колени раздвинулись в соответствующее положение. Одним из преимуществ этой позы, помимо её общей пригодности и её эффекта на женщину, является то, что она обычно весьма умиротворяюще действует на мужчин. Насколько я понял, этот мужчина заметил её присутствие около театра, а также вероятно отметил и то, что она следовала за ними, или, что более вероятно, за тем, за кем следовали они сами. Конечно, я исключал той возможности, что он просто решил скоротать время ожидания, отведя рабыню в сторону, в ближайший простенок, например, прислонить спиной или грудью к стене и немного развлечься. Честно говоря, я бы даже не подумал возражать против этого, если бы в дополнение не возникло какой-либо опасности повреждения моей собственности. Тем более что это полностью согласовалось бы с её ролью государственной рабыни, о которых известно, что они не склонны противодействовать такому вниманию, более того, за ними закрепилась устойчивая репутация особ всячески его провоцирующих. Я ранее упомянул, что городские власти вообще мало заботятся о сексуальных потребностях своих государственных рабынь. Во всяком случае, они, как кажется, довольно редко уделяют внимание тому, чтобы сделать что-либо для удовлетворения их очень реальных, и очень глубоких потребностей. С другой стороны, какое значение это может иметь, если эти женщины — просто рабыни? Но при этом, и это надо признать, государственные рабыни продаваемые частным владельцам зачастую приносят хорошие прибыли. Они жадно стремятся стать рабынями частного владельца, которому они могли попытаться служить с небывалым совершенством и преданностью, лишь бы у них была надежда, что тот проявит некое внимание, пусть самое минимальное, к качеству их жизни. Конечно, прежде всего, это касается внимания к тому удовлетворению, которым их мог бы наградить мужчина. Вот только, когда товарищ подошёл поближе, я разглядел недвусмысленно враждебное выражение его лица, что заставило и меня самого занять позицию несколько ближе. Наконец, он встал перед Лавинией, стоявшей на коленях и дрожавшей от страха. От фигуры мужчины явно веяло угрозой. Рабыня даже попыталась расставить колени ещё шире. Теперь уже можно было достаточно определённо сказать, что в его намерения, совершенно очевидно, входило защитить интересы его работодательницы, в том смысле, в каком он их понимал. Короче, он собирался прогнать Лавинию прочь. Вот только это уже входило в противоречие с моими интересами. Он уже замахивался, чтобы ударить рабыню, когда я шагнул к нему. В тот момент, когда его рука начала опускаться, я перехватил её за запястье, и удержал в воздухе.

— Ай! — вскрикнул мужчина от удивления, гнева и боли.

Я выпустил его руку, лишь когда он прекратил вырываться.

— Ну и что всё это значит? — сердито проворчал он, потирая запястье. — Ты чего вмешиваешься?

— А Ты чего вмешиваешься? — нетерпеливо потирая кулаки, спросил я.

— Я? — озадаченно переспросил мужчина, отступая на шаг назад.

— Ты вмешиваешься в поручение государственной рабыни, — указал я.

— Но она преследует нас! — попытался оправдаться мой оппонент.

— Уверен? — поинтересовался я.

— Ну, хорошо, — сразу пошёл он на попятный, — не нас, другого.

— Кого именно? — уточнил я.

— Его, — ответил мужчина, ткнув пальцем в направлении паланкина.

— А какое тебе до этого дело? — полюбопытствовал я.

— Моя работодательница не одобрила бы её преследования, — сказал он.

— Хочешь сказать, что твоя работодательница — рабыня опасающаяся конкуренции? — усмехнулся я.

— Нет! — воскликнул мужчина. — Она — Леди!

— Да-а? — насмешливо протянул я.

— Это не имеет значения, — раздражено бросил он.

— Неужели, её хозяин ещё не дал ей имя? — осведомился я.

— Вы же видите, что она несёт записку! — буркнул мой собеседник, кивая на Лавинию.

— Дай-ка эту записку мне, — велел я рабыне.

— Это личное сообщение! — сообщила она, но стоило мне протянуть руку, и она безропотно отдала мне листок бумаги.

— Ерунда, — сказал я, заглянув в письмо и вернув его Лавинии.

— Дайте мне посмотреть! — потребовал мужчина.

— Ты не веришь мне на слово? — нетерпеливо осведомился я.

— Нет! — отрезал он.

— Ну тогда, защищайся! — довольно усмехнулся я, засовывая руку под тунику.

— Я безоружен! — опешил мой оппонент. — По закону мы граждане Ара не можем носить оружие.

— Тогда давай уладим наши разногласия на кулаках, — предложил я.

— Да Вы же пьяны! — воскликнул он, отступая ещё на шаг.

— Если это так, тогда у тебя преимущество, — заметил я.

— Это непристойно для свободных мужчин, скандалить перед рабыней, — попытался отвертеться он.

— Так я её сейчас отошлю отсюда, — сказал я.

— Нет-нет, — встревожился мужчина. — От неё нет никакого вреда.

— Ты собирался задержать её, не позволив ей выполнять обязанности? — осведомился я.

— Нет, — замотал он головой. — Конечно, нет!

— Слава Талене, Убаре Ара, — сказал я.

— Да, слава Талене, конечно! — поддержал меня мой собеседник.

— Слава Серемидию, первому министру Убары, старшему капитану, командиру таурентианцев, Мирону Полемаркосу с Темоса и Луриусу из Джада, Убару Коса тоже слава! — перечислил я.

— Да-да, — поспешил заверить меня он, — слава им! Слава им всем!

— Слава толстому тарлариону! — провозгласил я.

— Если Вы того желаете, — сказал мужчина, — то, конечно!

— А Ты очень славный малый, — заметил я.

— Пытаюсь быть близким по духу, — проворчал он.

— Думаю, что стоит завести знакомство с вашей леди, — сообщил ему я.

— Нет, не стоит! — выпалил мужчина.

— Но надо же пожаловаться на твоё вмешательство в исполнение обязанностей государственной рабыни, — усмехнулся я.

— Она в данный момент беседует! — указал он.

— А мне-то что до этого! — отмахнулся я.

— Не надо её прерывать! — потребовал он.

— А может, Ты хочешь меня остановить? — поинтересовался я.

— Нет! — заверил меня он, повернулся и поспешил к паланкину.

— Рекомендую, — сказал я Лавинии, — обогнуть эту компанию и перехватить с нашу цель перед тупиком Тарна, по пути домой.

Насколько я понимаю это его обычный маршрут. Кроме того, всем будет казаться, что это я отослал тебя, торопя уделить внимание твоему поручению.

— Да, Господин, — кивнула женщина.

— Засунь письму под тунику, — добавил я. — Достанешь только тогда, когда возникает подходящий момент.

— Да, Господин, — сказала она, быстро поцеловала листок бумаги и спрятала его под туникой.

— Эта письмо слишком хорошо написано, чтобы потерять, — улыбнулся я.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила рабыня.

Всё-таки она сама написала это послание, само собой в соответствии с моими директивами и задачами. Мы с Марком какое-то время пытались спорить над каждой фразой, на затем бросили это занятие, и в конечном итоге, Лавиния составила всё сама. Получилось чувственно, лирично, нежно, пикантно и трогательно. В общем это было отчаянное, просительное письмо от очень умной, глубоко женственной, чрезвычайно уязвимой и полной потребностей женщины, безнадёжно влюблённой, нетерпеливо ожидающей подходящего момента, чтобы отдать всё своему любовнику. Признаться, мы с Марком были поражены тому, какую превосходную работу выполнила Лавиния. Практически, получилось почти, как если бы она написала письмо от своего собственного имени, и не как часть нашей интриги. Только Феба не казалась удивленной, а просто улыбнулась. Она, кстати, тоже сделала пару замечаний, относительно написания некоторых букв, но, поскольку оказалось, что такой стиль был распространён в почерках Ара, Марк в целом поддержал Лавинию. Почерк Форпоста Ара, по понятным причинам, практически мало чем отличался от того, который был распространён в Аре. Конечно, некоторые различия в говоре имеются, но даже они столь незначительны, что выявить их сможет только очень опытный лингвист. Например, если речь Марка привлекла бы пристальное внимание на Тиросе или Косе, или даже в западном бассейне Воска, то она совсем не выделялась из общего фона в Аре.

— Надеюсь, Ты поняла, почему я не позволил тому мужчине ударить тебя? — спросил я.

— Чтобы защитить меня, Господин? — предположила она.

— Не совсем, — сказал я. — Есть другие причины, куда более значимые. Во-первых, соображения подходящести. Например, несмотря на то, что наказать тебя может и должен любой свободный мужчина, особенно в определенных случаях и при определенных обстоятельствах, в данный момент мне это не показалось ни таким случаем, ни таким стечением обстоятельств. Фактически, Ты являешься моей собственностью, и как Ты, наверное, понимаешь, в первую очередь я буду решать следует ли ударить тебя или выпороть, когда Ты того заслужила или мне этого могло бы захотеться, а не другие.

— Да, Господин, — согласилась рабыня, с трудом сглатывая комок в горле.

— Во-вторых, — продолжил я, — я не хочу, чтобы Ты предстала перед нашим другом с, скажем, красной щекой, раздутой окровавленной губой, или синяком под глазом. Это могло бы вызвать определённое недоверие.

— Я понимаю, Господин, — вздохнула она.

Я мазнул взглядом по улице Авлос. Паланкин всё ещё оставался на прежнем месте.

— Сейчас тебе следует поторопиться, чтобы обойти это место, — сказал я Лавинии. — Наш друг вскоре должен освободиться. Его беседа с леди в паланкине, хотя она, скорее всего, этого пока не осознаёт, вот-вот закончится.

— А что, если я не смогу это сделать, Господин, — внезапно всхлипнула женщина.

— Не понял, — уставился я.

— Что, если я умру от страха, даже не посмев приблизиться к нему?

— Я готов пойти на такой риск, — заверил её я.

— Господин! — возмутилась она. — Я серьёзно!

— Сомневаюсь, что Ты сможешь умереть от страха при подобных обстоятельствах, — усмехнулся я, — но если у тебя это всё же получится, то мне просто придётся найти на эту роль другую девку.

— Я поняла, — вздохнула рабыня.

— Так, теперь успокойся, — сказал я ей. — Как видишь, больше нет ничего, из-за чего стоило бы волноваться.

— Я уже почти успокоилась, — заверила меня она.

— Кто Ты? — спросил я, присев перед ней.

— Рабыня, — ответила она.

— Что-то ещё? — уточнил я.

— Только это. Рабыня, и ничего больше.

— Именно это Ты должна помнить, — тихо, но твёрдо сказал я ей. — Когда он приблизишься к нему, просто помни о том, в уме, в сердце и в животе, что Ты — рабыня, и ничего больше.

— Я понимаю, Господин, — попыталась улыбнуться она сквозь слезы.

— Я не сомневаюсь, что у тебя всё получится, — заверил её я, — но если у тебя не получится, то уже Ты можешь не сомневаться, что дома тебя ждёт суровая порка.

— Теперь я не думаю, что потерплю неудачу, Господин, — через силу улыбнулась Лавиния.

— Молодец, — похвалил я, вставая на ноги.

— Вы так добры, — сказала она, и мне послышалась некая издёвка в её голосе.

— Кажется, Ты действительно хочешь быть избитой, — заметил я.

— Нет, Господин! — поспешила заверить меня она.

— Хватит терять здесь время, рабыня, — рявкнул на неё я и, махнув рукой вдоль по улице Авлоса в обратную от паланкина сторону. — Пошла отсюда! Займись своими обязанностями!

— Да, Господин! — воскликнула она и, вскочив на ноги, торопливо посеменила назад по Авлос.

Я решил, что для неё будет лучше нести письмо под туникой, чтобы оно не привлекало внимания. Например, свободный мужчина заметил его. Было волне разумно нести послание в руке, когда мы надеялись, что Лавиния окажется в состоянии доставить его немедленно, скажем, на заднем дворе театра, но теперь-то выяснилось, что ей придётся немного подождать, как минимум пока наш артист не доберётся до тупика Тарна. Впрочем, если я предприму кое-какие действия, то он там окажется довольно скоро.

Повернувшись, я посмотрел на паланкин, и уже через пару мгновений я был подле него.

— А ну в сторону, — бросил я красивому собеседнику дамы, стоящему там.

— Ой! — вскрикнула женщина, сидевшая внутри, отпрянув от занавески.

— Этого-то я и боялся, — сказал свободный мужчина тот, с которым я говорил на улице, всего несколькими енами раньше.

Красавчик, конечно, спорить не стал, и просто отступил в сторону. А если бы я решил настоять, то он бы ещё и на колени должен был встать передо мной. В конце концов, он был рабом.

— Что всё это значит! — воскликнула женщина, торопливо поднимая вуаль, и удерживая ей перед лицом.

— Вот этот приятель, — заявил я, ткнув пальцем в мужчину, в перепалке с которым я совсем недавно поучаствовал, — помешал государственной рабыне исполнять обязанности.

— Подите прочь! — возмутилась женщина в паланкине.

— Просто я подумал, что вам неплохо было бы знать об этом, — объяснил я.

— Избейте его! — приказала она своим сопровождающим.

— Это может быть не разумно, — сообщил ей один из них, поглядев на второго, который, судя по их обмену взглядами, полностью подтверждал это предположение.

— Что, никто не защитит свободную женщину? — возмущённо спросила она.

Её смазливый собеседник, в этот момент, как мне показалось, проявил неуверенность. Возможно, он даже рассматривал вариант своего вмешательства. Во избежание нежелательных, так сказать, последствий, хотя это и было довольно грубо с моей стороны, учитывая его несомненную известность и талант, хотя последнее могло бы быть спорно, я просто скомандовал:

— На колени!

Мило выполнил мою команду немедленно.

— Ох! — выдохнула женщина в тревоге, увидев своего красавчика на коленях.

Двое его сопровождающих, которые оба были свободными мужчинами, в этот момент начали понемногу двигаться в нашу сторону, но мне хватило одного угрожающего взгляда, чтобы они, посмотрев друг на друга, решили сыграть роль статистов. В конце концов, с какой стати они должны были возражать против законного приказа, озвученного свободным человеком тому, кто по большому счёту был всего лишь рабом?

— Атакуйте его! — потребовала женщина от своих свободных сопровождающих.

— Он вооружен! — сообщил ей тот, с которым я уже свёл знакомство.

Честно говоря, на самом деле, как раз сегодня я вооружен не был. Всё же, я вышел в город не в униформе и без нарукавной повязки служащего вспомогательной стражи. Это было бы не разумно, поскольку могло привлечь лишнее внимание. Но зато возникала опасность быть остановленным стражниками, как кадровыми, так и вспомогательными, и подвергнуться аресту за нарушение официального запрета относительно несанкционированного ношения оружия в городе, того самого запрета, который бросил горожан во власти любого вооруженного, кому на этот запрет было наплевать. Когда я сунул руку под тунику, я просто хотел создать у моего противника впечатление, что там у меня скрыто оружие. И тот не замедлил именно это и предположить. Разумеется, будь я вооружён на самом деле, я не стал бы демонстрировать им этого.

— Подите прочь! — снова закричала на меня женщина. — А то я прикажу своим носильщикам избить вас!

— Ты натравишь на меня своих рабов? На свободного человека прямо на улице? — уточнил я.

Ей глаза блеснули яростью.

— Ты кто? — спросил я.

— Это не ваше дело! — закричала женщина.

— Просто, как мне кажется, стражникам это было бы интересно, — усмехнулся я.

— Убирайтесь! — потребовала она.

— Они наверняка захотят установить, кто мог приказать рабам напасть на свободного человека, причём виновного только в том, что он решил сообщить о проступке, — заметил я.

— Прочь! — заверещала обитательница паланкина.

— Кроме того, — добавил я, — если я выпущу кишки нескольким из этих приятелей, как Ты тогда домой вернёшься? Не думаю, что тебе захочется идти пешком по улицам. Так ведь и тапочки можно испачкать.

Такие тапочки были обычной обувью свободных женщин. Зачастую это было целое произведение искусства, прекрасно выделанное и украшенное замысловатыми вышивками. С другой стороны, рабыни чаще всего ходят по улицам босиком, иногда с чем-нибудь на лодыжке, обычно на левой. Это могут быть несколько петель шнура, ножной браслет, тонкая цепочка и так далее.

— А ещё у меня появился вопрос, — усмехнулся я, — о чём это Ты тут общалась с рабом?

— Ох! — задохнулась она от гнева.

— Не думаешь, что гвардейцы могут заинтересоваться и этим? — поинтересовался я.

— Животное! — возмущённо бросила женщина.

— Но тогда возможно, Ты тоже рабыня, — предположил я.

— Животное! — закричала она на меня.

— Ты часом не заклеймена? — решил уточнить я.

— Нет! — возмутилась она.

— А почему нет? — спросил я.

— Слин! Слин! — запричитала женщина.

— Ага, значит, всё-таки не заклеймена, — усмехнулся я.

— Конечно, нет, — заявила сидевшая в паланкине, — я не заклеймена!

— Понятно, — кивнул я. — Ты просто рабыня без клейма.

— Слин! — в бессильной злобе заплакала она.

— Нисколько не сомневаюсь, что таких как Ты много, — заметил я.

— Слин! Слин! — заверещала женщина.

Но в этот момент я дотянулся до её вуали, и сдёрнул с неё этот лоскут ткани, обнажив лицо женщины. Она отчаянно вцепилась в свою вуаль, оказавшуюся в моей руке, но я держал её крепко, и у неё не было никаких шансов. Более того, пытаясь вырвать вуаль, женщина не могла воспользоваться капюшоном для того, чтобы хоть как-то прикрыть своё лицо, руки были заняты. Она, недоверчиво и ошарашено уставилась на меня, её глаза сверкали от ярости. Лицо, кстати, хотя и было искажено гневом, оказалось небезынтересным, прекрасно сформированным и изящным.

— А Ты смазливая, рабыня, — сообщил я ей.

Женщина, с криком обиды и гнева, выпустила вуаль, сжалась в паланкине и закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от меня. Ее голова теперь была склонена к полу паланкина, а колени плотно сжаты. Лицо-то она скрыла, зато натянувшиеся одежды сокрытия превосходно обрисовали её фигуру.

— И с фигурой у тебя всё в порядке, — констатировал я. — Было бы интересно посмотреть, как она могла бы выглядеть в лоскутке рабского шёлка.

— Домой! — выкрикнула женщина. — Несите меня домой!

Один из свободных мужчин, её сопровождающих, тот самый, с которым, я уже имел возможность пообщаться, махнул рукой носильщикам, и те подняли паланкин и начали движение. Уже на ходу мужчина задёрнул занавески, но я не сомневался, но что он, прежде чем сделать это, успел заглянуть внутрь и составить своё мнение относительно особенностей фигуры женщины находившейся внутри, и того, как они могли бы смотреться если были подчёркнуты рабским шёлком.

— Окинув взглядом мужчину стоявшего передо мной на коленях, я бросил:

— Ты можешь подняться.

Он встал, что интересно.

— На колени, — зло прорычал я, не скрывая своего раздражения.

Мужчина немедленно снова опустился на колени. Было заметно, что он немало поражён происходящим.

Двое его сопровождающих дёрнулись было к нам, но тут же замерли как вкопанные, остановленные моим предупреждающим взглядом.

— Вы что, не знаете, кто это? — удивлённо спросил один из них.

— Раб, — констатировал я, и повернувшись к Мило сказал: — А теперь давай попробуем ещё раз. Ты можешь подняться.

— Да, Господин, — ответил он. — Спасибо, Господин.

Сказав это, мужчина поднялся на ноги, и кротко встал рядом со мной. Кажется, многие из присутствовавших при этой сцене, потеряли дар речи.

Насколько я понял, и для самого Мило это не было повседневным опытом. Раб, конечно, не должен устно отвечать на всякое разрешение или распоряжение, но ожидается, что его поведение будет находиться в соответствии с определённым этикетом повиновения.

— Можете продолжать свой путь, — бросил я всем троим, освобождая их от моего присутствия.

— Пойдём, — сказал один из тех двоих мужчин рабу, и они, держась плотной группой, не теряя времени даром, направились вдоль по Авлос.

Краем я отметил, что актёр не стал почтительно отвечать на призыв сопровождающего, но затем, я решил, что это было не моим делом. Если эти двое были склонны относиться к рабу так, словно он мог бы не быть рабом, то, какое мне до этого дело. Я решил, что мне не стоит беспокоиться по этому поводу, ведь в данной ситуации взаимодействия со мной лично не было. Кроме того, за время пребывания в этом мире мне приходилось, хотя, что и говорить, довольно редко наблюдать ситуации, в котором рабыни казались мне, по меньшей мере, недостаточно почтительны к своему хозяину. В таких случаях, конечно, далеко не каждый захочет узурпировать прерогативы владельца, даже если тот оказался слабаком. Всегда есть надежда на то, что он, в конечном итоге, поймет, что должно быть сделано и возьмётся, наконец, за плеть. Само собой любая гореанская рабыня рано или поздно, возможно после возрождения мужественности в её владельце, или после очередной продажи, или даже пройдя через несколько рук, оказывается под безупречной дисциплиной. Так это обычно бывает на Горе. Только один может быть господином. Актёр, кстати, один раз оглянулся и довольно озадаченно посмотрел на меня, а потом продолжил свой путь держась рядом со своими сопровождающими. Подозреваю, что ему уже течение очень долгого времени никто не напоминал о том, что он был рабом. Похоже, что Аппаний позволил этому выскочить из его головы. По-моему, это было бы грубой ошибкой с его стороны. Но в любом случае я не видел причины вмешиваться в их дела, особенно в свете моих планов. Теперь они не должны были потратить много времени на то, чтобы добраться до тупика Тарна. Между прочим, я укоротил их беседу со свободной женщиной в паланкине, а, следовательно, сэкономил им несколько енов. Впрочем, я не ожидал и ни желал от них какой-либо благодарности за это. В какой-то момент в памяти всплыло лицо свободной женщины в паланкине. Уверен, благодаря мне у неё появился повод кое о чём подумать. Возможно, сейчас её терзало любопытство относительно того, на что она могла бы быть похожей стоя на сцене аукциона, и какого характера могли бы быть предложения цены за неё.

Лавиния была хорошо осведомлена об обычном маршруте Мило от театра до дома Аппания, и она должна была перехватить его по пути, у тупика Тарна. Повернувшись на восток, я быстрым шагом направился к вдоль по Авлос. Таким образом, я, казалось бы, двигался бы в направлении противоположном тому, в котором ушёл Мило и два его компаньона. Впрочем, я намеревался, сделав короткую петлю по параллельной улице, снова возобновить контакт с ними, и продолжать двигаться на некотором расстоянии позади, чтобы проконтролировать, как пройдёт из встреча с женщиной предположительно являющейся государственной рабыней, по крайней мере, исходя из её одежды. Через несколько енов я подошёл к тупику Тарна, почти не отставая от актёра при этом. Свернув с улицы Авлос, и возможно уверившись, что их никто не преследует, они явно замедлились. Тупик Тарна — улица достаточно широкая, или, точнее будет сказать, достаточно широкая для улицы гореанского города. Она расположена в нескольких кварталах к востоку от Авлос, и с утра до полудня превращалась в своеобразный овощной и фруктовый рынок. Разнообразные лотки и прилавки жались к южной стороне улицы, представлявшей собой практически одну сплошную решётку, густо увитую плетями винограда. По ту сторону этих решёток располагались дома богатых горожан. Тень от ограды предоставляла защиту от палящих лучей солнца для разложенных на прилавках продуктов, а также и для продавцов и пешеходов. Многие улицы гореанских городов, кстати, почти всегда погружены в полумрак из-за их узости и нависающих стен зданий. Результатом этого становится то, что далеко не всегда можно понять в какой стороне находится солнце и, соответственно, легко потерять ориентацию, причём как в пространстве, так и во времени суток. Да ещё и тот факт, что не у всех улиц есть общепринятые или как-либо отмеченные названия, добавляет путаницы. Для того кто живёт в данном районе, это, конечно, больших неудобств не представляет, но для чужака, или просто для человека незнакомого с районом, это становится чрезвычайно запутывающим обстоятельством. В подобной ситуации достаточно интересным кажется то, что большинство гореанских муниципалитетов не только не пытается привнести некий порядок этот кажущийся хаос, но и вполне намеренно сопротивляется даже попытке этого. Однако здесь всё просто, и дело даже не столько в типичном почтении гореан перед традициями, сколько в том что этот беспорядок, по крайней мере, как предполагается, предоставляет некоторое преимущество с точки зрения обороноспособности. Например, бывали случаи, когда отдельные отряды армии вторжения в том или ином городе, буквально терялись в лабиринтах улиц, в итоге оказываясь неспособными собраться, сконцентрироваться и достичь поставленных целей. Рассказывают даже о ситуации, когда вражеская армия уже покинула город, в то время как некоторые из групп всё ещё оставались в городе, потеряв связь с основными силами, не один день бродя по переулкам и пытаясь выбраться. Нет нужды объяснять, что во время войны такие изолированные контингенты — зачастую ожидает незавидная судьба. Многие из таких заблудившихся групп больше никогда не воссоединились со своими товарищами, уничтоженные обороняющимися. Разумеется, захватчики обычно стараются найти проводников, знакомых с городом. Кстати, во многих городах попытка вынести карту города за его пределы считается преступлением. Немало народу попало в каменоломни, шахты или скамьи галер пойманные с такими картами.

Я держался примерно ярдах в пятидесяти позади группы из трёх интересовавших меня мужчин, которые неспешно приближались к тупику Тарна с востока. За всё время я так и не обнаружил никаких следов Лавинии. Но вот, наконец, среди мешанины света и теней, мне удалось вычленить её фигурку, стоявшую около стены где-то в семидесяти ярдах впереди и справа, перед восточным краем ряда зарешеченных оград, вдоль которых обычно шумел утренний рынок. Очевидно женщина, после того, как проскочив переулками обогнула группу Мило с юга, поспешила сюда. Таким образом, она гарантировала, что не разминётся с нашим другом. Кроме того, у неё появилось время, чтобы подготовиться и вернуть самообладание. Лавиния стояла на коленях у стены, около рабского кольца. Как ей и подобало. К тому же, это добавляло нюанс к тому эффекту, который её внешность оказывала на всех мужчин, которые видели её и могли по достоинству оценить её красоту, ошейник и рабское кольцо, располагавшееся на одном уровне с шеей рабыни. К таким кольцам, рабовладельцы зачастую привязывают или приковывают цепью своих невольниц, если им необходимо уделить внимание своим дела в другом месте. Меня порадовало, что у Лавинии хватило ума на то, чтобы не притвориться, что бы она была прикреплена к кольцу «желанием господина», поскольку в этом случае её отход от кольца, мог бы вызвать удивление или ненужные вопросы. Есть много способов прикрепить девушку к кольцу «желанием господина». Один из них, довольно типичный состоит в том, чтобы поставить её спиной к стене, протолкнуть её правую рука сквозь кольцо и обхватить ей левое запястье. В другом, не менее типичном случае, рабыню ставят на колени боком к стене, и аналогичным образом расставляют пропустить правую кисть через кольцо и обхватить левую руку. Однако самым простым и возможно самого распространённым способом «связывания желанием господина», причём не только к кольцу, можно считать простой приказ девушке схватить левое запястье правой рукой за спиной. Нет нужды говорить, что каким бы развлечением, удовольствием или удобством это не представлялось её хозяину, сама рабыня будет вынуждена в отчаянии и страхе стремиться удержать это положение, причём даже в то время, как мужчина уделяет ей внимание, типичное для доминирования. Кстати, большинство рабовладельцев, в такой ситуации, предпочло бы просто связать или сковать невольнице руки за спиной. Этот способ недвусмысленно даёт ей понять, что её сопротивление окажется бесполезным, что она беспомощна и у неё нет ни единого шанса на побег, и теперь она может без боязни и колебаний, полностью открыть себя для радости покорения, восторга завоевания и счастья капитуляции.

Когда компания трёх человек, красавчика актёра и двух его сопровождающих, оказалась в нескольких ярдах от рабыни, она легко и изящно поднялась на ноги. Мужчины, конечно, отметили это движение, как несомненно и то, что обратили внимание на женщину ранее. Конечно, довольно трудно для стоящей на коленях рабыни, да ещё для такой красотки, даже учитывая то мельтешение света и тени в этом месте стены, быть незамеченной и проигнорированной. Их глаза на мгновение встретились, а затем женщина быстро опустила голову. Однако этого короткого контакта хватило, чтобы мужчины остановились. Своим взглядом Лавиния смогла передать им, что она ждала их и хотела бы приблизиться к ним. Двое сопровождающих Мило удивлённо посмотрели друг на друга. Ожидавшая их девушка несомненно была государственной рабыней. Такая вполне могла бы доставить сообщение от кого-то из Центральной Башне, скажем, даже от одной из многих свободных женщин из окружения Убары. Не исключено также и то, что они могли вспомнить, что она следовала за ними от самого театра. Понятно, что рабыня не могла располагать своим временем по своему усмотрения. Людей вокруг было немного. Фактически, можно было сказать, что улица была пустынна. Продавцы уже свернули рынок. Жарко было даже под затянутыми виноградом решётками. Держась на приличном удалении от них, я прислонился к ограде, в нескольких ярдах от дверного проема. Не думаю, что меня было бы легко рассмотреть, а тем более узнать, в том камуфляже света, теней и свисавших вокруг меня виноградных плетей. К тому же между мной и ими, оставались несколько столбов, державших решётки.

Меж тем Мило что-то сказал своим компаньонам и те немедленно отступили. Признаться, это заинтриговало меня. Могло показаться, что он не хотел, чтобы к этой встрече было обращено какое-либо официальное внимание, или, по крайней мере, желал, чтобы содержание разговора оставалось в секрете, хотя бы в теории.

Я не сводил глаз с женщины, шагнувшей к рабу. Быстрыми семенящими шажками кротко опустив голову Лавиния приблизилась к Мило. Руки она держала по бокам, ладонями назад, немного разведёнными в стороны. Оказавшись около него, она немного приподняла голову, похоже, едва осмеливаясь встретиться с ним глазами, а затем опустилась перед ним на колени, и как перед господином исполнила почтение, уткнувшись головой в мостовую прямо перед его позолоченными сандалиями. Конечно, проявление подобного уважения было не совсем подобающим, в конце концов, они оба были рабами, но, раз уж она была женщиной, а он мужчиной, то такое почтение можно быть расценивать просто как преклонение женского начала перед мужским. Однако в данном случае прекрасно исполненное почтение, естественное почтение рабыни перед её владельцем, было сделано перед мужчиной, который не только не был её владельцем, но и сам был рабом. Я нашёл это весьма интересным. Она что, решила, что принадлежала ему? Вообще-то она не должна была выполнять такое почтение в данном контексте. Прежде всего, этого не требовали ни обычаи, ни законы. К тому же, поскольку Мило ей не владел, не ожидал встречи с нею, то у него не было возможности обговорить детали её отношения к нему, например, он не мог предупредить мою рабыню о своих предпочтениях относительно манеры появления перед ним, характера ритуалов уважения или подчинения, которые он мог бы ожидать от неё и так далее. В конце концов, он был всего лишь рабом, и в этом плане недалеко ушёл от неё самой. В действительности, рабыни зачастую ведут себя довольно жестоко по отношению к рабам-мужчинам, насмехаясь над ними или дразня. Правда после этого рабыне остаётся только надеяться, что она не окажется закованной в наручники и брошенной ему в клетку, с плетью, привязанной к её шее, ибо в таком случае он превращается в её господина.

Лавиния посмотрела на актёра, и в её глазах блеснули слёзы. Судя по его реакции в этот момент он явно узнал стоявшую перед ним рабыню. Похоже, Мило хорошо запомнил её, прежде свободную женщину, которую он лично соблазнил и завлёк в сети своего владельца, Аппания. Мужчина казался ошеломлённым. Я не знал, чем именно было вызвано его состояние. Было ли это просто удивление от того, что он встретил Лавинию здесь снова, столь неожиданно. Или его удивил её ошейник. А возможно причиной его реакции было внезапное осознание невероятного преобразования, которое произошло в ней, того, что простая свободная женщина, которую он завёл в ловушку, вдруг стала столь удивительно возбуждающей и красивой. Не исключено, что имели место все причины. Внезапно Лавиния, по-видимому, не в силах преодолеть искушения, задрожав, легла перед ним на живот, и потянулась губами к его сандалиям, а затем робко и просительно, словно боялась, что её могут ударить или пнуть, принялась покрывать поцелуями и облизывать ноги Мило. Не знаю, кто из нас в этот момент был более поражён я сам, или тот товарищ, которому было адресовано это внимание. Вообще-то я ожидал, что рабыня просто встанет перед ним на колени и передаст ему послание. И всё! Честно говоря, я до конца не был уверен, что ей позволят сделать даже это. Я не исключал того, что её могли просто отбросить ударом со своей дороги, если не сам Мило, то кто-нибудь из его сопровождающих. В конце концов, она было всего лишь рабыней. Если бы всё произошло именно так, то я бы даже не стал вмешиваться, поскольку это могло бы дать повод связать меня с ней, чего я, на данном этапе всячески стремился избежать. Конечно, я не ожидал, что она могла бы быть подвергнута чему-либо большему, чем это является естественным или соответствующим для рабыни. Однако я был готов вмешаться в случае, если бы мне показалось, что есть шанс того, что она могла бы быть обезображена или получить серьёзную травму. В конце концов, она обладала определённой ценностью на рынке, и мне бы не хотелось, чтобы с ней произошло нечто, что могло бы снизить её цену.

Лавиния медленно перетекла в положение в коленях, но держа голову внизу, продолжила облизывать и целовать ноги стоящего перед ней мужчины. Затем она начала подниматься выше, перенеся внимание на его голени и икры. На мгновение женщина оторвалась от своего занятия и снова посмотрела вверх. Казалось, что Мило не мог даже пошевелиться, настолько он был ошеломлён и поражён происходящим. Даже с того места где стоял я был заметен блеск слёзы в глазах и на щеках рабыни. Не получая отпора рабыня положила руки на его ноги и начала целовать его колени, и затем и выше. Теперь она стояла на коленях перед ним, почти выпрямившись, почти прижимаясь к нему, её руки любовно обхватили его ноги, её голова была покорно склонена, её тело тряслось, словно от рыданий. Она снова подняла лицо и посмотрела в глаза мужчины. Похоже, что в мире не существовало никакого другого места, в котором ей так страстно хотелось бы очутиться. Лавиния опустила голову, и вернулась к прежнему занятию. Теперь она изысканно целовала и облизывала бока его бёдер. Казалось единственным в её жизни желанием, её счастьем, предназначением и судьбой, было служить ему и дарить удовольствие. Интересно, она, правда, подумала, что была его рабыней? Тогда женщина снова подняла на него глаза, на сей раз умоляющие. Я заметил, что те двое, что остались не у дел, обменялись встревоженными взглядами. Этот красавчик, что был в какой-то опасности? Какой риск мог быть вовлечён в происходящее, который мог бы быть ясен для них, но не заметен для других? Лавиния прижалась лицом к пурпурной ткани сбоку, целуя и облизывая бёдро мужчины, обрисовывая губами и языком нижнюю кромку туники. В этот момент один из сопровождающих рванулся вперёд и с сердитым криком схватил рабыню за волосы.

— Похотливая рабыня! — рявкнул он, отшвыривая женщину в сторону.

Она с криком боли упала на бок на мощёную камнем улицу. Мужчина, однако, не успокоился и, подскочив к ней, свернувшейся в калачик и старавшейся стать как можно меньше, пнул ещё дважды. При каждом ударе Лавиния отчаянно вскрикивала. Когда тот оставил её в покое, женщина приподнялась на правом бедре, опираясь ладонями в мостовую, и посмотрела на них. Наш красавчик, по-прежнему не шевелился. Он оставался там, где стоял, казалось, впав в ступор.

— Прочь, похотливая рабыня! — прорычал один из компаньоном Мило.

— Убирайся! — заорал на неё второй.

В этом момент Лавиния стремительно встала на колени, расставив их в надлежащее положение, подходящее для той рабыни, которую можно использовать для удовольствия мужчин, потянулась к своей тунике, и вытащив оттуда скрытое до поры до времени послание, протянула его актёру. Один из двух сопровождающих шагнул вперёд, чтобы взять листок бумаги, но Лавиния отдёрнула руку, сжав письмо в своём крошечном кулаке, и прижала его к себе. Она энергично замотала головой, в жесте отрицания. Не трудно было догадаться, что сообщение должно было быть доставлено только рабу лично в руки. Мужчина протянул было к ней руку снова, но рабыня опустила голову к земле, на этот раз, приняв скорее обычную позу почтения или стояния на коленях перед плетью, прикрывая письмо своим телом.

— Нет, Господин! — донеслось до меня. — Простите меня, Господин!

— Шлюха! — заорал на неё мужчина, и опять пнул её.

— Подожди, — остановил его другой, спросил обращаясь к рабыне: — Ты выполняешь чей-то приказ?

— Да, Господин! — ответила Лавиния. — Послание может быть отдано только одному человеку и только ему!

— Отлично, — пробурчал второй. — Передавай.

Тогда женщина с благодарностью встала и, подойдя к рабу, опустилась перед ним на колени. Но как здорово у неё получилось встать на колени! И как хорошо она смотрела на ноги Мило, хотя тот был всего лишь рабом. Лавиния протянула письмо мужчине, опустив голову вниз между её поднятыми руками, предлагая листок бумаги, точно таким же способом каким рабыня предлагает вино и себя саму своему владельцу. Кажется, даже у Мило перехватило дыхание, настолько потрясён он был той красоткой, что это исполнила. Признаться, я почти испугался, что он может упасть, настолько красивой она была. Подозреваю, что никогда прежде перед ним не стояла на коленях такая женщина. В этот момент, как мне показалось, он начал ощущать славу и ликование, правильность и совершенство, всю полноту власти своего доминирования. Я не мог не отметить, что Лавиния передала актёру письмо так, словно это было её собственное послание, с мольбой предлагаемое ему от её собственного имени, а не от кого-то другого, для кого она была просто скромным курьером. Впрочем, письмо-то это она сама написала. Но, тем не менее, я был изрядно озадачен её поведением. И одновременно я был необыкновенно впечатлён им. Я сам до сего момента даже не подозревал, что она была настолько красива.

— Ты доставила своё сообщение, шлюха! — раздражённо бросил ей один из мужчин. — Теперь проваливай отсюда!

— Да, Господин! — отозвалась рабыня.

Он занёс руку, словно собираясь отвесить ей пощёчину.

— Да, Господин! — повторила она и, встав на ноги, не этот раз совсем не так изящно как прежде, ввиду поспешности, проскользнула мимо меня, удаляясь на запад от тупика Тарна.

Понятно, что ей уже не хотелось наслаждаться дальнейшим вниманием любимого актёра. Теперь она была униженной, трижды пнутой рабыней. Не думаю, что мужчина действительно намеревался ударить её ещё раз, скорее он просто угрожал сделать это. Однако этой угрозы оказалось вполне достаточно, чтобы заставить её поспешить прочь от этого места, где она могла бы, если не поспешила прочь отсюда получить по щеке и возможно не один раз сильной мужской рукой. Вряд ли ей хотелось носить на своём прекрасном лице алые отпечатки пятерни мужчины.

— А она ничего, симпатичная, — заметил один из них, тот, который вёл расспросы, глядя вслед Лавинии.

— Но она — всего лишь женщина, — проворчал другой, тот, который угрожал ей пощёчиной.

— И рабыня к тому же, — усмехнулся первый.

— Так ведь именно они самые симпатичные и лучшие, — указал второй.

— Это точно, — кивнул первый. — Никакого сравнения.

Красивый раб стояла на улице, около решётки, с любопытством глядя вслед уходящей рабыне. В его руке, совершенно забытый, был зажат листок бумаги. Казалось, что он не мог оторвать глаз от удаляющейся женской фигуры. Меня мучил вопрос, не могло ли случиться так, что он нашёл её интересной, тем самым, наиболее глубоким интимным способом, которым мужчина может заинтересоваться женщиной, с точки зрения его интереса к ней как к рабыне? Я надеялся, что нет. На мой взгляд, это могло бы разрушать мои планы.

— Прочитай письмо, — напомнил один из мужчин, выводя Мило из задумчивости.

Рассеянно, как будто потеряв интерес ко всему в мире, за исключением теперь уже ставшей крохотной фигурки рабыни, спешащей прочь от этого места, актёр открыл послание. Очевидно, читать он умел, на что собственно я и рассчитывал. В конце концов, он был высоким рабом. К тому же, для него было бы достаточно трудно быть известным актером, не имея возможности изучить детали своей роли не имея возможности читать сценарий. Разумеется, хватает и таких актеров, что читать не умеют, а свои роли запоминают на слух. Это в особенности касается женщин, так как большинство женских ролей на гореанской сцене, за исключением тех, что в высоком театре исполняются мальчиками или мужчинами, играется рабынями, многие из которых просто не грамотны. Кроме того, и это известный факт, скальды на севере, и не только они передают свои саги из уст в уста. Вообще, среди гореан хватает тех, кто так и не научился читать, из-за чего многие магазины, мастерские и прочие места общего пользования используют различные символы и знаки, чтобы как-нибудь подоходчивее идентифицировать место своего бизнеса. Например, большая деревянная фигура изображающая кубок паги будет висеть у двери таверны, кузнец у своей мастерской нарисует молот и наковальню, если увидишь иглы с ниткой, то перед тобой магазин портного и так далее. И кстати, мне частенько приходилось встречать на Горе людей чрезвычайно умных, но при этом не умевших читать. Безграмотность, или, если сказать помягче, неспособность читать и писать, не считается на Горе одним из признаков глупости. Подобные казусы во многих случаях скорее связаны с кастовой структурой и культурными традициями. Некоторые воины, как я указывал ранее, похоже, полагают, что для них несколько недостойно, чтобы уметь читать, или, по крайней мере, читать бегло. Возможно, всё дело в том, что такое умение относится скорее к прерогативам писцов. Предназначение у воина одно, а у писца — совсем другое. В конце концов, никто же не ожидает, что писец будет владеть мечом. Но тогда, почему мы должны ожидать, что воин владеть пером? Превосходный пример подобного подхода — каста музыкантов, которая, в целом, постоянно сопротивляется многочисленным попыткам развить и стандартизировать систему записи музыки. В результате, песни и мелодии передаются внутри их касты изустно от одного поколения к другому. «Если что-то стоит играть, то оно стоит того, чтобы его запомнить» — говорят музыканты. Лично я подозреваю, что они просто боятся слишком широкого распространения знаний их касты. Врачи, что интересно, возможно по подобной же причине, предпочитают вести свои записи, используя архаичный гореанский, который для большинства гореан и вовсе непостижим. Многие мастера, кстати, держат такие детали как технологии создания различных видов стекла или металлов, вообще, в зашифрованном виде. Торговые правила на Горе пока ещё не дошли до представления таких вещей как патенты и авторские права. Такие понятия в этом мире, конечно, существуют, но они находятся в муниципальном праве, соответственно, относятся к местной юрисдикции.

— О чём там говорится? — спросил один из сопровождающих.

— Это личное послание, — ответил ему раб, сжимая письмо в руке, — и, я боюсь, слишком личное.

— Дай посмотреть, — попросил другой мужчина.

— Для всех будет лучше, если единственными, кто это увидит, будем мы с Аппанием, — покачал головой Мило, лицо которого почему-то казалось бледным и потрясённым.

— Ну и ладно, — пожал плечами его товарищ, отстраняясь от него, видимо по реакции раба поняв, что в данном случае лучше не настаивать.

— Это настолько это важно? — спросил второй мужчина.

— Боюсь, что да, — признался актёр.

— Пошли-ка лучше домой, — предложил первый.

И они направились на восток, забираясь дальше в тупик Тарна, прижимаясь к решётками правой стороны улицы, которая в данный момент была теневой стороной. Кстати, обычно гореане стараются придерживаться левой стороны улиц и дорог, что, вполне, объяснимо, ведь большинство людей является правшами. В этом случае вооружённая рука оказывается повёрнутой в сторону незнакомца. Что интересно, на Земле исторически сложилось так, хотя это не особенно актуально для Гора, поскольку большинство гореанских предметов одежды не имеют пуговиц, что мужские рубашки, куртки, пальто и прочая одежда имеют пуговицы справа, так, чтобы одежда имела открытие вправо. Дело в том, что ножны ножа или меча правша обычно носит слева, выхватывая оружие поперёк тела в направлении слева на право. Таким образом, ни рука, ни рукав, ни гарда клинка не зацепится за край одежды, что могло бы воспрепятствовать приведению оружия в боевое положение. Впрочем, на Горе подобный подход сохраняется в различных предметах одежды, имеющих булавки, броши и тому подобные аксессуары. Также у разновидности мужской туники с запахом один борт накладывается на другой подобным образов, по-видимому, по той же причине. Воины, в ситуациях опасности, обычно носят ножны на левом плече, придерживая их левой рукой, чтобы мгновенно выхватить меч правой, отбросив ножны и перевязь в сторону, чтобы забрать позже, если будет кому. Очевидно, что ножны, подвешенные к ремню, не только являются неудобством в бою, но ещё и могут зацепиться за что-нибудь, быть захвачены противником и использованы им в своих интересах.

Я проконтролировал, что они ушли, и только после этого покинул своё укрытие. Признаться, до сего момента я даже не был уверен, что раб покажет письмо Аппанию. Но теперь, поскольку передача послания произошла при свидетелях, чего я изначально не предполагал, то казалось очень вероятным, что он именно так и поступит. Впрочем, мои планы, конечно, в том виде, в котором я их составлял на первом этапе, и не требовали, чтобы письмо было передано Аппанию. Магнат, конечно, являлся значительной фигурой в моих планах, но не на данном этапе. Интрига с письмом не предполагала участия Аппания. Дело могло быть сделано как с ним, так и без него.

Направившись на запад от тупика Тарна, я уже через несколько енов был в заранее оговоренном месте рандеву с Лавинией, на улице Варик, к западу от Авлос. Заняв позицию около одного из дверных проёмов, и принялся осматриваться. Понятно, что женщина не должна была праздно слоняться где-то поблизости, поскольку это могло привлечь внимание. Скорее всего, что она время от времени проходила туда-сюда по улице, а потом скрывалась в таком же закутке, на некотором расстоянии от меня в том или ином направлении. Подозреваю, что Лавиния за то время, что меня не было, уже несколько раз прошла мимо этого места. Я собирался первым делом после встречи скрыть женщину, заведя её в укрытие одного из дверных проемов, под тем плащом, что она носила прежде, а теперь лежавшим в моём мешке. После этого можно было спокойно возвращаться домой. Правда, когда я, наконец, увидел её, все планы вылетели из моей головы. Я поражённо замер от осознания того, насколько красивой о очаровательной она была.

— Господин, — выдохнула Лавиния.

— Сюда, — сказал я, кивая на дверной проём.

Едва рабыня оказалась в прикрытом от посторонних глаз месте, как я нетерпеливо схватил её за плечи, повернул лицом к себе и припечатал её спиной к правой стене.

— Господин? — прошептала женщина.

Я, продолжая удерживать её за плечи, и плотно прижимая к стене, заглянул в её глаза. Очень приятно так держать женщину. Трудно было не заметить, так и не успевшие просохнуть, следы слёз на её щеках. Значит, она плакала даже после того, как покинула тупик Тарна.

— Тебе повезло, — улыбнулся я, — что тебя не избили напоследок.

— Да, Господин, — всхлипнула она.

— А ещё Ты не лишена привлекательности, — заметил я.

— Спасибо, Господин, — зарделась рабыня.

Немного отстранившись, но не ослабляя захвата, я окинул её оценивающим взглядом.

— Даже в таком наряде, — добавил я.

— Спасибо, Господин.

Недавние предписания, касавшиеся одежды государственных рабынь, конечно, привели к тому, что невольницы оказались одетыми довольно скромно. Правда, в конечном итоге, та предполагаемая цель косианцев, которую они ставили перед собой, принимая это решение, а именно снижение сексуальной энергии мужчин Ара, их феминизация и большая управляемость, достигнута не была. Куда сильнее влияет на мужчин то, что женщина — рабыня, а не то во что она одета. В конце концов, рабовладелец сам может одеть на свою рабыню в то, что ему понравится. То, что женщина — рабыня, может удвоить, утроить и даже более того, сексуальный интерес и желание мужчины. Это, кстати, оказывает не менее значительный эффект, а порой и просто поразительный эффект на сексуальность порабощенной женщины. Причины этого, конечно, лежат в нашей природе.

— Господин сердится на меня? — опасливо спросила Лавиния.

— Отступи от стены, — приказал я её, отпуская её плечи. — Повернись, прижми ладони к стене. Стой так. Не двигайся.

— Да, Господин, — вздохнула она.

И в этот момент я дотронулся до неё.

— О-ох, — протяжно простонала женщина, отчаянно пытаясь не шевелиться.

— А Ты всё ещё горячая, — констатировал я.

— Простите меня, Господин, — дрожащим голосом проговорила Лавиния.

— Не нужно за это просить прощение, — усмехнулся я. — Быть горячей похвально для рабыни. Скорее её могут наказать плетью, если она не будет таковой.

— Да, Господин, — сказала женщина, с трудом проглатывая слюну.

— И, если я не ошибаюсь, ещё совсем недавно, — заметил я, — Ты была возбуждённая и мокрая.

— Не сердитесь, Господин, — попросила рабыня.

Какой возбуждающе соблазнительной она была в тупике Тарна! Насколько притягательно прекрасно она там выглядела! Меня даже охватило дикое желание мчаться к ней, схватить и бросить спиной на камни и использовать для своего удовольствия. Само собой, у меня хватило выдержки и здравого смысла этого не делать. В конце концов, это могло пустить насмарку все мои планы.

— Не сердитесь на меня, Господин! — снова сказала она.

— Кому Ты принадлежишь? — спросил я.

— Вам, Господин, — ответила рабыня.

— А может кому-то ещё? — уточнил я.

— Никому больше! — заверила меня она.

Я окинул её оценивающим взглядом.

— Рабыня надеется, что её господин не серится на неё, — проговорила Лавиния.

Тогда я снова взял её за плечи и притянул к себе почти вплотную, но не прижимаясь. Подержав невольницу так несколько инов, я услышал её тихий стон. Затем она повернула голову вправо и попыталась посмотреть на меня.

— Ты чувствуешь мою близость? — осведомился я.

— Да, мой господин, — прошептала рабыня.

— И это тебя возбуждает? — поинтересовался я.

Она краем глаза взглянула на мне и сказала:

— Да, Господин.

— И Ты не можешь ничего поделать с этим? — спросил я.

— Ничего, Господин, — признала женщина, отводя взгляд.

— И на моём месте мог быть любой другой мужчина, — заметил я.

— Да, Господин, — согласилась она.

— Но я — твой владелец, — напомнил я.

— Да, мой Господин, — подтвердила Лавиния.

— А Ты — рабыня, — сказал я.

— Простите меня, Господин.

— Я никоим образом не влияю на тебя, — пояснил я ей. — Просто, твоя сексуальность вырвалась из-под твоего контроля, и взяла тебя под свой.

— Да, Господин, — испуганно прошептала она.

— Не бойся, — успокоил я её. — Для рабыни уместно быть сексуально отзывчивой, живой и энергичной.

— Да, Господин, — не стала отрицать женщина.

— Более того, это даже требуется от неё, — напомнил ей я.

— Да, Господин.

— Ты же не хотела бы повстречаться с плетью за недостаток в тебе огня, не так ли?

— Нет, Господин! — замотала она головой.

— Тогда больше об этом не думай, — посоветовал я. — Теперь Ты сама должна хотеть сдаться своим самым глубоким потребностям и желаниям, своим самым глубинным и беспомощным страстям, тем истинам, что до настоящего времени скрывались в самых тайных закоулках твоего живота.

— Отведите меня куда-нибудь, Господина, и возьмите там! — вдруг попросила Лавиния. — Возьмите меня!

— А Ты не заметила, что я уже отвёл тебя куда-нибудь? — поинтересовался я, разворачивая к себе лицом.

Женщина дикими глазами уставилась на меня. Я же, удерживая её за плечи, поднял и прислонил спиной к стене.

— Господин! — взмолилась она, глядя на меня сверху.

Прижав её к стене своим телом, я подхватил её тело руками под бёдра и за талию, и начал медленно опускать вниз. Едва наши лица оказались на одном уровне, Лавинией обхватив меня руками за шею, прорыдала:

— О-о, да, Господин! Я отдаюсь вам, как рабыня, как ваша рабыня!

Я удерживал её в течение пары енов, а может больше, трудно контролировать время в такие мгновения.

— Ай-и-и! — выкрикнул я.

— Я ваша, — простонала женщина, — я ваша рабыня!

— Да, — выдохнул я. — Да, Ты — моя.

Внезапно, почувствовав чьё-то присутствие позади меня, я обернулся. Стражник. Из кадровых полков, а не из вспомогательных отрядов, как я. Причём мне совершенно не знакомый. Но главное он не выглядел озлобленным.

— Аупф! — шумно выдохнул я, немного приподняв Лавинию, и поставив её на ноги.

Женщина так и не разжав своих рук, поцеловала меня в плечо. Уверен, она узнала о наблюдавшем за нами мужчине даже раньше меня.

— Разве тебя не научили, что в присутствии свободного мужчины Ты должна вставать на колени? — спросил я её.

Рабыня мгновенно выпустила меня из своих объятий, смущённо одёрнула тунику и опустилась на колени, разведя их широко в стороны.

— А надсмотрщик знает, где Ты прохлаждаешься? — поинтересовался стражник у Лавинии.

— Нет, Господин, — потупившись, ответила та.

— Хорошенькая, — прокомментировал мужчина.

— Спасибо, Господин, — довольно улыбнулась женщина.

— Эти государственные шлюхи как всегда в своём репертуаре, — усмехнулся стражник.

— О-о? — удивлённо протянул я.

— Правда, мне больше нравилось, когда они звенели колокольчиками, — добавил он.

— Было очень мило, — поддержал я его.

— Кроме того, это помогало отслеживать их по переулкам, простенкам и дверным проемам.

— Несомненно, — признал я.

Стражник окинул взглядом Лавинию, тут же опустившую голову.

— Подозреваю, что по ночам им одиноко в своих цепях, — заметил он.

— Не могу не согласиться с этим, — кивнул я.

— У неё есть обязанности, — напомнил мужчина. — Не задерживай её здесь надолго.

— Мы уже уходим, — заверил его я, и стражник повернулся и неторопливой походкой направился на юг по улице Варик.

Лавиния дрожала. Мне даже пришлось помочь ей встать на ноги. Затем я накинул на неё короткий плащ. Однако тут мне пришла в голову мысль показавшаяся интересной и заманчивой. Поддёрнув ту часть туники рабыни, что была выше пояса, вверх, я отрегулировал подол её одежды так, чтобы она стала рабски короткой. Точно также я приспособил и плащ. Теперь он только-только прикрывал нижнюю кромку её туники. Правда, плащ женщине пришлось удерживать самой, собранным у горла, заодно скрывая приметный ошейник. Таким образом, то, что рабыня носила предмет одежды, напоминающий тунику государственной рабыни, не было видно, и её ноги вопреки намерениям косианцев, оставались нахально и восхитительно обнажены.

— Я передала послание, — сообщила мне Лавиния.

— Знаю, — кивнул я.

— Вы видели? — испуганно спросила она.

— Да, — улыбнулся я и, видя, как рабыня задрожала и опустила голову, поспешил успокоить: — Не бойся.

— Я ничего не могла поделать с собой, — прошептала она.

— Не вижу в этом ничего критичного, — сказал я.

Она набралась смелости и посмотрела на меня.

— Ты — рабыня, — напомнил я ей.

— Да, Господин, — с некоторым удивлением согласилась она. — Это так. Я — рабыня. Теперь я стала рабыней.

— Ты возражаешь? — уточнил я.

— Нет, Господин, — улыбнулась женщина. — Я люблю это!

— Ты хорошо выполнила свою часть работы, и даже превосходно, — похвалил я её. — Я доволен.

— Спасибо, Господин! — поблагодарила она.

Осторожно выглянув из дверного проема, я осмотрелся. Стражника нигде не было видно. Фактически, улица была пустынна.

— Пора возвращаться в инсулу, — сказал я.

— Я буду следовать за своим господином? — поинтересовалась рабыня.

— Нет, — усмехнулся я. — Ты пойдёшь впереди.

— Да, Господин, — понимающе улыбнулась она.

23. Доставить сообщение

— Пусть на этот камень нагадят тарларионы! — разорялся тучный мужчина. — Пусть его заблюют пьяные урты!

Он схватил Домашний Камень Форпоста Ара с доски, на которой тот до этого лежал. Доска покоилась на двух перевернутых чанах, того вида, который обычно используется в инсулах. Шоу происходило в парке Центральной Башни, окружавшем, эту самую башню.

— Даже каменные джарды не выбрали бы этот омерзительный обломок скалы, чтобы колоть на нём кости! — закричал толстяк.

Его изречение вызвало волну смеха среди охранников и нескольких других зевак, собравшихся у ограждавшей место демонстрации Домашнего Камня, верёвки. На самом деле, часть мужчин собралась здесь именно в ожидании этого своего рода шоу, устраиваемого толстяком уже несколько дней подряд. Похоже, и охрана уже запомнила этого товарища и всячески подбадривала его своими криками. Позади устроившего шоу мужчины уже собралась целая очередь из тех, кто пожелал вступить в круг и посостязаться с ним в остроумии и сквернословии, а заодно выразить своё презрение к «Северному изменнику», как именовали теперь Форпост Ара на досках информации.

— Я должен убить его! — зло прошипел мне Марк.

— Ты пообещал этого не делать, — раздражённо напомнил я ему. — Вот и будь любезен выполнять свои обещания.

— Моя честь требует от меня этого, — с самым мрачным видом заявил Марк, и его рука потянулась к рукояти меча.

— Вздор! — бросил я, перехватывая его руку.

— Я должен! — зашипел он, выкручивая запястье из моего захвата.

— Нисколько! — настаивал я, крепче сжимая пальцы.

Признаться, теперь меня в серьёз охватила тревога. Если гореанину в голову пришла мысль о том, что в дело вовлечены вопросы чести, то с ними внезапно становится довольно трудно вести дела. Кроме того, Марк, парень весьма проворный, мог проскочить от верёвке до Домашнего Камня не более чем за пару скачков.

— Непременно! — буркнул мой друг.

— Да тихо вы! — проворчал мужчина, стоявший перед нами, оборачиваясь. — Я послушать хочу!

Второй рукой я вцепился в пояс Марка, позади ножен его кинжала, не давая, таким образом, ему двинуться вперёд, и набрать разгон необходимый для того, чтобы перепрыгнуть верёвку.

— Неплохо сказал, — восхитился парень занимавший место поблизости от нас, поворачиваясь ко мне, — я про идею негодности Домашнего Камня в качестве стола для каменных джардов.

— Точно, — согласился я. — Ловко.

Джард — это небольшая птица питающаяся падалью. Обычно они перемещаются большими стаями.

— Даже блестяще, — заверил меня парень.

— Согласен, — кивнул я, думая только о том, понимал ли Бутс Бит-тарск тот факт, что он сейчас играет со смертью, которую я держу за пояс.

— Так это Ты держишь меня за ремень, — возмутился Марк.

— Конечно, — буркнул я.

Юноша не сводил пристального взгляда с Бутса державшего Домашний Камень. И этот взгляд, напряжённый, застывший и жестокий не предвещал ничего хорошего для толстяка.

— Ты не будешь столь любезен, чтобы отпустить его? — осведомился он.

— Буду, — пообещал я, — но не сейчас.

— Даже личинки слизняков с Ананго не захотели бы искать кров под этой глыбой! — выкрикнул Бутс, размахивая камнем зажатым в обеих руках.

— Хорошо сказано! — послышался чей-то голос из толпы, поздравивший Бутса с очередным удачным эпитетом.

Я почувствовал, что пояс Марка начал вырываться из моей руки.

— Сначала я тебе говорил остаться дома, — проворчал я. — Потом уговаривал оставаться сзади. Теперь вот держи тебя!

— Но тогда я ещё не знал этих оскорблений! — прошипел Марк.

— Это верно, — вынужден был признать я.

— Говорят, Серемидий, — продолжил Бутс, — попытался кинуть этот несчастный камнем в чан с дерьмом. Вы знаете, что произошло? Чан отбросил его от себя!

Новая волна смеха прокатилась по толпе собравшихся. Хорошо, что за общим шумом никто кроме меня не услышал странного звука вырвавшегося из горла моего друга. До сего момента мне приходилось слышать такие звуки только от ларлов и слинов. Я покрепче сжал руки на ремне и запястье Марка.

— Посмотрите на эти ненужные чаны, — указал актёр на два перевернутых сосуда, на которые опиралась доска. — Они рискуют остаться без работы!

Новый взрыв смеха и даже аплодисменты.

— С меня хватит, — мрачно заявил Марк, и я заступил ему дорогу, чтобы не дать рвануться вперёд.

В этот момент Бутс отвернул голову в стороне и смачно чихнул.

— Тем более что, в любом случае, с Домашнем Камнем у него ничего не вышло, — проворчал Марк.

— Не будь слишком уверен, — усмехнулся я.

— Эй, тут уже очередь, — заметил офицер охраны, из глаз которого от смеха бежали слезы. — Думаю, что остальным тоже следует предоставить шанс.

Это заявление было встречено протестующими, и даже недовольными криками снаружи огороженной верёвкой круглой площадки.

— Нет, нет! — бодро крикнул в толпу Бутс, умиротворяюще вытягивая руку. — Всё верно. Генерал совершенно прав! Пусть и у других тоже будет свой шанс. Не надо мне монополизировать время. Давайте лучше распределим его между остальными моими согражданами, жителями свободного и великолепного Ара! Позволим и другим, для кого вероломство этого города очевидно, оставить след у этого омерзительного осколка скалы, называемого Домашним Камнем мошенниками и предателями! Не мне же одному этим заниматься!

Затем он начал поворачиваться то в одну сторону, то в другую, любезно кланяясь при этом, принимая аплодисменты и комментарии, улыбаясь и помахивая руками, приветствуя собравшуюся толпу, а закончив с этим, направился прочь из круга.

Облегчённо вздохнув, я разжал руки, выпуская и пояс и запястье Марка. Молодой воин теперь стоял спокойно. Он уже казался не сердитым, а скорее опустошённым.

— Уходим, — сказал я.

— У него ничего не вышло, — разочарованно сообщил мне Марк.

— Пошли отсюда, — повторил я ему, и буквально потащил юношу прочь от верёвки.

Пройдя через парк, мы вышли на проспект Центральной Башни. Уже от ворот я обернулся и отметил, что в пределах огороженного верёвкой круга уже стоял другой человек. Он плевался и выкрикивал оскорбления, но особого успеха у толпы не имел.

— Мы должны вернуться и попытаться сделать это нашими клинками, — внезапно остановившись, заявил Марк.

— Нет, — схватив его за руку и потащив дальше, буркнул я. — Это уже в прошлом. Никакой практической пользы в этом уже нет.

— Тогда завтра он должен попробовать ещё раз! — не мог успокоиться мой друг. — Он должен предпринять ещё одну попытку!

— Нет, — отмахнулся я.

— Нет? — озадаченно уставился на меня Марк.

— Нет, — отрезал я.

— Но мы должны добыть Камень! — воскликну он. — Я не уйду из Ара без него!

— Выбрось из головы, — посоветовал я.

— Я должен был разрешить ему использовать волшебство, — простонал юноша.

— Чего? — не понял я.

— Порекомендовав ему сделать это, используя простые фокусы, — корил себя молодой воин, — я потерял камень!

— Да ну? — усмехнулся я.

— Возможно, воспользовавшись волшебством, он бы уже сделал это, — сердито сказал Марк. — И именно я отговорил его пойти на это!

— Не будь слишком строгим к себе, — посоветовал я.

— Но Ты же не забыл, как он перечислил свои возможности? Конечно, Ты помнишь, как он спросил меня, не желаю ли я переместить Центральную Башню, мгновенно восстановить стены Ара, или приручить за один день тысячу тарнов!

— Ну да, — кивнул я. — Кажется, что-то такое припоминаю.

— Вот именно, — расстроено вздохнул несчастный юноша.

— Тогда, может быть, тебе стоило бы вместо этого попросить его переместить Центральную Башню? — поинтересовался я.

— Добыча Домашнего Камня была бы детской забавой, по сравнению с перемещением целой Башни! — заявил он.

— Вероятно, — не стал спорить я.

— Да точно! — воскликну мой друг.

— Возможно, Ты прав, — пожал я плечами. — Но я не считаю себя экспертом в таких вопросах.

— Это я во всём виноват, — заявил он.

— А теперь точно вспомни, — предложил я, — он только спросил тебя, не желал ли Ты переместить Центральную Башню и всё такое, или пообещал это сделать? Конечно, для тебя было бы достаточно легко пожелать этого.

— Чего? — опешил Марк.

— Да всё просто и очевидно, — усмехнулся я, — одно дело для него узнать, хотел бы Ты переместить Центральную Башню, и совсем другое, действительно это сделать.

— Не понял, — захлопав глазами, уставился на меня он.

— Это не важно, — отмахнулся я.

— Всё равно, это я виноват в том, что у нас нет камня, — сказал Марк.

— С чего Ты взял, что у нас его нет? — осведомился я.

— Не стоит так шутить со мной, — сердито сказал юноша.

— А я и не шучу, — заверил его я, — я серьёзен как никогда.

— Но я же видел! — возмутился он. — Я наблюдал. Я не отрывал глаза от него. Я внимательно смотрел. Тщательно. Я был рядом. Я следил как тарн. Ничто не могло ускользнуть от меня. Ничто, даже самое незаметное из его движений!

— Ты действительно смотрел очень внимательно, — заверил его я.

Конечно, я не мог не признать этого. Он смотрел внимательнее любого из там присутствовавших, за исключением меня самого, разве что. Все остальные вокруг нас, конечно, просто не знали, на что надо смотреть, в отличие от нас. Они же не знали того, что должно было произойти. Они даже не подозревали об этом.

— Да, — кивнул Марк.

— Но возможно Ты смотрел не так внимательно, как думал, — предположил я.

— Нет, — уверенно сказал мой друг. — Я смотрел очень внимательно.

— Просто Ты внимательно смотрел не в то время и не в том месте, — объяснил я.

— Не понял, — удивился он.

— Не важно, — отмахнулся я.

— Камень должен быть у меня, — заявил Марк. — Я не покину Ар без него!

— Не думаю, что теперь у тебя это получится, — улыбнулся я.

— Я не понимаю тебя, — сказал он.

— Просто, камень уже у нас, — пояснил я.

— Не может быть, — отмахнулся Марк. — Я даже отсюда могу разглядеть его на прежнем месте.

— Ты действительно видишь там некий камень, — признал я. — Но только какой?

— Это — Домашний Камень Форпоста Ара, — уверенно заявил мой друг.

— Ты в этом уверен? — осведомился я.

— Это должен быть он, — заявил юноша. — За всё время я ни разу не отвёл от него взгляда.

— Скорее, Ты просто думаешь, что не отводил от него взгляда, — заметил я.

— Сейчас не самое лучшее время для шуток, — возмутился он.

— Ну извини, — развёл я руками.

— Я готов вернуться и захватить Камень силой, — сообщил мне молодой воин. — Ты со мной?

— Нет, — отмахнулся я.

— Тогда я иду один, — решительно сказал Марк.

— На твоём месте я бы этого не делал, — посоветовал я ему.

— Почему это? — спросил он.

— Да просто, я не думаю, что в этом есть необходимость, — пожал я плечами.

— Почему это? — не понял Марк.

— Потому, что я полагаю, что он уже у нас, — объяснил я.

— Что Ты имеешь в виду? — уточнил он.

— Только то, что сказал, — ответил я.

— Тал, джентльмен! — поприветствовал нас сияющий, как начищенный чайник Бутс Бит-тарск, вразвалочку подошедший к нам.

— Я хотел убить Вас, — мрачно буркнул ему Марк.

— На каком основании? — полюбопытствовал актёр.

— За оскорбление Домашнего Камня Форпоста Ара, — зло сказал юноша.

— Но я надеюсь, что теперь твои смертоносные позывы поутихли, — заметил Бутс.

— Значительно, — проворчал Марк. — Теперь я просто подавлен.

— Зато Ты, как мне кажется, находишься в прекрасном настроении, — сказал я, обращаясь к Бутсу.

— А как тебе моё выступление? — поинтересовался он.

— Думал что слова изумительное, блестящее, беспрецедентное и несравненное подойдёт лучше всего! — заявил я.

— И только? — разочарованно спросил толстяк.

— Лучше этого, если такое вообще возможно, — заверил его я.

— Несравненно несравненное? — уточнил Бутс.

— Как минимум, — поддержал я.

— Всё же я ожидал превзойти это, — признался он.

— Значит, Вы попробуете ещё раз? — нетерпеливо спросил Марк.

— Постой, — сказал я, — как же Ты можешь превзойти несравненно несравненное?

— Легко, — торжествующе улыбнулся Бутс. — Всё, что для этого требуется — это в каждом из последующих выступлений превосходить все предыдущие, точно так же, как предыдущие должны были быть лучше своих предшественником. Так я каждый раз устанавливаю новые нормы, и так я развиваюсь.

— Значит, — заключил я, — таким образом, становится возможным превзойти несравненно несравненное, ещё более несравненно несравненным.

— Вот именно, — солидно кивнул Бутс.

— Значит, Вы попробуете ещё раз? — снова влез Марк.

— Попробовать снова что? — переспросил толстяк.

— Добыть Домашний Камень Форпоста Ара, — объяснил юноша.

— Зачем? — удивился актёр.

— Как это зачем? — опешил Марк.

— Он и так уже у него, — усмехнулся я, а Бутс на мгновение приоткрыл полу своего плаща.

— Это — Домашний Камень? — почтительным шёпотом спросил Марк.

— Надеюсь на это, — пожал плечами актёр.

— Неужели Ты не помнишь, как он сказал тогда в холле инсулы, — поинтересовался я у Марка, — что это не сложнее, чем для тебя чихнуть?

— Ну, было дело, — признал тот.

Это, кстати, гореанская поговорка подразумевающая, что нечто настолько просто, что проще только чихнуть.

— Чихнуть, — намекнул я. — Чихнуть! Ну Ты что, не улавливаешь? Это было дерзко и смешно!

— Нет, — растерянно покачал головой Марк.

— Это именно то, что этот ловкий жулик и сделал, — хихикнул я, — он чихнул и в это время подменил Камень. Мы отвлеклись на него, и упустили из виду его руки, а он, тем временем подменил Камень!

— А вот и неправильно, — усмехнулся Бутс.

— Как это? — опешил теперь уже я.

— Да, — развёл он руками. — Заменил я его гораздо раньше. Когда смотрел на облака, размышляя о том, что они вряд ли потрудятся лить дождь на такой недостойный камень. Если вы помните это было в шутке о том, почему они должны были спрятать его в закрытом помещении и сделать Домашним Камнем и ничем иным. Чтобы спрятать его, потому что он вызывало засуху на полях.

— Это неправда, конечно, — проворчал Марк.

— Нет, конечно, — кивнул актёр. — На самом деле — это очень хороший Камень.

— И на него точно так же, как и на любой другой камень льются дожди, — сказал юноша.

— Разумеется, — согласился Бутс.

— Он происходит из местности напитанной влагой в Бассейне Воска, — добавил мой друг.

— Я в этом уверен, — сказал толстяк.

— Я тоже это помню, — признал я и недоверчиво спросил: — Значит замена была сделана настолько рано?

— Да, — кивнул он.

— Не тогда, когда Ты чихнул? — уточнил я.

— Нет, — улыбнулся старый прохиндей. — Это моя обычная практика, сделать замену раньше, прежде чем аудитория будет действительно готова следить за этим, пока зрители ещё не столь напряжены. Лучше сделать вид что замена должна произойти позже. Можно даже намекать на это время от времени и рассказывать о способах, как это можно сделать, а потом, дождавшись, когда публика начнёт выкрикивать, полагая, что они тебя поймали, показать им, что всё обстоит совсем не так, как они подумали, что они просто были мистифицированы. Кроме того, если замену сделать поздно, люди могут даже вспомнить, не успев забыть некоторые детали, на которые они не обратили внимания в то время, или с помощью дедукции пройти к пониманию того, что произошло. Именно поэтому следует дать им побольше времени после фактической замены. Поэтому, настоящий артист никогда не умчится со сцены сразу, едва только сделав замену. Это может указать на время, в которое это произошло, а возможно даже и на способ, которым он этого добился. Разумеется, в данном случае это не было настоящим представлением этого рода, потому что никто кроме вас двоих, я надеюсь, не ожидал ничего подобного. В действительности, учитывая все обстоятельства, это было немногим больше чем короткая комедийная сценка, блестяще исполненная на открытом воздухе, с небрежно добавленной подменой. Вам никогда не понять того искушения, которое меня одолевало, как мне хотелось в конце предъявить оба Домашних Камня, чтобы аудитория могла бы сделать более полную оценку всего произошедшего.

— Хорошо, что у вас получилось воспротивиться этому искушению, — проворчал Марк.

— Не могу с тобой не согласиться, — улыбнулся Бутс.

— Не исключено, что вас бы уже поджаривали на медленном огне, — добавил мой друг.

— Я не забыл принять во внимание это соображение, — заверил его актёр. — Я позволил ему проявить своё влияние, добавить его вес, если можно так выразиться, на чашу весов моего благоразумия.

— На всякий случай запомните, что я, и все люди Форпоста Ара, — заверил его Марк, — ценим ваш блеск и великолепие!

— Спасибо, — искренне поблагодарил Бутс.

— Мы салютуем вам! — пылко воскликнул юноша.

— Спасибо, — повторил толстяк.

— Так Ты сделал это не тогда, когда чихнул? — всё ещё не веря, осведомился я.

— Нет, — улыбнулся фокусник.

— Зачем же тогда Ты чихал? — растерянно спросил я.

— Нос зачесался, — пожал он плечами.

— Получается, — обрадовано сказал Марк, — раз замена произошла раньше, Вы, большую часть времени оскорбляли ненастоящий Домашний Камень Форпоста Ара.

— Верно, — кивнул Бутс.

— А ведь я мог почти ни за что убить вас, — восхищённо заявил Марк.

Судя по тому, как вздрогнул Бутс, до него только сейчас дошло, какой опасности он себя подвергал.

— У тебя нос зачесался? — переспросил я.

— Ну да, — кивнул актёр.

— Думаю, что Ты должен быть готовым покинуть город как можно скорее, — заметил я.

— Нет, — отмахнулся Бутс.

— Лучше сегодня вечером, — добавил Марк.

— Нет, — покачал головой толстяк.

— Марк собирается помочь мне завтра в одном деле, — сказал я. — Но он вместе со своей рабыней Фебой догонит вас по пути.

Я смотрел на скептически выглядевшего Бутса и спросил:

— Нет?

— Нет, — кивнул тот. — Лучше завтра ночью. Если подмена будет обнаружена сегодня, в тот же день, когда я был в круге, и станет известно, что я покинул город сразу после этого, это будет выглядеть подозрительным, и слишком маловероятным для простого совпадения. Пусть лучше они думают, что я улетел.

— Он прав, конечно, — признал я, успокаивающе положив руку на плечо расстроенного Марка.

— Да, — вздохнул тот.

Конечно, теперь, когда Домашний Камень был в наших руках, мы с Марком мечтали только о том, как бы скорее покинуть город.

— Возможно, это даже к лучшему, — сказал я. — Тогда, если всё пойдёт гладко, Марк с Фебой смогут выехать вместе с вами завтра.

— Если пройдёт гладко? — переспросил Бутс.

— Тебе вовсе не обязательно мне помогать, — напомнил я Марку.

— Я помогу тебе, — набычился воин.

— Благодарю, — сказал я.

— А что насчёт тебя? — полюбопытствовал Бутс.

— За меня не волнуйся, — попытался я уйти от ответа.

— Ты что, остаёшься в Аре? — озадаченно спросил актёр.

— На какое-то время, — уклончиво ответил я.

— Если поддельный Домашний Камень — внешне ничем не отличается, — заметил Марк, — то не имеет особого значения, как долго мы пробудем в городе. Подмену всё равно никто не сможет обнаружить.

— Ха, — усмехнулся Бутс, светясь удовольствием. — Эта подмена будет обнаружена, и вероятно довольно скоро, не сомневаюсь, что от нескольких часов, до нескольких дней самое большее.

— Как это? — удивился Марк.

— Ты же не хочешь, чтобы дубликат был полным дубликатом, — сказал Бутс. — Если бы всё обстояло так, то Серемидий и Убара, и их фавориты, смогли бы продолжать притворяться, что это — всё тот же Домашний Камень Форпоста Ара. Более того, они могли бы поставить под сомнение подлинность того Камня, который будет доставлен в Порт-Кос, если, конечно, нам удастся довезти его столь далеко.

Марк озадаченно посмотрел на него.

— Всем, в том числе и властям должно быть ясно, — пожал плечами толстяк, — что подлинный Домашний Камень Форпоста Ара было уведён прямо у них из-под их самого носа.

— Такой конфуз, конечно, ослабит власть косианцев в городе, — добавил я. — А заодно и приободрит граждан Ара. Бывало, что благодаря таким мелочам рушились тирании.

— Я проконтролировал, чтобы в дубликате нашлось множество мелких несоответствий по сравнению с оригиналом, — усмехнулся Бутс, — главным образом это те, которые были бы замечены одним довольно хорошо знакомым с Домашним Камнем Форпоста Ара молодым человеком.

— Вот только очень немногие выходцев из Форпоста Ара сейчас находятся в городе, — заметил Марк, — и из них, по-видимому, немногие решатся приблизиться к своему Домашнему Камню при тех обстоятельствах, когда от них ожидается, что они пришли оскорбить его.

— Вот как раз они-то, могу с большой долей вероятности предположить, если действительно заметили бы эти отличия, — сказал актёр, — то не стали бы спешить привлекать к этому внимание гвардейцев.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся юноша.

— Но тогда, раз уж эти различия столь незначительны, — заметил я, — почему бы им не выдать за подлинник поддельный камень?

— Гарантирую тебе, что этого не произойдёт, — заверил меня Бутс.

— Как Ты можешь это гарантировать? — поинтересовался я.

— Если Ты заметил, — сказал толстяк, — а уж я-то заметил это наверняка, поскольку, я необыкновенно наблюдательный мужчина, и просто не могу не заметить таких особенностей, что в течение нескольких дней, почти никто не касался Домашнего Камня. Как раз мои действия в этом плане выбивались из общего фона. А ещё, он плоский, и лежит на доске.

— Да, ну и что? — спросил я.

— Учитывая всё это, я взял на себя смелость, — усмехнулся он, — и на поддельном камне, на нижней его поверхности, вырезал сообщение. Честно говоря, я ещё и буквы подкрасил.

— Какое сообщение? — полюбопытствовал я.

— Да простое, — пожал плечами артист. — Там сказано: «Я не Домашний Камень Форпоста Ара».

— Хм, предельно ясно, — хмыкнул я.

— Ну, поскольку меня в творчестве никто не ограничивал, — усмехнулся Бутс, — я там ещё добавил кое-что.

— Что именно? — уточнил я.

— Да так, ерунду, — отмахнулся он. — «Долой Кос».

— Теперь вам надо срочно бежать, — встревожился Марк.

— А Ты вот представь, — предложил ему Бутс. — Если бы Ты стоял здесь на часах, и обнаружил бы, что камень поддельный. Ты что, правда, захотел бы сообщить всем, что камень был украден во время твоего дежурства, или хотя бы, чтобы подумали, что он был украден в это время.

— Точно! — восхитился я.

— Соответственно, — продолжил толстяк. — Мне кажется более вероятным, что часовые сумеют закрыть глаза на данное происшествие, и передать камень следующей смене так, словно ничего особенного не случилось, точно так же, скорее всего, поступит и следующий караул, и следующий и так далее. Уверен, для любого из них было бы конфузом, если не смертельной опасностью, обнаружить подмену во время или в конце своего дежурства.

— Ты — необыкновенно умный человек, Бутс, — признал я.

— Кроме того, гвардейцы — главным образом жители Ара, — улыбнулся тот. — Таким образом, я не думаю, что они станут спешить с объявлением о случившемся или проявлять такое же рвение в этом вопросе, какое могло бы ожидаться от косианцев.

— Ну да, они могли бы даже посмаковать это происшествие, — заметил я.

— Возможно, — кивнул актёр. — С другой стороны я не думаю, что даже косианцы стремились бы к тому, чтобы подмена была обнаружена во время их дежурства.

— Нет, конечно, — поддержал его я. — По крайней мере, я так не думаю.

— Вот и я не думаю, — довольно сказал толстяк, — что нам следует бояться того, что подмена будет обнаружена слишком быстро.

— Или, во всяком случае, — добавил я, — слишком быстро сообщена начальству.

— Правильно, — улыбнулся Бутс.

— Значит, вы с Марком встречаетесь завтра вечером? — уточнил я.

— Конечно, — кивнул актёр, и я вложил тяжёлый кошель в его руку. Взвесив его в руке, Бутс удивлённо сказал: — Его вес предлагает очень много медных тарсков.

— Подсчитаешь их позже, — пожал я плечами. — А пока спрячь его.

— У меня на одежде имеется несколько внутренних карманов, — сказал он, убирая кошель, — сам понимаешь, профессиональное.

— Не буду углубляться в детали, — сказал я, — но прошлым летом, в силу необычного стечения обстоятельств, Марку досталось приличное состояние в сто золотых монет.

— Сто? — пораженно уставившись на меня, переспросил Бутс.

— Да, — кивнул я, признаться, весьма довольный тем обстоятельством, что на этот раз мне удалось поразить знаменитого Бутса Бит-тарска, или Ренато Великого, как он теперь себя назвал.

— Но он отдал их мне, всю сотню монет, — сообщил я, — за рабыню.

Теперь Бутс перевёл ошарашенный взгляд на Марка.

— Она стоит десять тысяч, и даже больше, — словно оправдываясь, сказал мой друг.

— Не то, чтобы он действительно безумен, — поспешил успокоить я актёра. — Просто были вовлеченные особые обстоятельства.

— Ага, — сердито проворчал юноша, — а ещё, в тот момент я не знал, что когда-то она была косианкой!

— Это, конечно, имеет большое значение, — улыбнулся Бутс.

— Конечно, не понял шутки мой друг, — тогда бы хватило пары медных тарсков, а может быть, и этого было бы слишком много.

— Несомненно, — поспешил согласиться с ним толстяк.

— Вот видишь, — сказал я, — здесь есть особые соображения. Ты чувствуешь разницы между, скажем, десятью тысячами монет золотом, или даже больше, и парой медных тарсков.

— Так или иначе, она не продается ни за какую цену, — заявил Марк.

— Хотя я и не из писцов, — покачал головой актёр, — но я действительно заметил некоторое несоответствие.

— Вот именно так я и получил сто золотых тарнов, — сказал я.

— И вы хотите переправить этот идеал красоты на север? — осведомился Бутс.

— Если Ты не возражаете? — уточнил я.

— Конечно, нет, — ядовито заверил меня он. — В конце концов, это заполнит моменты нашего досуга. Будем отбиваться от армий наступающих со всех направлений, отражать набеги шаек наёмников, бить по загребущим рукам разбойником всех мастей, пытаться отогнать неисчислимые волны жадных похотливых головорезов и прочих тёмных личностей.

— Не понял, — опешил я.

— Зато я понял, — обрадовано сказал Марк.

— Я согласен доставить Домашний Камень в Порт-Кос, — пояснил толстяк, — но я не готов рисковать тем, чтобы в нашем караване ехала одна из наиболее неправдоподобно желанных красавиц Гора.

— Она — конечно, именно такая, — согласился Марк. — Но Вы всегда могли спрятать её в ящик или в мешок.

— Честно говоря, мне уже хочется посмотреть на эту рабыню, — признался Бутс.

— Несмотря на убеждённость и энтузиазм Марка в данном вопросе, — заметил я, — какими бы обоснованными не были с его точки зрения, я должен тебя заверить, что его мнение могло бы не быть разделено, по крайней мере, полностью, всеми возможными наблюдателями.

— Готов предположить, что это возможно, — милостиво согласился мой друг, видимо пребывая в настроении необычного для него благодушия.

— Но чего у неё не отнять, так это того, что эта девушка — изумительная рабыня, — признал я, — к тому же, Марк очень хорошо её выдрессировал.

— За сколько её можно было бы продать? — прямолинейно спросил Бутс.

— На обычном рынке, — уточнил я, — без каких-либо особых знаний о ней?

— Да, — кивнул он.

— Я бы выложил за неё что-то около двух — двух с половиной серебряных тарсков, — сказал я.

— Тогда она весьма привлекательна, — заключил он.

— Согласен, но на Горе таких как она — тысячи тысяч, — пожал я плечами, — и она не годится на роль той, ради приобретения которой армии тарнсмэнов могли бы начать войну.

— Понимаю, — успокоено вздохнул мужчина.

— За сколько, по-твоему, могла бы уйти Телиция? — поинтересовался я.

— Вероятно, за те же деньги, — предположил он.

— Но ведь Ты бы не продал её? — спросил я.

— Нет, — улыбнулся Бутс, — она не продаётся.

— Вот и здесь та же ситуация, — заверил его я.

— Не совсем, — протянул актёр. — Телиция превосходно играет Бригеллу, она замечательная актриса. А ещё она предана, любвеобильна и теперь её почти никогда нет нужды наказывать плетью.

— Теперь Фебу тоже крайне редко приходится пороть, — не без гордости заметил Марк.

— Да-да, — не стал спорить я. — Уверен, они обе — превосходные рабыни.

— Уверен, — сказал Бутс, — что, кошелек, который я получил, и который оказался необычно тяжёл, содержит эквивалент, по крайней мере, одного золотого.

— Надеюсь, Ты доверяешь мне? — осведомился я.

— Что за вопрос? — возмутился толстяк. — Конечно, я тебе доверяю. Просто я не уверен в твоих способностях к математике.

— За это можешь не беспокоиться, — заверил его я.

Безусловно, в словах Бутса имелось рациональное зерно, как бы ни странно это показалось на первый взгляд. Нет, конечно, за мной никогда не водилось трудностей в сложении и вычитании. Проблема крылась в другом. Дело в том, что я не всегда был столь же хорошо осведомлен, как мне хотелось бы, относительно обменного курса различных монет многочисленных городов Гора, которые, понятно, зависели от таких деталей как состав и масса, а эти обменные курсы могли значительно колебаться. Например, если город тайно или явно понизит качество своей чеканки, возможно, в качестве экономической меры, чтобы увеличить объём денежной массы находящейся в обращении, или даже просто пройдёт слух об этом, то это сразу же отразится на обмене таких монет в других городах. Многие гореанские менялы, причём не только те товарищи, что сидят на ковриках в их кабинках на улице под охраной своего слина, но также и те что ведут дела дворцах и крепостях на улицах Монет, предпочитают работать с весами. Кроме того, зачастую попадаются обрезки монет. Например, так регулярно поступают с медными тарсками, делая из одной монеты обычно восемь бит-тарсков, по крайней мере, такая пропорция действует в большинстве городов. Каждый год на Сардарской Ярмарке перед менялами, буквально — торговцами монетами, ставится задача ввести стандартизацию чеканки среди главных городов. Однако до настоящего времени эта цель так и не была достигнута. Признаться, я не считал, что со стороны Бутса было действительно справедливо указывать мне на мою возможную нехватку опыта в этих вопросах. Впрочем, и особой обиды я тоже не держал, в конце концов, я не принадлежал к касте торговцев, и в особенности к торговцам монетами.

— В кошельке нет медных тарсков, — сообщил я.

— Что? — не сразу понял актёр.

— От сотни золотых, что нам достались во время наших скитаний, у нас осталось только около девяноста монет, — объяснил я. — Сожалею. Но Ты должен понять, что у нас были расходы, долгое путешествие, цены в Аре высоки, особенно это касается приличной еды и съёмного жилья, мы нуждались в деньгах для взяток, чтобы получить информацию и так далее. В кошелёк я положил половину из того, что у нас было, то есть сорок пять монет золотом. Они твои.

— Не понял, — ошарашено уставился на меня Бутс.

— Я оставил остальные сорок пять себе, — пожал я плечами, — потому что, возможно, они могут понадобиться мне завтра. Я пока не знаю.

— Это — слишком большая сумма, — внезапно севшим голосом проговорил актёр.

— За нас можешь не беспокоиться, — заверил его я. — У нас есть другие источники доходов, например пожертвования, если можно так выразиться, полученные от тех или иных людей, обычно встреченных в отдалённых районах в тёмных местах. Опять же плата за службу.

— Эй, мы договаривались о двух золотых монетах, — напомнил Бутс, — и это самое большее.

— Значит, теперь мы расторгаем наше прежнее соглашение, — пожал я плечами.

— И вы сделаете это? — осведомился он.

— Мы могли бы, — кивнул я.

— Негодяи, — бросил мужчина.

— Просто предположите, что мы безумцы, — предложил Марк. — Только возьмите их, и вместе с ними, нашу бессмертную благодарностью, нашу и всех остальных граждан Форпоста Ара.

— Я не могу взять так много, — развёл руками Бутс.

— Но Ты же — Бутс Бит-тарск, не так ли? — поинтересовался я.

— Думаю да, — проворчал он. — По крайней мере, именно это я подозревал в течение многих лет.

— Тогда возьми деньги, — предложил я.

— Дайте мне хотя бы момент, — взмолился толстяк. — Мне нужно взять себя в руки. Мне нужно вспомнить самого себя. Я же не ожидал этого. Дай мне время. Моя жадность оказалась захвачена врасплох. Она колеблется. Она качается. От такого великодушия пауза потребовалась бы даже самой жестокой жадности.

— Эти деньги нам достались без каких-либо больших усилий, — постарался успокоить его я. — Это совсем не то же самое, как если бы деревня крестьян окучивала сулы в течение столетия, или что-либо в этом роде.

— Я чувствую облегчение, слыша это, — заметил мужчина. — Признаться, этот аспект меня сильно обеспокоил.

— В действительности, — сказал я, — это — в некотором смысле, деньги конфискованные у предателей Ара, которые должны были быть потрачены на предательство Ара.

— Значит, это моя обязанность принять их? — уточнил Бутс.

— Скорее, это твоё право, — поправил его я.

— Возможно, Ты сможешь убедить меня принять их, — заметил он, — ради искусства.

— Будь уверен, — улыбнулся я, — именно ради искусства.

— По рукам! — воскликнул актёр.

— Превосходно, — сказал я.

— От имени искусства я благодарю вас, — заявил он.

— Очень рад, — заверил его я, и мы пожали руки.

— Я, кстати, могу быстро удвоить их за игровым столом, — заявил он.

— Только не делай этого пока не доставишь Домашний Камень в Порт-Кос, — попросил я.

Бутс поражённо уставился на меня.

— Да, — сказал я, — это серьёзно.

— Ну ладно, — не стал спорить он, и мы снова пожали друг другу руки.

Через мгновение Бутс оставил нас с Марком в одиночестве, торопясь поскорее добраться до инсулы.

— Домашний Камень должен достичь Порт-Коса, — сказал Марк.

— Ты сам сможешь помочь в осуществлении этого, — заметил я. — Будешь путешествовать с ними, как однажды сделал я сам, в качестве разнорабочего. Выезжай завтра вечером.

— Знаешь, а я рад, — признался мне он, — что нам удалось убедить его принять деньги.

— Это было трудно, — улыбнулся я. — Но мы справились.

— В значительной степени, — сказал юноша, — это произошло благодаря твоим убедительным доводам.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Ты тоже был весьма убедителен.

— Ты, правда, так думаешь? — поинтересовался он.

— Конечно, — кивнул я.

— Честно говоря, в какой-то момент я испугался, что он откажется принять деньги, — признался Марк, — но мы его убедили.

— Это точно, — согласился я. — В определённый момент шансы были пятьдесят на пятьдесят.

— Но упоминание об искусстве, — заметил юноша. — Сделало своё дело.

— Да, — улыбнулся я. — Это — его слабое место.

— И что теперь? — осведомился он.

— Я должен принять меры, чтобы сообщение было доставлено Аппанию, — ответил я. — Завтра утром.

24. Посохи и Цепи

— Ты понимаешь, что Ты должна сделать? — спросил я женщину.

— Да, Господин, — заверила меня Лавиния, стоявшая на коленях около меня.

Посмотрев вниз на неё, я отметил, что её заметно потряхивало. На этот раз она была одета в короткий плащ, удерживаемый ей у горла, под которым имелась только короткая свободная туника из реповой ткани без пояса, закрепленная только на левом плече. Плащ, удерживаемый так, скрывал её ошейник, на котором, при желании можно было прочитать: «ВЕРНИТЕ МЕНЯ ТЭРЛУ В ИНСУЛУ ТОРБОНА». Таким образом, сегодня она чётко идентифицировалась как моя рабыня. Туника была закреплена на её плече рабским узлом. Это было важно. Я хотел, чтобы она была в состоянии раздеться за мгновение.

— Вопрос времени в наших планах чрезвычайно важен, — напомнил я.

— Да, Господин, — прошептала она.

— Если Ты меня подведёшь, — предупредил я, — я скормлю тебя слинам.

Рабыня испуганно посмотрела на меня. Лицо её побледнело.

— Я это сделаю, — заверил её я.

— Я приложу все усилия, Господин, — прошептала она.

Я ещё раз удостоверился, что она, как мы уже не раз репетировали, могла мгновенно избавиться от плаща и туники.

Марк, сидевший в стороне, и до сего момента поглощённый правкой меча, поднял голову и сообщил:

— Пятый ан.

Я кивнул. Издалека, примерно с расстояния в пасанг, до нас донёсся звон сигнального рельса. Мы находились в комнате в районе Метеллан. Я закрыл ставни и заблокировал их изнутри так, чтобы никто снаружи не смог бы, сквозь щели наблюдать то, что произойдёт в этой комнате. В центре комнаты стояла большая круглая кровать, футов семь — восемь в диаметре. Мягкая, покрытая мехами кровать, словно приглашающая прилечь на неё. С одной её стороны, было предусмотрено рабское кольцо. Мы сервировали маленький столик, стоявший около кровати. Сейчас там красовался графин вина, стеклянные бокалы и небольшой набор вкусных конфет. Освещалась комната небольшой масляной лампой заполненной тарларионовым жиром. Аппаратуру, установленную в соседней комнате, я уже проверил. Активировалась она простым деревянным рычагом, а дальше всё сделали противовесы. Кроме того я принёс с собой кое-какие другие аксессуары, которые, как мне казалось, могут оказаться полезными.

— Ты сообщила рабу о том, — спросил я Лавинию, — что план поменялся, и теперь он должен быть здесь в половине шестого ана?

— Да, Господин, — кивнула она.

— Думает ли он, что это — новое время свидания?

— Да, Господин, — ответила женщина.

— Как по-твоему, ему хватило времени, чтобы передать эту информацию владельцу? — поинтересовался я.

— Я бы так не думала, Господин, — сказала она.

— Значит, он, скорее всего, должен решить, что его работа будет заключаться в том, чтобы удержать здесь свободную женщину, кем бы она ни оказалась, до прибытия Аппания и судей, — предположил я.

— Думаю да, Господин, — согласилась Лавиния.

— А прибыть они должны, насколько он это понимает, где-то ближе к половине седьмого?

— Да, Господин, — не стала спорить она.

— Хорошо, — кивнул я.

Изначальным временем свидания, переданным рабу, и которое он в свою очередь должен был передать бы своему владельцу, был седьмой ан. Соответственно его хозяин и, по-видимому, двое судей, действовавших в качестве официальных свидетелей, а также стражники, посвящённые в определенные вопросы, должны были бы прибыть несколько раньше, скорее всего, в районе половины седьмого, или, во всяком случае, с приличным запасом времени. Понятное дело, свободная женщина не могла бы появиться точно в семь. Я предполагал, что она может предпочесть немного опоздать, заставив своего предполагаемого любовника подождать и, возможно, помучиться неопределённостью и сомнениями относительно того, входит ли в её намерения появиться вообще. Конечно, в этом она совершенно отличается от своей порабощённой сестры. Рабыня должна быть готова служить своему господину немедленно, по свисту, жесту или щелчку пальцев.

— Однако, — продолжил я, — я послал самому Аппанию анонимное сообщение, на основе которого, я уверен, он будет действовать. Значит, он должен, если всё пойдёт согласно моим планам, не дожидаясь половины седьмого, как этого ожидает раб, помчаться сюда, и появиться сразу вскоре после того, как сюда войдёт сам раб, которого мы ожидаем с ена не ен.

— Думаю, — заметил Марк, — мы должны предусмотреть пути отхода.

— Верно, — согласился я.

Марк отложил свой оселок и протёр клинок краем туники.

— Думаешь, пригодится? — спросил я, кивнув на меч в его руке.

— Понятия не имею, — пожал он плечами и убрал оружие в ножны.

— Мило, вероятно, войдёт через главную дверь, не так ли? — поинтересовался я у Лавинии.

— Не знаю, — растерялась та.

— Он уже был здесь, когда Ты пришла? — уточнил я.

— Да, — улыбнулась рабыня. — Я заставила его ждать.

— Но сама-то Ты вошла через эту дверь? — спросил я.

— Да, — кивнула она. — Именно через эту дверь я попала в эту комнату. Аппаний, судьи и остальные, очевидно вошли через заднюю или боковую дверь.

— Есть такой вход, — усмехнулся я. — Он ведёт в переулок, немного дальше вниз по улице. Пройдя между зданиями можно оказаться на улице и вне подозрений.

— Я подозреваю, — сказала женщина, — что именно тем путём я покинула это помещение. Разумеется, как только мне на голову накинули капюшон, я была почти немедленно дезориентирована.

Я понимающе кивнул.

— Я понятия не имела, где я нахожусь, — добавила она, — пока с меня не сняли капюшон. Только тогда я поняла, что нахожусь в камере судьи, прикованная цепью за шею.

— Удачи, — бросил я Лавинии. — И помни о слине.

— Да, Господин! — вздрогнула рабыня.

Перед тем как вслед за Марком выйти через заднюю дверь я обернулся. Как изумительно выглядела рабыня в моём ошейнике на её горле! Через пару мгновений мы с Марком уже были на улице.

— Вот он! — шепнул Марк.

— Тот парень в надвинутом на лицо капюшоне? — уточнил я.

— Это — наш приятель, я уверен! — сказал мой друг.

— Во всяком случае, размер его, — кивнул я.

Позолоченные сандалии тоже позволяли предположить, что это был именно тот, кого мы ждали первым.

— Направляется к проходу между зданиями, — заметил Марк. — Похоже, собирается воспользоваться чёрным ходом.

— Полагаю, что Лавиния не будет слишком разочарована, — усмехнулся я.

— Почему она должна быть разочарована? — осведомился юноша.

— Не бери в голову, — отмахнулся я.

— Он должен подумать, что у него есть как минимум ан, чтобы побыть наедине с нею, — сказал Марк.

— Даже если он нисколько не заинтересуется ею, — пожал я плечами, — Лавиния знает, что делать.

— Почему он не должен заинтересоваться ею? — удивился Марк. — Она соблазнительная, фигуристая рабыня.

— Да так, просто предчувствие, — проворчал я.

— Похоже, Ты изучил дело в малейших деталях, — заметил он.

— В таких делах мелочей не бывает, — сказал я.

— Никогда не видел, чтобы женщина раздевалась так быстро, — признался мой друг.

— Просто, скорее всего, это придётся сделать между звуком шагов и распахивающейся от удара дверью, — пояснил я.

— Лично я предпочитаю, чтобы рабыни раздевалась передо мной изящно и чувственно, — сообщил он.

— В целом, я с тобой согласен, — усмехнулся я, — но только если есть время.

Конечно, это не может не вызывать восхищение, когда рабыня медленно раздеваясь перед своим господином, изящно и чувственно демонстрируя себя, заодно во всей красе показывает ему его собственность. Женщины великолепны в этом занятии. Кажется, в них живёт инстинкт, или природное чувство этого. И я думаю, что они совсем не так безразличны к тому эффекту, какой оказывает на владельцев их обнажение, как они зачастую хотят это показать. Можно не сомневаться, что они с удовольствием сознают, что этим вскрытием своей красоты и очарования, могут довести мужчину до потери контроля над собой от желания. Такие умения, как мне кажется, дают в руки рабыни великую власть. Впрочем, даже несмотря на эту власть, в конечном итоге, она остаётся собственностью своего господина. В рабских загонах, кстати, девушек обучают тому, как надо изящно раздеваться, а также и как одеваться. Рабыням не разрешается принижать свою красоту. Они должны выполнить возлагаемые на них ожидания. Если что-то может быть сказано в пользу быстрого раздевания в определенных контекстах, конечно, помимо её быстрого приведения в готовность, и таких планов как у меня, так это, например, когда рабовладелец с плетью в руке может приказать, чтобы рабыня, обычно новообращённая, разделась мгновенно, а затем снова оделась, потом снова, и так далее. Это может продолжаться пятнадцать, а то и двадцать раз подряд. Это полезно в обучении её тому, что она теперь рабыня. Кроме того, это, конечно, вырабатывает в ней привычку раздеваться перед своим хозяином. Бывает, что быстрым раздеванием пользуется сама невольница, желая удивить своего господина своей красотой, возможно перед тем, как попросить об использовании. Женщина может поймать особый момент для того, чтобы раздеться, возможно, когда мужчина просто отвернулся. А когда то поворачивается обратно, рабыня уже стоит перед ним нагая. Конечно, далее она встаёт перед ним на колени.

— Эх! — вздохнул Марк. — Какая жалость!

— В смысле? — не понял я.

— У бедняги почти не будет времени на неё, — пояснил он.

— Точно, — кивнул я. — Если не ошибаюсь, вот и Аппаний прибыл, да ещё и с группой поддержки.

— Пойдёшь к нему на встречу? — поинтересовался мой друг.

— Конечно, — ответил я и, заступая дорогу группе мужчин, сердито рявкнул: — А ну стоять! Это Ты что ли Аппаний, из известного дома Аппания?

— Ты кто такой? — не слишком любезно отозвался тот.

— А мою повязку Ты не видишь? — раздражённо поинтересовался я. — У меня хватит полномочий остановить тебя.

Мы с Марком в этот раз, конечно, надели свои нарукавные повязки, демонстрируя нашу принадлежность к вспомогательной страже. Главное преимущество этого, как не трудно догадаться, состояло в том, что это давало нам право открыто носить оружие.

Аппаний сердито поднял свой посох.

Я не счёл нужным обращать внимание на его угрожающе поднятую палку. В принципе, уже за это я мог бы его убить. Остальные его сопровождающие тоже пришли с посохами, а у двоих ещё и цепи имелись. Однако, в соответствии с законами об оружии, они вооружёнными не считались.

— Кажется я задал вопрос, — напомнил я Аппанию.

Мужчина опустил свой посох, сердито ткнув им в мостовую.

— Да, — буркнул он, — Я — Аппания, из того же дома, известного прежде всего своими сельскохозяйственными предприятиями.

— Так это, значит, тебе принадлежит непослушный и наглый раб? — осведомился я.

— Не понял, — нахмурился Аппаний.

— А мне принадлежит маленькая шлюха по имени Лавиния, — сообщил я.

— Лавиния! — в ярости выкрикнул мужчина.

— Недавно купленная, — добавил я.

— Похотливая маленькая дрянь! — выплюнул он.

— Человек, которого я имею в виду, и который является твоим рабом, — заявил я, — очевидно, обольстил её.

— Это невозможно! — возмутился Аппаний.

— Похоже, Ты знаешь Лавинию, — заметил я.

— Подозреваю, что это — она! — проворчал он. — Я должен был продать её прочь из города в кувшинные девки ещё несколько месяцев назад!

— Очевидно, они видели друг друга, — предположил я.

Кстати, в этом я был абсолютно прав, так как Лавиния, переодетая в одежды государственной рабыни, и в копию такого же ошейника, действительно несколько раз виделась с его рабом, передавая словесные сообщения, и устраивая детали предполагаемого свидания этим утром. Точно также, конечно, она виделась и с Убарой, только в иной роли и в ошейнике дома Аппания.

— Я не могу этому поверить! — сердито воскликну Аппаний.

— Тогда почему Ты здесь? — полюбопытствовал я.

— Ты! — закричал мужчина. — Так это Ты послал мне записку этим утром?

— Я, — не стал отрицать я. — Я следил за ним. Они встречаются где-то здесь. Но я не знаю точно где именно.

— Если это правда, — сверкнул глазами Аппаний, — то я знаю где!

— Твоего раба следует наказать, — заявил я.

— Э нет, — возмущённо протянул он, — это именно твою рабыню нужно наказать! Мой невиновен!

— Моя — всего лишь рабыня, — напомнил я.

— Всего лишь рабыня! Всего лишь рабыня! — задохнулся он от гнева. — Это — точно это! Она — рабыня! Все они одинаковы. Всё что у них есть — это горячие маленькие животы с которыми они ничего не могут поделать. Они только и знают, что облизывать, целовать и просить! А эта Лавиния — одна из худших! Это она — соблазнительница, я говорю тебе. И все они — соблазнительницы!

— Ну надо же, а я слышал, что именно твой раб — главный соблазнитель! — обвинил я.

— Кто это сказал? — закричал Аппаний.

— Слышал, — пожал я плечами. — По городу давно слухи ходят.

— Это всё ложь! — заявил он. — Враньё!

— Тем не менее, — сказал я, — это — твой раб виновен.

— Нет, — протянул мой оппонент. — Знаю я твою Лавинию. Это именно она, похотливая маленькая шлюха! Это она во всём виновата!

— Она — только женщина, — развёл я руками.

— Но она женщина-рабыня! — напомнил он. — Их следует пороть плетью и держать на цепи, говорю тебе! Их место на кухнях и прачечных, или в полях! Их следует постоянно загружать работой, как это подобает этим мелким животным! Главное держать их подальше от честных мужчин! Надо защитить от них честных мужчин!

— В любом случае, — сказал я, — кажется, что они виделись друг с другом.

— Этого не может быть! — воскликнул Аппаний.

— Твой раб, как мне кажется, продолжает своё бесстыдное дело с ней.

— Этого быть не может, — раздельно проговорил мужчина.

— А с кем же тогда я её видел? — поинтересовался я. — Крупный, смазливый парень. И почему это, этого не может быть?

— Он бы не изменил мне! — в запале бросил он.

— Не понял, — уставился на него я.

— Я надеюсь, что твоя маленькая шлюха принимала рабское вино? — уточнил Аппаний.

— Конечно, — кивнул я. — Я же не хочу, по крайней мере, пока пускать её на племя.

— Тебе бы следовало держать свою рабыню закованной в кандалы, — буркнул он.

— Чтобы защитить её от твоих рабов? — спросил я.

— Да Ты хоть знаешь, кто мой раб? — осведомился мой собеседник.

— А что, он настолько известен в Аре? — поинтересовался я.

— Отчасти, — уклончиво ответил Аппаний.

— Я не из Ара, — пожал я плечами.

— Я так и понял, — усмехнулся он. — Был бы Ты из Ара, то знал бы, что раб такого качества как мой ни в малейшей степени не мог бы заинтересоваться бессмысленной мелкой кувшинной девкой.

— Ты уверен в этом? — уточнил я.

— Разумеется, — заявил Аппаний.

— А что же Ты тогда примчался сюда со своими людьми? — спросил я.

— Чтобы доказать его невиновность, — пояснил он.

— Цепями и посохами? — ядовито поинтересовался я.

— Ты — наглый и грубый невежа! — закричал Аппаний.

— Осторожно, Аппаний, — предупредил его один из его сопровождающих. — Он из стражи.

— Мы могли бы всё разъяснить по данному вопросу, — заметил я, — если бы смогли всего лишь определить их местонахождение.

— Даже не знаешь, где шляется твоя рабыня, — презрительно усмехнулся он.

— И как я должен узнать, где она? — осведомился я.

— Если бы Ты держал её дома в близких кандалах, чтобы она могла только едва семенить, или прикованной к кольцу, то знал бы, — сказал Аппаний.

— Вот и Ты также, — бросил я, — знал бы местоположение своего раба, если бы держал его в клетке!

— Ты сам виноват, — обвинил меня он, — что позволил такой шлюхе как Лавиния не сидеть на цепи!

— А что насчёт тебя самого? — спросил я. — Что же Ты сам отпустил своего приятеля бродить по Ару, как петушку вуло по птичьему двору?

— Мой раб невиновен, он честный, и я ему полностью доверяю! — возмущённо воскликнул Аппаний.

— И именно поэтому Ты привёл сюда людей с посохами и цепям? — снова съязвил я.

— Слин! — заверещал Аппаний.

— Осторожнее, Аппаний, — сказал один из его людей.

Похоже, он в отличие от своего работодателя, заметил Марка, занявшего позицию позади них. Судя по тому, что рука моего друга уже лежала на эфесе меча, он мог перерубить шеи двоим из них прежде чем они смогут начать действовать. А когда начнут, связать боем ещё, как минимум одного, предполагая, что они начинали бы рассыпаться в направлениях, которые были бы в интересах ведения ими боя. Со своей стороны я мог бы рассчитывать срубить ещё, по крайней мере, одного помимо самого Аппания. Короче, если бы мне предложили держать пари, я бы поставил на то, что ни один из них не ушёл бы отсюда живым. Посох, за исключением тех случаев, когда он находится в руках эксперта, не является тем оружием, которое может противостоять мечу.

— Во всяком случае, — не став отвечать на его оскорбление, сказал я, — я проследил за Лавинией досюда, и я видел здесь твоего раба, а затем они исчезли.

— То есть, фактически, вместе Ты их не видел? — уточнил Аппаний.

— Нет, — признал я.

— Тогда они не вместе! — торжествующе заявил он.

— А я уверен, что они вместе, — упёрся я.

— Нет! — стоял на своём Аппаний.

— Но исчезли-то они оба одновременно, — пояснил я.

— А Ты не думаешь, что они могли бы быть отдельно, например, в соседних домах? — поинтересовался мой оппонент.

— Как такое может быть? — уже по-настоящему удивился я. — Рабы не могут просто так войти в дом без некого дела там. Что-то я не слышал, чтобы люди просто приглашали чужих рабов в свои дома, встречая их и приглашая разделить с ними их котёл. И я не думаю, что у них были какие-либо деньги, чтобы заплатить свободным людям за комнату для их тайного любовного гнёздышка. Уж у Лавинии-то точно никаких денег не было.

— А Ты пересчитывал свои монеты в последнее время? — спросил Аппаний.

— А Ты сам-то свои пересчитывал? — вопросом на вопрос ответил я.

— У моего раба есть деньги на мелкие расходы, — заявил он.

— Тогда они могут быть где угодно, — раздражённо бросил я.

— Нет, — мотнул головой мужчина. — Он слишком известен.

— Где тогда? — осведомился я.

— Есть только одно место! — воскликнул Аппаний, а его люди обменялись понимающими взглядами и кивнули.

— И где же оно? — поинтересовался я.

Разумеется, я знал, что мы находились в десяти ярдах его главного входа.

— Значит так, — продолжил мой оппонент, взяв себя в руки, — есть только одно место, где мой раб мог бы сейчас находиться. А где шляется твоя рабыня я не знаю. Она — дрянь, шлюха, распутная девка для использования, и может быть где угодно. Её могут брать в каком-нибудь простенке, она может корчиться на выброшенной кем-то циновке, в переулке за ящиками с мусором или стонать в тёмном коридоре. Откуда мне знать?

— Держу пари, — усмехнулся я, — что, как только мы определим местонахождение твоего раба, мы тут же узнаем и то, где находится моя.

— Я знаю, где находится мой, — успокаивающе выставив руку, сказал Аппаний. — Он пошел в то место, где он может в уединении изучить свою роль.

— Свою роль? — перепросил я.

— Он — актёр, — объяснил мужчина.

— Хорошо, — кивнул я, — вот только если он в настоящее время изучает свою роль, то у меня нет сомнений, что это его роль в жизни моей Лавинии.

— Слин! — снова перешёл на оскорбления Аппаний, заставив своих людей начать тревожно озираться.

Двое из них опасливо покосились на Марка. Судя по всему, их не оставляло ощущение, что за их спинами притаился готовый к броску ларл.

— И всё же я думаю, что они сейчас вместе, — сказал я.

— Нет! — бросил Аппаний. — Этого не может быть!

Я только пожал плечами.

— Следуй за мной! — велел он и направился входу в комнату с улицы.

Это было как раз то, что мне и нужно. Теперь у Лавинии будет достаточно времени, чтобы сбросить плащ и, дотянувшись до свободного конца узла избавиться от туники прежде, чем дверь откроется. Она могла бы даже броситься в объятия раба, декламируя что-нибудь о своей любви или что-нибудь в этом роде. Я надеялся, что у неё это могло получиться довольно правдоподобно.

Однако уже перед самой дверью, ведущей с улицы в комнату, Аппаний внезапно замер. Казалось, что он обдумывал что-то.

— Ну, открывай её, — поощрил я его, — если это, то самое место.

Понятно, что мне бы не хотелось, чтобы он сейчас передумал и пошёл к задней или боковой двери. Так мы могли оказаться перед двумя рабами без предупреждения. А это означало, что Лавинии может не хватить времени на то, чтобы раздеться. Если мы найдём из в нескольких ярдах друг от друга, полностью одетых и занятых обменом комментариями о состоянии театра в Аре управляемого Косом, или что-то в этом роде, я мог бы смело ставить крест на своих планах. Я уже шагнул к двери и замахнулся кулаком, собираясь сначала ударить им, а затем парой инов позже вынести дверь пинком ноги.

— Нет, — прошептал Аппаний, повиснув на моей руке и оттаскивая меня на несколько футов от двери.

— Правильно, Аппаний, — поддержал его один из сопровождающих. — Будет разумнее войти с чёрного хода. Так мы сможем осмотреть спальню через смотровые щели.

— Смотровые щели? — переспросил я.

— Да, — подтвердил мужчина и тихо и учтиво добавил: — так можно посмотреть на него, не беспокоя, в то время как он читает свои роли, и что, несомненно, ещё важнее, он никогда не узнает ни о том, что мы приходили, ни о том, что мы ушли. Таким образом, он не сможет заподозрить, что Вы, возможно, начали ревновать или подозревать его в некой измене.

— Ревновать? — переспросил я. — В измене?

— Ты прямо читаешь мои мысли, — кивнул Аппаний.

Похоже, этот парень, решил я, бывший простым слугой, был способен стать превосходным придворным льстецом. У таких проходимцев просто талант сообщать важным персонам то, что они хотят слышать. Правда, иногда именно из-за таких подхалимов рушились империи и гибли Убары, из-за них самих и их желания защитить трон от нежеланной правды. История знает много примеров, когда правители в своих дворцах спокойно наслаждались жизнью, понятия не имея, что границы их страны рушились под напором врагов. Что до меня, так я готов был зарезать этого прохиндея, ибо из-за него рушились мои планы. Меня охватило отчаяние.

— Иди за мной, — бросил мне Аппаний. — Только тихо.

— Конечно, — процедил я сквозь сжатые зубы, и бросил взгляд на Марка.

А тот улыбался. Признаться меня это взбесило. Он что, не понимал, что мои все мои планы через мгновение могли пойти тарску под хвост?

Я уже было обернулся, чтобы ударить в дверь кулаком, но Марк твердо взял меня за руку, и потащил вслед за Аппанием и его людьми вниз по улице. Потом мы повернули влево в переулок, а из него попали в простенок между двумя зданиями.

25. Наручники и Кандалы

— Так вот значит как, — завопил Аппаний, — вот значит, с кем Ты мне изменяешь!

Лавиния испуганно закричала, почувствовав, что на неё упала сеть. Вслед за ней в тревоге вскрикнул и раб.

За одно мгновение до этого, я не без облегчения увидел, как лицо Аппания из розового стало мертвенно бледным от гнева. Просто он заглянул в смотровую щель. Одного взгляда ему хватило, чтобы вцепиться в деревянный рычаг и рвануть его на себя, сбрасывая сеть на кровать. Почти сразу вслед за этим, с криком страдания и гнева, он, с посохом на перевес, ворвался в спальню. Все четверо его слуг, по-видимому, разделяя негодование своего работодателя, как это и приличествует таким товарищам, поспешили за ним. Ни я сам, ни Марк возможности воспользоваться смотровой щелью не получили. Их имелось только две, одну из которых тут же оккупировал Аппаний, а у второй встал старший из его людей. Соответственно, у меня не было возможности увидеть то, что происходило в спальне. Однако, оказавшись в комнате почти сразу вслед за Аппанием и его командой, у нас появилась прекрасная возможность оценить то, что так взбесило рабовладельца.

Испуганно прижимаясь друг к другу, беспомощно накрытые тяжёлой сетью, на кровати лежали два обнажённых тела. А вокруг кровати, угрожая им палками собрались Аппаний и его люди. Как нетрудно догадаться, тела принадлежали Мило и Лавинии.

— Предатель, вероломный раб! — стенал Аппаний.

Мило всё ещё держал женщину в своих объятиях.

— Подлый раб! — внезапно заверещал Аппаний.

Марк, с торжествующей усмешкой, посмотрел на меня. Похоже, в отличие от меня, его нисколько не удивило произошедшее. Вообще-то, я ожидал, что Лавиния должна будет всё сделать сама. Планировалось, что она, избавившись от одежды, как только услышит шаги за дверью, вцепится в Мило, полностью одетого, в надежде убедить Аппания, что их присутствие в комнате вдвоём было результатом взаимной договоренности, а, следовательно, их взаимного интереса и желания. Признаться, я сам был поражён не меньше Аппания, увидев свою рабыню на кровати в центре комнаты, да ещё и в объятиях Мило. Добавим сюда, что она оказалась на кровати вместо того, чтобы быть взятой на мехах, сброшенных на пол, как, возможно, поступили с ней будь она одной из шлюх алькова в пага-таверне. Короткий плащ и туника были поспешно сняты. Плащ очевидно соскользнул, просто отпущенный её рукой, показав плечи и тунику рабыни. То, как лежала туника, позволяло предположить, что она сама избавилась от неё, распустив узел на левом плече, а когда ткань стекла на пол и легла вокруг лодыжек, женщина просто переступила через этот невесомый барьер. Подозреваю, что оставшись голой перед мужчиной, Лавиния сама вошла в его объятия, а немного позже уже он поднял её на руки и перенёс на кровать.

— Ты изменил мне! — прорыдал Аппаний.

Марк озадаченно уставился на меня. Я только усмехнулся и пожал плечами. Если я оказался неправ относительно одного, казавшегося мне несомненным, то почему Марк не мог бы попасть впросак относительно другого.

— Вероломный раб! — стенал Аппаний.

По телу Лавинии прошло несколько самых противоречивых оттенков. По-видимому, за мгновение до того, как сюда ворвался Аппаний, оно было порозовевшим от возбуждения, любви и удовольствия, как вдруг поражённая и униженная тем, что её застали за столь предосудительным занятием, её кожа стала пунцово-красной от стыда буквально от головы до кончиков пальцев ног. А затем, почти немедленно, от охватившего женщину ужаса от осознания того, что она теперь оказалась в роли пойманной рабыни, уязвимой и беспомощной, во власти такого мужчины как Аппаний, её бывший владелец, кровь отлила от кожи, заставив тело побелеть. Когда-то одного её робкого касания некого раба, хватило, чтобы её отослали работать в поле, а теперь она попалась голая в его руках.

— Как Ты мог так со мной поступить? — завопил Аппаний.

Даже с нескольких шагов было заметно, что соски Лавинии всё ещё оставались твёрдыми. Они выглядели очень соблазнительно.

— Как Ты мог так со мной поступить? — страдальческим голосом спросил Аппаний.

Но его раб не отвечал на вопросы своего хозяина.

На мой взгляд, он задал глупый вопрос. И так ясно, что причина была в Лавинии, изящной, обнажённой, соблазнительной даже сейчас, когда она была смертельно бледной и спрятанной под сетью. Когда-то я сказал ей, что она могла бы возбудись даже скалу. Так вот, похоже, я тогда преуменьшил её способности.

— Как! Как! — надрывался Аппаний.

Пожалуй сеть не только не портила привлекательности Лавинии, а даже усиливала её. Признаться, меня самого охватило дикое желание выпутать её оттуда и немедленно использовать.

— Уверен, это не трудно понять, — заметил Марк. — Она слишком соблазнительна.

Честно говоря, я сомневался, что с его стороны было разумным делать такое замечанием в данный момент. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы его осуждать?

— Господин, нет, Господин! — закричал Мило.

Это Аппаний, с яростным криком, схватил свой посох обеими руками, и со всего размаха ударил им раба по плечу. Затем удары посыпались один за другим, по спине, по плечам, по рукам.

Рабыня отчаянно зарыдала, и, похоже, попыталась, пробраться под сетью, чтобы оказаться между Мило и палкой, но мужчина сам изо всех сил удерживал её за собой, прикрывая от ударов своим телом. Признаться, меня это заинтересовало. Восемь раз сокрушительных ударов посоха обрушилось на раба. Через мгновение после каждого на его теле появлялись длинные тёмные полосы. Причём, это были единственные отметины на его коже, что позволяло заключить, что Мило был весьма избалованным рабом. До Аппания, наконец, дошло, что его невольник защищает женщину и, возмущенный этим, он рванулся на другую сторону кровати, чтобы ударить и её тоже. Однако Мило в очередной раз повернулся, подставляя свою спину.

— Нет! — выкрикнул он.

В результате Аппанию, с криками ярости, снова пришлось кружить вокруг кровати, в надежде улучить момент и достать палкой до Лавинии. В конце концов, актёр окончательно запутался в сети и оказался больше не в состоянии защитить свою любовницу.

— Это — моя вина! — закричал он. — Только я виноват! Не бейте её!

Его крики только добавили ярости Аппанию, и тот зло ткнул своим посохом Лавинию. Женщина вскрикнула от боли.

— Нет! — заплакал Мило. — Не делайте ей больно!

Но вошедший в раж Аппаний уже замахивался посохом, чтобы снова ещё раз ткнуть рабыню. Однако в этот раз я успел перехватить палку и отвести удар в сторону от рабов. Рабовладелец сколько не пытался, но так и не смог вырвать своё посох из моих рук. Тогда он просто зарыдал от расстройства. Причём его слуги даже не попытались воспользоваться своими палками, чтобы наказать рабов лежавших на кровати, ни прийти на помощь своему работодателю. Подозреваю, что не малую роль в их пассивности сыграло их ощущение явной готовности Марка к кровопролитию. А ведь они даже не знали того, что он собирался покинуть город этим вечером, то есть у него вообще не было никаких сдерживающих факторов.

— Как видишь, — сказал я Аппанию. — Я был прав.

— Это она совратила его! — закричал на меня тот.

— Ерунда, — отмахнулся я, хотя, конечно, сторонний наблюдатель, скорее всего, признал бы, что в его утверждении могла быть большая доля правды.

— Аппаний! — окликнул его Мило.

— Не смей произносить моё имя, обращаясь ко мне, раб! — взвыл Аппаний.

— Простите меня, Господин! — вздохнул парень.

Я даже выпустил посох Аппания. Раб посмел обратиться к хозяину по имени! Безусловно, возможно, он привык делать это в прошлом, но это ни в коем случае не могло служить ему оправданием или разрешение поступать так смело в будущем. Пришло время рабу изучить свой статус, пора было брать его в руки.

Ещё пять раз рабовладелец взмахнул палкой, вышибая слезы из-под сжатых век наказанного раба.

— Пожалуйста, Господин, — прорыдала Лавиния, — не позволяйте ему так бить его!

— Ты что, не слышала? — поинтересовался я. — Он произнёс имя владельца, обращаясь к нему. Он должен быть наказан, как любой провинившийся раб.

— Пощадите! — взмолилась она.

— Заткнись, рабыня, — недовольно бросил я.

— Да, Господин, — всхлипнула женщина.

Ещё дважды посох обрушился на раба, который теперь, окончательно запутавшись в сети, мог только дрожать и плакать. Аппаний, что интересно, тоже плакал. Однако, когда она направил свой посох на Лавинию, я снова перехватил его, заявив:

— Нет. Её наказание — моя прерогатива.

— Я должен был выслать её из города в первую же ночь, после того, как она стала принадлежать мне, — прорычал он, — отрезав ей уши и нос.

Услышав такое, Лавиния, по-прежнему находившаяся в объятиях раба, задрожала.

— Но теперь она не тебе не принадлежит, — напомнил я. — Она — моя.

— Соблазнительница! — прошипел на неё мужчина.

Женщина сжалась под его ненавидящим взглядом, словно стараясь сделаться ещё меньше, чем была.

— Если Ты внимательно слушал, — заметил я, — Ты должен был услышать, что твой раб признал свою вину в этом вопросе. Понятно же, что это он вскружил голову моей маленькой Лавинии.

— Да Ты только посмотри на неё! — воскликнул Аппаний. — Посмотри на эту холёную соблазнительную маленькую голую шлюху в ошейнике! Ты действительно думаешь, что в этом вопросе она может быть невиновной?

— Ну, возможно, она немного виновата, или, по крайней мере, её пышные рабские формы, — осторожно признал я.

— А Ты туда посмотри, туда, — ткнул пальцем Аппаний. — Видишь, там на столе около кровати вино и конфеты? Ты всё ещё сомневаешься, что это было подстроено?

— Интересный момент, — кивнул я.

— Шлюха! — позвал Аппаний.

— Да, Господин! — откликнулась Лавиния.

— Эти вещи, — указал он, — или деньги, на которые они были куплены, происходят из запасов твоего хозяина?

— Да, Господин, — прошептала рабыня.

— Вот видишь! — воскликнул мужчина.

— Да, — не стал отрицать я.

— Простите меня, Господин! — сказала мне Лавиния.

— Ты ещё сомневаешься относительно её вины? — осведомился Аппаний.

— Нисколько, — ответил я.

— Это я один во всём виноват, — вдруг заявил Мило.

— Он заговорил без разрешения, — заметил я. — Кроме того, в свете твоего расследования, он солгал.

Аппаний, под завывания Лавинии, ударил своего раба ещё два раза за то, что тот заговорил без разрешения, и потом добавил два удара за ложь. Избитый Мило застонал.

— Вытащите его из сети, — сердито приказал Аппаний своим людям, — и закуйте его в цепи.

Уже через пару мгновений раб лежал на животе на мехах, скованный цепями по рукам и ногам. Кроме того, на его шее сомкнулся тяжёлый ошейник, к которому была прикреплена цепь поводка. Затем, мужчину грубо сдёрнули с кровати и поставили на колени у ног его владельца. Лавиния, всё ещё остававшаяся в сети, поднялась на колени прямо на кровати. Подойдя к ней, я выпутал её и отбросил сеть в сторону. Испуганная рабыня тут же соскочила с кровати и встала на колени около меня.

— Господин? — позвала она, глядя на меня широко распахнутыми от страха глазами.

— Помолчи, — отмахнулся я от неё.

— Мило, мой Мило! — всхлипывал Аппаний, разглядывая своего избитого раба. — Самый красивый раб в Аре! Мой любимый раб! Мой любимый Мило!

— Он изменил вам, — сказал один из слуг.

— Как Ты мог? — спросил Аппаний. — Разве я не был добр к тебе? Разве я не был великодушен? Ты хотел для чего-то большего? Разве я не дал тебе всё?

Раб стоял на коленях низко опустив голову. Думаю, что он страдал от боли, и я бы не стал обвинять его. Он только что был зверски избит. Его спина и плечи были покрыты синяками. Однако я сомневался, что у него что-либо было сломано. Интересно, подумалось мне, били ли его когда-нибудь прежде. Скорее всего, нет. Конечно, ответственность за некоторые из тех ударов, целиком лежала на мне, хотя они были полностью им заслужены. В конце концов, его поведение нельзя было назвать безупречным.

— Он — неблагодарный раб, — заметил второй из слуг.

— Пошлите его в поля, — предложил первый.

— Продайте его, — выступил третий.

— Сделайте из него примером для остальных, — заявил первый.

— Мы можем найти для вас раба получше, Аппаний, — сказал четвёртый.

— Да, и ещё более красивого, — поддержал его первый.

— Того, у кого будут не столь дурные манеры, — закивал второй.

— И его тоже, если Вы пожелаете, можно будет выучить на актёра и исполнителя, — добавил третий.

Марк озадаченно посмотрел на меня. Похоже, до него не доходил смысл их беседы. Но я никак не отреагировал на его взгляд.

— Что мне сделать с ним? — несколько растерянно спросил Аппаний.

— Пусть все ваши рабы узнают, что они — ваши рабы, — сказал один из слуг.

— Говори ясно, — потребовал от него рабовладелец.

— Избавьтесь от него, — выдохнул тот.

— Правильно, — поддержал другой.

Аппаний окинул взглядом закованного в цепи раба.

Для меня, наконец, стала ясна причина такого странного поведения слуг. Банальная ревность к рабу, который, несомненно, наслаждался слишком большой властью в доме, и приносил своему хозяину слишком большую пользу. Теперь настал момент их триумфа, и они всячески стремились добить его.

— Как избавиться? — удивлённо спросил Аппаний.

— Он изменил вам, — напомнил слуга.

— Он выставил вас дураком, спутавшись с женщиной, — добавил другой.

Это замечание, как мне показалось, подействовало на Аппания подобно удару.

— Если это выйдет за пределы этих стен, Вы станете посмешищем в Аре, — сказал первый из слуг.

Честно говоря, относительно этого я сомневался. Достаточно естественно для раба заглядываться на рабынь, и нет ничего необычного в том, что рабыни иногда, скажем так, находят себя использованными таким товарищем. Разумеется, для раба приставать к рабыне занятие куда более рискованное, чем для свободного мужчины, который может практически в любое время без всякого спроса использовать рабынь. Им практически ничего бояться, поскольку эти девушки — всего лишь рабыни, чьи владельцы, если они обеспокоены такими вещами, могут надеть на свою собственность железный пояс, особенно если посылают их поручением ближе к вечеру или в неблагополучные районы.

Похоже, Аппаний всерьёз рассердился.

Я окинул раба взглядом. Его руки были закованы за спиной. Цепь ножных кандалов была столь короткой, что он смог бы идти только короткими шажками. Цепь поводка сбегала с ошейника на пол, где лежала несколькими витками.

— Итак, Мило, — обратился Аппаний к своему рабу, — Ты собираешься выставить меня на посмешище?

— Нет, Господин, — ответил тот.

— Могу себе представить, как он будет смеяться по поводу того, как он изменил вам с женщиной, — вклинился один из слуг.

— Это закончится для тебя плетью и строгими цепями, Мило! — предупредил Аппаний невольника.

— Нет, — снова выступил кто-то из его слуг. — Пусть его судьба послужит примером всем остальным рабам!

— Правильно! — поддержал его другой.

— Скормить его угрями! — предложил третий.

— Верно! — кивнул четвёртый.

— Нет! — закричала Лавиния. — Нет!

Женщина вскочила на ноги и подбежав к Мило, опустилась около него на колени, обхватив руками и прикрывая своим крохотным телом, залилась слезами. Потом она повернулась к Аппанию и взмолилась:

— Нет, пожалуйста, не надо! Нет! Пожалуйста!

Схватив рабыню за волосы, я отбросил её назад, подальше от Мило. Неловко завалившись на бок, она быстро вскарабкалась на колени и полными слёз, почти безумными глазами уставилась на нас.

Тут стоит упомянуть, что многие состоятельные люди, держащие загородные дома, устраивают на своих угодьях пруды, в которых разводят рыбу. В некоторых из таких прудов держат угрей различных видов, речных, чёрных или пятнистых. Все эти весьма прожорливые рыбы считаются на Горе деликатесами. Само собой связанный раб, брошенный в такой пруд, будет съеден заживо.

Посмотрев на Аппания, я заметил, что его лицо побледнело. Похоже, подобное предложение особого восторга у него не вызвало.

— Точно, это должны быть угри, — ухватился за идею первый.

— Ничто меньшее не сможет смыть такое пятно с вашей чести, — заявил второй.

— Какое пятно? — внезапно спокойным голосом спросил Аппаний.

Слуги, уставившись не него, замолчали.

— Чем это может быть для моей чести, — поинтересовался мужчина, — если я был предан неблагодарным, ничего не стоящим рабом? На это едва ли стоит обращать внимание.

— Аппаний! — воскликнул первый из слуг.

— Хочешь купить раба? — словно как о чём-то незначительном спросил Аппаний, обращаясь ко мне.

Однако я видел, что, на самом деле, он был почти в отчаянии. Честно говоря, я был тронут. Он оказался перед серьёзной проблемой. Он хотел спасти и свою честь, и жизнь раба. Несмотря на нанесённое ему оскорбление, на его злость и раздражение, на удар по его чести, он пытался спасти своего раба. Я был поражён этим. Похоже, он действительно, питал к нему нежные чувства. Такого развития событий я не ожидал. Согласно моим планам, всё должно было пройти намного проще. Я ожидал, что Аппаний будет настолько оскорблён своим Мило, что будет готов убить его, а в этот момент я бы вмешался с королевским предложением. Если мужчина проявил бы рациональность, а моё предложение оказалось бы достаточно привлекательным, что вполне могло бы быть именно так, учитывая количество золота, которое я принёс с собой, то я мог бы получить раба. Чего-то в этом роде я ожидал. Вариант, что Аппаний не захотел бы продавать Мило, я, конечно, тоже принимал в расчёт. На этот случай я собирался просто взять в плен Аппания и всю его команду, за исключением Мило, связать и, заткнув рты, оставить где-нибудь, скажем, в кладовке у двери чёрного хода. А Мило, остающегося рабом Аппания, использовать для достижения моей цели, просто несколько иным способом, включающим в себя два шага, вместо одного. Если бы он не согласился продать Мило мне, то я уверен, что уже на следующий день он был бы готов продать кому угодно, поскольку тот, мог бы, по крайней мере, на какое-то время стать слишком опасным, чтобы держать при себе, и не менее опасным, если просто освободить.

— Возможно, — растерянно ответил я.

— У меня есть один на продажу, — сообщил мне Аппаний.

— Нет, Аппаний! — воскликнул один из слуг.

— Дёшево, — добавил мужчина, с горечью в голосе.

— Сколько? — сразу заинтересовался я.

— Дешевле дешевого, — заверил меня Аппаний.

— Не продавайте его, Аппаний! — попытался вмешаться первый из его слуг.

— Он — самый ценный раб во всем Аре! — напомнил другой.

— Для меня, — усмехнулся рабовладелец, — он стоит меньше самой последней кувшинной девки.

— И сколько Ты за него хочешь, — осторожно осведомился я, пытаясь угадать его цену.

У меня при себе имелось около сорока пяти золотых тарнов.

— Да он вообще ничего не стоит, — делано безразлично бросил Аппаний. — По-хорошему, его следовало бы выбросить.

— Правильно, Аппаний, его следует бросить к угрям, — шепнул ему старший из его слуг.

— Нет, — отмахнулся от такого предложения Аппаний, — лучше пусть он узнает мою оценку его стоимости.

— Итак, сколько Ты хочешь за этот кусок рабского мяса? — спросил я.

— Бит-тарск, — огласил цену рабовладелец.

Слуги вскрикнули от удивления. Раб задрожал и пораженно уставился на своего хозяина. У Лавинии перехватило дыхание.

— Бит-тарск, — твёрдо повторил Аппаний.

Раб заплакал от унижения и задергался в наручниках от разочарования. Конечно, освободиться у него не было ни единого шанса. Его руки, как были, так и остались за его спиной.

— Думаю, что могу себе это позволить, — сказал я.

— Это — самый дорогой раб в Аре! — ошарашено проговорил один из слуг.

— Нет, — усмехнулся Аппаний. — Это — самый ничего не стоящий раб в Аре.

Я вытащил бит-тарск из своего кошелька и передал его Аппанию.

— Он твой, — объявил тот.

Бит-тарск является монетой самого мелкого достоинства находящейся в обращении в большинстве городов Гора.

— Не возражаешь, если мы заполним кое-какие необходимые бумаги? — поинтересовался я.

Набор таких бумаг я, кстати, принёс с собой.

— Обычные рабские бумаги? — уточнил он.

— Да, — кивнул я.

— В этом нет необходимости, — заметил один из слуг.

— Нисколько, — сказал Аппаний. — Насколько я понимаю, подходящего ошейника у тебя под рукой не найдётся.

— Нет, — развёл я руками.

— Если я не ошибаюсь, — встрял в разговор Марк, — чернила и перо найдутся за стеной.

— Интересно, — сказал я.

Разумеется, он нашёл их, когда осматривал комнаты. Можно не сомневаться, что они здесь припасены, чтобы оформлять приобретение Аппанием новых рабынь. Кстати, бланки рабских бумаг там также имелись, хотя я, на всякий случай принёс свои собственные. Кроме того, мы обнаружили там полный набор работорговца: капюшоны, кляпы, верёвки и так далее.

— Давай бумаги, — махнул рукой Аппаний, и я вручил ему пакет бланков. — Я заполню их в другой комнате, а Ты, Люсиан, будешь свидетелем.

— Да, Аппаний, — с самым мрачным видом кивнул один из слуг.

— Не хочешь его связать? — осведомился Аппаний.

— Нет, — отмахнулся я. — Если он попытается убежать, то я просто перережу ему горло.

— Снимите с него рабский браслет и цепи, — приказал он слугам.

— Да, Аппаний, — проворчал один из них.

— Как же глупо я поступил, отказавшись его заклеймить, — вздохнул Аппаний.

— Это я заметил, — кивнул я.

— Ну, раз уж он — обычный и самый дешёвый раб, — сказал мужчина, — я был бы не прочь, чтобы он познакомился с железом ещё до заката.

— Я подумаю над этим предложением, — заверил его я.

Аппаний ушёл за дверь, чтобы заняться бумагами, а его бывший раб не сводил с меня глаз, всё время пока слуги снимали с него цепи и идентификационный браслет раба, серебряный, кстати, который он носил на левом запястье. Также один из слуг собрал всю его одежду, включая позолоченные сандалии, пурпурную тунику и плащ с капюшоном. Эти вещи я не покупал. Однако я ожидал подобное, а потому, среди прочего прихватил из инсулы Торбона и кое-какие подходящие предметы одежды.

— Кому Ты принадлежишь? — спросил я.

— Вам, Господин, — ответил Мило.

— Оставайся на коленях, раб, — приказал я.

— Да, Господин.

Совершенно ошалелые от такого поворота события глаза Лавинии метались то на меня, то на раба. Он тоже то смотрел на нее, то косился на меня. Они оба осознали, что теперь оказались в одном и том же хозяйстве. У них у обоих был один и тот же владелец.

Уже через несколько инов в спальню вернулся Аппаний и мы с ним завершили наш маленький бизнес. Все документы были подписаны и засвидетельствованы.

Аппаний посмотрел сверху вниз на раба.

— Ты не хочешь попросить прощения у своего бывшего господина за то, что Ты сделал? — поинтересовался он.

— Нет, Господин, — ответил Мило. — За то, что я сделал — нет.

— Понимаю, — горько усмехнулся Аппаний.

— Но я прошу вашего прощения, за то, что причинил вам боль, — добавил раб. — Я этого не хотел.

— Поскольку Ты не мог причинить мне никакой боли, — пожал плечами Аппаний, — то никакого прощения и не требуется.

— Да, Господин, — согласился Мило.

— Я вижу, что Ты, наконец-то, научился уважению, — заметил Аппаний.

— Да, Господин, — отозвался раб. — Спасибо, Господин.

Затем мужчина повернулся к Лавинии и сказал:

— Смазливая шлюха.

Женщина в испуге бросилась на пол и растянулась перед ним на животе. И, надо признать, она прекрасно выглядела там, на каменных плитках, голая, за исключением ошейника на её шее.

Аппаний резко развернулся, взметнув свои одежды, и покинул помещение. Двое из его слуг метнулись за ним. Зато двое других задержались, включая старшего, который, выглянув за дверь, заговорил со мной:

— Мы тут с парнями посовещались, и решили, даём за Мило серебряный тарск.

— Щедрое предложение, — признал я. — Значительная прибыль для меня.

— То есть, по рукам? — уточнил он.

— Нет, — усмехнулся я.

— Почему нет? — поинтересовался мужчина.

— В Аре есть свободные женщины, — объяснил я, — которые готовы выложить за него тысячу золотых.

Эти двое тут же обменялись взглядами. Кажется, до них дошло, что я знал об этом товарище несколько больше, чем пытался показать.

— Вот Ты, Лавиния, могла бы заплатить за него столько? — спросил я.

— Нет, Господин, — отрицательно покачала она головой. — Так много я бы заплатить не смогла.

— Положение, — щёлкнул я пальцами.

Лавиния немедленно перетекла с живота на колени, приняв позу, принятую среди гореанских рабынь для удовольствий, сидя на пятках, держа спину прямо, подняв голову, прижав ладони к бёдрам и широко расставив колени.

У моего раба перехватило дыхание от одного вида того, насколько красива она была и как она повиновалась. Возможно, он даже начал ощущать, какое это удовольствие, доминировать над женщиной и владеть ей.

— Ты смеешь смотреть на рабыню? — осведомился я у него.

— Простите меня, Господин! — вздрогнул он, опуская голову.

Несомненно, это стоило ему определённого усилия. Не так-то просто оторвать глаза от такой красавицы.

— Что насчёт десяти тысяч золотых монет? — спросил старший слуга.

— А у Тебя есть столько? — полюбопытствовал я.

— Я думаю, что мы сможем собрать такую сумму, сформировав компанию, — сказал он.

— Не думаю, что у тебя получится собрать столько в Аре сегодня, — заметил я. — Возможно, год — два года назад, это бы получилось.

— Я имел в виду людей из других городов, — сообщил мужчина, — даже с Тироса и Коса.

— Таких сумм Кос не тратит даже на всех своих наёмников за год, — заметил я.

— Возможно, — пожал он плечами. — Этого я знать не могу.

— Даже Талена, в золотом ошейнике, не принесла бы столько, — сказал я.

— Но она — женщина, — напомнил старший слуга.

Вообще-то, я полагал, что Талена могла бы уйти за такую сумму, конечно, не в качестве обычной рабыни, а в некой ситуации высокого достоинства, скажем, когда раздетая и закованная в цепи Убара, предлагается на приватном аукционе, возможно агентам Ченбара — Морского Слина, Убара Тироса и Луриуса из Джада, Убара Коса. Как раз в мои намерения входило проследить, чтобы она стала такой, что подобный вариант развития событий стал бы для неё неподходящим. Ну не хотел я оставлять для неё шансов на получение такого «достоинства».

— Тогда назовите свою цену, — предложил другой слуга.

— Он не продаётся, — ответил я.

— Понятно, — буркнул старший.

— Вам всё равно никто не предложит больше, — сказал другой.

— А я на это и не рассчитываю, — пожал я плечами.

— Аппаний бы тоже его не продал, — проворчал старший слуга обращаясь к своему коллеге.

— Но он сделал это, — напомнил я ему, — за бит-тарск.

Сердито хлопнув дверью, слуги Аппания вышли из комнаты. Они покинули нас тем же самым способом, что и их работодатель незадолго до них, через главный вход.

— Как по-твоему, сколько сейчас времени? — спросил я повернувшись к Марку.

— Думаю, шестой ан прошёл, — предположил он.

Пятый ан отмечает утро — ровно посередине между гореанской полуночью и полуднем, точно так же, как пятнадцатый ан является серединой вечера между полуднем и полуночью. Гореанские сутки делятся на двадцать анов, по крайней мере, в большинстве крупных городов. Также, в большинстве городов, ан имеет равную длительность. Однако, в некоторых городах, что интересно, длительность ана зависит от времени года. В этих городах так же, как и везде, день делится на десять анов, и ночь — на десять. Но, в связи с тем, что летом дни длиннее, а зимой короче, то и летний ночной ан, короче ночного зимнего. Понятно, что длительность суток в целом, остаётся той же самой, что и в любом из других городов.

Я окинул взглядом своего свежеприобретённого раба.

— Ты неважно выглядишь, — констатировал я.

— Мне плохо, Господин, — сообщил он.

Ну да, избили его знатно, надо признать.

— Ты думаешь, что то, что произошло здесь этим утром, необъяснимо? — поинтересовался я.

— Господин? — не понял Мило.

— Думаешь, что всё это было всего лишь вопросом вероятности и везения? — уточнил я свой вопрос.

— Я не понимаю, Господин, — признался раб.

— Это не случайность, — сообщил я ему. — Ты оказался в моей собственности в результате моего плана.

Мило пораженно уставился на меня.

— Ты был обольщён, — объяснил я, — и таким образом, оказался в ситуации, которая тебя полностью скомпрометировала, и в результате которой оказался в своём теперешнем состоянии, то есть моим рабом.

— Ай-и-и, — простонал он.

— Рабыня, конечно, действовала согласно моим приказам — добавил я и, заметив, что он посмотрел на Лавинию, поинтересовался: — А Ты получил разрешение смотреть на неё?

Мило мгновенно опустил глаза.

— Ты можешь смотреть на неё, — сообщил я ему.

Мужчина снова обратил свой укоризненный взгляд к Лавинии.

— Я могу говорить? — осведомился он.

— Да, — разрешил я.

— Скажи, Ты любишь меня? — спросил Мило у рабыни.

— Она не получила разрешение говорить, — напомнил я ему.

Лавиния бросила на меня полный мольбы взгляд. Её нижняя губа дрожала. Но я решил, что позволю ей говорить позже.

— Она хорошенькая, не так ли? — поинтересовался я.

— Да, Господин, — не мог не признать он, с изрядной долей страдания в голосе.

— Она — рабыня-соблазнительница, — сообщил я.

Лавиния всхлипнула и затрясла головой. Слезинка скатилась с уголка её глаза и прокатилась по щеке, оставив блестящую полоску.

— Ты не согласна, Лавиния? — осведомился я.

— Нет, Господин, — заплакала она.

— И не тебе возражать против этого, — бросил я рабу. — Не Ты ли, если я не ошибаюсь, достаточно часто выступал в роли раба-соблазнителя? Так что то, что судьба теперь повернулась к тебе другой стороной, и то, что теперь Ты, если можно так выразиться, оказался тем, кто попал в сети что, лично я считаю торжеством справедливости.

Мило не мог оторвать своих глаз от Лавинии.

— Она действовала согласно вашим распоряжениям? — поинтересовался он.

— Конечно, — усмехнулся я, заставив его застонать. — Согласись, это была отличная шутка! Ты, раб-соблазнитель ответственный за первый ошейник оказавшийся на её симпатичной тонкой шейке, сам оказался в цепях благодаря ей. Разве не справедливо то, что она, теперь рабыня, стала той, кого я использовал для твоего собственного приобретения?

— Да, Господин, — не стал спорить Мило.

— Несомненно, она считает свой триумф роскошным и забавным, — предположил я.

— Пожалуйста, Господин, можно мне говорить? — взмолилась Лавиния.

— Нет, — отрезал я, и женщина разочарованно зарыдала. — Ты отлично выполнила свою работу, моя смазливая маленькая рабыня-соблазнительница.

— Пожалуйста, Господин! — попросила она.

— Нет, — повторил я.

— Я надеялся, что Ты любишь меня, — вздохнул Мило.

Лавиния запрокинула голову. Я видел, как ей мучительно больно.

— Я надеялся, что Ты любишь меня, — продолжил мужчина. — Я так и не смог забыть тебя!

Женщина поражённо посмотрела на него.

— Ты выглядела такой нежной, настоящей и беспомощной! — вздохнул он.

— Уверен, что как человек имевший опыт сцены, — заметил я, — Ты можешь понять такое.

— Она была отзывчива! — сказал он.

— Она должна быть такой, — заверил его я. — Рабынь специально дрессируют для развития в них беспомощной реакции. Например, они могут потечь, в течение ина.

— Она ответила мне! — воскликнул актёр.

— Она — рабыня, — пожал я плечами. — И в ней горят сильные, раз за разом вспыхивающие потребности. По большому счёту, она — пленница и жертва этих потребностей. Почему она не должна была использовать тебя, чтобы на время пригасить их?

— Пожалуйста, Господин, — прорыдала Лавиния.

— Нет, — осадил я её.

— У тебя хорошо получилось обмануть меня, — сказал он женщине, смотревшей на него с мукой в глазах. — Но я не виню тебя. Ты должна была делать то, что приказал твой владелец.

Про себя я улыбнулся, несмотря на все мои замечания и объяснения, раб нисколько не сомневался в подлинности слов Лавинии, её заявлений и действий. Подлинность слов рабыни и её реакций, конечно, подтверждается множеством физиологических деталей, многие из которых не осознаваемы и не управляемы. Достаточно внимательный рабовладелец, особенно спустя некоторое время, может легко определить являются ли слова, чувства и реакции рабыни подлинными или нет. Фактически гореанской рабыни предоставляется небогатый выбор, стать подлинной рабыней или умереть. Достаточно интересно, что понимание этого, особенно со стороны женщины ставшей жертвой антибиологических программ обработки сознания, каковыми являются многие из земных женщин, может стать освобождением и радостным открытием, позволяющим им с чистой совестью уступить своей женственности, чего они зачастую сами так долго жаждали. Впрочем, большинство женщин, конечно, включая и землянок доставленных на Гор в качестве рабынь, а это обычная причина, по которой они сюда попадают, особо не нуждаются в столь суровых побудительных мотивах. Большинство настолько рады тому, что оказались в мире, где правят законы природы, где их красота, их характер и чувства столь значимы, что они сами с трудом могут дождаться того, чтобы им позволили выпустить на волю их глубинную сущность, и, наконец стать женщинами, кем они собственно и являются в своих сердцах и животах, и кем они всегда хотели быть.

— Её не трудно было обольстить, не так ли? — поинтересовался я.

— Нет, Господин, — признал Мило.

— Но раз уж, Ты сам занимался её обольщением, — заметил я, — то, Ты не должен возражать против того, что я использовал Лавинию для той же цели.

— Нет, Господин, — не стал спорить со мной раб.

— В таком случае, — усмехнулся я, — возможно, Ты даже одобряешь мою проницательность и великодушие.

— Да, Господин, — сказал он.

— Теперь, вы оба принадлежите мне, — подчеркнул я, и они повернули ко мне свои лица, а потом дикими глазами посмотрели друг на друга. — И я ожидаю, моя рабыня-соблазнительница, что он хорошо послужит для твоей дисциплины. Если я не буду до конца доволен тобой, то, возможно, я брошу тебя ему.

— Да, Господин! — зарделась Лавиния. — Закуйте меня в цепи и бросьте меня ему. Позвольте мне стать его, чтобы он мог сделать со мной всё, что ему понравится!

У раба даже дыхание перехватило, настолько он был поражён мыслью о такой власти над этой красоткой.

— Но, с другой стороны, — усмехнулся я, — не знаю, стоит ли мне разрешать такие развлечения среди моих рабов.

Казалось, Мило просто пил красоту Лавинии, словно хмельное вино.

— Отведи взгляд от неё, — приказал я, пока он окончательно не захмелел.

Мужчина даже застонал, столь тяжело ему было оторвать глаза от рабыни.

— Разумеется, мне ничего не стоит поступить и наоборот, — сказал я, — позволить вам видеть друг друга, приковав к противоположным стенам, или даже оставив достаточно слабины, чтобы вы могли сблизиться, но не дотянуться друг до друга. А ещё я мог бы приказать ей танцевать перед тобой беспомощно сидящим на цепи, обнажённой, чтобы затем отправить её в конуру.

Судя по тому, как поникла его голова, даже мысль о подобной пытке доставляла ему немалые страдания.

— Нет, — бросил я Лавинии, видя какой мукой перекосило её лицо.

Она снова прижала ладони к бёдрам. Слезы заливали её лицо, и с влажных дорожек на щеках капали на грудь.

— Ты, конечно, не мог не отметить, когда увидел её этим утром, — обратился я к Мило, — что она пришла не в одежде государственной рабыни.

— Конечно, Господин, — кивнул он.

— Как и её ошейник, который, к слову она сама удалить не могла, не был похож на тот, который государство надевает на своих невольниц.

— Да, Господин, — согласился Мило.

— Это не возбудило твоего любопытства? — поинтересовался я.

— Нет, Господин, — ответил мужчина. — Дело в том, что сегодняшнее утро предполагалось как утро свидания, и я предположил, что это могла быть маскировка, предписанная её госпожой, чтобы любопытные, увидев рабыню по соседству с ней, не связали бы её с Центральной Башней.

— Это было логичным предположением с твоей стороны, — признал я.

— Несомненно, тем, на которое рассчитывал Господин, — предположил он.

— Верно, — кивнул я.

— Всё что меня действительно волновало в тот момент, — сказал Мило, — это то, что я увидел ее не в серой одежде государственной рабыни, а в лёгкой тунике с раздевающим узлом, которую она носила.

— У неё хорошо получилось сбросить тунику? — полюбопытствовал я.

— Да, Господин, — заверил меня он. — Из неё получилась великолепная рабыня-соблазнительница.

Лавиния всхлипнула, а раб, посмотрев на меня, сказал:

— Я — актёр. А господин, кажется, не имеет отношения к театру.

— Нет, — признал я. — К театру я действительно не имею никакого отношения.

— Тогда я не понимаю, зачем господину всё это, — растерянно сказал он, — зачем он сделал так, что я оказался в его собственности. Для какой надобности я могу служить господину?

— Например, я мог продать тебя в каменоломни или в поля, — предположил я. — Или можно отвести тебя на Воск или на побережье, чтобы продать какому-нибудь шкиперу. Ты неплохо смотрелся бы, прикованным цепью к скамье галеры.

— Не думаю, что господин купил меня для такой цели, — покачал головой Мило.

— Ты думаешь, что Ты настолько ценен? — уточнил я.

— Уверен, что господин тоже так думает, — сказал он. — Ведь я слышал, как Вы сами предположили, что есть женщины в Аре, готовые заплатить тысячу золотых монет за меня.

— Да, а ещё есть мужчины, — усмехнулся я, — которые тоже с радостью выложат полторы тысячи.

— Да, Господин, — согласился Мило, но при этом опустил голову, и сжал кулаки, правда, потом снова посмотрел на меня и продолжил: — Однако господин не стал продавать меня, и даже не предположил возможности моей продажи. Но ведь я, конечно, был куплен для спекуляции, для перепродажи, не так ли?

— А вот это тебя не касается, — усмехнулся я.

— Неужели господин, действительно, намеревается надолго оставить меня в его собственности? — спросил раб.

— Не лезь не в своё дело, — предупредил я.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Любопытство не подобает кейджерусу, — намекнул я.

— Да, Господин, — вздохнул Мило.

Вообще-то это было перефразированная, распространённая гореанская поговорка, в оригинале звучащая как любопытство не подобает рабыне или кейджере. Кстати, здесь наглядно прослеживается один из примеров влияния земного языка, в данном случае латыни на гореанский. Я имею в виду формирование окончаний у существительных единственного и множественного числа. Кейджерус — наиболее распространённое слово в гореанском обозначающее раба-мужчину, как кейджера — рабыню-женщину. Множественное число для рабов мужчин, или если подразумевается, что среди них имеются особи обоих полов звучит как — «кейджери». Множественное число для рабынь — «кейджерае».

— Поправь свой ошейник, — бросил я Лавинии.

Женщина моментально, с некоторым смущением и застенчивостью, взметнула руки к ошейнику. Через мгновение она уже озадаченно смотрела на меня. Само собой, это выглядело почти великолепно. Затем рабыня, демонстративно застенчиво и скромно, но с явной провокацией показывающей себя рабыни, вздёрнула подбородок, выпрямила спина, расправила плечи, и изящно приподняв ошейник обеими руками, отрегулировала его так, чтобы замок оказался сзади точно посередине шеи. Это движение подняло груди женщины, продемонстрировав их во всей красе.

— Ты опять пялишься на неё? — уточнил я у раба.

— Простите меня, Господин! — отозвался тот.

— Согласен, — усмехнулся я, — трудно не смотреть на неё.

— Да, Господин, — признал Мило, опустив голову.

Лавиния тоже склонила голову, довольно улыбаясь при этом.

— Как я уже сказал, — решил я вернуться к более важным вопросам, — Ты неважно выглядишь. Понимаю, что это результат побоев. Кстати, судя по отметинам, подозреваю, что посох Аппания был залит свинцом. Поэтому сейчас, Ты встанешь и выйдешь в переулок. Подыши там воздухом, разомнись, а потом возвращайся. В соседней комнате найдётся вода и полотенце. Сполоснись и разотрись. Как закончишь, вернёшься сюда и встанешь на колени на то же место. Понятно?

— Да, Господин, — кивнул Мило, вставая на ноги.

На мгновение Марк загородил ему дорогу, но встретившись со мной взглядом, отступил.

— Я должен был пойти с ним, — процедил юноша, когда актёр вышел через дверь чёрного хода.

— В этом нет нужды, — отмахнулся я.

— Думаешь, он вернётся? — осведомился он.

— А куда он денется? — усмехнулся я. — Не думаю, что ему хочется бегать по Ару голым. Он слишком известен и его, несомненно, немедленно повяжут.

Нагота зачастую используется на Горе в качестве униформы, если можно так выразиться, для пленников и рабов.

— Кроме того, — добавил я, — сомневаюсь, что он хочет улыбаться горлом.

— Возможно, Ты прав, — пожал плечами Марк.

— Я могу говорить, Господин? — осведомилась Лавиния.

— Можешь, — разрешил я.

Пусть её язык теперь будет свободен. В данный момент это было приемлемо для меня.

— Вы, правда, это сделали бы? — спросила женщина.

— Можешь не сомневаться, — заверил её я.

Она отпрянула и побледнела.

— Он мог бы попытаться добраться до дома Аппания, — предположил Марк.

— Его остановят и свяжут не дальше двух кварталов отсюда, — отмахнулся я.

— А теперь, давай предположим, что он добрался до дома Аппания, — не отставал юноша.

— И что? — полюбопытствовал я.

— Если не ошибаюсь, Аппаний будет только рад его возвращению.

— Я в этом не сомневаюсь, — кивнул я.

— Он может захотеть выкупить его, — заметил Марк.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Он может предложить пяти тысяч монет золотом, а то и больше.

— Не исключено, — согласился я.

— Или же, он может просто спрятать его, — добавил воин.

— Он не из тех, кого будет легко спрятать, — заметил я. — А у нас есть бумаги на него. Думаю, что в этом случае мы рано или поздно смогли бы организовать встречу наших клинков с его горлом.

— О, Господин! — воскликнула Лавиния.

— Что с тобой? — спросил я.

— Позвольте мне стать залогом за него! — предложила она.

— Не понял, — опешил я.

— Если он бежит, убейте меня, а не его! — объяснила рабыня.

— Вот уж, нет, — усмехнулся я, и видя, как женщина, опустив голову, горько заплакала, поспешил её успокоить: — Да не собирается он бежать.

Лавиния подняла на меня свои покрасневшие от слёз глаза.

— Уверен, Ты сама знаешь, — сказал я ей, — что он вернётся, и причина кроется вовсе не в непрактичности побега.

— Господин? — удивилась она.

— Неужели сама предположить не можешь? — проворчал я.

— Нет, Господин! — протестующе воскликнула женщина.

— Как раз таки, да, — заверил её я.

— Но я всего лишь рабыня в ошейнике! — всхлипнула она, прижав руку к груди.

— Как раз, такие как Ты, являются самыми желанными и волнующими среди всех женщин, — улыбнулся я. — Случалось войны вспыхивали из-за них.

— Но он такой красивый! — всхлипнула Лавиния, с трудом втягивая в себя воздух.

— Он — довольно красивый парень, так будет правильнее, — поправил я.

— Он — самый красивый мужчина во всем Аре! — воскликнула она.

— Надеюсь, Ты не считаешь, что он столь же привлекательный, как я? — осведомился я.

Женщина ошеломлённо уставилась на меня. Даже слёзы бежать перестали.

— Итак? — вопросительно посмотрел на неё я.

— Господин шутит, — нерешительно сказала она.

— Ой ли? — не слишком довольно проговорил я.

— Наверное, господин хочет наказать свою рабыню, — неуверенно предположила Лавиния.

— С чего Ты взяла? — поинтересовался я.

— Если я скажу правду, — пожала она плечами, — то, как мне кажется, вызову недовольство у своего господина и буду наказана. А если я не скажу правды, это будет выглядеть так, что я солгала своему господину, и буду избита, или даже хуже того, как лживая рабыня!

— Значит, Ты думаешь, что он красивее меня? — уточнил я.

— Да, Господин, — согласилась она. — Простите меня, Господин!

— И даже красивее меня? — осведомился Марк.

— Да, Господин, — ответила Лавиния. — Простите меня, Господин.

— Что может понимать в этом рабыня? — пожал я плечами.

— Совершенно верно, — согласился со мной Марк.

— Зато, многие женщины Ара согласились бы со мной! — заявила она.

— Ну Ты, бессмысленная низкая рабыня, — буркнул я. — Помалкивай.

— Да, Господин, — вздохнула женщина.

— И вообще, — проворчал я, — что они понимают?

— Они — женщины, — сказала она. — Разве этого мало, чтобы иметь право на то, чтобы составить своё мнение по данному вопросу.

— Возможно, — бросил я, несколько раздосадовано.

— Ведь, Вы же считаете, что мужчины наделены правом формировать мнение о красоте женщин, — сказала рабыня.

— Конечно, — не мог не согласиться я. — И это важно, чтобы мы могли делать это, особенно в тех случаях, когда нужно купить и продать их.

— Тогда, — продолжила Лавиния, — раз мужчины могут формировать мнение относительно красоты женщин, то и женщины могут составить своё мнение о красоте или привлекательности того или иного мужчины.

— Ну ладно, — махнул я рукой. — Принимаю твою точку зрения.

— Спасибо, Господин.

— Однако, твоё мнение, пусть это и могло бы быть разделено некоторыми другими, — напомнил я, — всё равно остаётся только мнением низкой и бессмысленной рабыни.

— Да, Господин, — не стала спорить она.

— Таким образом, оно не имеет никакого значения, — объявил я.

— Да, Господин, — согласилась рабыня, и тут же обратилась ко мне: — Господин.

— Что ещё? — поинтересовался я.

— Не думайте плохо о Мило, — попросила она.

— Да я о нём плохо и не думаю, — пожал я плечами.

— Ты что, забыл его роль в «Луриусе из Джада»? — осведомился Марк.

— Вообще-то, я думал, что он там сыграл весьма недурно, — заметил я.

— Это было ужасно, — поморщился юноша.

— Просто Ты не относишься к поклонникам Луриуса из Джада, — усмехнулся я. — А ещё тебя разозлило, что Фебе там понравилось.

— Твоему другу Бутсу это тоже не понравилось, — напомнил он.

— Подозреваю, всё дело в том, что это понравилось его Телиции, — предположил я.

— Не стоит ревновать к Мило, за то, что он красивее вас, Господин, — сказала Лавиния.

— Да ладно, — отмахнулся я, — что поделать, если он такой красавчик.

— Вот и превосходно, — обрадовалась она. — Если Вы не будете ревновать к нему, за то, что он оказался красивее вас, то тогда, если он не будет красивее вас, то у вас и не будет никакого повода ревновать к нему.

— Конечно, — поспешил согласиться с ней я.

Логика, конечно, в её утверждении казалась безупречной. Только почему тогда я себя особо удовлетворенным не ощущал? Притом, что на Горе интеллект в рабыне обычно очень ценят, но это не всегда обходится без подводных камней.

— Меня нужно выпороть? — внезапно, нет без опаски, спросила рабыня.

— Нет, — успокоил её я.

— Спасибо, Господин, — с облегчением сказала она.

— По крайней мере, не сейчас, — добавил я.

— Спасибо, Господин, — повторила Лавиния.

— Пустяки, — отмахнулся я.

— Не огорчайтесь, Господин, — постаралась успокоить меня она. — Пусть Вы не так красивы, как Мило, но Вы — оба сильные, красивые, привлекательные мужчины. Кроме того, в вас есть нечто другое, особенное, отличающее вас от многих других мужчин. Это — власть. Женщин чувствуют это в мужчинах, таких как Вы, или, точнее, могут внезапно осознать, что чувствуют это, иногда к своему ужасу, в своих владельцах. Это делает вас неимоверно возбуждающими и привлекательными для женщин. Это ставит вас выше всякого сравнения с другими мужчинами. Женщины кожей ощущают, что хотят встать перед вами на колени, служить вам, доставлять вам удовольствие, любить вас. И это никак не связано с правильными чертами лица или гладкостью кожи, которые могут встретиться даже у слабаков.

— Все мужчины — хозяева, — пожал я плечами.

— Не знаю, — покачала она головой. — Но именно этого жаждет женщина от своего господина.

— Почему Ты была на кровати, когда мы вошли в комнату? — спросил я.

— Это он уложил меня туда, — ответила Лавиния.

— Замечательно, — буркнул я.

Просто, я полагал, что её следовало бросить на пол, на расстеленные в ногах кровати меха, всё же она была рабыней.

— Раб возвращается, — сообщил Марк.

— Понятно, — кивнул я.

Женщина облегчённо вздохнула. Мне вспомнилось, что совсем недавно она недвусмысленно продемонстрировала готовность умереть вместо него. Не забыл я и о том, что он делал всё, что было в его силах, пытаясь прикрыть её от ударов разгневанного Аппания. Это меня заинтересовало ещё тогда. Разумеется, я не собирался поощрять флирт среди своих рабов. Хотя было бы интересно держать их в пределах видимости друг друга, но при этом не позволяя прикоснуться.

Вскоре вымытый и посвежевший Мило вернулся и встал на колени перед нами.

— Склони голову и протяни ко мне левое запястье, — приказал я ему.

Мужчина в точности исполнил команду, и я защёлкнул на протянутой ко мне руке серебряный рабский браслет, напоминавший тот, который он носил ранее. Правда, на этом браслете, в отличие от прежнего, была сделана иная гравировка. Красивыми крошечными буквами там было выведено: «Я принадлежу Тэрлу из Порт-Кара». Затем я бросил ему обычную тунику, бывшую среди тех вещей, которые я принес с собой, и скомандовал:

— Одевайся.

— Да, Господин, — отозвался он.

— Сколько сейчас, как Ты думаешь? — спросил я Марка.

— Должно быть около семи, — прикинул он.

— Судьи должны вот-вот прийти, — заметил я.

— Скорее всего, они прибудут к чёрному ходу, — предположил воин.

— Я тоже так думаю, — согласился я.

Конечно, за последнее время они побывали здесь много раз, и знали все входы и выходы не хуже хозяев. К тому же, мне не казалось, что они горят желанием быть замеченными, входя сюда через дверь с улицы. Правда, обычно, приходя сюда, они знали, что идут на встречу с Аппанием и его людьми. Но сегодня их ждёт небольшой сюрприз. Прибыв, они обнаружат, что произошла небольшая рокировка, и что место Аппания, которому они собирались оказать свои услуги, теперь занимает другой человек.

— Ты снова уставился на рабыню? — прикрикнул я на своего раба.

— Простите меня, Господин.

— Опусти голову, — приказал я.

— Да, Господин.

— А сейчас я объясню тебе, что я хочу, чтобы Ты сделал, — сообщил я.

— Да, Господин, — кивнул Мило.

— А Ты пока, — сказал я Марку, — займись установкой сети.

— Ты захватил наручники с кандалами? — спросил тот.

— Конечно, — усмехнулся я.

26. Свободная женщина и рабыня

— Ты можешь помочь мне с моей накидкой, — сообщила она красавчику-рабу и, улыбнувшись, заметила: — Твоя рука дрожит.

А в это время, в задней комнате, я отслеживал их действия посредством одной из смотровых щелей, в то время, как у второй щели занял позицию один из двух пришедших судей, тот, который был старше по должности, Тольнар из вторых Октавиев, влиятельного городского клана, но никакого отношения не имевшего к знаменитому роду Октавиев, о котором иногда говорят просто как об Октавиях, а иногда как о первых Октавиях. Кстати, этот Тольнар служил заместителем управляющего в доме записей, большая часть которого была уничтожена во время недавнего пожара. Его коллега, Венлизий, довольно приметный молодой человек, который после усыновления считался отпрыском клана Торатти, замер около него. Венлизий служил в том же самом месте, что и его начальник, только на значительно более низкой должности. Он был чиновником ведавшим записями, или, как его должность называется официально — архонтом записей района Металлан, то есть того самого в котором мы и находились. Оба судьи были одеты с свои форменные одежды, и имели соответствующие повязки. Кроме того, они прихватили с собой свои жезлы, в которых, как я сражу заподозрил, исходя из их вида, несмотря на законы об оружии навязанные Косом, были скрыты клинки. Признаться, я был рад тому, что эти мужчины оказались таким, что ставили законы Ара превыше постановлений Коса. Едва они появились на пороге, я попросил, чтобы они отпустили сопровождавших их стражников, которых они привели с собой. Я не ожидал, что они нам понадобятся. Даже если бы вдруг потребовалась грубая сила, я нисколько не сомневался, что мы с Марком смогли бы справиться. К тому же, я был уверен, что мы вдвоём вполне могли решить все сопутствующие вопросы, которые могли бы возникнуть. Кроме того, данное дело было весьма щекотливым, и я счёл целесообразным ограничить число и характер свидетелей.

— Я должна сама снять свою накидку? — поинтересовалась женщина, видя некоторую скованность Мило.

— Нет, нет, Госпожа! — заверил её тот.

— Госпожа? — уточнила она. — Кажется, что Ты забыл о почтении.

— Да, Госпожа, — сказал раб, быстро опускаясь на колени, и прижимаясь головой к полу.

— Это не похоже на тебя, — заметила женщина.

— Простите меня, Госпожа, — попросил прощения он.

— Но я считаю это очаровательным, — сообщила она ему. — И Ты прекрасно выглядишь, мой дорогой Мило, стоя на коленях.

— Спасибо, Госпожа, — поблагодарил раб.

— Но я не понимаю этого нового почтения, — сказала она.

— Какое почтение, могло бы быть достойным перед такой, как Вы? — спросил мужчина.

— Я думаю, что мы прекрасно поладим, — сказала женщина.

Мило промолчал, согнув спину стоя на колени перед ней. Он так и не решился оторвать голову от пола. Было заметно, что его тело дрожит. Честно говоря, я бы не стал обвинять его за это.

— Хотя я тут внезапно напомнила тебе, что Ты — раб, — добавила она.

— Да, Госпожа.

Признаться, в этот момент я порадовался, что Аппаний своим посохом не рассёк ему кожу на спине. Не думаю, что если бы в этот момент на его тунике проступили следы крови, это было бы полезно для наших планов.

— Интересно, — заметила женщина.

— Разве найдётся такой мужчина, который оказавшись перед Вами, не почувствовал себя рабом? — спросил Мило.

— Льстец! — упрекнула она его.

Я не смог удержаться от улыбки. У этого красавчика оказался длинный и льстивый язык. Он весьма преуспел в своей работе. Я и прежде не сомневался в том, что он был весьма ценен для Аппания, причём самыми разными способами. В затем моя улыбка стала довольно мрачной. Насколько восприимчивой оказалась эта девка к его льстивым речам. Как слабо она понимала саму себя. Перед каким, интересно, мужчиной она сама не должна была быть рабыней? На самом деле, она, как и другие женщины, должна быть рабыней перед любым мужчиной.

— Моя накидка! — напомнила женщина, и в голосе её послышались капризные нотки.

Мило вскочил на ноги и, изящным, полным услужливой вежливости жестом, снял с неё внешний плащ с капюшоном. Женщина до сего момента была скрыта им практически с головы до пят. Раб повесил одежду на вешалку, имевшуюся на одной из стен.

— Ваши телохранители дежурят снаружи? — поинтересовался Мило.

— Я пришла одна, — ответила она. — Ты же не считаешь меня дурочкой?

— Нет, — поспешил заверить её раб.

Лёгким движением рук женщина откинула на спину лёгкий внутренний капюшон и отстегнула крючки на вороте своего платья.

— Вряд ли Ты когда-нибудь поверишь, какие трудности мне пришлось преодолеть, чтобы сбежать из Центральной Башни! — засмеялась женщина. — Я там почти, как в заключении. Серемидий просто помешан на безопасности! Его шпионы повсюду. Кто может знать, кто они, или который из них наблюдает за тобой в тот или иной момент времени? Я уже не знаю, кому я могу доверять! Невозможно покинуть дворец без эскорта из отряда гвардейцев. Мне вообще не понятно, чего они боятся. Ведь люди любят меня.

— Вы слишком великолепны и восхитительны, чтобы рисковать вами, — заметил Мило.

— Увы, — вздохнула Талена, — иногда меня саму утомляет ценность и достоинства моей личности. Хотя, кажется, это всегда было так. В прежние времена, когда я была совсем молодой девушкой, было то же самое. А затем, началось время моих проблем, когда после недоразумения с моим дорогим отцом, Марленусом, я была изолирована, фактически став заключённой во дворце. И вот теперь, когда война завершена к взаимной выгоде Ара и Коса, победой для обоих, и благодаря милосердию Коса и благородного Луриуса из Джада, мы стали союзниками с нашими бывшими врагами, мне кажется, что всё вернулось на круги своя.

— Госпожа — Убара, — напомнил Мило. — Просто прикажите, чтобы они воздержались от своего навязчивого внимания.

— Конечно, — улыбнулась она.

Красавчик раб озадаченно посмотрел на неё.

— Тем не менее я нашла способ ускользнуть от охраны, — похвасталась она. — На самом деле это не было слишком трудно. Гвардейцы — мужчины, причём далеко не самые умные.

— И как же Госпожа обманула их? — полюбопытствовал раб.

— Как Ты видишь, — усмехнулась Талена, — на мне был обычный уличный плащ и капюшон. Я приготовила его специально для такого случая. Часовым от меня передали, что одна из девиц из моей свиты собирается выйти в город по личным делам.

— Госпожу нужно чествовать за её ум и прозорливость, — польстил Мило.

— Кто посмеет заглянуть под вуаль свободной женщины? — засмеялась она.

— А действительно, кто? — испуганно спросил раб.

— К тому же, очень немногие, — не переставая смеяться, добавила женщина, — знают Убару в лицо!

— Это и вправду здорово, Госпожа, — поддержал он смеющуюся Убару. — И насколько я благодарен и потрясён тем, что мне, простому рабу, во время трёх ужинов, было разрешено полюбоваться на ваше лицо.

— Ты посмел смотреть на меня? — осведомилась она.

— Простите меня, Госпожа, — воскликнул актёр. — Но я подумал, что, возможно, именно по этой причине, Госпожа приоткрыла свою вуаль.

— Просто в те вечера было очень душно, — сказала женщина.

— Конечно, Госпожа! — поддержал её Мило.

— Но, что и говорить, — усмехнулась Талена, — я действительно надеялась, что, увидев меня, Ты мог бы попасть под моё очарование.

И в следующий момент, она изящным движением, отстегнула булавки не левой стороне вуали. Мгновением спустя вуаль соскользнула с её лица.

— Ай-и-и! — восхищённо выдохнул мужчина. — Неужели найдётся такой мужчина, который смог бы устоять перед очарованием такой красоты?

— Что, Ты уже не устоял? — довольно засмеялась женщина.

— Да! — воскликнул он. — Конечно, Госпожа, ведь Вы самая красивая женщина на всём Горе!

Я мельком взглянул на Лавинию, стоявшую на коленях по левую руку от меня. Мне показалось, что нижняя губа женщины задрожала и в глазах появились слёзы.

— Я чувствую себя, словно рабыня, — игриво сказала свободная женщина, — сбежавшая, и прячущаяся по углам, чтобы пробраться на свидание.

У Мило даже дыхание перехватило от такого признания. Подозреваю, что в этот момент он представил, как возбуждающе могла бы выглядеть эта женщина, если бы она действительно была рабыней, одетой как рабыня, в ошейнике как рабыня и покорная как рабыня.

Убара украдкой бросила взгляд на своё отражение в зеркале, висевшем в дальнем углу комнаты.

— Иногда я завидую этим бессмысленным, принадлежащим мужчинам лакомствам, — вздохнула она, — совершенно свободно снующим повсюду, где им захочется, в своих коротких туниках и ошейниках. Иногда мне кажется, что у них больше свободы, чем у меня самой, что я, свободная женщина и Убара Ара, в куда большей степени являюсь рабыней, чем сами рабыни.

— Даже не думайте так! — предупредил Мило.

— Но ведь это верно, — помрачнев, сказала Талена, и раб замолчал.

Убара, уже не скрываясь, принялась разглядывать себя в зеркале. Мне даже стало интересно, кого Талена увидела там. Видела ли она себя, такую какой она выглядела внешне, капризную, одетую в приличествующие женщине высшей касты одежды сокрытия, или она вдруг увидела там испуганную женщину в та-тире или тунике, в которые мужчины могли бы захотеть нарядить её.

— А если я была рабыней, — внезапно произнесла она, — и я пришла бы сюда, как Ты думаешь, что бы со мной сделали?

— Но Госпожа не рабыня! — пробормотал ошеломленный Мило.

— А, если я ей была? — спросила Талена.

— И Вы были бы пойманы? уточнил мужчина.

— Конечно, — подтвердила она.

— Боюсь, госпожа была бы строго наказана, — предположил Мило.

— Даже притом, что я столь красива? — недоверчиво спросила женщина.

— В этом случае, особенно! — заверил её раб.

— Правда? — задохнулась Убара.

— Да, Госпожа, — кивнул он.

— Интересно, — задумчиво сказала женщина.

— Но ведь Госпожа не рабыня! — воскликнул Мило.

— Плеть? — уточнила она.

— Как минимум, госпоже пришлось бы познакомиться с ней, — подтвердил раб, — конечно, прежде всего, она была бы раздета и привязана, а уже потом выпорота. Кроме того, её могли бы быть связать и подвергнуть наказанию палкой по пяткам.

Свободная женщина заметно задрожала.

— И я не думаю, что госпожа допустила бы такую ошибку, — добавил он.

— Возможно, нет, — признала Убара.

Я бросил взгляд на Тольнара припавшего к другой смотровой щели. Словно почувствовав это, он тоже оторвался от наблюдения и посмотрел на меня. Затем, мы оба снова вернули своё внимание к происходящему в соседней комнате.

Убара немного покрутилась, рассматривая своё отражение в зеркале с разных ракурсов. Казалось настроение у неё начало портиться.

— Госпожа? — окликнул её Мило.

— Ты, правда, находишь меня привлекательной? — осведомилась она.

— Конечно, Госпожа! — пылко заверил её мужчина.

— А как Ты думаешь, для других мужчин я могла бы быть столь же привлекательной? — уточнила Талена.

— Конечно, Госпожа! — согласился он.

— Некоторые думают, что я самая красивая женщина во всем Аре, — заметила Убара.

— Вы, я уверен, — заявил актёр, — самая красивая женщина на всём Горе!

Лавиния всхлипнула и опустила голову. Слезинка скатилась по её носу и упала на пол.

— И я — Убара! — сказала свободная женщина.

— Да, Госпожа, — подтвердил раб.

— Но Убара тоже женщина, — вздохнула она, — и у меня такие же потребности, как и у любой женщины.

— Да, Госпожа, — не стал спорить Мило.

Затем Талена, постепенно, предмет за предметом, время от времени оценивая себя в зеркале, сняла с себя всю внешнюю одежду. Раб всё это время стоял у неё за спиной. В конце она избавилась от своих шлёпанцев, просто шагнув из них назад, и замерла стоя перед зеркалом, босая, в белом, коротком, открывающем её колени, шёлковом похожем на ночную рубашку предмете одежды с запахом. Женщина подняла руки и удалила заколки из своих волос, тут же тёмным водопадом, рухнувшими на её плечи. Она покачала головой, а затем обеими руками подняла их и, отбросив за спину, оценила себя в зеркале. Я чуть не прокусил свою губу, изо всех сил стараясь удержаться от того, чтобы броситься в соседнюю комнату и схватить её. На её шее, на кожаном шнурке висел маленький, закрытый кожаный цилиндр. У меня не было никаких сомнениё относительно того, что в нём находилось. А вот наш Мило вряд ли об этом догадывался. В конце концов, то письмо, что якобы написала ему Убара, на самом деле было написано Лавинией. Полагаю, что сам он полученное послание уничтожил сразу, избавившись от опасной, компрометирующей его улики. Ни Талена, ни Мило, понятное дело, ничего не знали о записках, которые они, предположительно, писали друг другу. До сегодняшнего свидания в этой комнате, связь между ними осуществлялась через Лавинию, приходившую к Убаре под личиной рабыни дома Аппания, а к Мило как государственная рабыня. Моя рабыня в качестве посредницы, в точном соответствии с моими инструкциями, все сообщения передавала максимально быстро, за исключением случаев тех немногочисленных задержек со стороны Убары, по-видимому, желавшей усилить ожидание и страдания, бедняги раба.

— Интересно, на самом ли деле я самая красивая женщина на всём Горе, — пробормотала Талена, изучая своё изображение в зеркале.

— Конечно, — заверил её Мило.

А вот женщина, стоявшая около меня на коленях, спрятала лицо в руках.

— Как можно сомневаться в этом? — спросил раб.

Лавиния тихонько заплакала. Слезы стекали вниз по её запястьям и далее на пол. Я отметил, что, несмотря на расстройство, колени рабыни по-прежнему оставались в надлежащем положении, подходящем для того вида рабыни, которой она являлась.

— И Ты, Мило, — усмехнулась Убара, — тоже красивый самец.

— Я рад, что госпожа нашла меня не лишённым достоинств, — поклонился он.

— И конечно, — добавила женщина, — Ты — самый красивый мужчина во всём Аре.

— Госпожа, — прошептал Мило, протянув руку и почти дотронувшись до неё.

— Предложи мне вина! — вдруг бросила Талена.

— Госпожа? — не сразу сообразил раб.

— Разве это не вино и различные вкусности, там на столике рядом с кроватью, который я вижу позади тебя в зеркале? — поинтересовалась она.

— Да, Госпожа, — сказал мужчина.

— И конечно рабыни знают как надо кротко и красиво обслуживать своих владельцев, — намекнула Убара.

— Да, Госпожа.

— Команда должна быть повторена? — спросила она.

— Я — раб, — заметил Мило, — я не рабыня.

— Уверена, что Ты знаешь, что шёлковых рабов тоже обучают таким вещах, как обслуживание вином их любовниц, — сказала женщина.

— Но я не шёлковый раб, — напомнил Мило.

— Я вижу, что команда всё же должна быть повторена, — хмыкнула она.

— Нет, Госпожа! — поспешил заверить её раб и, не мешкая подошёл к столику.

Он наполнил вином один из маленьких бокалов и, вернувшись к женщине, встал на колени и, держа бокал в обеих руках, протянул его даме, опустив голову между руками. Однако Талена не спешила забрать вино из его рук.

— Подними голову, — приказала она.

Мило так и сделал. С удивлением посмотрев на женщину, теребившую пальцами маленький, закрытый цилиндр, висевший на её шее.

— Несомненно, Ты знаешь, что находится в этой капсуле, — сказала Убара.

Мило озадаченно посмотрел на неё, но благоразумно промолчал. Женщина, меж тем, вскрыла цилиндр и, на хорт вытащив оттуда свёрнутый в трубку листок бумаги, продемонстрировала его своему собеседнику. Затем она быстро убрала бумагу внутрь и, с торжествующим видом, закрыла капсулу.

— А Ты — даже лучший актер, чем я о тебе думала, — заметила Талена, но мужчина остался безразличным. — Ты будешь повиноваться мне во всём, и не просто, потому что Ты — раб, но и по этой причине.

Сказав это, Убара дважды легонько стукнула по маленькому цилиндру.

— Теперь в моих руках полная власть над тобой, мой дорогой Мило, даже притом, что Ты мне не принадлежишь. Ты сам передал её мне этим письмом. Если оно попадёт в руки Серемидия или Мирона, кого-либо из высшего совета или архонта рабов, или даже любого из гвардейцев, Ты сам можешь догадаться, какая судьба тебя ждёт.

Мужчина всё также смотрел на неё.

— Как глупо Ты поступил, написав такое письмо, — усмехнулась Талена. — Впрочем, Ты же — мужчина, а мужчины глупы.

Мило опустил голову и снова поднял руки, предлагая ей вино. Конечно, он не мог узнать этого письма, но он вполне смог понять, что оно, должно быть, играло некую роль в моей интриге, в который он невольно оказался так глубоко вовлечен. Думаю, что одновременно с этим, он заподозрил, что и то самое письмо, которое он получил первым, скорее всего, пришло совсем не от Убары. Конечно, ему теперь уже не казалось, что она, столь очевидно сознающая опасность таких посланий, решилась бы написать его. Понятно, что попади оно в неправильные руки, и оно превратилось бы в политический компромат. Мило, кстати, за всё время, даже не взглянул в сторону смотровых щелей. Лично я, кстати, вовсе не считал столь уж невозможным то, что Убара, при определенных обстоятельствах, могла бы проявить неосторожность, и написать такие письма. В конце концов, она была женщиной со всеми присущими своему полу чувствами, желаниями и потребностями. Уверен, она была вполне способна, под влиянием момента, отбросить всякую предосторожность. С другой стороны, в данном случае у неё не было никаких причин поступать так неразумно.

Талена ещё некоторое время позволила мужчине держать вино на вытянутых руках, но затем всё же взяла бокал. Мило не поднимая головы опустил руки, прижав ладони к бёдрам. Женщина поднесла вино к губам, но лишь пригубила его, или если отпила, то лишь самую малость.

— Поставь на место, — потребовала она, протягивая ему бокал. — А потом вернись и встань на колени на прежнее место.

Сама Убара стояла перед кроватью. И наблюдала за тем, как мужчина поставил бокал обратно на столик через зеркало. Когда через мгновение он вернулся и опустился перед ней на колени, женщина, усмехнувшись, сказала:

— Ты — кумир тысяч женщин Ара, но именно моя красота завоевала тебя.

Мило промолчал. А в это время в соседней комнате Лавиния подняла на меня красные от слёз глаза.

— Именно перед моей красотой Ты не смог устоять, — заявила Талена. — Именно передо мной Ты стоишь на коленях. И Ты хорошо смотришься там, стоя на коленях передо мной. Это — то место, где надлежит быть мужчинам, на коленях перед женщинами.

Мило по-прежнему стоял, не поднимая головы и не отвечая ей.

— Ты можешь смотреть на меня, — разрешила женщина и, на мгновение замерев, не отрывая от него своих глаз, изящным движением, распахнула белый шёлковый халатик, позволив ему стечь на пол к её ногам.

— Эх! — выдохнул раб.

Улыбнувшись, Талена стремительным и одновременно плавным движением, перетекла на кровать и, подогнув колени, легла на бок у самого краю, с интересом наблюдая за его реакцией.

— Госпожа! — севшим голосом проговорил мужчина.

— Не смей вставать без моего разрешения, раб, — предупредила она.

— Да, Госпожа, — кивнул Мило.

Талена негромко рассмеялась, а мужчина смущённо отвёл взгляд.

— Похоже, у тебя мужские потребности? — поинтересовалась она.

— Да! — вынужден был признать Мило.

— Иногда рабынь, уже после того, как в них зажгут рабские огни и после того, как они стали сексуально беспомощными, лишают сексуального облегчения, — сказала Убара. — Ты знаешь об этом?

— Я услышал о такой практике, — ответил он. — Это может быть сделано в качестве жестокого наказания, или чтобы продемонстрировать им власть рабовладельца, или то, что они — рабыни, или же для того чтобы подготовить их к удачному выходу на торги.

— А такое может быть сделано с рабами-мужчинами? — спросила Талена.

— Возможно, — пожал плечами, смотревший в сторону Мило, вызвав тем самым её весёлый смех.

— Смотри на меня, — приказала женщина.

— По крайней мере, иногда, — добавил он, и Убара снова засмеялась.

Это, кстати, действительно имело место быть. Можно ещё упомянуть, что обычно такие периоды воздержания сопровождаются откровенным поддразниванием. Хотя, с другой стороны, рабам-мужчинам, по моему мнению, в этих вопросах несколько легче, чем их порабощённым сёстрам. Им всё же редко отказывают в сексуальном удовлетворении, по крайней мере, не в течение многих длительных периодов. Известно, что мужчины, как и, например, самцы слины, в такой ситуации склонны становиться не только беспокойными и агрессивными, но и опасными. Соответственно, довольно распространено то, что им периодически предоставляют доступ к женщинам, рабыням, понятное дело. А вот от рабынь никаких таких особых проблем не ожидается, а значит нет и никаких предписаний. Наоборот, поскольку их потребности растут с каждым днём воздержания, они становятся одинокими и несчастными, отчаянными настолько, что сами вынуждены подлизываться и вымаливать своё использование. Разумеется, обычно большинство рабынь наслаждается огромным количеством сексуального опыта. Этому в значительной степени способствует то, что они — рабыни, красивые и необыкновенно возбуждающие.

— Вы можешь встать, красивый раб, — довольным голосом сообщила Талена.

— Да, Госпожа, — отозвался мужчина.

— Ты — действительно красивый самец, — промурлыкала лежавшая на боку женщина, окинув его оценивающим взглядом.

— Спасибо, Госпожа, — поклонился он.

Убара перекатилась на спину, оставаясь у края кровати, и с видимым удовольствием потянулась перед ним, демонстрируя своё тело во всей красе и наслаждаясь ощущением мягкости мехов под спиной. Она, нежась, распласталась на кровати и посмотрела в потолок. Сеть Талена обнаружить, конечно, не могла, поскольку, во-первых, она её не искала, а во-вторых, та была спрятана в структуре потолка, специально сконструированного для её сокрытия. Её руки лежали вдоль тела, ладони смотрели вверх, левое колено было чуть приподнято.

Я подумал, что она будет прекрасно выглядеть в ошейнике. Затем до меня долетел её тихий стон.

Талена повернула голову на бок и, посмотрев на Мило, сказала:

— Иногда я чувствую то, что, как мне кажется, должна чувствовать рабыня.

Сеть, скрытая в нише потолка, была готова в любой момент накрыть её.

— Не приближайся! — предупредила его Убара.

Мило замер. А женщина, игриво засмеявшись, поднялась на четвереньки к нему лицом и отползла к центру кровати. Таким образом, невольно, она сама поместила себя точно под центр сети. Впрочем, ловушка была разработана так, чтобы покрыть сетью всю кровать.

— Ты можешь немного приблизиться, — сообщила она. — Нет, ближе!

Мужчина теперь стоял около края постели.

— Кажется, госпожа пришла в эту комнату, чтобы помучить бедного раба, — проворчал Мило.

Талена, завалившись на левый бок и опираясь на локоть, посмотрела на него. Колени она держала плотно сжатыми.

— Бедняжка Мило, — насмешливо сочувственно промурлыкала женщина и, не дождавшись его ответа, добавила: — На этой кровати имеются рабские кольца. — Возможно, я прикую тебя цепью к одному из них.

— Как будет угодно госпоже, — сказал раб.

— Не знаю, найдётся ли в Аре такая женщина, которая не желала бы видеть тебя в качестве своего трофея, — задумчиво проговорила она. — А Ты стал моим. Трофеем моей красоты.

Мило снова промолчал.

— Ты говорил мне, — напомнила Талена, — что у тебя есть мужские потребности.

— Да, Госпожа, — кивнул он.

— Это правда? — уточнила женщина.

— Да, Госпожа, — признал Мило.

— Я — Убара, — сказала она.

— Да, Госпожа.

— Но я — ещё и женщина, — продолжила она, — и у меня тоже есть потребности, только женские.

— Госпожа? — спросил актёр.

— Да, Мило, — призналась Талена. — Это правда.

Мужчина потупил взгляд.

— К счастью, конечно, они не такие беспощадные, как у рабыни, — сказала она. — Мне повезло, что со мной этого не успели сделать.

— Да, Госпожа.

Когда она произносила свою последнюю фразу, её голос чуточку дрогнул. Эта предательская дрожь, выдала бурление полускрытого в ней эмоционального моря. В Убаре, как теперь выяснилось, могли бы прятаться тёмные глубины, на берегу которых она стояла в испуге и страхе. Похоже, в ней можно было бы найти такие откровения, открытия и порывы, которые при её статусе инертной свободы, едва ли были ожидаемы. И она совершенно правильно делала, что боялась этаких вещей. Насколько беспомощной она могла бы стать, окажись она в их цепях. Ведь, по сути, рабыня и есть беспомощная пленница своей собственной сексуальности.

— Конечно, Ты понимаешь смысл моих слов, — раздражённо сказала Убара.

— Я даже не осмеливаюсь догадываться, — заверил её Мило.

— Зачем, как Ты думаешь, я пришла сюда? — поинтересовалась Талена.

— Чтобы помучить бедного раба, как мне кажется, — ответил он обиженно.

— Это я могла бы сделать и в Центральной Башне, — усмехнулась женщина.

— Тогда зачем же ещё? — спросил Мило.

— Неужели так трудно догадаться? — осведомилась она.

— Госпожа свободна, и она — Убара, — пожал плечами мужчина.

— Посмотри на меня, — велела она. — Что Вы видишь?

— Убару Ара, — ответил он.

— А женщину? — уточнила Талена.

— Да, Госпожа, — кивнул Мило.

— Ты — мужчина, и назначая эту встречу, конечно, тешил себя определёнными надеждами, — предположила Убара, и увидев как раб опустил голову, продолжила: — Ты, позорный высокомерный раб, посмевший позариться на то, что далеко выше твоего статуса. Мне нужно сварить тебя в масле! Но вместо этого, я готова быть милосердной.

— Госпожа? — спросил мужчина, поднимая на неё глаза.

— Я готова распространить на тебя выдающуюся и неоценимую привилегию вступления на одну кровать со мной, — заявила Талена.

Мило вопросительно посмотрел на неё.

— Да, — подтвердила она.

— Но я не достоин! — напомнил он.

— А шлюхи, которых схватив за волосы, их владельцы бросают в свои постели, более достойны? — осведомилась женщина.

— Нет, Госпожа, — признал раб.

— Тогда, пусть тебя не волнуют такие вопросы, — бросила Талена.

— Это такая большая честь для меня! — пробормотал он.

— Забудь об этом, — отмахнулась она.

— Но я — всего лишь раб, — напомнил ей Мило.

— Мне это известно, — заверила его Убара.

— И у меня есть владелец! — намекнул раб.

— Конечно, — кивнула женщина.

— И госпожа делает это добровольно? — уточнил он.

— Да, — признала Талена и, похлопав ладонью по мехам рядом с собой, сказала: — Я приглашаю тебя разделить со мной постель.

Казалось, Мило колеблется.

— Я лежу перед тобой, «рабски голая», как вы, вульгарные мужчины, могли бы сказать, — улыбнулась она. — Почему Ты теряешь время, красавчик Мило?

— Госпожа приглашает меня разделить с неё постель? — уточнил мужчина.

— Да, — подтвердила Убара.

— Значит, госпожа готовится лечь со мной? — переспросил он.

— Я не только готовлюсь лечь с тобой, — усмехнулась она. — Я уже готова лечь с тобой.

Сказав это, женщина встала на колени, откинувшись на пятки и выпрямив спину. Я бросил взгляд на Тольнара. Судья кивнул, и моя рука легла на рычаг.

— Ты можешь приблизиться ко мне, — сказала Талена, и протянула руки к мужчине, раскрывая для него свои объятия. — Ну же, прекрасный раб. Иди ко мне!

Именно в этот момент рванул рычаг на себя, освобождая противовесы и сбрасывая сеть. Красиво она упала!

Женщина вскрикнула от удивления и страха, когда тяжелые шнуры опустились на и вокруг неё. Она попыталась вскочить на ноги, перебирая по сети руками, но беспомощно завалилась на бок. Мило, несомненно, немало практиковавшийся в данном вопросе, запрыгнул на кровать и чёткими движениями несколько раз перевернул её тело, ещё глубже упаковывая женщину в сеть. Когда мужчина соскочил на пол Талена осталась лежать на животе совершенно беспомощная, оплетённая несколькими слоями сеть. Почти одновременно с этим в спальню ввалились Марк и сразу следом за ним Тольнар и Венлизий. Я на пару мгновений замешкался у смотровой щели, так что в комнате оказался предпоследним. Последней на месте происшествия появилась Лавиния. Хотя Талена, возможно, знала что я вошёл в комнату, но пребывая в испуге даже не взглянула в мою сторону. Всё её внимание было приковано к Марку и судьям, стоявшим перед нею, так что ни рассмотреть меня, ни тем более опознать у неё пока возможности не было. Я предусмотрительно занял позицию позади неё, с наручниками и кандалами в руке. Мило, чья работа была выполнена на славу, теперь скромно стоял в стороне.

— Что всё это значит! — возмущённо закричала лежавшая на животе Талена, приподняв торс и крутя головой из стороны в сторону, отчаянно извиваясь под тяжёлыми слоями сети.

Подойдя к ней сзади, я прижал её щиколотки одну к другой, обернул несколько раз оставшимся свободным углом сети. Голая женщина, на мехах, опутанная сетью, беспомощная, что может быть прекрасней!

— Слины! Слины! — простонала Талена.

Она приподняла голову, насколько смогла, от мехов, и уставилась на судей, которые держа перед собой свои писчие доски и стилусы, разглядывали её.

— Слины! — закричала она на них.

Мужчины, кстати, даже не стали её бить за такое оскорбление. А вот она, похоже, ещё не поняла, что уже начала становиться рабыней.

— Освободите меня! — потребовала женщина. — Освободите меня!

— Каково было Ваше имя? — не обращая внимания на её крики, задал вопрос Тольнар. — Нам бы хотелось получить его для нашей отчётности.

— Я — Талена! — воскликнула она. — Я — Талена, Убара Ара! Падайте на колени передо мной! Я — Талена! Талена! Убара Ара! Я — ваша Убара!

— Вы можете, конечно, пытаться скрывать свою прежнюю личность, — сообщил ей Тольнар. — В данном случае это не является существенным.

— Я — Талена! — выкрикнула пленница.

— Возможно, Вы думали, что сможете ввести в заблуждение бедного раба, — усмехнулся Тольнар, — но мы-то — свободные мужчины.

— Идиоты! — всхлипнула Талена.

— Итак, каково было ваше имя? — спросил судья снова.

— Меня зовут Талена! — повторила она. — Я — Убара Ара!

— Вы хотите уверить нас, что Талена из Ара — это чувственная самка, настолько нуждающаяся в сексуальном облегчении, что словно простая девка готова унизиться до свидания с кем-то настолько позорным как он?

— Я — Талена! — закричала женщина, извиваясь в сети. — Освободите меня! Я буду кричать!

— Это было бы интересно, особенно если Вы — действительно Талена, — заметил Тольнар. — Возможно, вам хотелось бы предать гласности ваше местонахождение. Насколько я понимаю, Вы хотите быть обнаруженной голой и запутавшейся в сети, перед судьями, в комнате в районе Металлан, да ещё и приготовившейся лечь с рабом, не так ли?

Талена со стоном уронила голову на меха и повторила:

— Я — Талена. Освободите меня!

— Ладно, имя пока отставим, теперь то, что является более важным для нашего случая, — пробормотал Тольнар. — Ваш правовой статус или, точнее, учитывая всё случившееся, Ваш прежний правовой статус.

— Освободите меня, идиоты, — взвыла женщина.

— Каков был ваш правовой статус прежде, чем Вы вошли в эту комнату? — терпеливо повторил своё вопрос судья.

— Я была, есть и буду свободной женщиной! — заявила Талена.

— Ара? — уточнил мужчина.

— Да! — сердито выкрикнула она.

— Это — суть вопроса, — сказал Тольнар, и поглядел на Венлизия, который понимающе кивнул.

— Вы сомневаетесь, что я — Талена? — спросила она у старшего из судей.

— Уверен, Вы должны понимать мой скептицизм, — улыбнулся тот.

— Я — она! — закричала Убара, а потом бросив дикий взгляд на Мило, добавила: — Ты знаешь меня! Ты можешь засвидетельствовать мою личность! Ты видел меня в Центральной Башне! А так же, как и вон та шлюха рабыня!

— Встань, — скомандовал Тольнар, посмотрев на Лавинию, которая немедленно подчинилась.

— Пожалуйста, Мило, — взмолилась запутанная в сети красавица, беспомощно, трогательно и тягостно. — Только не лги! Говори правду!

Раб посмотрел на неё.

— Пожалуйста, Мило, — попросила Талена. — Скажите им, кто я!

Насколько же зависимой от него, простого раба, она теперь себя чувствовала! Насколько в его власти она оказалась! Как это теперь отличалось от её недавнего доминирования над ним! В какой ужас приводила её сама мысль о том, что он мог бы, по той или иной причине, солгать судьям, поставив тем самым её перед ними в незавидное положение схваченной скомпрометированной женщины.

— Кем она была? — задал вопрос Тольнар сначала обращаясь к Мило.

— Таленой, Убарой Ара, — ответил актёр.

— Ах! — облегчённо выдохнула женщина.

Тольнар и Венлизий обменялись взглядами. Похоже им не слишком понравилось подобное развитие ситуации.

— Освободите меня, слины! — крикнула Талена, без особого успеха пытаясь выпутаться из сети.

— Теперь Ты? — повернулся судья к Лавинии, которая не сводила взгляда с замотанной в сеть пленницы, причём пленницы тех же самых шнуров, которые, за несколько месяцев до этого, держали с подобным совершенством её саму.

— Господин? — встрепенулась рабыня.

— Кем она была? — поморщившись от того, что приходится повторять своё вопрос, уточнил Тольнар.

— Насколько я понимаю, — осторожно ответила Лавиния. — Талена из Ара.

— Освободите меня! — потребовала пленница.

— А разве это имеет какое-то значение? — поинтересовался Марк. — Я про то, что если она, вдруг, действительно, Талена из Ара?

— Дурак! — засмеялась из-под сети пленница.

— С юридической точки зрения, конечно, это не имеет никакого значения, — признал судья.

— Освободите меня! — потребовала женщина. — Вы что, думаете, что я — обычный человек? Вы что, решили, что можете рассматривать персону такой важности как я, подобным образом! Да я прикажу Серемидию, и он сварит вас в масле!

— Вообще-то я из вторых Октавиев, — сообщил ей Тольнар. — А мой коллега из клана Торатти.

— Тогда вас вначале ждёт бичевание, а потом топор или кол! — предупредила Талена.

— Вы пытаетесь запугать нас, чтобы мы пренебрегли нашими обязанностями? — грозно осведомился судья, который, конечно, был гореанином до мозга костей.

— В данном случае, — бросила Убара, — я просто предупреждаю о возможных последствиях.

— Ну, что ж, это вполне может быть верно, — пожал плечами мужчина.

— Я так понимаю, что она исходит из принципа, что Убара выше закона, — уточнил Марк.

— Рассматриваемый закон — весьма серьёзен, — покачал головой Тольнар. — Он был провозглашён Марленусом, Убаром Убаров.

— Надеюсь, — обратился Венлизий к спеленатой сетью женщине, — Вы не ставите себя на один уровень с великим Марленусом.

— Не имеет значения, кто более великий, — бросила она. — Я — Убара!

— Убара выше закона? — спросил Марк, у которого вдруг проснулся интерес к таким понятиям.

— В некотором смысле, да, — признал Тольнар, — но только в том смысле, что она может изменить закон согласно декрету.

— Но она должна подчиняться закону, если она не собирается его изменять, не так ли? — уточнил Марк.

— Правильно, — согласился судья. — Суть именно в этом.

— О каком бы законе не шла речь, — закричала женщина из-под сети, — я отменяю его! Своей волей я отменяю его!

— Каким образом Вы сможете отменить его? — полюбопытствовал Тольнар.

— Я — Убара! — заявила Талена.

— Вы были Убарой, — поправил он.

Женщина возмущённо вскрикнула и задёргалась в сети.

— Как интересно, — заметил Марк.

— Освободите меня! — потребовала Талена.

— Вы думаете, что мы любим её, ту, которая когда-то была Таленой, — поинтересовался Тольнар, — ту, которая предала Ар и сотрудничала с его врагами?

— Освободите меня, если вы цените свои жизни! — закричала женщина. — Серемидию я нужна на свободе! Так же, как и Мирону! И как Луриусу из Джада!

— Но мы давали клятву, соблюдать и проводить в жизнь законы Ара, — напомнил Тольнар.

— Освободите меня! — повторила она.

— Вы хотите, чтобы мы пожертвовали своей честью? — спросил судья.

— Я приказываю, вам сделать это, — сказала Талена.

Но Тольнар только улыбнулся.

— Чему Вы улыбаетесь? — спросила женщина.

— Как рабыня может приказать что-то свободному человеку? — осведомился мужчина.

— Рабыня! — возмутилась она. — Да как Вы смеете!

— Вы обращены в неволю, — объяснил судья, — в соответствии с постельным законом Марленуса из Ара. Любая свободная женщина, которая ложится, или готовится лечь с чужим рабом, сама становится рабыней, и собственностью владельца раба.

— Это я, собственность! — воскликнула Талена.

— Конечно, — кивнул Тольнар.

— Что за абсурд! — возмущённо крикнула она.

— Никакого абсурда, — заверил её он. — Поверьте, все предельно законно.

— Давайте, продолжайте свой фарс! — крикнула женщина. — Я хорошо знаю Аппания! Его положение в этом городе целиком зависит от моей поддержки! Разве не я избавила его от многочисленных трудностей? Разве не я снизила его налоги? Разве не я спасла его дом, как и многие другие, от контрибуций?

— То есть Вы признаете, — сказал судья, — что Вы — рабыня?

— Да, — сердито бросила она. — Я — рабыня! А теперь, позовите сюда Аппания! Немедленно! Пусть он освободит меня и побыстрее! Вот тогда вы и посмотрите, к каким судьям я отправлю вас!

— А что, если Аппаний пожелает оставить тебя себе в качестве рабыни? — полюбопытствовал Марк.

— Я вижу, что Ты не знаешь нашего дорогого Аппания, — рассмеялась Талена. — Максимум чего он может захотеть от женщины, это, чтобы она убиралась в доме и мыла полы!

— А что, если это именно то, что он имеет в виду для тебя? — спросил Тольнар, заставив Талену побледнеть.

— Пожалуй, она неплохо бы смотрелась, выполняя такие непритязательные работы в его цепях, — заметил Марк.

— Возможно, известный тебе Аппаний — патриот, — предположил судья.

— Никогда! — заявила она. — Приведите его сюда!

— Так что если он решит держать тебя в своём доме в качестве рабыни? — не отставал Марк.

— Возможно, Ты думаешь, что могла бы известить всех о своей прежней личности, — сказал Тольнар. — Это было бы забавно.

— Забавно? — удивилась женщина.

— Неужели Ты думаешь, что кто-то поверил бы, что Ты была Таленой, Убарой Ара? — спросил Тольнар.

— Более вероятно, — вступил в их разговор Венлизий, — что тебя просто выпорют как сумасшедшую рабыня.

— В конце концов, в это время, — добавил его старший коллега, — другая женщина, должным образом подготовленная, лицо которой будет скрыто под вуалью, будет сидеть на месте Убары в Центральной Башне. С точки зрения общественности ничего не изменится.

— Приведите сюда Аппания! — потребовала она. — Я его знаю. Я смогу договориться с ним, и уверяю вас, смогу заставить его увидеть, что это в его интересах! Это всё какая-то нелепая ошибка. Освободите меня! Это всё ужасное недоразумение! Приведите Аппания! Я требую этого!

— Но что может Аппаний поделать с этим? — поинтересовался Тольнар.

— А Вы что не понимаете? — спросила женщина.

Мужчина вопросительно посмотрел на неё.

— Он может много чего поделать с этим, — объяснила Талена. — Он — владелец Мило!

— Нет, — развёл руками судья.

С трудом повернув голову в сети к Мило, пленница крикнула:

— Аппаний твой владелец!

— Нет, — пожал тот плечами.

— Да! — выкрикнула Талена. — Он — твой владелец. Также как и хозяин этой короткостриженой шлюхи!

— Нет! — покачала головой Лавиния.

— Ты не назвала меня «Госпожой», — напомнила пленница.

— Почему я должна была это сделать, — осведомилась моя рабыня.

— Совершенно верно то, что Ты теперь принадлежишь владельцу Мило, — признал Тольнар. — Но вот то, что владельцем Мило является Аппаний в корне не верно.

— Тогда, кому я принадлежу? — спросила ошеломленная женщина.

— Давайте-ка лучше займёмся бумагам, — предложил судья, — нам ещё нужно измерения сделать, отпечатки взять.

— Да, Тольнар, — поддержал его Венлизий.

— Бумаги! Измерения! Отпечатки! — попыталась возмутиться Талена.

— Ну Ты же понимаешь, — сказал Тольнар, — что в таком случае, как этот, подобное документирование, гарантии и предосторожности будут не лишними.

— Нет! Нет! — закричала она.

Тольнар и Венлизий отложили в сторону свои стилусы и вышли в соседнюю комнату, чтобы забрать кое-какие необходимые бумаги и материалы.

— Ты! — воскликнула пленница, глядя на Марка. — Значит, это Ты, тот кому я принадлежу!

Юноша безразлично посмотрел на неё.

— Кто Ты такой? — спросила женщина.

— Это не имеет значения, — отмахнулся Марк.

— Я выкуплю свою свободу! — заявила она. — Я дам тебе тысячу золотых монет! Две тысячи! Десять тысяч! Назови свою цену!

— Но у тебя ничего нет, — усмехнулся воин. — Не больше, чем у кайилы или слина.

— Свяжись с Серемидием! — потребовала пленница. — Свяжись с Мироном Полемркосом из Темоса! Они обеспечат мой выкуп.

— Выкуп или цену? — уточнил Марк.

— Цену! — раздражённым голосом признала она.

— Но Ты, в данный момент, не выставлена на продажу, — заметил юноша.

— Слин! — всхлипнула женщина, снова попытавшись бороться, но я, стоявший позади неё, плотно прижал её ноги к постели.

Наконец, в спальню снова вошли Тольнар и Венлизий, немедленно начав процесс заполнения бумаг, включавших чрезвычайно полное описание женщины, учитывавших даже такие деталям, таким как внешний вид мочек её ушей. Тольнар забрался на кровать и, по мере необходимости переворачивая женщину с бока на бок, принялся обмерять её тело отградуированной лентой, оглашая результаты измерения, которые тут же регистрировал Венлизий. Потом судья взял штангенциркуль и приступил к дополнительным измерениям, включавшим в себя такие детали, как ширина и длина пальцев рук и ног, ширина пяток, и даже крошечного расстояния между ноздрями женщины и многое другое. Цель этой экспертизы, конечно, состояла в том, чтобы иметь максимальное количество параметров, которое, конечно, далеко превышало необходимое их количество требуемое законом, зато было уникальным для данной женщины. Потом, судья выпутал из-под сети одну руку, снял с неё отпечатки пальцев и засунул обратно. Затем процедура повторилась и с другой рукой. После этого были взяты и отпечатки пальцев ног. Наконец, потрясённую заплаканную женщину, оставили в покое. Она снова лежала в прежней позе, животом на мехах. Пальцы рук и ног были тёмными от чернил. Я стоял позади неё, придерживая за ноги, чтобы она не могла обернуться и увидеть меня раньше времени.

— Вам никогда не вывезти меня из города! — внезапно заявила Талена.

— Ты действительно думаешь, что это будет так трудно, — поинтересовался Марк, — если заткнуть тебе рот, надеть рабский капюшон на голову или поместить в рабский мешок?

— Возможно, уже поднята тревога с связи с моим отсутствием! — сказала ему женщина.

— Что-то я не слышу сигнальных рельсов, — усмехнулся юноша.

— Не будь столь наивным, — проговорила она. — Для того чтобы поднять тревогу, тихую тревогу, вовсе не обязательно звенеть на весь город. Уже сейчас гвардейцы могут переворачивать Ар вверх дном, в поисках меня.

— Если Ты планировала свое маленькое приключение так, как сама же нам рассказала, — заметил мой друг, — то я сомневаюсь, что тебя хватились. На самом деле, скорее всего, тебя не хватятся как минимум до следующего утра!

Талена издала мучительный стон.

— Таким образом у нас полно времени, чтобы вывезти тебя из города, в качестве некой рабыни. А если нас ждёт готовый к вылету тарна, то к закату Ты могла бы быть в сотне пасангов отсюда, в любом из тысячи направлении. А к утру, уже на свежем тарне, более чем в пятистах пасангах. И кто может предположить, где тебя искать на следующий день?

Женщина подняла голову и посмотрела на Марка сквозь ячейки сети. Однако встретившись с его суровым взглядом, тут же опустила испуганно голову.

— Впрочем, почему Ты решила, что в наши намерения входит вывезти тебя из города? — осведомился Марк.

— Что? — испуганно вскрикнула она, снова отрывая свою голову от мехов, и расширившимися от ужаса глазами глядя на него.

Её взгляд остановился на кинжале, висевшем на его поясе, и на пальцах юноши теребивших его рукоять.

— Нет! — в отчаянии замотала головой Талена. — Вы же не убийцы?!

Марк просто смотрел на неё, не убирая руки от кинжала.

— Вы же не собираетесь убить меня! — закричала женщина.

Молодой воин окинул её пристальным взглядом, но не сказал ни слова.

— Не убивайте меня! — взмолилась она.

Это, кстати, не было иррациональным предположением с её стороны. Ей хватало причин бояться заговора с целью убийства. Даже если она так верила в свою популярность среди горожан, а возможно, даже любовь, но ей хватало здравого смысла понимать, что эти чувства не могли быть повсеместными. Например, в городе с каждым днём росло сопротивление косианскому правлению, действия подполья, а именно Бригады Дельта грозили перерасти в откровенный бунт, что не могло не дать ей поводов для дурных предчувствий, если не настоящей тревоги.

— Но Вы же не стали бы делать меня рабыней, просто чтобы потом убить? — спросила Талена и, не дождавшись ответа, взмолилась: — Не убивайте меня!

Думаю, для неё было тяжело, если не болезненным удерживать голову на весу, лёжа на животе, да ещё и под несколькими слоями сети, но она продолжала смотреть на Марка. Однако юноша не говорил ей ни слова.

— Пожалуйста, не убивайте меня, — простонала женщина и в отчаянии добавила: — Господин!

— Я тебе не господин, — пожал плечами Марк.

Талена дикими глазами уставилась на него и растерянно спросила:

— А кто же тогда мой господин?

— Я, — сообщил ей я, и, рывком подтянув её к краю за ноги, схватил запутанную в сети женщину за плечи и, приподняв, поставил её на колени.

Талена испуганно повернула голову, и бросила на меня взгляд поверх правого плеча. Когда наши глаза встретились, я понял, что она узнала меня. У неё перехватило дыхание, и с мучительным стоном она обвисла в моих руках, потеряв сознание. Уложив безвольное тело на меха, я бросил соединённые с кандалами наручники на кровать слева от него и осторожно выпутал его из сети. Уже через мгновение, руки женщины были скованы за спиной наручниками, цепь которых шла к её лодыжкам, также закованным в кандалы.

— Я подпишу документы, — сообщил я Тольнару, закончив со своей новой рабыней.

— А я удостоверю их и поставлю печати, — кивнул он.

27. Мы уходим

— Протяни вперёд левое запястье, — приказал я Мило, а когда он это сделал, то отомкнул серебряный рабский браслет, и передал ему вместе с ключом.

Новообращённая рабыня, темноволосая оливковокожая красотка, ещё недавно бывшая Убарой Ара, всё ещё оставалась без сознания. Теперь она лежала на боку на прохладных гладких плитках пола, куда я переложил её с мехов, в нескольких футах слева от кровати, если стоять к ней лицом. Запястья женщины были закованы в наручники за её спиной и присоединены цепью к щиколоткам. На шее Талены красовался ошейник, прикреплённый короткой цепью к ближайшему рабскому кольцу. На полу рядом с ней, готовый к использованию, лежал кляп.

— Я не понимаю, — удивился Мило.

— Это серебро, — бросил я. — Думаю, Ты сможешь его продать.

— Не понимаю, — повторил он.

— А это бумаги, — сообщил я, — имеющие прямое отношение к тебе. Они в полном порядке. Тольнар и Венлизий надлежащим образом оформили их для меня прежде, чем уйти.

— Бумаги, Господин? — переспросил мужчина.

— Ты ведь умеешь читать, не так ли? — осведомился я.

— Да, Господин, — кивнул Мило.

— И не называй меня Господином, — сказал я.

— Господин? — тем не менее, спросил он.

— Эти бумаги — бумаги твоего освобождения, — пояснил я. — Я больше тебе не господин. У тебя вообще больше нет господина.

— Освобождение? — эхом повторил Мило.

— Ты свободен, — сообщил я ему.

У Лавинии, стоявшей на колени поблизости, перехватило дыхание, она дикими глазами уставилась на Мило.

— Я никогда не был свободен, — растерянно проговорил тот.

— Нет, — усмехнулся я, — ну и что.

— Господин не хочет меня? — спросил мужчина.

— У меня даже нет театра, — развёл я руками. — Какая у меня может быть надобность в актёре?

— Вы могли бы продать меня, — напомнил он.

— Ты же — не женщина, — пожал я плечами и, заметив какими глазами Мило посмотрел вниз на Лавинию, добавил: — Да, а вот она женщина. И это естественно для неё быть рабыней.

— Но Вы теряете значительные деньги, — заметил он.

— Один бит-тарск, если быть точным, — усмехнулся я, вызвав улыбку и на его лице. — За столь немногое, можно было бы купить разве что услуги какой-нибудь новообращённой рабыни в захудалой пага-таверне, той, которая всё ещё отчаянно стремиться научиться, ублажать мужчин.

— Женщины восхитительны! — воскликнул Мило.

— Они небезынтересны, — подержал его я.

Лавиния застенчиво опустила голову, поскольку именно на неё были направлены глаза актёра, когда он произнёс своё восторженное определение. Безусловно, когда мужчина может рассмотреть красоту в одной женщине, он легко увидит её и в тысячах других.

— Я всегда был рабом, — сказал он, — даже когда был совсем ребёнком.

— Понимаю, — кивнул я.

— Я был красивым мальчиком, — вздохнул Мило.

— Могу себе представить, — сказал я.

— И мне всегда отказывали в женщинах, предостерегали от них, ругали, когда я выказывал к ним интерес, а иногда даже били, когда я разглядывал их.

— Я знаю мир, в котором такое, в некотором смысле, стало повсеместной практикой, — заметил я, — мир в котором, в политических целях определенных групп, для защиты их интересов и удовлетворения их амбиций, в массовом порядке делаются попытки подавить, унизить, остановить и запретить мужественность. А в итоге, этому сопутствует снижение и прекращение женственности, что, однако не касается тех групп, которые это всё затеяли, поскольку собственные интересы для них важнее всего.

— Как такое вообще могло произойти? — ужаснулся Мило.

— Проще, чем тебе кажется, — пожал я плечами. — В искусственном мире, приученном одобрять идеологии отрицания, полном определений и организаций, использующих методики психологических манипуляций, в которых они используют в своих интересах антибиологические прецеденты далёкого прошлого, этого легко можно достичь.

— Неужели их не останавливает даже вырождение и безумие, угрожающие будущему их собственного мира? — спросил он.

— Конечно, нет, — развёл я руками.

Мужчина вздрогнул.

— Некоторые люди боятся открыть глаза, — сказал я.

— Почему? — удивился Мило.

— Им сказали, что так делать неправильно.

— Но это — безумие, — заметил мой собеседник.

— Нет, — вздохнул я. — Это — мудрость со стороны тех, кто боится того, что другие смогут видеть.

Мило снова вздрогнул.

— Но, возможно, однажды они откроют глаза, — улыбнулся я.

— А теперь выбрось все мысли о таких местах из своей головы. — Ты теперь свободен. Тебе больше не требуется скрывать или отрицать свои чувства. Тебе больше нет нужды скрывать или отрицать твою мужественность.

— Я действительно свободен? — недоверчиво спросил мужчина.

— Да, — заверил его я, вручая бумаги, которые он бегло просмотрев, спрятал под тунику.

— Признаться, я даже не знаю, что мне делать и как мне быть, — смущённо признался свободный мужчина.

— Позволь твоим инстинктам и твоей крови подсказать тебе это, — посоветовал я. — Их сущность превыше той идеологической обработки, которой тебя подвергали.

— Я — мужчина, — с гордостью произнёс Мило.

— Это верно, — согласился я.

— Вы не побрезговали бы коснуться моей руки? — поинтересовался он.

— Я даже пожму её, — заверил его я, — в знак дружбы, и также в знак дружбы положу другую руку на твоё плечо. Можешь сделать то же самое и со мной, если пожелаешь.

И мы пожали руку друг другу правые руки, положив левые на плечи.

— Ты — мужчина, — сказал я. — И не бойся им быть.

— Я благодарен вам, — ответил Мило и добавил: — Сэр.

— Пустяки, — отмахнулся я, — Сэр.

— По-моему, для него было бы разумно, как можно скорее исчезнуть, — проворчал Марк. — Исходя из всего, что мы знаем об Аппании, он, скорее всего, уже раскаялся в своей неосмотрительности и возвращается со своими людьми.

Во взгляде смотревшей на Мило Лавинии читалось неподдельно страдание.

— Мне понравился твой «Луриус из Джада», — признался я актёру.

— Спасибо, — поблагодарил тот.

— А мне нет, — буркнул Марк.

— У Марка предвзятое отношение, — усмехнулся я.

— Но он тоже прав, — заметил Мило.

— О? — удивился я.

— Вот видишь? — бросил мне Марк.

— А мне понравилось, — сказал я.

— На самом деле я не актёр, — вздохнул мужчина.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Нет, — развёл он руками. — Актёр — от слова акт, и он должен быть готов к акту, к поступку, к действию. А я всего лишь играю самого себя под разными именами. И это — всё.

— Это тоже своего рода действие, — заметил я.

— Возможно, Вы правы, — вздохнул Мило.

— Конечно, я прав, — заверил его я.

— Вы — замечательный актёр, Господин! — воскликнула Лавиния, но тут же быстро опустила голову и съёжилась, опасаясь, что сейчас на неё обрушится удар.

— Ты назвала меня господином, — удивлённо сказал ей Мило.

Женщина несмело подняла голову.

— Это ей подобает, — пожал я плечами. — Ведь она — рабыня, а Ты — свободный мужчина.

Конечно, она заговорила без разрешения, но в данном случае, как мне показалось, это были рефлекторно вырвавшиеся слова, и с этим она ничего не могла поделать. Учитывая все обстоятельства, я решил пропустить это мимо ушей. Думаю, это не приведёт её к привычке к таким заблуждениям.

— Простите меня, Господин! — прошептала Лавиния, обращаясь ко мне.

— Ты можешь говорить, — кивнул я.

— Дело в том, как мне кажется, великий и прекрасный Мило — действительно удивительный актёр, — пояснила женщина. — Ведь суть не в том, чтобы выступать в тысяче ролей, и мы не смогли узнать его вошедшего в ту или иную роль. Важнее то, что он остаётся собой, играя тысячу ролей, и это именно его мы любим, его — великолепного самого по себе, а не его персонажей!

— Вот, — указал я Марку. — Видишь?

— Любим? — переспросил Мило, глядя на стоящую на коленях рабыню.

— Конечно, мое мнение — всего лишь мнение рабыни, — поспешила заверить его она, опуская голову вниз.

— Это верно, — не мог не признать я.

— Любишь? — снова спросил Мило, не сводя глаз с Лавинии.

— Да, Господин, — всхлипнула та, не поднимая головы.

— Подними голову, рабыню, — приказал я рабыне, и она послушно выполнила моё требование. — А теперь запрокинь голову, насколько сможешь.

Когда женщина сделала это, контуры её выпяченных грудей стали ещё соблазнительнее, а ошейник стал виден во всей красе.

— Она хорошенькая, не правда ли? — осведомился я.

— Она — красивая рабыня, — согласился Мило.

Слезы уязвимости и переполнявших её эмоций, навернулись на глаза Лавинии.

— Для Мило будет лучше поскорее уйти отсюда, — напомнил Марк.

— Ты прав, — признал я.

Лавиния затряслась от рыданий, но позу она изменить, конечно, не решилась.

— Всего несколько енов назад, — сказал Мило обращаясь ко мне, — мы оба принадлежали вам!

— Верно, — кивнул я.

— Тебе нужно уходить, — намекнул Марк, вызвав новый всплеск сдавливаемых рыданий Лавинии, которая затряслась всем телом, но смогла удержать позу.

— Признаться, — обратился ко мне Мило, — я охотно остался бы вашим рабом.

— Почему? — спросил я.

— В этом случае, я мог бы когда мне это было бы разрешено, — объяснил он, — иметь возможность смотреть на эту женщину.

— Ты находишь её интересной? — уточнил я.

— Конечно! — страстно воскликнул актёр.

— Тогда она твоя, — бросил я.

— Моя! — поражённо вскрикнул Мило.

— Конечно, — кивнул я. — Она — всего лишь рабыня, имущество, пустяк, безделица. Я отдаю её тебе. Вот ключ от её ошейника.

Я вложил ключ в его руку.

— Ты можешь изменить позу, — сообщил я рабыне.

Лавиния тут же бросилась на живот передо мной и, покрывая мои ноги слезами и поцелуями, запричитала:

— Спасибо! Спасибо, Господин!

— Твой новый господин там, — усмехнулся я и указал на Мило.

Не заставив просить себя дважды, рабыня быстро переползла к нему, и принялась целовать уже его ноги.

— Я люблю Вас, Господин! — всхлипывала она при этом. — Я люблю Вас!

Смущённый таким вниманием актёр, склонился над женщиной и довольно неловко попытался поднять её. Но оказалось, что она изо всех сил сопротивляется этому, в результате Мило смог дотянуть её только до колен. Правда, его успех оказался временным, и Лавиния, приведя своего нового хозяина в состояние изумления, снова нырнула вниз, припав губами к его ногам. Она смеялась и плакала.

— Я люблю Вас, Господин! — слышалось сквозь её приглушённые всхлипы. — Я люблю Вас! Я буду горячей, преданной и покорной! Я ваша! Я буду жить, ради того, чтобы Вы были довольны мною! Я буду жить, чтобы любить и служить вам! Я люблю вас, мой господин!

И она целовала своего мужчину снова и снова, покрывая поцелуями его стопы, лодыжки и бока икр. Наконец, немного успокоившись, рабыня робко подняла на него глаза, и трудно было не заметить сиявшую в них любовь.

— Я попытаюсь быть хорошей рабыней для вас, Господин! — пообещала она.

— Наверное, я должен освободить тебя! — растерянно сказал Мило.

— Нет! — внезапно в ужасе вскрикнула женщина.

— Нет? — ещё больше растерялся он.

— Нет! — повторила Лавиния. — Пожалуйста, не надо, Господин! Я слишком долго ждала моего рабства! Это — то, чего я желала и жаждала всю свою жизнь! Не забирайте у меня этого!

— Ничего не понимаю, — впав в ступор, проговорил мужчина.

— Я же не мужчина! — напомнила она. — Я — женщина! Я хочу любить и служить! Полностью, беспомощно, без сомнений, без ограничений, без меры! Я хочу, ничего у вас не прося, отдавать вам всё! Я хочу быть одержимой вами, быть вашей буквально, принадлежать вам по закону!

Кажется, Мило на некоторое время потерял дар речи.

— Моё рабство драгоценно для меня, — призналась рабыня. — Пожалуйста, Господин, не забирайте его у меня!

— Что я должен делать? — наконец, сумев выговорить, спросил он у меня.

Лавиния, стоявшая перед ним на коленях, и обнимавшая его ноги, тоже обернулась и сквозь слёзы умоляюще посмотрела на меня.

— А чего бы тебе сейчас хотелось бы сделать? — поинтересовался я.

— По правде? — уточнил Мило.

— Конечно, — кивнул я.

— Она красивая! — сказал он.

— С этим трудно спорить, — улыбнулся я.

— Я хочу её, — признался мужчина.

— С какими-нибудь ограничениями? — уточнил я.

— Без каких-либо ограничений, — ответил Мило.

— Значит, насколько я понимаю, Ты хочешь её полностью, — заключил я.

— Да, — кивнул он, — полностью.

— Есть только один способ владеть женщиной полностью, — улыбнулся я, — и он заключается, для неё, в том, чтобы быть твоей рабыней, а для тебя быть её хозяином.

— Пожалуйста, пожалуйста, Господин! — залебезила Лавиния, умоляюще глядя на Мило. — Пожалуйста, Господин!

— Делай с ней, всё, что тебе хочется, — посоветовал я. — Но помни, что она — рабыня в сердце, и это — единственное, что по-настоящему доставит ей удовольствие. Это — единственное, что может сделать её действительно счастливой.

— Но я не знаю, что мне делать, — растерянно признался Мило.

— А что Ты хочешь сделать? — полюбопытствовал я.

— Я хочу владеть ей! — страстно выкрикнул мужчина. — Я хочу владеть каждым её дюймом, каждой частицей, каждой клеточкой, полностью, каждым волосом на её голове, каждой родинкой на её теле, всей ей! Я хочу владеть ей полностью!

— Да, Господин! Да, Господин! — выдохнула Лавиния.

— Это то, чего хочешь Ты, и это именно то, чего хочет она, — сказал я.

— Ты понимаешь, — спросил Мило у рабыни, — что, если я приму это решение, то оно будет окончательным?

— Да, Господин! — заверила его она.

— Как только это будет сделано, это будет бесповоротно, — предупредил мужчина.

— Да, Господин!

— И это приемлемо для тебя? — осведомился он.

— Она — рабыня, — напомнил я. — Не имеет никакого значения, приемлемо это для неё или нет. Ты — господин.

Мило посмотрел на Лавинию вниз с высоты своего роста.

— Конечно, он прав, Господин, — согласилась она. — Мои пожелания — ничто, так как они — всего лишь пожелания рабыни. Моё решение — ничто, так как это — всего лишь решение рабыни. Я в вашей власти. Полностью. Я завишу от вас. Полностью.

— Ай-и-и! — выдохнул мужчина, осознавая сказанное.

— Господин? — спросила Лавиния.

— Ты — моя рабыня, — объявил он, принимая её в свою собственность.

— Я люблю Вас, Господин! — всхлипнула женщина, прижимаясь щекой к его бедру.

— Ты принадлежишь мне, — сказал он, негромко и с любопытством, словно пробуя это на вкус.

— Да, Господин, — подтвердила рабыня.

— Действительно, — улыбнулся Мило.

— Да, мой господин! — улыбнулась она в ответ.

— Только помни, что одно дело владеть женщиной, — решил предупредить его я, — и совсем другое, чтобы иметь ее в узах превосходного доминирования.

— Несомненно, — согласился он.

— Признаться, я не думаю, что у тебя большой опыт в подобных делах, — заметил я.

— Нет, — признал актёр. — У меня его вообще нет.

— Возможно, Ты, рабыня, — усмехнулся я, посмотрев на Лавинию, — сможешь преподать ему кое-какие начальные навыки в обращении с рабынями.

— Конечно, Господин, — заулыбалась она.

— Ты должен быть уверен, что получил от неё всё, чего Ты хотел, — сказал я, — а затем, если пожелаешь, потребовать больше, и даже в тысячу раз больше.

— Ай-и-и! — выдавил из себя он.

— И она должна тебе всё это дать, — заверил его я. — Она — рабыня.

— Могу ли я поверить такому счастью? — спросил Мило.

— Не уступай искушению того, чтобы проявить слабость в своих отношениях с ней, — предостерёг его я. — Она любит тебя, но одновременно она должна бояться тебя. Она должна знать, что, Ты не будешь шутить с ней. Она должна постоянно осознавать, что живёт под угрозой твоего наказания.

— Я понимаю, — сказал мужчина.

— А поскольку она — женщина, — продолжил я, — иногда она может, из любопытства, или по глупости, особенно вначале, захотеть проверить силу твоей воли, чтобы определить, нельзя ли раздвинуть границы её условий.

— Господин! — попыталась протестовать Лавиния.

— Тогда твоё дело будет продемонстрировать ей, насколько они нерушимы, быстро, решительно, наглядно.

— Понимаю, — кивнул Мило.

— Она обязательно захочет знать, если можно так выразиться, длину её цепи, расположение стен её камеры. Но одновременно с этим, она захочет получить уверенность относительно твоей силы. Она захочет узнать, что Ты — её господин, действительно, и во всём изобилии реальности. Изучив это, она больше не будет устраивать подобных глупостей в будущем. Ей надо почувствовать, что камень твёрд и что огонь горит. Зато впредь она будет на своём месте, радостной и удовлетворённой.

— Плеть, — подсказала Лавиния, — расскажите ему о плети, Господин!

— Это — символ власти и инструмент наказания, — кивнул я. — Рабыня является объектом её приложения. Некоторые рабовладельцы считают, что весьма полезно иногда напоминать рабыне о её реальности на практике, хотя бы для того, чтобы напомнить ей, что она — рабыня.

— Как можно чего-то столь красивого касаться грубой кожей? — ужаснулся Мило.

— Это, помогает нам научиться повиноваться и знать, кто господин! — засмеялась рабыня.

— Купи плеть, — посоветовал я ему.

— Да, Господин, — поддержала меня Лавиния.

— Ты хочешь, чтобы я купил плеть? — удивлённо спросил Мило у рабыни.

— Да, Господин! — ответила она.

— Но, почему? — не понял мужчина.

— Таким образом, у меня не останется ни малейших сомнений в том, что должна повиноваться и угождать вам! — объяснила женщина.

— Понятно, — протянул Мило.

— Кроме того, у вас под рукой всегда будет удобное орудие для того, чтобы скорректировать моё поведение и провести наказание, — добавила она.

— Плеть, конечно, не то чтобы абсолютно необходима, — заметил я. — Существует множество других средств и способов наказания.

— Верно, — согласилась со мной Лавиния.

— Но есть очень много чего, что говорит в пользу плети, — сказал я. — Прежде всего, это самый простой и самый практичный аксессуар для подобных целей. Кроме того, он традиционный и, конечно, имеет немалую символическую ценность.

Лавиния, стоявшая на коленях, посмотрела вверх на Мило, своего хозяина и не замедлила подтвердить мои слова:

— Да, Господин!

— Вы думаете, что я действительно должен приобрести плеть? — осведомился тот.

Честно говоря, меня порадовало, что на этот раз он адресовал свой вопрос ко мне, а не к рабыне. Это намекнуло мне, что он начинал постигать смысл своей власти. В таких вопросах решение всегда принимает свободный мужчина, и только от него оно зависит, а никак не от рабыни. Лавиния искоса посмотрела на меня и довольно улыбнулась. Похоже, она тоже, к своему немалому восхищению, заметила, что была отстранена от этого вопроса. Мило быстро научился, как следует относиться к ней, а именно, как рабовладелец. Она была рабыней. Такие решения должны принимать другие. Она не могла участвовать в них, но, как и подобало для рабыни, обязана была принимать их последствия.

— Конечно, — заверил я Мило.

Казалось, он обдумывал этот вопрос.

— И если она, — сказал я, мельком взглянув на Лавинию, — вызовет твоё неудовольствие, сразу используй плеть на ней, буквально и жёстко.

Мужчина с трудом проглотил слюну, а его рабыня застенчиво склонила голову.

— Она — рабыня, — напомнил я, — а не свободная спутница, которую нельзя потрогать без её разрешения, которой ничего нельзя сделать, даже если она превращает твою жизнь в пытку, даже если она сводит тебя с ума, даже если она собирается разрушать тебя хорт хортом.

— Он она так красива, — прошептал он. — Мне трудно даже думать о том, чтобы коснуться её плетью.

— Иногда, — пожал я плечами, — именно те, кто оказываются самыми красивыми, больше всего нуждаются в хорошей порке.

— Я могу говорить? — спросила Лавиния.

— Да, — разрешил Мило.

— Дело в том, Господин, — сказала она, — что я люблю вас и хочу чтобы Вы иногда наказывали меня плетью.

Мужчина озадаченно уставился на неё.

— Я хочу знать, что я — ваша рабыня, — пояснила женщина.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Мило.

— Покажите мне, что Вы — мой господин.

— Не могу понять этого, — признался мужчина.

— Это связано с тем, чтобы быть зависимой от господина, — попытался объяснить я, — с тем, чтобы быть по-настоящему его собственностью.

— Интересно, — хмыкнул Мило.

— Для женщины, я рекомендовал бы плеть с пятью широкими ремнями, — посоветовал я.

Лавиния поражённо уставилась на меня. Похоже, она не ожидала, что это окажется именно такая плеть. Подозреваю, что рабыня уже успела пожалеть о своих недавних терпимости и энтузиазме. Если дело могло дойти до этого особого орудия, и она знала, что должна будет повстречаться с ней, то многие вопросы, следовало бы пересмотреть с учётом этой очень мрачной перспективы. На Горе невольница постоянно живёт в страхе перед этой плетью, разработанной специально для рабынь, чтобы можно было править их поведение с максимальной эффективностью, но не оставлять долго незаживающих следов, которые могли бы уменьшить ценность имущества.

— Что-то не так? — поинтересовался я у Лавинии.

— Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы мой господин был мною доволен, — заверила она меня.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — усмехнулся я.

— Кажется, она знает эту плеть, — заметил Мило.

— Как минимум, она слышала о ней, — кивнул я. — Можешь мне поверить, что с этой плетью, висящей на стене твоего дома, она окажется самой превосходной рабыней, особенно если она хоть раз почувствовала её на своей шкуре. Это — превосходный инструмент. Ты сможешь купить один экземпляр всего за один, максимум два медных тарска. Сущая ерунда, учитывая те деньги, которые у тебя будут.

— Не понял, — удивился он.

— Я настоятельно советую тебе оставить Ар, — порекомендовал я ему.

— Я это и сам понимаю, — заверил меня он.

— Но для этого, — сказал я, — тебе нужны деньги.

— Увы, — улыбнулся Мило, — как раз их-то у меня и нет.

— Вот десять монет золотом, — отсчитал я поблёскивающие диски в подставленную руку недоверчиво уставившегося на меня Мило.

Кстати, я уже отдал по пятнадцать монет Тольнару и Венлизию. Они поддержали законы Ара и сохранили свою честь. Кроме того, судьи собирались разослать с курьерами соответствующие бумаги и несколько заверенных копий с них в различные места и города, определенным заинтересованным сторонам, как официальным, так и неофициальным. Это должно было сделать практически невозможным для Серемидия, вернуть их все. Само собой, мои копии остались при мне. А Тольнар и Венлизий, послушавшись моих рекомендаций, что было весьма мудро с их стороны, решили удалиться из Ара сами, и прихватить с собой свои семьи. Пятнадцать золотых монет было целым состоянием. Это позволило бы им с лёгкостью перебраться в любое другое место и быстро восстановить своё положение до уровня, которого они могли бы пожелать. В тот момент, когда Бутс Бит-тарск заполучил Домашний Камень Форпоста Ара, у меня имелось что-то около девяноста золотых, оставшихся от той сотни, которые нам достались под Брундизиумом. Бутсу я отдал половину от этой суммы, то есть сорок пять монет, оставив себе остаток. Затем по пятнадцать — Тольнару и Венлизию, и вот теперь десять для Мило. В результате, у меня сохранилось ещё пять. Пять золотых монет, кстати, на Горе считаются весьма неплохим состоянием. На эту сумму во многих городах, за исключением, пожалуй, теперешнего Ара, с его ценами на жильё и дефицитом продуктов, можно было бы беззаботно жить в течение многих лет.

* * *

Хотя это и не в моих правилах включать примечания, сделанные Кэботом на полях, краткие пояснения, и тому подобные примечания, которые зачастую являются неофициальными и очевидно приписанными к тексту его рукописей в разное время, но думаю, что было бы правильно сделать некоторые гипотезы относительно приблизительной эквивалентности гореанских финансов. Безусловно, многое зависит от города и веса. Например, можно предположить, что «двойной тарн» является монетой равной по массе двум «одинарным тарнам». Точно также можно заключить, что один медный тарск обычно равен восьми бит-тарскам, которые являются результатом разрезания круглой монеты пополам, затем половины, также делятся пополам, и в свою очередь, каждая из четвертин делится ещё пополам. Аналогично на те же восемь частей разрезают круглый каравай гореанского хлеба выпеченного из са-тарновой муки. Также очевидно, что во многих городах сто медных тарсков равно серебряному тарску, а десять серебряных тарсков эквивалентны, в зависимости от их веса места чеканки и так далее, одной золотой монете, например, «одинарному тарну». Соответственно, на основе этого подхода, эквиваленты, конечно очень приблизительно и вероятно это истинно только для определенных городов, составили бы восемь бит-тарсков к медному тарску, сто медных тарсков к серебряному, и десять серебряных к золотой монете — одинарному тарну. Основываясь на данной гипотезе, можно вычислить, что в одинарном золотом тарне содержится примерно 8 000 бит-тарсков. J.N.

* * *

— В таком случае, разрешите мне вернуть одну из этих золотых монет вам, — попросил Мило.

— Почему? — поинтересовался я.

— Вы заплатили за меня бит-тарск, — смущённо улыбнулся он. — Таким образом я не хотел бы, чтобы Вы теряли деньги на этой сделке.

— Он уже научился чести и великодушию, — кивнул я Лавинии. — Причём очень быстро.

— Он — мой господин, — не без гордости заявила она.

— Вот видишь, — продемонстрировал я монету Марку, — я получил значительную прибыль.

— Тебе следовало бы подать прошение о вступлении в касту Торговцев, — усмехнулся он.

Новообращённая рабыня, что в браслетах и кандалах лежала на боку в стороне, прикованная к кольцу цепью за шею, издала тихий стон.

Тем временем я вернул сэкономленный золотой обратно в свой кошелёк.

— Тебе нужно уходить, — напомнил Марк актёру.

— Но чуть позже, — остановил я Мило, окинув взглядом мою новую рабыню, которую решил назвать «Талена».

Именно такое имя было указано в её бумагах в качестве её первой рабской клички, посредством которой она могла в дальнейшем упоминаться в судах, действующих по нормам общего права как, скажем, рабыня, которая на такую-то и такую-то дату была известна под именем «Талена». Это, конечно, ни с коем случае не мешало изменить её кличку, хоть сейчас, хоть позже, хоть один раз, хоть несколько. Рабынь, как и любых других животных, можно именовать и переименовывать так, как это понравится их владельцам. И вообще, если хозяин пожелает, то он может их никак не назвать.

Женщина издала ещё один тихий, словно протестующий, стон, затем немного шевельнулась. Я заметил, как её руки начали слабо дёргать браслеты наручников.

Подойдя к столику, я взял с него графин вина. Потом я вернулся к рабыне и, недолго думая, опрокинул графин, вылив вино на прямо на неё. Талена дёрнулась под тонкой холодной струйкой, и очнувшись, обнаружила, что лежит на полу, прикованная цепью.

— Кто посмел! — закричала она.

Не обращая внимания на её вопли, я передал графин Марку, который отставил его в сторону.

— Ты! — воскликнула женщина, по-прежнему лежавшая на боку, повернув голову и уставившись на меня. — Это — действительно Ты?

— На колени, рабыня, — рявкнул я, вздёргивая её на колени.

— Это — Ты! — в ужасе вскрикнула она, теперь стоя на коленях.

— Твоё имя — Талена, — сообщил я. — Это — имя я наложил на тебя.

— Слин! — прошипела женщина. Встать она не могла, поскольку цепь соединявшая наручники с ножными кандалами была совсем короткой.

— Лавиния, — позвал я. — Подойди сюда и встань на колени рядом с моей новой рабыней.

Рабыня Мило повиновалась, но с заметным беспокойством.

— Самка слина! — закричала на неё Талена.

Лавиния замерла, стоя рядом с ней и глядя прямо перед собой.

— Слин! — прошипела рабыня, та, что Талена, естественно, на Мило.

— Я был рабом-соблазнителем, — развёл он руками. — Я повиновался приказам моего владельца.

— Слин! Слин! — закричала женщина.

— Ты поосторожней, — предупредил я Талену, — Ты всё-таки обращаешься к свободному мужчине.

— Ты свободен? — поражённо спросила она, обращаясь к актёру.

— Да, — кивнул тот. — Я свободен.

— Это невозможно! — воскликнула бывшая Убара.

— Ну почему же, — пожал он плечами. — Теперь я свободен, а Ты — рабыня.

— Рабыня? — возмущённо повторила Талена. — Да как Ты смеешь произносить такое, Ты, слин!

— Итак, вот перед нами стоят рядом две рабыни, обе на коленях, обе доступны для осмотра, обе голые, — сообщил я, обращаясь к Мило.

Талена принялась дёргать за спиной руками, закованными в браслеты.

— Ты можешь натереть запястья, — предупредил я её.

— Слин! — всхлипнула она.

— Одна из них моя, вторая твоя, — продолжил я.

— Да, — кивнул актёр.

— А теперь я предлагаю тебе обмен, — сказал я. — Если хочешь можешь забрать себе ту женщина, которую я решил назвать Таленой, а мне тогда останется твоя Лавиния.

Талена сначала недоверчиво посмотрела на меня, а затем переведя сверкнувшие дикой надеждой глаза на Мило, внезапно закричала:

— Выбери меня! Выбери меня! Я не останусь в долгу! Я дам тебе тысячи золотых монет. Я вознагражу тебя виллами! Я отдам тебе сотню красавиц-рабынь. Если пожелаешь, я дам тебе мальчиков! Я назначу тебя на самые высокие должности в Аре!

— Ну уж нет, — даже отпрянул от неё мужчина.

— Но Ты же не предпочтёшь мне эту голую рабыню? — спросила бывшая Убара.

— Но Ты тоже — голая рабыня, — заметил Мило.

— Но Ты считаешь меня самой красивой женщиной на всём Горе! — заявила она.

— Нет, — отрицательно покачал он головой.

— Но Ты же сам говорил мне это! — напомнила Талена.

— И Ты мне поверила? — поинтересовался Мило.

Женщина в беспомощном гневе уставилась на него.

— Кто же тогда красивее меня? — осведомилась она.

— Лавиния, — улыбнулся он, глядя на свою рабыню.

— Господин! — выдохнула женщина, сияя как золотая монета.

— Эта рабыня! — возмутилась Талена.

— Именно эта рабыня, — кивнул Мило.

— Абсурд! — в гневе закричала бывшая Убара.

— И именно она самая красивая женщина на всём Горе, — заявил мужчина.

— Господин шутит, — рассмеялась Лавиния.

— Разумеется, — не стал отрицать он, — я же не видел всех женщин Гора.

Лавиния восхищенно захихикала.

— Но из тех кого я видел, — совершенно серьёзно добавил Мило, — она самая красивая!

— Правда, Господин? — застенчиво потупив взгляд спросила Лавиния.

— Конечно правда! — заверил её мужчина.

— По крайней мере, я постараюсь быть таковой для вас, — пообещала она.

— Конечно, — улыбнулся Мило, — Ты обязательно постараешься, моя красотка-рабыня.

— Я люблю Вас, Господин! — воскликнула Лавиния.

— А разве я не красивая? — возмущённо поинтересовалась Талена.

— Ты не лишена привлекательности, — оценил её достоинства Мило.

— Что значит «не лишена привлекательности»! — вскипела она.

— Именно это и означает, — пожал плечами мужчина.

— Я красивая! — заявила бывшая Убара.

— Вероятно, Ты могла бы принесли своему владельцу неплохую прибыль, — признал он.

— Тысячи золотых монет! — воскликнула Талена.

— За одну только твою женственность, закованную в цепи? — скептически уточнил я.

— Конечно! — кивнула она.

— Ты прошла обучение? — поинтересовался я.

— Конечно, нет!

— В таком случае, Ты ушла бы с прилавка за что-то между двумя и тремя серебряными тарсками, — оценил я.

Это казалось разумной ценой, учитывая текущее состояние рынка.

— Это абсурдно! — бросила Талена.

— Запомни, — усмехнулся я, — мужчины покупают только женщину, причём для того, для чего она хороша.

— Слин!

— Мило пора уходить, — снова напомнил Марк.

— Да, — согласился я.

— Ты действительно предпочёл эту шлюху-рабыню мне? — всё ещё не веря спросила Талену у Мило.

— Конечно, — кивнул тот.

— Всего лишь к такой же шлюхе-рабыне, — усмехнулся я.

— Совершенно верно, — согласился со мной Мило.

— Слин! — зло выплюнула бывшая Убара.

— Вот так, тебе предпочли другую, — развёл я руками.

Женщина обожгла меня гневным взглядом.

— Не расстраивайся, — попыталась успокоить её Лавиния. — Мы обе всего лишь рабыни, и мужчины могут рассматривать, оценивать и выбрать нас так, как им нравится. В другое время или в другом месте их выбор мог бы быть другим.

— Самка слина! — зашипела на неё Талена.

— Нам пора уходить, — сказал Мило.

— Я раздета, Господин, — напомнила ему рабыня.

— Пусть оденется, — посоветовал я. — Можно взять ту одежду, в которой она пришла сюда, а также что-нибудь из нарядов прежней Убары Ара.

Если бы Талена могла убивать взглядом, меня бы уже не было в живых.

— Считай что за них заплачено той золотой монетой, что Ты мне вернул, — сказал я Мило.

— Отлично, — кивнул актёр.

Лавиния метнулась собирать одежду.

— Не забудь про тунику с раздевающим узлом! — крикнул ей Мило.

— Да, Господин! — понимающе засмеялась рабыня, на ходу подхватывая упомянутый наряд.

— Было бы неплохо, как мне кажется, замаскировать её под свободную женщину, — подсказал я.

— Верно, — согласился со мной Мило, и указал женщине на предметы одежды, валявшиеся у его ног, оставленные там прежней Убарой.

Лавиния, поспешила туда и опустилась на колени, чтобы разобраться в них. В результате она снова оказалась на коленях у ног Мило. Рабыня, с совершенно счастливым выражением на лице, посмотрела вверх, на своего хозяина, а затем согнулась, приступив к своей работе.

— Ой, здесь кошелёк! — сообщила она.

— Это мой! — выкрикнула Талена.

— Тяжёлый, — прокомментировала Лавиния.

— Отдай его своему господину, — велел я, и встретив удивлённый взгляд Мило, сказал: — Оставь себе.

— Это моё! — попыталась возмутиться бывшая Убара.

— Рабыням ничего не принадлежит, — напомнил ей я. — Они сами имущество.

Мило, пожав плечами, опустил кошелёк за отворот своей туники. Несколько монет меньшего достоинства, чем золотые, как мне показалось, ему бы не помешали.

— И это не забудь, — напомнил я, поднимая маленькую закрытую кожаную капсулу на шнурке, содержавшую компрометирующее актёра, на тот момент, когда он был рабом, послание, которое прежняя Убара носила на шее.

— Благодарю! — улыбнулся он.

Талена немного подёргалась, беспомощно и бесполезно.

Капсула исчезла под его туникой, вслед за кошельком.

— А что насчёт того письма, которое Ты сам получил? — полюбопытствовал я. — Подозреваю, что оно уничтожено?

— Оно было слишком красивым, чтобы уничтожить, — признался мужчина. — Я привязал к нему нить и опустил его между камнями в театре. С помощью этой нити я легко смогу вернуть его.

— Сделай это, — посоветовал я.

— Конечно же, я не оставлю его в Аре, — заверил меня актёр.

— Это письмо сочинила и написала Лавиния, — сообщил ему я.

— Я догадался об этом во время событий этого утра, — улыбнулся он, — оно не могло быть написано Таленой из Ара.

— Вот этой рабыней? — кивнул я в сторону женщины.

— На тот момент, когда она была Таленой из Ара, — поправился Мило.

Талена сердито отвела взгляд.

— Я рад узнать, — сказал Мило своей рабыне, — что это Ты написала то письмо.

— Я рада, если мой господин доволен мной, — застенчиво отозвалась она.

— Оно очень красиво, — похвалил актёр.

— Я выстрадала каждое слово в том письме, — призналась Лавиния.

— И оно получилось совершенным, — заверил её Мило.

— В нём, — добавила женщина, — я излила свои чувства к вам. Я обнажила перед вами свои мысли, мечты, надежды, эмоции и своё сердце. Я разделась перед вами. Я бросила себя к вашим ногам, отдала себя на ваше милосердие.

— Оно было похоже на письмо рабыни к своему господину, — заметил он.

— Так оно и было, — подтвердила Лавиния, нежным голосом.

— Одевайся, рабыня, — понукнул её я.

— Да, Господин, — дернулась она, выходя из задумчивости, и уже через мгновение задрапировалась в одежды, которые прежде носила Талена.

— Эй, это — моя одежда! — возмущённо крикнула Талена. — Скажите этой рабыне, что бы она немедленно сняла мою одежду!

— Уверен, что она не привлечет особого внимание на улице, — предположил я. — Честно говоря, я не думаю, что великий Мило в компании свободной женщины станет какой-то новостью для прохожих. Разумеется, женщина предприняла бы максимальные усилия, чтобы удостовериться, что её лицо скрыто.

— Конечно, Господин! — улыбнулась Лавиния, поняв мой намёк и подбирая с пола вуаль.

— Самка слина! — прошипела Талена.

— И если вас увидит кто-либо, знающий об уловках Аппания, — усмехнулся я, — то они, по-видимому, улыбнутся про себя, подумав, что эта таинственная свободная женщина вскоре может обнаружить себя, одетой в несколько менее скрывающие одежды, а возможно, немногим более чем в рабский ошейник.

Лавиния не выдержала и засмеялась. Конечно, под одеждами она по-прежнему оставалась именно в таком ошейнике.

— А если кто-либо увидел, как сюда вошла новая рабыня, тогда ещё бывшая свободной женщиной, — добавил я, — возможно, они будут готовы предположить, к её переходу в надлежащее состояние.

Талена чуть не захлебнулась от ярости.

Лавиния замерла перед нами. Теперь она была практически полностью одета, оставалось только закрепить вуаль и накинуть капюшон.

— Как вам нравится ваша свободная женщина, Господин? — поинтересовалась она у Мило.

— Ты не моя свободная женщина, — усмехнулся мужчина. — Ты — моя рабыня.

— Но на мне одежды свободной женщины, — заметила она.

— Мне понравится снимать их с тебя, — заверил её актёр. — Немного позже.

— Я буду с нетерпением ждать этого момента, — улыбнулась она.

— Вам пора уходить, — напомнил Марк.

Мило кивнул, соглашаясь с мнением молодого воина.

Но прежде чем покинуть нас, Лавиния опустилась на колени передо мной. Это выглядело парадоксально, женщина одеждах сокрытия стояла на коленях перед мужчиной.

— Спасибо за то, что отдали меня Мило, Господин, — поблагодарила она, а затем, нежно и благодарно, поцеловала мои ноги.

Потом рабыня повернулась и, прижавшись губами к ногам Мило, своего господина, сказала:

— Я люблю Вас, Господин!

— Закрепи вуаль, — приказал он, и женщина, не поднимаясь с колен, пришпилила вуаль, а затем накинула капюшон.

— Желаю всего хорошего, — сказал я.

— И от меня всего хорошего, — кивнул Марк.

— Я благодарю вас за всё, — поклонился Мило.

— Это был пустяк, — заверил его я.

Посмотрев вниз на Лавинию, теперь полностью скрытую от наших взглядов, я напомнил:

— И не забудь купить плеть.

— Не забуду, — пообещал актёр.

— Если Вы будете недовольны мной, — заявила рабыня, — накажите меня настолько ужасно, чтобы я запомнила, что должна угождать вам.

— Именно так я и поступлю, — пообещал ей Мило, и она опустила голову, демонстрируя свою покорность.

— Мы оба желаем вам всего хорошего, — попрощался с нами Мило, и мы по очереди пожали друг другу руки.

— Не оставляй меня здесь одну с этими мужчинами! — воскликнула Талена, но Мило, не обращая на неё никакого внимания, покинул комнату, сопровождаемый его рабыней.

А мы повернулись лицом к Талене, сразу же немного съёжившейся в своих цепях.

— Вам это не сойдёт с рук, — прошептала она.

— Да я уже вышел сухим из воды, — усмехнулся я.

— Не понимаю, — сказала женщина.

— Ты принадлежишь мне, — объяснил я. — Ты теперь моя рабыня.

Глаза бывшей Убары сверкнули от ярости.

— Слава Талене, — насмешливо произнёс я, — Убаре Ара.

— Да! — воскликнула она.

— Нет, — развёл я руками.

— Нет? — спросила женщина.

— Конечно, нет, — кивнул я. — Ты что, не понимаешь, что тебя дразнят, рабыня?

— Это — простая формальность! — заявила она.

— Нисколько, — заверил её я. — Ты — моя рабыня полностью по закону.

Талена в ярости уставилась на меня.

— Твоё рабство полное, — сообщил я, — согласно всем законам Ара, и Гора. Твои бумаги и заверенные копии с них, будут разосланы и сохранены в сотне мест.

— Вам никогда не вывезти меня из города! — попыталась убедить нас Талена.

— Это может быть легко осуществлено, — заверил я её, — причём в то время, которое я тебе назначу.

— Когда Ты мне назначишь? — переспросила она.

— Да, — кивнул я. — Не далее как завтра я через курьера извещу Серемидия о твоём местонахождении.

— Я ничего не понимаю! — озадаченно крикнула женщина.

— А всё очень просто. Он же не будет знать, что Ты порабощена, — объяснил я. — Он будет думать, что Ты всего лишь оказалась достаточно глупа, чтобы оставить Центральную Башню без телохранителей, и возможно попалась грабителям. Уверен, Ты сможешь изобрести некую правдоподобную историю.

— Он спасёт меня! — заявила Талена.

— Да, и Ты вернёшься к своей роли Убары Ара, — усмехнулся я. — Всё будет казаться почти как прежде, за одним исключением, конечно. Ты теперь, видишь ли, моя рабыня.

— Ты безумец! — заключила она.

— И Ты не будешь знать, когда я приду за тобой, — добавил я и, заметив испуг в её глазах, предупредил: — А я приду за тобой. Это я тебе обещаю!

— Нет! — воскликнула женщина, внезапно севшим голосом.

— Да, — заверил её я. — Я приду, чтобы потребовать свою рабыню.

— Я буду в Центральной Башне! — ответила она. — В окружении гвардейцев!

— И всё равно, Ты будешь знать, что однажды я приду за тобой.

— Почему Ты не хочешь оставить меня себе сейчас? — растерянно спросила Талена.

— Моя работа в Аре ещё не закончена, — пожал я плечами.

— Твоя работа в Аре? — переспросила она

— Кос должен быть выброшен из Ара, — объяснил я.

— Серемидий выследит тебя! Я прослежу за этим! — предупредила Талена.

— Серемидий долго не протянет, — усмехнулся я. — Я уже проследил за этим.

Марк озадаченно посмотрел на меня.

— Мирон исполнит это, — кивнул я ему.

— Не понял, — признался он.

— Ты всё сам увидишь, — отмахнулся я.

— Каисса? — уточнил воин.

— Своего рода, — улыбнулся я.

— Гвардейцы перевернут Ар вверх дном, но найдут тебя! — заявила женщина.

— Есть одно местечко, куда, как я думаю, они, скорее всего, заглянуть не догадаются, — сказал я.

— Какое местечко? — поинтересовалась она.

— Любопытство не подобает кейджере, — напомнил я Талене, и та сердито задёргалась в своих наручниках.

Место, которое я имел в виду, конечно, было внутри их собственных рядов.

— Кос никогда не уйдёт из Ара! — заявила бывшая Убара. — Кос слишком силён! Кос неукротим!

— Когда-то многие думали, что и Ар был неукротим, — пожал я плечами.

— Ар постарел, и теперь будет носить ярмо Коса! — презрительно бросила она.

— Не будь слишком уверена в этом, — усмехнулся я. — И ещё, раз уж Ты теперь рабыня, то это тебе грозит оказаться в ярме.

— Я не рабыня! — прошипела Талена.

— Забавно! — констатировал я.

— Верни бумаги! — потребовала она. — Я куплю свою свободу.

— У тебя ничего нет, — напомнил я.

— Серемидий может организовать их отзыв, — заявила женщина.

— И Ты позволишь ему узнать, что Ты — рабыня? — осведомился я.

Талена побледнела, но затем сказала:

— Да, в случае необходимости!

— Впрочем, это не имеет никакого значения, — отмахнулся я.

— Не понимаю, — сказала она.

— Ты не продаёшься, — пояснил я.

— Слин! — крикнула женщина.

— Она пробудет здесь до завтра, — сообщил я Марку, — соответственно, сейчас её надо накормить и напоить.

— Накормить и напоить? — сердито переспросила она.

— Да, — кивнул я. — Уверен, что завтра в полдень Ты будешь мне благодарна за то, что я это сделал.

— Как Ты добр, — ядовито заметила она.

— В целом, — пожал я плечами, — если рабыня не вызывает моего неудовольствия, и старательно и с совершенством служит мне, я отношусь к ней с добротой.

— Я ненавижу тебя! — выкрикнула Талена, глядя, как я подошёл к столику и взял с него поднос с вкусностями.

— Вина не осталось, — сообщил я Марку. — Ты не сходишь в соседнюю комнату, чтобы наполнить графин водой?

— Без проблем, — кивнул он.

— Не трогай меня! — прошипела Талена, когда я через мгновение присел около неё.

— У тебя уже пропал интерес к тому, чтобы предложить мне своё расположение, и тем купить свою свободу? — поинтересовался я.

Женщина внезапно заинтересованно посмотрела на меня. Я ответил ей откровенно оценивающим взглядом.

— Возможно, — жеманно проговорила она.

Я поставил поднос на пол слева от себя. Подготовленный к использованию кляп лежал немного позади женщины по левую руку от неё.

Талена медленно, дюйм за дюймом переставляя колени, двинулась ко мне. Приблизившись почти вплотную, она вытянула шею, сложила губы как для поцелуя и закрыла глаза.

Так и не дождавшись того, что я коснусь её губ, она открыла глаза и удивлённо посмотрела на меня.

— Знаешь, когда-то я думал, — признался я ей, — что Марленус поторопился, отрекаясь от тебя, но теперь я вижу, что тогда он, хотя и был твоим отцом, понял тебя гораздо лучше, чем я. Он рассмотрел в своей дочери рабыню.

Женщина, брякнув цепями, отпрянула от меня, в ярости сверкнув глазами.

— Ты прекрасно выглядишь в качестве рабыни, — сообщил я ей. — Это то, кто Ты есть.

— Я ненавижу тебя! — выплюнула она.

— А что касается твоего расположения, — усмехнулся я, — не утруждай себя этим вопросом. Оно и так моё, стоит мне только захотеть и приказать.

Талена задрожала от переполнявшего её гнева.

— Она принадлежит ошейнику, — заметил Марк.

— Ты заметил? — спросил я.

— Это было трудно не заметить, — пожал он плечами.

Юноша принёс винный графин, теперь заполненный водой.

— В конечном счёте, она будет моей целиком, — сказал я. — К тому же, скоро всему миру, а не только нам одним, будет ясно, что она — рабыня.

— Вы оба — слины! — всхлипнула женщина.

— Открывай рот, — приказал я. — Время кормёжки.

Талена ошеломлённо уставилась на меня.

— Вот именно, я буду кормить тебя так, как кормят таких как Ты, то есть рабынь, — усмехнулся я, вкладывая в её рот одну из конфет, которую она, что интересно, через мгновение проглотила, не скрывая своей злости.

Это, кстати, является весьма обычной практикой, когда первое кормление новой рабыни проходит с руки её хозяина. Также это может быть сделано и потом, когда, время от времени, господин может, захотеть покормить свою невольницу с руки. Подобная практика, сама по себе символичная, помогает женщине, на самом глубинном уровне, осознать, что в плане еды она полностью зависит от рабовладельца, что именно с его руки, если можно так выразиться, она питается.

— Хотя это, конечно, нельзя сравнить с кухней в Центральной Башне, — признал я, — которая считается лучшей по сравнению с кухней дворца в Тельнусе, но Ты-то теперь не должна ожидать, что тебе, как рабыне достанется что-то с барского стола.

Талена проглотила второй лакомый кусочек, полученный с моей руки.

— Жаль, что у нас под рукой не нашлось для тебя рабской каши, — притворно вздохнул я.

Женщину даже передёрнуло от отвращения.

— Всё, — развёл я руками, — с тебя достаточно. Теперь мы должны беспокоиться о твоей фигуре. Ты весишь немного больше нормы, как мне показалось. В пага-таверне или борделе, тебе бы, с такими показателями, и того не дали бы.

— Не говори обо мне так, — скривила она рот.

— Уверен, Ты сама хотела бы хорошо выглядеть, пресмыкаясь на мехах, у ног мужчины, в полутёмном алькове, — предположил я.

— Я! — возмутилась Талена. — В алькове?

— Конечно, — кивнул я.

— Никогда! — выкрикнула она.

— Интересно, как бы Ты себя показала? — полюбопытствовал я.

— Я бы себя никак не показала, — заявила моя новая рабыня.

— О да, уж поверь мне, Ты именно это бы и сделала, — заверил её я.

Талена бросила на меня надменный взгляд.

— Там есть плети и цепи, — напомнил я, заставив женщину побледнеть.

— И перед кем я, как Ты ожидаешь, должна была бы, показать себя? — осведомилась она.

— Перед любым мужчиной, — пожал я плечами.

— Понимаю, — буркнула она.

— Причём приложив все свои способности, — добавил я. — Как знать, возможно, когда-нибудь, Тольнар или Венлизий, могут проявить интерес к тебе, чтобы проверить, сможешь ли Ты удовлетворить их ожидания.

Талена недоверчиво посмотрела на меня.

— И если Ты не справишься, — усмехнулся я, — они, несомненно, могут наказать бы тебя со всей строгостью, вплоть до убийства.

— Этих я вообще не понимаю, — проворчала женщина. — Как можно было ради закона, подвергать опасности свои карьеры и жизни, и отправиться в изгнание.

— Есть такие мужчины, — развёл я руками.

— Я их не понимаю, — буркнула Талена.

— Это потому, что Ты не понимаешь чести, — объяснил я.

— Честь, — сморщилась она, — это для дураков.

— Почему-то меня не удивляет, что та, что придерживается таких взглядов, стала предательницей.

Женщина раздражённо вскинула голову.

— Ты предала свой Домашний Камень, — обвинил я.

— Это — всего лишь кусок скалы, — бросила она.

— Мне жаль, что сейчас у меня нет времени на твою дрессировку, — сказал я.

— Мою дрессировку? — переспросила Талена.

— На твою дрессировку как рабыни, — ответил я.

Она, не веря своим ушам, уставилась на меня.

— Впрочем, это может пождать, — заметил я.

— Ты позабавил меня, — усмехнулась женщина. — Ты происходишь из мира слабаков! Ты слишком слаб, чтобы дрессировать рабыню.

— А Ты помнишь нашу последнюю встречу? — спросил я.

— Конечно, — ответила Талена.

— Ту, что произошла в доме Самоса, первого работорговца Порт-Кара, — напомнил я.

— Да — кивнула она.

— Ты тогда не стояла на коленях, — сказал я.

— Нет, — согласилась женщина, немного ёрзая на месте.

— Но на тебе был рабский ошейник.

— Возможно, — не стала прямо отвечать она.

— Правда, тогда я ещё не понимал, насколько правильно он оказался на твоей шее, — признал я, отчего Талена сердито отвела взгляд. — Впрочем, точно так же правильно он мог бы находиться на шее любой женщины.

Женщина немного покрутила руками в браслетах наручников.

— В то время я не мог даже подняться со своего стула без помощи, — вспомнил я. — Я был ранен на севере мечом, лезвие которого было смазано ядом из лаборатории Суллиуса Максимуса, прежде бывшего одним из пяти Убаров Порт-Кара.

Талена промолчала.

— Возможно, Ты вспомнишь, как Ты смеялась надо мной, как издевалась и презирала меня.

— Теперь я голая и на коленях перед тобой, — заметила она. — Возможно, это удовлетворит тебя.

— Это — только начало моего удовлетворения, — заверил её я.

— Не прикидывайся сильными, — усмехнулась женщина. — Я-то знаю, насколько Ты слаб, родившийся в мире слабаков. Ты прибыл сюда из мира, где женщины могли бы уничтожить тебя тысячей разных способов, где тебе даже было запрещено касаться их.

Не говоря ни слова, я выжидающе смотрел на неё.

— Я и сейчас презираю тебя, — заявила Талена, — точно так же, как я презирала тебя тогда.

— И Ты не думала, что я приду снова? — поинтересовался я.

— Нет, — бросила она.

— Возможно, это объясняет то, что Ты решила, что тебе будет позволено оскорблять меня, — задумчиво проговорил я.

— Нет, — засмеялась Талена. — То, что Ты был прикован к стулу, было забавно, но я знала, что Ты освободишь меня, что я могла делать с тобой всё, чего бы мне ни захотелось, причём совершенно безнаказанно. Я презираю тебя.

— Не думаю, что тебе было бы столь же забавно, — заметил я, — если бы это Ты была той, в чьём теле жил яд, парализуя тебя, лишая возможности двигаться. Подозреваю, что такой яд всё ещё производят, а значит, его можно было бы раздобыть. Возможно, будет забавно ввести его в твоё соблазнительное тело. Достаточно-то всего лишь маленькой ранки, как от булавочного укола.

— Нет! — вскрикнула женщина в тревоге.

— В конце концов, с рабыней может быть сделано всё что угодно, — напомнил я.

— Пожалуйста, не надо! — сказала она, пытаясь отползти от меня.

— Впрочем, мне кажется, что будет лучше, освободить твои прекрасные ноги, чтобы Ты смогла бы ходить здесь, и служить мне, или станцевать передо мной для моего удовольствия.

— Танцевать! — воскликнула Талена, ошеломленно глядя на меня. — Для твоего удовольствия!

— Конечно, — кивнул я. — Такая практика весьма обычна среди рабынь. Они часто танцуют перед своими владельцами. В конце концов, они принадлежат этим мужчинам.

— Да, — вынуждена была признать она.

Я на некоторое время замолчал.

— О чём задумался? — полюбопытствовала женщина.

— Да вот обдумываю, конструкцию специального стула, удерживающего стула, если можно так выразиться — тюремного стула, на который тебя можно было бы посадить, чтобы он держал тебя, скажем, в течение нескольких месяцев. Можно, конечно, поступить проще, просто приковав тебя к стулу на несколько месяцев. Думаю, это дало бы тебе возможность на себе почувствовать, каково это быть сокрушённым такими трудностями. Опять же, у тебя было бы время разобраться, действительно ли это так забавно, как тебе показалось.

— Пожалуйста, не надо говорить мне об этом!

— Готов поспорить, — сказал я, — что уже после считанных анов в таком положении Ты будешь стремиться к освобождению настолько, что сама будешь упрашивать, чтобы тебе разрешенными танцевать, служить и всё остальное в придачу.

Практически того же эффекта, конечно, можно достичь самыми различными способами, например, короткими цепями, рабским ящиком, тесной конурой, узкой клеткой и так далее. Эти устройства превосходно справляются с улучшением поведения рабынь.

Женщина опустила голову. Я видел, что теперь она испугалась. Похоже она уже была не столь уверена во мне.

— Я получил противоядие в Торвальдслэнде, — сообщил я. — Его доставили мне с далёкого Тироса, и, что интересно, это было вопросом чести.

Талена подняла голову и спросила:

— А Ты знаешь, что такое честь?

— Нет, — ответил я.

— Тогда, как Ты можешь говорить об этом? — поинтересовалась она.

— Несколько раз я мельком взглянул на неё, — пожал я плечами.

— И на что она похожа? — спросила женщина.

— Она похожа на солнце, которое утром показывается из-за тёмных гор.

— Дурак! — крикнула она и, не дождавшись моей реакции, продолжила: — Слабак! Ты — слабак!

— Возможно, теперь уже не такой, каким был однажды, — намекнул я.

— Освободи меня! — потребовала Талена.

— С какой стати? — осведомился я.

— В прошлый раз Ты освободил меня! — напомнила мне она.

— С тех пор я стал мудрее, — пожал я плечами.

— Кос никто и никогда не сможет изгнать из Ара! — заявила Талена.

— Сила Коса на континенте, в противоположность его морской мощи в значительной степени зависит от наёмников, — заметил я.

— И что с того? — поинтересовалась она.

— Наёмники, в целом, за исключением некоторых компаний зарекомендовавших себя необычной преданностью особенным лидерам, таким как Пьетро Ваччи и Дитрих из Тарнбурга, парни редко заслуживающие доверие. Доверять им можно ровно настолько, насколько им заплачено.

— Это не имеет значения, — заявила Талена. — Их плата гарантирована.

— Да ну?

— Десять компаний могут держать Ар под контролем, — сказала она.

— Возможно, — пожал я плечами. — Хотя лично я в этом не уверен.

— Ты действительно намереваешься сообщить о моём местонахождении Серемидию? — спросила женщина.

— Да, — кивнул я.

— Он спасёт меня, — вздохнула она.

— Нет, — протянул я. — В некотором смысле он, или Мирон, или кто-либо другой, просто будут держать тебя для меня, точно так же, как если бы тебя держали в каких-нибудь съёмных рабских конурах.

— Какое же Ты животное, — выплюнула Талена.

— В действительности, — усмехнулся я, — они избавят меня от затрат на твоё содержание.

— Я буду возвращена к чести Убары! — заявила она.

— Нет, — покачал я головой. — Ты теперь рабыня, а рабыня не может быть Убарой. По большому счёту, Ты теперь будешь не больше, чем играть роль Убары. В некотором смысле Ты будешь самозванкой. И давай надеяться, что никто не обнаружит твой обман. Надеюсь, что Ты знаешь, что рабыню, притворяющуюся свободной женщиной, ждёт довольно суровое наказание.

Бывшая Убара бросила на меня полный ярости взгляд.

— Разумеется, немногие, по крайней мере, в настоящее время смогут заподозрить в тебе рабыню, — признал я. — Большинство ведь видит тебя только тогда, когда Ты участвуешь в государственных церемониях, выступаешь на суде, открываешь игры и на тому подобных мероприятиях, так что они будут продолжать думать, что Ты — действительно Убара. Поначалу лишь некоторые будут знать, что Ты — моя рабыня. И среди этих немногих, конечно, будем мы с тобой.

— Признаться, меня заинтриговало то, что Ты не собираешься попытаться вывезти меня из города в настоящий момент, — сказала Талена.

— Ты — всего лишь рабыня, — пожал я плечами. — Ты не столь важна.

— Понятно, — кивнула она.

— Было бы совершенно бессмысленно увозить тебя сейчас, а потому я не считаю нужным это делать. Ты должна понимать, что у меня есть другие проекты, которые имеют намного более высокий приоритет.

— Естественно, — с издёвкой протянула женщина.

— Ты можешь подождать, — сообщил ей я, — я заберу тебя в подходящий момент.

— Ну, конечно! — усмехнулась она.

— Кроме того, — добавил я, — мне будет доставлять удовольствие мысль о том, что Ты находишься в Центральной Башне.

— И чем же? — раздражённо спросила Талена.

— Тем, что Ты будешь ждать, когда я приду за тобой, — пояснил я.

— Абсурд! — воскликнула женщина.

— Особенно, меня будет забавлять то, как будут расти твои опасения и бешенство, по мере того как Ты будешь понимать как уплывает из твоих рук власть над Аром.

— Ты безумец! — заявила она.

— Ладно, теперь мне нужно напоить тебя, — сообщил ей я, поднимая графин. — Воды здесь много, но я хочу, чтобы Ты выпила её всю, поскольку следующая возможность попить у тебя появится не раньше, чем завтра. А теперь запрокинь голову.

Я приставил горлышко графина к её рту. Однако едва я это сделал, как она сжала губы и отвернула голову в сторону.

— Что ещё не так? — осведомился я.

— Этой воде уж много дней, — заявила женщина. — Она же не свежая!

— Пей давай то, что дают, — приказал я. — Причём до дна.

Она возмущённо посмотрела на меня.

— Между прочим, я могу взять тебя за волосы и запрокинуть голову, — предупредил её я, — а потом зажать тебе ноздри и просто вылить воду в рот.

— В этом нет необходимости, — поспешила заверить меня Талена.

После этого процесс до определённого момента пошёл легче.

— Пожалуйста, — попыталась протестовать рабыня.

Но я не посчитал целесообразным давать ей время на развлечения и довёл дело до конца.

Наконец, закончив, я отставил опустевший графин в сторону.

— Вот это я понимаю, приятно округлённый живот рабыни, — усмехнулся Марк.

Не удержавшись, я пару раз хлопнул по нему ладонью. Звук мало чем отличался от того, что издаёт наполненный бурдюк. Форма, кстати, как и реакция, тоже не были непохожими.

Женщина отшатнулась.

— Если бы тебе пришлось оказаться на рынке в Тахари, — сказал я ей, — Тебя бы могли заставить выпить куда больше воды, чем этот маленький графин, прежде чем выйти на рабский прилавок.

Она отползала назад ещё немного, со страхом глядя на меня, и стараясь держать между нами максимально возможное расстояние.

— Не бойся, — успокоил её я. — В настоящее время у меня нет ни малейшего намерения, тестировать тебя на предмет живости твоих реакций.

Затем я поднял с пола кляп, до сего момента спокойно дожидавшийся своего выхода на сцену слева от неё. Расширившиеся от страха глаза Талены не отрываясь, следили за свёрнутой в плотный комок тряпкой и завязками, оказавшимися в моих руках.

— Ты ведь не первый раз, оказалась рабыней, — заметил я. — Насколько я знаю, прежде Ты уже принадлежала Раску из Трева.

Талена недовольно посмотрела на меня.

— Ты ведь хорошо ему служила, не так ли? — поинтересовался я.

— Он часто наряжал меня в рабский шёлк и украшения, чтобы представить меня в самом выгодном цвете, — сказала она, — поскольку ему, гражданину Трева, нравилось владеть дочерью Марленуса из Ара в качестве рабыни, но он почти не использовал меня. Точнее, использовал, но только практически полностью для домашних работ. Казалось, он считал, что такое унижение и такие работы были подобающими для дочери Марленуса из Ара. Кроме того, я не думаю, что я особо интересовала его, особенно после того, как он добыл себе безмозглую маленькую светловолосую шлюху, прирождённую рабыню в каждом хорте её тела, которую называли Эли-нор. А вскоре Раск передал меня, женщине-пантере по имени Верна, которая увела меня в северные леса. У пантер я также служила в качестве хозяйственной рабыни, а позже была продана ими на побережье, где и попала в ошейник Самоса из Порт-Кара.

— Признаться, мне трудно поверить, что Раск из Трева не использовал тебя как рабыню, — заметил я.

— Он это делал, конечно, — не стала отрицать Талена.

— И как у тебя получалось? — полюбопытствовал я.

— Гостям он объявил, что я была превосходна, — ответила женщина.

— А Ты была таковой? — уточнил я.

— Я должна была быть таковой, — пожала она плечами.

— Верно, — не мог не согласиться я.

Я дважды встречался с Раском из Трева, причём оба раза в Порт-Каре. Надо признать, что он произвёл на меня впечатление человека, которому женщины стремятся служить без сомнений и изо всех своих сил и способностей.

— Подозреваю, что тебе пришлось изучить большую часть искусства рабыни в его палатке, — усмехнулся я.

— Нет, — отрицательно покачала головой Талена. — По большому счёту я была трофеем или политической пленницей. Я больше походила на свободную женщину в рабском шёлке, чем на рабыню в его лагере.

— Значит, получается, что на самом деле, — пришёл я к выводу, — кроме того, что Ты носила ошейник, тебе так и не пришлось испытать того, что можно было бы назвать полным рабством?

— Как общая рабская шлюха? — уточнила она.

— Вот именно, — подтвердил я.

— Нет! — раздражённо ответила бывшая Убара.

— Это, как мне кажется, было оплошностью со стороны Раска из Трева, — заметил я.

— Возможно, — сердито бросила Талена.

— Ничего, теперь другие рабовладельцы смогут исправить эту оплошность, — заверил её я.

— Я — Убара Ара! — заявила она.

— Нет, — отмахнулся я. — Ты — рабыня.

Заткнув и завязав ей рот, я встал на ноги и глядя на неё сверху вниз, сказал:

— Завтра придут гвардейцы, освободят тебя от цепей и вернут в Центральную Башню. Но даже в Центральной Башне Ты не должна забывать, что теперь Ты — моя рабыня. А также, советую тебе помнить, что я приеду за тобой. Когда это произойдёт? А вот этого Ты знать не будешь. Ты будешь трястись от страха, переходя из одной комнаты в другую или выходя без сопровождения коридор. А вдруг там тебя уже кто-то ожидает? Ты будешь бояться тёмных мест и теней. Вы будешь бояться высоких мостов и крыш, и избегать прогулок по ним, потому что будешь опасаться, что аркан тарнсмэна, затянется на твоём теле, утаскивая тебя в небо. Ты будешь бояться даже своей собственной спальни, возможно даже, для того чтобы открыть двери своего собственного шкафа Ты будешь звать телохранителя. А вдруг там может кто-то прятаться? Ты будешь бояться снять с себя одежду из страха, что кто-то, как-то или где-то сможет это увидеть. Ты будешь бояться заходить в ванну из страха, что тебя могут поджидать там. Ты будешь бояться спать, опасаясь, что можешь проснуться с кляпом во рту и беспомощно связанная.

Я смотрел, как из её глаз потекли слёзы, стекая по щекам и впитываясь в завязки кляпа. Она прекрасно смотрелась в цепях. Из неё выйдет соблазнительная рабыня.

— Пойдём, — сказал я Марку, и мы покинули комнату.

28. Комната

Я лежал на одеяле в маленькой комнатке, в инсуле Торбона, что на улице Деметрия в районе Метеллан. Город снаружи был погружён в тишину. Я лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Было темно. Время приближалось к двадцатому ану. К настоящему времени Мило и Лавиния должны были покинуть город. Также и Бутс Бит-тарск вместе со своей труппой, должен быть где-то в пути на север, возможно, уже на Виктэль Арии. А где-то среди их имущества, был спрятан тёмный камень, казалось бы, странный предмет для такого народа, непонятная причуда. Даже если присмотреться к нему, всё равно нельзя было бы понять, чем этот конкретный камень отличается от многих других. И всё же этот от них отличался, этот был особенным. Я часто задумывался над парадоксом Домашних Камней Гора. Многие из них выглядят маленькими и невзрачными. И всё же в честь этих камней и из-за этих камней, этих на вид простых и одновременно грозных предметов, возводились и разрушались города, сталкивались армии, рыдали сильные мужчины, империи возвышались и падали. Невзрачность многих из этих камней порой озадачила меня. Иногда я задавался вопросом, как получается, что они оказались наделены такой значимостью. Конечно, можно несколько упрощённо считать, что они символизируют различные понятия, причём, возможно, совершенно разные, для разных людей. Они могут обозначать, например, город и, в действительности, иногда идентифицируются с городом. Но также они имеют некую общность с территорией и с общиной. Даже у отдаленной хижины, построено вдалеке от мощёных проспектов огромного города, может быть свой Домашний Камень, и там, на месте его Домашнего Камня, самый скупой нищий или самый бедный крестьянин — Убар. Домашний Камень говорит, что это место — моё, это дом — мой. Я здесь. Но я думаю, что зачастую многие совершают ошибку пытаясь перевести Домашний Камень в значения. Это не слово, и не предложение. Его невозможно перевести, он не переводится. Это, ближе к дереву, или к миру. Он существует, он не ограничивается определениями, он превыше значений. В этом примитивном смысле Домашний Камень — это просто и непреодолимо Домашний Камень. Он слишком важен, слишком драгоценен, чтобы можно было описать его значение. И конечно, не из-за значения он становится самым значимым из всех. Он становится, в некотором смысле, фундаментом значения, и, для гореан, это является важнее значения и предшествует значению. Не спрашивайте гореанина, что значит Домашний Камень, потому что он не сможет понять такого вопроса. Это поставит его в тупик. Это — Домашний Камень.

Иногда я думаю, что многие из Домашних Камней столь просты, именно потому, что они слишком важны, слишком драгоценны, чтобы быть оскорбленными оформительством или украшательством. А также, иногда мне кажется, их сохраняют, настолько простыми, потому что это способ сказать, что важно и драгоценно, значимо и красиво всё, и маленькие камни у реки, и листья деревьев, и следы мелких животных, и стебли травы, и капли воды, и крупинки песка, и весь мир в целом. Слово «Гор» в гореанском языке, кстати, означает «Домашний Камень». А наше обычное солнца они называют «Тор-ту-Гор», что можно перевести как «Свет над Домашнем Камнем».

Прогрохотал фургон. Послышалось фырканье тарлариона. Мимо инсулы больше не проходило караванов из столь многих фургонов как прежде. В этом не было потребности. Ар к настоящему времени по большей части был разграблен, лишён своего золота, серебра, ценностей и даже многих своих женщин и рабынь. Этот фургон, скорее всего, принадлежал какому-нибудь официальному перевозчику, имевшему лицензию или разрешение. В конце концов, комендантский час начался уже давно.

Я думал о рабыне. Нетрудно догадаться, что завтра, или, точнее уже сегодня её ждала не слишком привычная для неё ночь. Я уже договорился, что курьер передаст в Центральную Башню запечатанное сообщение завтра после десятого ана. Интересно, обнаружили ли её отсутствие? Вполне возможно. А если ещё нет, то конечно к утру обязательно обнаружат, когда её женщины придут для её омовения и облачения в одежды перед утренними аудиенциями. Могу себе представить, какой переполох тогда начнётся в Центральной Башне, как будет метаться Серемидий, бить подчиненных, ругать и грозить своим офицерам и всему Ару, опрокидывать мебель, срывать занавески, расшвыривать стилусы и свитки, разбрызгивать чернила, выкрикивать приказы, отменять их и издавать снова, требуя чтобы никакая информация не просочилась в лагерь Мирона, и ещё, и ещё. Как нетерпеливо они будут хвататься за любую подсказку. Как стремительно и как отчаянно, они должны будут отреагировать на простую записку сообщающую о местоположении Талены. Можно не сомневаться, что они, не мешкая, помчатся туда и найдут её, ту, которую они сами выбрали, чтобы она была их Убарой, прикованную цепью к кольцу, словно она теперь была не больше, чем чьей-то простой рабыней. Представляю, как они обрадуются своей находке, как торопливо будут прикрывать её простынями, как пошлют за кузнецом, чтобы освободить её от надёжных и позорных уз. Потом они в глубокой тайне вернут её обратно в Центральную Башню, чтобы ни один человек в Аре не мог узнать о том, что произошло. Она уже не позднее ана или двух, вернётся к роли Убары, и, возможно, даже будет сидеть на троне. Интересно, будет ли ей неудобно, или возможно даже будет ли ей мучить страх от понимания того безумия, в котором она была теперь оказалась, смея возвышаться на троне, а не лежать на ступенях его постамента полуголой рабыней, у ног Убара, в качестве красивой безделушки. Конечно, она должна сознавать наглость и дерзость такого акта, бояться и опасаться его последствий. Трудно себе представить какие наказания могут наложить на ней, простую рабыню, за это. Насколько же озабочена она должна быть тем, чтобы держать свою неволю в секрете. И при этом она будет знать, что в Аре есть люди которые знают о её тайне, а у некоторых из них даже будет доступ к бумагам, являющимся неопровержимым доказательством этого.

Снаружи донёсся чей-то грозный окрик. Несомненно стражник.

— Стоять! Замри!

Потом послышался топот бегущих ног. Теперь стражники по районе Металлан, как и по всему Ару в целом передвигались только парами. Насколько я понял, на улице сейчас ловили некого товарища нарушившего комендантский час.

Нет, рабыня не проведёт спокойную ночь, лежа на гладком каменном полу, голая и с запястьями прикованными цепью к её лодыжкам, удерживаемая на месте цепью за шею. Это будет разительно отличаться от удобства мягких перин и подушек кровати Убары. Думаю, что это может стать полезным опытом для неё. В прошлом, когда она была рабыней Раска из Трева, насколько я теперь знаю, она рассматривалась по-особенному, скорее не как рабыня, а как свободная женщина, удерживаемая его развлечения ради, в позорной одежде рабыни. Её там держали скорее как приз или трофей, чем как рабыню. Конечно, технически она находилась в неволе, но, как мне кажется, была при этом сильно избалована. Однако в данный момент это не вызывало во мне недовольства. Пусть эта ночь научит её тому, каков может быть удел обычной девки, такой какой, она теперь была.

Я смотрел в потолок и лениво размышлял. Не думаю, что она забудет эту свою первую ночь в моей собственности. Мои губы невольно растянулись в довольную улыбку.

Пусть она ещё какое-то время посидит на троне Ара. Под одеждами Убары, во всей их красоте, сложности и витиеватости, она теперь была бы не больше, чем моей голой рабыней.

Снова снаружи до меня долетели звуки, на этот раз со стороны лестницы.

Подозреваю, что она постарается и, возможно, со временем у неё это даже получится, забыть, что она теперь рабыня, и снова придёт к тому, чтобы думать о себе как об Убаре Ара. Но ведь время от времени, возможно, в самый неподходящий или пугающий момент, она будет вспоминать о том, что она моя рабыня. Я нисколько не сомневался, что временами по ночам, она будет метаться по своей кровати, задаваясь вопросом, одна ли она в темноте своей спальни. А вдруг я уже пришёл за своей рабыней, и стою в тени с кляпом и кандалам в руке, собираясь стребовать свою собственность

Мои мысли плавно перетекли на Ар и его состояние. Перед моим мысленным взором мелькнули картинки дельты Воска, и вспомнилось та катастрофа, что произошла там, и ветераны, что возвратились оттуда. Насколько возмущён я был, даже притом что я не был из Ара, тем, что они, несмотря на всю свою верность и принесённые жертвы, за свою службу, храбрость и преданность, получили лишь презрение и пренебрежение от своих соотечественников. Презрение и пренебрежение, организованные группой лиц, надеющихся получить прибыль от порочной политики, и продолжающих использовать их для своих собственных целей, главной среди которых была задача привести Ар и его граждан в состояние ещё большей слабости и смущения, подорвать их стремления, иссушить их гордость, что должно было бросить народ Ара в ещё большую власть его врагов. И как ни печально, но многие в Аре, особенно среди молодёжи, менее опытные, но более легковерные и бесхитростные, а также, возможно, больше боящиеся трудностей, ответственности и опасностей со всеми сопутствующими им рисками, не привычные анализировать происходящее, те, кто всегда получал и никогда не отдавал, те, кто ничем никогда не жертвовал, оказались среди самых подготовленных упиваться подсказками, подброшенными им Косом, цепляясь за эти оправдания своей трусости, позволяющие им выдавать их отсутствие храбрости за новое достоинство, за новую и улучшенную, удобную храбрость. Но как же несправедливо было это определение к тем юнцам, что оказались проницательнее своих взрослых соотечественников, тем, кто не поддался пропаганде, презрел написанное на досках сообщений, осознал несказанное, понял то, что делалось с ними и их городом, кто, страдая от позора и горя от негодования, помнил о славе Ара, тем из молодых, в ком текла горячая кровь их отцов, тем, кто стал надеждой на будущее их города. Возможно, в конце концов, дело было вовсе не в возрасте, а в том, что были те, кто были готовы работать и служить, и были другие, кто предпочёл получать прибыль от работы и служения других, не рискуя ничем, не отдавая ничего. Но даже с учётом всех этих доводов, каким странным, мне казалось то, что те, кто не был в дельте, не слышал свист стрел ренсоводов, не бросался на копья косианцев, не видел перед собой зубастой пасти тарлариона, демонстрировали своё превосходство над теми, кто через всё это прошёл. Мне трудно было понять, как получилось так, что те чьей работой было служить и защищать народ, оказались под градом насмешек и презрения этого же самого народа, послушно лёгшего под власть Коса. Как вышло, что такие мужчины вернулись в такой Ар, оказавшийся настолько не достойным их? А ведь это было место их Домашнего Камня. Но теперь ветераны в Аре стали силой. Теперь перед Косом снова встала задача унизить их, подорвать их влияние, ещё раз настроить народ против них. Не исключено, что это у них может получиться. Косу надо всего лишь скрыть свои интересы под риторикой о морали. В прошлом это сработало. Возможно, это сработает и в будущем. Как говорится, тот, кто контролирует доски сообщений, тот контролирует городом. Хотя лично я в этом уверен не был. Гореане отнюдь не глупы. Их трудно одурачить больше, чем один раз. Они не склонны забывать такое.

Разумеется, косианцы по-прежнему мог рассчитывать на тех, чьи интересы совпадали с установленными Косом правилами, тем более что многие из них были людьми высокопоставленными в городе и более того даже сидевшими в Центральной Башне. К тому же, пропаганда Коса, словесная, визуальная и прочая оказалась весьма эффективным оружием. Подобные программы производят своих марионеток, легионы существ, убежденных в ценностях, над которыми они никогда не задумывались и не разбирались в их деталях. Всегда были, есть и будут простофили, того или иного вида, приспособленцы и трусы с их рациональностью. Однако я не сомневался, что в Аре найдутся и те, для кого Домашний Камень был Домашним Камнем, а не простым куском породы и не бессмысленным обломком скалы, а значит у Ара, даже остающегося под пятой Коса, есть надежда и гордость. А ещё Бригада Дельта.

А ещё я думал о силах наёмников удерживавших Ар под гнётом. И о Серемидии, которого я знал ещё со времён Цернуса. Я смело разговаривал с рабыней в комнате, но кто мог знать, что нас ждёт в будущем. Думал и о Марленусе из Ара. Несомненно, он убит где-то среди хребтов Волтая, во время своего карательного рейда против Трева. Скорее всего, его кости теперь лежат в каком-нибудь далёком ущелье, если их, конечно, ещё не растащили джарды. А иначе, разве существует в этом мире такая сила людская или природная, которая могла бы удержать его вдали от стен Ара в такое время?

В какой-то момент мне послышался тихий звук. Потом я уже явственно различил скрип досок в коридоре за дверью.

Я лежал спокойно, превратившись в слух. Кто-то тяжёлый остановился у двери. Стараясь не шуметь, я перекатился на бок. Мои пальцы сомкнулись на рукояти ножа лежавшего рядом с одеялом. Медленно вытащив нож из ножен, я положил его подле них, после чего намотал одеяло на левое предплечье, снова взял нож в правую руку и осторожно поднялся на ноги. Не хотел бы я оказаться на месте из того, кому предстоит войти сюда первым. Щель под дверью так и осталась тёмной, значит у того, кто стоит в коридоре, кем бы он ни был, лампы не было. Само собой, я не стоял сразу за дверью. Стальной арбалетный болт, выпущенный в упор, прошил бы эту пародию на дверь даже не заметив, да ещё и вошёл бы в противоположную стены по самое оперение. Что поделать, такие двери весьма характерная особенность плохо построенных инсул района Металлан.

Послышался звук поворачивающейся ручки двери, который тут же оборвался. Ручка лишь немного повернулась и замерла на месте. Ничего удивительного, ведь рычажок замка был опущен, и собачка осталась на месте. Помимо замка, кстати, в свои скобы были уложены и оба засова, пересекавшие дверь поперёк, один на высоте груди мужчины, другой на уровне его бёдер. Таким образом дверь, какой бы она ни была хлипкой, заперта была надёжно. С той стороны её можно было только выбить, вырвав скобы засовов из стены. Для этого понадобилось бы двое, а то и трое мужчинам, и пара попыток, да ещё понадобились бы те, кто немедленно ворвётся сюда с оружием в руках. Однако я был уверен, что по ту сторону стены находился только один человек.

Послышался лёгкий стук. Чьи-то пальцы пробарабанили по дереву двери. Я не ответил. Я ждал. Наконец, после паузы, раздалось четыре быстрых удара, повторившиеся через короткий интервал. Сказать что я был поражён, это не сказать ничего.

Я отбросил одеяло, заткнул нож за пояс и смело шагнул к двери. Разблокировав собачку замка, я один за другим убрал оба засова, и отошёл в сторону. Дверь медленно открылась.

— Я так понимаю, что входить безопасно, — послышался негромкий голос из темноты.

— Входи, — проворчал я.

Признаться, я бы и сам точно так же с опаской входил в тёмную комнату инсулы поздно вечером.

— Я был небрежен, — сказал он. — Меня заметили стражники.

— Входи уже, — бросил я.

— Но мне удалось оторваться от них. Я ушёл по крышам, а они по-прежнему ищут меня на западе.

— И что Ты здесь делаешь? — осведомился я.

— Честно говоря, я опасался, что не застану тебя здесь, — сказал он. — Боялся, что Ты сменишь место жительства.

— Не думаю, что было бы мудро с моей стороны внезапно менять место жительства, — заметил я.

— Надеюсь, что тебе хватит твоей единственной зарплаты на оплату ренты? — спросил голос, но я не ответил, возясь с лампой.

Это был оговоренный сигнал, после первого удара, привлекавшего внимание обитателей комнаты, четыре быстрых стука, с повтором после паузы. Четвертая буква гореанского алфавита — дэлька.

— Ты чего вернулся? — ворчливо поинтересовался я.

— А я никуда и не уходил, — усмехнулся он.

— А где Феба? — спросил я.

— Бредёт вслед за одним из фургонов твоего друга Бит-тарска, прикованная к его задку цепью за шею, в рабском капюшоне и с руками в наручниках за спиной, — ответил Марк.

— Она думает, что Ты тоже с ними, насколько я понимаю, — предположил я.

— То, что это не так, она обнаружит только утром, — сказал он.

— Она может захотеть последовать за тобой, — предупредил я.

— Она — женщина, — напомнил Марк. — Цепи удержат её там, где я желаю.

— Она будет без ума от горя, — вздохнул я.

— Плеть заставит её замолчать, — сказал юноша.

— Ты плачешь, — заметил я, наконец-то засветив лампу.

— Дым от лампы, — пожал он плечами.

— Конечно, — кивнул я.

— Её будут держать под строгой дисциплиной и под постоянным присмотром, — сообщил Марк. — Я распорядился по этому поводу. Кроме того, если она каким-либо образом вызовет недовольство, она должна быть продана по пути при первой же возможности за гроши, с единственным условием, её новый владелец должен быть не из Ара, и не иметь никаких деловых отношений с этим городом. Так что её единственная надежда на то, чтобы увидеть меня снова, если она, конечно, захочет этого, состоит в том, чтобы сопровождать Бутса Бит-тарска и его труппу в Порт-Кос, оставаясь идеально послушной.

— Мне жаль её, — вздохнул я.

— Не стоит, — попытался успокоить меня он. — Она — всего лишь рабыня.

— И что Ты будешь делать без своей рабыни? — поинтересовался я.

— Несомненно, в Аре есть и другие шлюхи, — пожал плечами юноша, как ни крути, бывший гореанским мужчиной.

— Несомненно, — согласился я.

— Из еды есть что-нибудь? — осведомился он.

— Только хлеб, — ответил я, указывая на пакет у стены.

Марк набросился на хлеб с жадностью голодного слина.

— Похоже, лампа всё ещё дымит, — заметил я.

— Да вроде нет, — принюхался он.

— Ты прибыл в Ар, чтобы вернуть Домашний Камень Форпоста Ара, — напомнил я. — Ты добился этого. Твоя миссия здесь выполнена. Ты должен вернуться в Порт-Кос.

— Не думаю, что в моём присутствии в труппе Бит-тарска есть хоть какой-то смысл, — пожал плечами воин.

— Тем не менее, твои дела здесь закончены, — попытался настоять я.

— Ты приобрёл женщину, из-за которой прибыл в Ар, — сказал Марк. — Она теперь твоя рабыня. На самом деле, Ты и сейчас можешь пойти и забрать её из того места, где она лежит, закованная по рукам и ногам, и беспомощная. Ты мог бы легко вывезти её из города, и увезти туда, куда тебе вздумается, но Ты не захотел этого сделать. Наоборот, Ты позволил ей уйти.

— Я смотрю на это несколько иначе, — заметил я. — С моей точки зрения, это скорее похоже на предоставление ей, на какое-то время, большей слабины её привязи.

— Тем не менее, Ты закончил свои дела в Аре, — сказал мой друг. — Почему Ты не уехал, забрав свою рабыню с собой, если Ты так желал заполучить её?

— Она для меня не имеет значения, — пожал я плечами. — Она — просто рабыня.

— Но Ты прибыл в Ар ради неё, — напомнил он. — И Ты сделал так, что она сама беспомощно пришла в твои руки. Это был куп, как говорят твои краснокожие друзья. Она — твоя.

— Думаю, что мне стоит остаться в Аре не какое-то время, — сказал я.

— Почему? — спросил Марк. — Ведь Ты не из Ара.

— А почему Ты вернулся? — полюбопытствовал я. — Ты что, так любишь Ар?

— Я ненавижу Ар, — буркнул молодой воин.

— Тогда почему Ты вернулся? — осведомился я.

— Потому, что Ты остался здесь, — ответил Мрак.

— Что-то я тоже проголодался, — пробормотал я дрогнувшим голосом.

— Держи, — сказал он, протягивая мне отломленный от каравая ломоть.

— Спасибо тебе Марк, мой друг, — поблагодарил его я.

— Да пустяки, — отмахнулся юноша.

В молчании, при свете мерцающего огонька крохотной масляной лампы, мы разделили с ним хлеб.

Content

Джон Норман
Волшебники Гора

1. Улица

2. Палатка

3. Лагерь

4. В Аре

5. За Воротами

6. Доски объявлений

7. Ар освобождён

8. Стена

9. Площадь Тарнов

10. Меч, томимый жаждой

11. Дэлька

12. Страна храбрости

13. Заметная разница в Аре

14. Около досок объявлений

15. Пожар

16. Окрестности рынка Тэйбан

17. Волшебство

18. С нашими кошельками всё в порядке

19. Полевая Рабыня

20. Рабыня будет покорной

21. Рассказ рабыни

22. Мои планы осуществляются

23. Доставить сообщение

24. Посохи и Цепи

25. Наручники и Кандалы

26. Свободная женщина и рабыня

27. Мы уходим

28. Комната