Хьюберт Селби

Глюк

Все на этой земле имеет цель; и водоросли, и навозные жуки, и паразиты исполняют свое предназначение без мук и вопросов. Мы — единственные твари, ослепленные желаниями, и потому, не ведая собственного предназначения, каждый по отдельности и все вместе, тратим жизнь на безумную гонку за пустотой.

Готфрид Льювелин-Джонс, «Анатомия и эволюция всемирного безумия»

…но лучше всего снотворное и целлофановый мешок на голову… и сесть в ванну с водой. С виду просто, мирно так. Засыпаешь — и готов. Если только не затошнит, а то все чертовы таблетки полезут наружу… Хорошенькое дело: лежишь в ванне, весь в собственной блевотине, такой забалдевший, что не встать… Погоди-ка, почему весь в блевотине, раз на голове мешок? Боже, эдак я задохнусь от собственной рвоты, ну и гадость, а сил проделать в мешке дыру или его сорвать уже не будет, так что сиди себе, понимая, что происходит, и проваливаясь, проваливаясь… куда? Кто знает. Куда-то проваливаясь, в бездну, не иначе, все ниже и ниже, в ад или по крайней мере в чистилище, как католики говорят. У некоторых и чистилища нет, сразу ад. Какого черта…

А вдруг я передумаю и наберу номер Службы спасения? Что будет тогда? Будет психушка, где куча народу станет задавать мне вопросы, сводить с ума, выпытывая причины моего поступка, как будто жить в этом мире так чудесно, что желание его покинуть может появиться только у психа. Люди изводят себя, пытаясь прожить подольше, ну хотя бы еще годик… До 70 лет, до 80, до 90, черт знает как долго. Зачем? Кто они такие, чтобы записывать меня в психи только за то, что мне осточертел этот поганый мир? Черт с ними. Пусть достают своими вопросами: зачем ты сделал это? А то зачем? Почему тебе не нравится это, а то почему? Почему ты не делаешь зарядку, не запишешься в тренажерный зал? То-то и оно: следить за собой, пить минеральную водичку, учиться танцевать, посещать клубы, знакомиться с телками, ходить в церковь и там тоже знакомиться с телками, больше общаться, расширять круг знакомств, пропускать рюмочку, быть раскованнее, начать курить марихуану, торчать, знакомиться с телками.

А вдруг эти лентяи не довезут меня до больницы? Просуетятся, не успеют вовремя прочистить желудок — и лежать мне, парализованному, на койке, таращиться в потолок, думать; только и осталось — знай себе ворочай мозгами, в полной зависимости от других, а они известно как работают: по нескольку дней не меняют пеленки, так что ты начинаешь испускать трупную вонь, донельзя униженный, спина в пролежнях, и даже слова произнести не можешь, ни стона, ни крика, а только думаешь и думаешь круглые сутки… Господи, тут до больницы пять минут, но эти засранцы и в полчаса не уложатся. Сколько раз я слышал, как это бывает! Взять хоть ту женщину в Джерси. С ней тоже слишком долго ковырялись. А какая молодая! Интересно, ей тоже жить надоело или просто передозировка? Не знаю. В общем, тут дело случая. Мало ли что произойдет, когда нажрешься таблеток! Зови — не зови… Нет, это опасно.

А как делали древние римляне — только грязь разводить. Действует небось без осечек, но… Сидеть в горячей ванне и полосовать себе запястья и лодыжки — не знаю… Во-первых, нужно суперострое лезвие или ножик под стать бритве. Как его удержишь после первого надреза? Весь в крови, скользкий. Упустишь ножик, а в воде кровища, и его уже не разглядишь, придется шарить вслепую, как пить дать поранишься и вырубишься, до того как сделаешь дело. Тебя обязательно найдут, отвезут в больницу, там зашьют и опять давай спрашивать, что тебе не так, я не успеешь оглянуться, как угодишь в психушку… Гадство! Она светит в любом случае. Как ни крутись, выигрыша не видать. Даже если не выронишь нож, как умудриться, разрезав себе одну руку от кисти до локтя, кромсать этой рукой здоровую; надо быть чертовски шустрым. И начать с лодыжек. Ага вот что важно. Первым делом лодыжки. Боже, как это, наверное, больно! Однажды я зацепился за колючую проволоку и поранил ногу. Ну и боль! Да еще уколы от столбняка… А тут придется резать обе ноги. Проклятие, я же не знаю, как резать: вдоль или поперек. И обязательно буду жмуриться. Если все сделать как надо, то увидишь сквозь разрезанные мышцы и сухожилия собственную кость… ух, тошниловка! Непонятно, как это у них получалось? Или харакири. Это уже полное помешательство. Пырнуть самого себя со всего маху, потом резко вверх, дальше круговым движением… Невозможно. С этим надо родиться, это не для Запада. Одной культуры мало, это религиозное. Это свыше моих сил… Или, может, просто упасть на собственный меч… а что, неплохо. Но: сперва обзаведись гребаным мечом, а потом годы тренируйся, как правильно падать. Кто изобретает такие дурацкие способы? Рыцари в сияющих доспехах. Идиоты. Что ж, на свете полно идиотов. Преимущество современной войны в том, что, если допустишь ошибку, не приходится падать на свой клинок. И вообще не надо таскать эту штуковину с собой… если ты не англичанин. У тех, наверное, и шпаги остались. У курсантов Вест-Пойнта, думаю, тоже… Может, все они носят шпаги, воображая себя силачами и смельчаками. А что было бы, если бы и женщины разгуливали со шпагами? Возомнили бы себя мужественнее мужчин, вот что. Боже, что творится? Наверное, безумие этого мира отравило мой рассудок. Почему попросту не выпрыгнуть из окна??? Зачем такие сложности? Кому нужны все эти ритуалы? Надо выбрать что-нибудь попроще, вроде пули в голову. Быстро. Чисто. Прощайте. Был — и нету. «Скажи им, Негодник, ппппп…» Прощайте, братцы…

Верно, хорошая мысль. Револьвер. Терпеть их не могу. А все остальные то и дело друг в дружку палят, тупицы, болваны. Только стемнеет, давай отстреливать собственных детей. Безумие больного американского мачо. Может, лучше было бы вернуться к шпагам. Это спасло бы много невинных жизней. Но даже револьверы иногда не срабатывают. Говорят, надо засунуть ствол себе в рот. Вкус наверняка мерзкий, зато верняк. Сколько народу напрасно дырявят себе черепушки, не задевая мозг, палят в грудь, не попадая в сердце. Так что дуло в рот — и чуть кверху, наверное. Длинное такое, тонкое дуло. Пистолет, что ли? Маленький не подойдет, только зубы себе выбьешь. Что-нибудь покрупнее. 38-й калибр? «Магнум»? Здоровенный, вот с таким стволом… кажется. Где взять? В оружейном магазине, конечно, но как купить-то? Эй, мистер, подберите мне пушку, чтобы ствол упирался в глотку, с мятным или коричным вкусом. Черт! Наверняка заставят заполнить дюжину бланков и ждать. Дней пять, должно быть. Вечно одно и то же; ничего нельзя сделать, чтобы тебе не заглядывали через плечо. Кому какое дело, как ты обойдешься с собственной жизнью? Вкалываешь до упаду, отдаешь им половину заработанного… Отдаешь? Да они сами отбирают, а если попытаешься этому помешать, то очутишься в каталажке. Как может быть противозаконным покончить со своей собственной жизнью? Вот дерьмо-то, чистой воды дерьмо! Уголовное преступление! Невероятно, преступление — убить себя, даже попытаться убить, но не суметь. Если не сумеешь, тебя все равно упекут. Можете вы в это поверить? Под замок! Интересно, как они поступают в случае успешного самоубийства? Отдают труп под суд прежде чем зарыть?

Правда ли, что вы убили себя насмерть?

* * *

Обвиняемый обязан отвечать на вопросы суда. В случае дальнейшего отказа от ответов вам будет предъявлено обвинение в неуважении к суду.

* * *

Отлично, вы останетесь в тюрьме округа, пока не уведомите суд о своей готовности ответить на вопросы.

Можете вы такое представить? Положить конец собственной жизни — уголовное преступление. Единственное подлинное твое достояние, а тебе диктуют, что с ним можно делать, а что нет. Нравится, не нравится — живи. Церковные тираны говорят, что у тебя нет права отнять у себя жизнь, потому что не ты сам себя сотворил, а дарованное Богом только он и может забрать. Самоубийство — непростительный грех. Мало им помыкать тобой при жизни, они не оставляют тебя в покое даже в могиле. Ну не гадство ли? Обхохочешься! Сами эти «святые отцы» губят во имя Бога миллионы людей, а ты не смей забрать свою собственную жалкую жизнь. Жизнь даровал мне Бог. Чушь! Может, дерево ему и удастся сотворить, но ко мне он не имеет никакого отношения. Когда же они перестанут возводить всю эту религиозную чепуху в закон? Хотя в этом есть смысл: правительство стремится иметь как можно больше потребителей. Понимаю, почему некоторые хотят взорвать правительство, всех этих мерзких слизняков. Боже, как они меня злят, сил моих нет. Перестрелять бы этих пиявок, а лучше передушить их всех, кровососов. Надо же такое придумать — обвинять мертвеца в уголовщине! Интересно, сколько стоит револьвер. Даже если захочешь открыть огонь по этим ублюдкам, сперва стань потребителем. Упыри откроют тебе кредит, а потом выковыряют у тебя изо рта золотые коронки, чтобы вернуть свои денежки. Интересно, сколько золота у меня во рту? Найти бы старого нациста. чтобы на глаз определил, сколько стоит мой рот. Вряд ли там много припрятано, так, одна мелочь. Зато паразиты процветают. Самая отвратительная свора бюрократов, какую только видел свет, а живут вечно, здоровехоньки и счастливы, деньжищ у них выше крыши. Как так получается, черт бы их побрал? Как им удается все это творить и спать сном младенца, не ощущая своей вины? Это же все равно что убивать негров на Юге или уничтожать гомосексуалистов и феминисток, как призывает банда телепроповедника Пэта Робертсона.

Боже, что за холокост настал бы, если бы эти «божьи люди» дорвались до власти! Инквизиция выглядела бы по сравнению с ними как детский пикник на лужайке. Сколько очков я бы заработал за всех, кого разоблачил в своем скаутском детстве? Я бы мог набить ими целый автобус. Это выглядело игрой, но мысль была недурна. Я с радостью удалился бы в вечную тьму, если бы сперва расправился с несколькими гнойниками на теле общества… Но что толку об этом мечтать, все равно это мне не под силу. Лучше пулю в лоб. Это единственное, в чем есть смысл. Иначе из этой мерзопакостной неразберихи не вырвешься. Меня накрыло черным саваном. У черноты клыки и когти, она непрерывно поедает меня живьем, выковыривает глаза из моих глазниц… Господи Иисусе, она грызет меня, грызет и грызет, но никак не прикончит. Это умирание без конца. В том и состоит пытка: сначала угроза смерти, потом обещание смерти, но только не благословенный, простейший дар — сама смерть. Что проку от всего этого безумия души и тела? Я неподвижен. Не могу выбраться из этой квартиры. Давно? Сколько дней, недель? Хотя нет, иногда я выхожу. Рано или поздно я встану, открою дверь, пойду и раздобуду себе пушку Рано или поздно демоны уснут, хота бы на мгновение, Так всегда бывает. А я буду наготове. Уж в этот раз я буду готов, полон решимости и сил. Я знаю, где магазин. Знаю, когда он открыт. Я туда зайду. Рано или поздно. Это неизбежно.

Здравствуйте, чем могу вам помочь?

Да я подумываю, не купить ли пушку.

Вот уж чего у нас полным-полно! Ха-ха-ха, чтоб оружейный магазин — и без оружия?! Что предпочитаете? АК-47, дробовик, для охоты на слонов, базука, духовое ружье…

Точно не знаю. То есть…

Ну, для каких целей: охотничье, личное оружие или…

Вот-вот, личное. Что-нибудь небольшое.

Тоща прошу сюда. У нас их тут сколько душе угодно: для прицельной стрельбы, полуавтоматические, револьверы, 22-е, 38-е, 357-е, 45-е.

Черт, как много!

Ага, для чего угодно. Как я понял, вы не готовитесь совершить убийство?

Что?..

Успокойтесь, я пошутил. Я хочу сказать, что в оружии вы небольно разбираетесь.

Это точно.

Все зависит от того, зачем оно вам понадобилось. Наверное, для самозащиты. Чтобы в доме было что-нибудь, на случай если в три часа ночи к вам ворвутся лихие ребята, да?

Ну, не знаю…

Непрошеные гости. Грабители. Форточники Воры.

Это верно, без самозащиты не обойтись. В наше время надо быть настороже.

А то! У меня, например, дома по экземпляру каждой модели.

Что?!

Юмор. Вас немного расшевелить. Я пошутил.

Понятно.

Что же вас больше устроит? Лично мне кажется, что вот этот, 357-й. Тяжелый, точный, кого угодно остановит. Куда ни попадете своему противнику, он больше шагу не сделает. Уж поверьте мне на слово. Вот, подержите.

Я как-то не…

Ничего, не заряжено. Держите, я ж себе не враг. Успокойтесь. Нравится? Что я говорил!

Какой тяжелый! Я и не знал, что револьверы такие тяжелые.

Это в кино кажется, что они как пушинки. Там носятся с ними и палят во все, что движется.

Ну да…

Вы привыкнете к его тяжести. Наверняка отправитесь в тир и потренируетесь в стрельбе.

А как же!

Кстати, вам обязательно понадобится набор для чистки. Оружие надо хранить вычищенным и смазанным. Не хотите же вы, чтобы оно выпалило вам в физиономию.

Боже, ни в коем случае! Что вы!

Не беспокойтесь, на весь наш товар имеется полная гарантия. Оружие, которое вы у меня купите, никогда не даст осечку из-за технического дефекта. Гарантированная безопасность. Можете сами проверить. Только представьте, что вам суют под нос такую штуковину. Понос обеспечен, а?

Чем больше на нее смотрю, тем живее представляю себе этот понос.

Вот и давайте, выставьте перед собой и понажимайте на курок.

Что-то у меня не нажимается.

Это у вас предохранитель не снят.

Предохранитель?

Он самый. Вот умора, вы и вправду новичок. Видите, вот это предохранитель, чтобы не произошло случайного выстрела. Его надо передвинуть, вот так.

Вижу. А инструкции к нему прилагаются? Чтобы знать, как и что.

Я дам вам схемы и брошюру с пояснениями. И набор для чистки. Только обязательно сходите в тир, очень советую.

Непременно схожу. Неприятности мне ни к чему.

Правильно. Как я понимаю, вам понадобится еще коробка патронов.

Наверное, раз вы так считаете.

Без патронов ваша покупка ни на что не годна, так ведь?

В общем-то да.

О’кей, теперь я заполню этот бланк, чтобы получить на вас разрешение. Введем данные в компьютер — и ответ придет раньше, чем я успею завернуть вашу пушку. Теперь у нас отличная система, без испытательного срока. Проверят вас в два счета. Если вы не сидели в тюрьме, не беглый убийца или еще кто-нибудь.

Нет, у меня нет никаких проблем с…

Черт, это еще что?

Что-то не так?

Система барахлит. Не может обработать запрос. Сейчас я им позвоню…

В чем дело? Что они сказали?

Программа у них глючит, вот что. Она совсем новая, по ней еще не прошлись утюжком, не разгладили все складки. Боюсь, вам придется подождать несколько дней, пока они устранят неполадки.

Несколько дней?

Я вам позвоню. По этому номеру, да?

Что??? Ну да, это мой телефон. А сам я ничего не могу предпринять? В полицию сходить или еще что-то…

Этим делу не поможешь. Система-то одна, а центральный компьютер завис.

О…

Все нормально, чего вы так огорчились? Как только на вас придет разрешение, я все приготовлю, вам останется только зайти и забрать покупку. Все в порядке, приятель, выше голову. У вас такой вид, словно вы только что потеряли лучшего друга или я не знаю что. Подумаешь, пара дней. Если вас ограбят до того, как придет разрешение, то я отдам вам револьвер бесплатно. Как вам такое условие?

Я просто подумал…

* * *

И вот теперь я сижу и жду. Поганая система не действует. Везде эта система. Никуда от нее не денешься. Вонючая, паршивая жизнь. Все меня терзают. Стоило найти в жизни цель, как мне стали совать палки в колеса. Покончить с собой и то не дают. Что за безумие? Выкручивают тебя, пока не выжмут всего, до последней капельки. Пыточный мир сжимается, пока ты не оказываешься замурован в тесном чулане. Фильм ужасов наяву. Заживо погребенный. Ты слышишь падение каждой крупицы земли на твой гроб: этот звук врывается в уши. пронзает голову, пронизывает все тело, добирается до пальцев ног и возвращается обратно, а ты стучишь по доскам, царапаешь древесину, пытаешься вырваться наружу. Боже правый, неужели они могут сделать с тобой такое? Представить только, какой будет звук, если ты в заколоченном гробу, придавленном тонной земли, царапаешься изнутри? Точно сосульки впиваются в уши и в глаза, длинные тонкие ледяные иглы… Боже, долго ли еще мне ждать разрешения этих поганцев, их прогнившей системы? Собственные ошибки их никогда не тревожат. Расплачиваться всегда приходится нам. Что бы они ни натворили, им удается выкрутиться, а мы собираем осколки и платим по их счетам. Делают нашу жизнь невыносимой, да еще так подстраивают свою систему; чтобы мы даже не могли наложить на себя руки. Инквизиция бессмертна. Наконец-то я добрался до точки, где у меня возникла цель, план: я знаю, что могу засунуть себе в рот револьверное дуло и нажать на курок, я уже иду за револьвером, а они валят на меня все это дерьмо. ПРОКЛЯТИЕ!!! Сначала делают невозможной жизнь, потом смерть. Жди. Ага, сиди и жди, сиди и впускай воздух себе в легкие. Вот бы просто взять и перестать дышать, но нет, это было бы слишком просто. Проклятые ублюдки! Это им незачем жить. Это по ним надо бы открыть стрельбу из револьвера, а может, даже из автомата, покосить их всех, как в кино. И никому в голову не придет заподозрить в убийстве меня. Я не знаю их, они не знают меня. Никакой связи. Ни записок, ни предупреждений, никаких писем в газеты. Без всякого провозглашения цели и намерения. Убийства, совершенные наугад. Хорошо понимаю почтовых служащих, которые звереют и начинают палить по сослуживцам. Только это глупость. Помутнение рассудка. Нет, нужно идти другим путем. Тихо, спокойно. Сперва отбираем ответственных за всю эту погань. Еще одна глупость: таких миллионы. До большинства из них тебе не добраться. Ты не можешь взобраться слишком высоко по лестнице, смирись с этим простым фактом. Но остается еще много таких, кто увековечивает угнетение, оставаясь при этом уязвимым. Таких тысячи. Только чтоб без закономерности, действовать надо вслепую. Разные учреждения, разные части страны. Один из колонки А. другой из колонки В. Придется пользоваться разным оружием. Хотя нескольких в одном районе, скажем, на побережье, можно убрать одинаково. Пусть разбираются здесь, пока я занимаюсь остальной страной, не пользуя различные методы уничтожения вредителей. Начать лучше всего с «Ви-Эй» и «Эйч-Эм-Оу»[1]. Замочить для затравки парочку гадов. Без особой выдумки, снести их прошившие головы, и дело с концом. Бах! Три-четыре башки. Ну может, с полдюжины. Будет понятно, что убийца один, но эту акцию не свяжут с президентом банка, президентом страны, деревенщиной-деревенщиной-полицейским. Можно использовать разные пушки. Ножи. Огонь. Гарроты. Взрывчатку. Говорят, по Интернету можно научиться делать бомбы. А еще яды. Биологическое оружие. Окунуть иглу в отраву и кольнуть кого-нибудь в толпе. Или что-то вроде духового ружья. Метание дротиков, как в старину. Сильная пружина в портсигаре. Гуляешь себе и колешь их в шею. Они чешут место укола, им кажется, что их комар укусил, и смахивают иголочку — единственную улику. Внезапное поражение смертельным вирусом, смерть по естественным причинам. Не слишком разнообразным, но ничего подозрительного. Кишечная бактерия, сальмонелла. Что-нибудь в этом духе, причем в разных местах. Один в Орегоне, другой во Флориде. Хотя Флорида — самое место для взрывов. Яхты то и дело загораются и взрываются. Причина несчастий — пьянство. Или кубинцы, сторонники и противники Кастро. А то еще колумбийцы. Проклятые наркоторговцы вечно мочат друг дружку. Убийству легко придать вид расправы на почве наркоторговли. Сколько нужно времени, чтобы научиться делать маленькие пластиковые взрывчатые устройства? Наверняка можно обойтись без тонн взрывчатки, в отличие от этих зверей в Оклахома-Сити. Или бомбы по почте. Поломаю голову и придумаю, как рассылать пластиковые бомбочки. Никакой вычурности, лучше деревяшка, в ней ничего не обнаружишь. И без спешки. Прибил одного, с другим можно подождать. Времени полно. Можно даже прикончить нескольких мафиози, чтобы это выглядело как мафиозная война. Развязать войну, и пусть эти остолопы друг в друга палят. Ничего сложного. Начать с «Ви-Эй». Там битком козлов, которых пора отстреливать. Хотя для некоторых из них простое убийство — излишнее милосердие. Их бы помучить, как они мучают миллионы беспомощных людей. Боже, что за сборище подлецов! Лучше заняться этим на побережье, а то охота начнется прямо здесь. И ублюдков из «Эйч-Эм-Оу» не щадить. Просто думать об этом и то приятно.

Наконец-то! Он сдержал слово: сказал, что пройдет два-три дня, и не обманул. Два-три дня… Удивительные, мистические дни. За это время произошло столько перемен! Невероятное, загадочное, изменение. Ведь я мог убить совсем не того, кого следует. Встать на одну доску с настоящими преступниками, покончив с собой и обвиняя «их», — это настоящее сумасшествие. Коли решил убивать, то убивать надо только тех, кто заслужил смерти. Самоубийство равноценно убийству… казни невиновного, в лучшем случае — случайному убийству ни в чем не повинного прохожего. Я вовсе не из тех, кого тянет убивать по той простой причине, что они не находят в своей жизни цели. Что за невероятная перемена за считанные дни! Удивительно. Вряд ли масштаб этой перемены понят мною полностью. Пройдет время, прежде чем я толком усвою, как далеко отошел от своего прежнего безнадежного состояния. Возможно, со временем все будет восприниматься так же просто, как сейчас: в моей жизни не было смысла. Как далеко могут завести деньги, машины, дома и прочие игрушки? В человеческой жизни должно быть что-то существенное, должна быть причина вставать, умываться, одеваться, есть, выглядывать в окно, выходить к людям, выполнять необходимые действия. Человек должен что-то приносить в мир, иначе его жизнь даже не бессмысленна, а хуже, она… наверное, всего лишь непристойная шутка. Только кто над этой шуткой смеется? Ну да, трудяга достоин своей получки и покоя, радость жизни — награда за труд, за достойно прожитые годы. Гм, ну да, нужен был случайный сбой в системе… Воистину жизнь полна загадок.

Например: как купить незаконный пистолет? Говорят, их на улицах тысячи, миллионы. Кто знает? Мне надо привыкнуть к этому, прежде чем думать о других. Когда он станет похож на продолжение моей руки, тогда я, возможно, осмелюсь сунуться и к нелегальным торговцам. Интуиция подскажет, где их искать, как распознать. Вот как обычно происходят такие вещи. Но сперва я должен сделать так, как учил продавец: пойти в тир и как следует овладеть своей первой пушкой. Научиться из нее стрелять, разбирать ее, чистить и все такое. В армии солдат учат разбирать и собирать оружие с завязанными глазами. Главное не торопиться. Время не ограничено. Его у меня столько, что я уже знаю, что с ним делать…

Да, неторопливость окупилась. Пушка оказалась что надо, в самый раз для моих целей. Я уже могу ее разобрать и снова собрать с закрытыми глазами. Тут главное — размеренность и спокойствие. Никакого возбуждения и злости. Собственно, я уже перестал злиться. И с собой кончать больше не хочу. Теперь я знаю, кого убивать, и это не я. Так что размеренность, спокойствие, сосредоточенность. В этом весь секрет: сосредоточиться, не тратить энергию на злость. Я просто продолжаю скачивать нужные мне сведения — Боже, до чего же полезная штука этот Интернет! В нем есть все. Славно, надежно… и спокойно.

А еще славно было бы задушить того сукина сына Барнарда из «Ви-Эй»: подкараулить в темноте, заставить выехать из города и медленно душить… сама мысль о том, как смыкаются на его горле мои пальцы, невыносимо приятна. Нет-нет! Этого я себе позволить не могу. Незачем попусту тешить свое самолюбие. Сущий идиотизм — сесть в тюрьму, тем более погибнуть за казнь такого паразита, как Барнард. Я буду действовать спокойно, незаметно. Если он подохнет от пищевого отравления, разве смогут заподозрить меня? Никаких откровений в дневнике, ни планов, ни записей. Все это без промедления уничтожать. Обойдемся без манифестов. Только это уже полнейшее безумие. Можно подумать, убийство парочки людей непременно изменит основополагающую структуру, самый фундамент этого мира. Так что это не крестовый поход во имя совершенствования рода людского. Ах, усовершенствование человеков… Что за вздор, что за чепуха! Все до одного зверье. Просто одни крупнее, другие мельче. Каждый только и вынюхивает, как бы отпихнуть того, кто находится ниже в пищевой цепочке, над кем можно восторжествовать. Не получается на работе — бери свое дома. В этом вся прелесть семьи. Жена — для битья, дети — для наказаний, желательно плеткой. Кажется, единственный повод для вступления в брак — желание обзавестись человеком, над которым можно издеваться втихую, втайне от чужих глаз. Особенно хороши христиане. До чего же любят карать! Попробуйте лучше на собственной заднице! Оттянуться бы по полной программе. И не забыть пригласить на представление ребятишек.

…опять я за старое. Не могу я сделать этого. Да и не хочу наказывать самого себя. Не за что. Подсунули мне спокойный, простой, дающий удовлетворение способ расквитаться с этим миром за то, что он меня душит, давит, норовит истребить мой дух. Только у них не вышло и уже не выйдет. Чуть было не вышло. Они подошли к цели почти вплотную. Все было готово, мне оставалось только засунуть себе в рот револьвер и спустить курок. Но помешал компьютерный глюк. Самое что ни на есть чудо. Дурацкий глюк заставил меня ждать несколько дней, и я прозрел, увидел со всей ясностью, что собирался замочить совсем не того. Убить надо не меня, а их. Забавно, какие перемены возможны в мгновение ока.

…значит так, самое лучшее — E.coli. Другие пищевые отравления сложнее и специфичнее. Никому в голову не придет, что это нарочно, после стольких вспышек за последние годы. А просто как! Употребление в пищу мяса, особенно измельченной говядины, не прошедшего достаточной термической обработки, уничтожающей бактерии, может привести к заражению E.coli. Зараженное мясо имеет нормальный вид и запах. Неизвестно, какое количество бактерий требуется для возбуждения болезни: очевидно. совсем небольшое.

Совсем небольшое. Интересно, пользуется ли ЦРУ этой дрянью для… устранения? Попробовали бы, все лучше, чем сигары для Кастро. Тогда нам не приходилось бы жить в постоянном страхе коммунистического вторжения с расстояния всего девяносто миль… «Мы будем сражаться с ними на пляжах, на улицах, в книгохранилищах» — упс, там мы уже обделались. Ладно, пока они не добрались до Уолл-стрит, все в порядке. Ну и болваны… можно было бы вчинить производителям кубинских сигар миллиардные иски. Не удивлюсь, если какой-нибудь ушлый крючкотвор уже это сообразил и ждет, когда между нами установятся «нормальные отношения». Нормальные отношения? Наверное, это значит лицом к лицу. Гадость какая! Вся эта волосня и чесночный дух… Поневоле устроишь революцию. Все, довольно. Пора за работу.

Итак, E.coli — искомая бактерия, гнилая говядина — ее источник. Поход в «Макдоналдс» — партия в «русскую рулетку» с гамбургерами. Может, потому людей и тянет в подобные заведения, что там у них происходит выброс адреналина в кровь: любой кусок может оказаться смертельным. Ладно, спокойно. Пошарим еще в Сети, поглядим…

А вот это любопытно: «непастеризованный яблочный сок». Гм… что лучше? Который из двух способов? Какого черта, прибегнем к обоим. Поставить на солнышко яблочный сок с измельченной говядиной и поглядеть, что вырастет. Ага, проще некуда… А как узнать, что там завелись бактерии? Хороший вопрос. Хотя бы так: провести опыт на приблудной киске или бродячей собаке. Вообще на любом живом существе… Нет, я не могу отравить мышку или крысу. Может, поймать уличную крысу? Как, хотел бы я знать? И в зоомагазин я не пойду: очень надо тратить деньги на саму тварь, клетку и все такое. Господи, скармливать ей говядинку с яблочным соком и наблюдать за результатами! Нет, спасибо, я вам не вампир. Если бы я был на такое способен, то устроился бы в фармацевтическую фирму и мучил там кроликов, мышей, обезьян, бог знает каких еще тварей. Как у них рука поднимается? Наверное, перерезают животным голосовые связки, чтобы не слышать, как те надрываются от боли, и знай себе их мучают, а когда кончается рабочий день, возвращаются домой, едят, отдыхают, ночью спят, утром встают — и опять трудиться. И так день за днем. Наверное, они просто «делают свою работу». Может, надо немного поварить смесь, а потом проверить, сделает ли она свою работу? Не знаю, вряд ли это правильно. Сколько варить, до бесконечности? Должен существовать другой способ, чтобы не причинить вреда ни одной мелкой твари. Погоди-ка! Полно сообщений о заражении питьевой воды. Раз воду исследуют — значит, должны быть специальные наборы для анализа. Люди вечно что то на что-то проверяют. Вернемся в Сеть и проверим, что там есть… Так так, звучит неплохо… нет, не это, мне ни к чему отправлять на проверку образец, указывая свое имя и адрес. Мало ли какие есть законы. Обнаружат заражение и беги в комиссию по здравоохранению или еще куда… Да, без государственной опеки здесь никак не обойдешься. Отлично себе представляю, как люди в черном лиц не разглядеть за специальными масками и защитными очками — стучатся в дверь. Кто там? (Особый отряд по кишечным инфекциям. Милости прошу. Ничего себе способ сохранить анонимность. Нет, про фирмы надо забыть. Куда лучше «тестеры для анализа воды, гарантированное обнаружение загрязнений, включая болезнетворные бактерии…». Можно попробовать. Закажем и примемся за дело. Пока заказ доставят, можно сварить смесь из измельченной говядины и яблочного сока. А что, взять и продать идею «Макдоналдсу». Новинка: «Макбифэпл». Погоди, с них станется продавать эту дрянь в замороженном виде как «сандвич с запивкой». Эдак я подарю им продуют месяца, идею на миллион долларов. Бог знает до чего так можно докатиться… Хватит, хватит! Отложить легкомыслие на потом, сначала работа. Ее непочатый край. Вырастить культуру, переправить по назначению, вручить адресату — фигурально выражаясь. Найти безопасный способ доставить ее отсюда туда. Это не потребует много времени. Главное — эффективность. Средство должно получиться гораздо более сильнодействующим, чем гамбургер или стакан яблочного сока. И чтобы на вкус не определить. Раз мы остановились на пищевом отравлении, значит, думаем о пище: лучшая система доставки — в обеденный перерыв. Так, займемся самым главным. Убедиться, что он каждый день обедает в этом кафетерии. То, что я однажды видел ело там у салат-бара, еще не значит, что он завсегдатай. Проверить и убедиться. Чтобы подмешать кое-что к его пище, надо точно знать, где он ест. А пока составим проект плана, опирающийся на предположение, что он там обедает по крайней мере раз в неделю. Помнится, он торчал у салат-бара… хотя из этого мало что следует. На ум приходит большая прозрачная емкость, где плавают кубики льда… холодная как лед содовая… логично! Полное брюхо содовой с добавлением E.coli — и с его здоровьем начнут происходить чудеса. Он уже никуда не денется. Стоп, не отвлекаться, это потом! Сосредоточиться. «Культура» должна попасть отсюда — туда. Разобьем задачу на этапы. Если мне удастся вырастить в этом бульоне бактерии, это будет такая зараза, что… В общем, много ее не потребуется. Всего две-три унции — и дело в шляпе. Может, и того меньше. Плеснуть ему в содовую что одну унцию, что две, невелика разница. А если я сам забрызгаюсь??? Черт! Нельзя же натянуть хирургические перчатки я зеленый балахон. Эй, о чем это я? Даже если эта дрянь попадет мне на кожу, со мной ничего не будет. Ее надо употребить внутрь. Подойдет любой пузырек с плотной пробкой, главное — пузырек должен быть совсем маленький, чтобы можно было незаметно капнуть из него в стакан. Это очень важно. А может, и не важно. Даже если кто-то заметит, что у меня пузырек, кому придет в голову связать это с чьей-то смертью от E.coli? Узнают о случившемся — и то не свяжут. Это как с украденным письмом. Надо просто выглядеть и вести себя как обычный посетитель, и никто меня не запомнит. Еще полезно прибегнуть к обманному трюку. Скажем, тянешься одной рукой в противоположную сторону, а другой капаешь ему E.coli. Надо попрактиковаться. Научиться делать это с закрытыми глазами, как разбирать и собирать револьвер. Натренировать тело. Если разум онемеет от страха, тело само сумеет сделать необходимое. Предположим… Так о чем я? О пузырьке на две унции. О любом пузырьке. Незаметном таком, чтобы его можно было запросто спрятать в ладони и тайком откупорить. В общем, сгодится любой старый пузырек. Ничего не усложнять и не запутывать. До чего я добрался? До изготовления культуры. Пусть к моменту доставки набора для анализа она будет готова. Я уже знаю, куда он ходит, и буду начеку. Пока суд да дело, неплохо бы заняться какой-нибудь работой. Забавная вещь: столько лет зарабатываю на жизнь компьютерами, люблю их, но впервые получаю столько удовольствия. Это гораздо больше, чем просто зарабатывать. Того и гляди, в жизни появится смысл. Люблю, люблю тебя, мой милый! Вспоминается старая реклама телефонов: что-то вроде: «Протяни руку и прикоснись к кому-нибудь сегодня или скажи, что любишь»… Типа того, неважно. А мы протянем руку и кое-кого убьем. Вот так вот. Того, кто этого по-настоящему заслуживает, кого попросту надо убить. Если не его, то всех остальных. И довольно. Отдохни, поработай, а завтра настанет черед следующего шага в нашей маленькой затее.

…одно я знаю точно: машину на стоянке не оставлю. Одному Богу известно, сколько разных несчастий («не счесть частей»? нет, я не собираюсь рубить его на куски) может произойти. Возьмут и перекроют выезды, хотя причин для этого вроде бы не будет, не полезу же я туда с целым арсеналом. Это федеральное учреждение, а не средняя школа. Но хватит негатива. Речь всего лишь о разведывательной вылазке, о выяснении некоторых фактов. Вот здесь лучше всего припарковаться, но я, пожалуй, еще покатаюсь вокруг квартала, ознакомлюсь с местностью, чтобы ничего не оставлять на авось… Движение здесь небольшое, трудностей не ожидается. Да я и не обдумываю пути бегства после ограбления банка. Просто осваиваюсь с окружающей средой. Никаких фокусов в стиле Джеймса Бонда Театральщина мне ни к чему. Обойдемся без игры в полицейских и грабителей, в «шпионов, пришедших с холода». Не будет ни пальбы по копам, ни шума на весь мир…

О'кей, лучшего местечка для парковки не найти. Легкий доступ к объекту. Вот и хорошо. Идем себе, просто прогуливаемся по безобразной федеральной собственности. Надо думать, все власти, на любых уровнях ставят своей целью напомнить, что ты находишься на принадлежащем им участке, и делают его особенно непривлекательным. Невероятно, но стоит покинуть район правительственных зданий — и на улицах возникает строй тенистых деревьев, звучит пение пташек, все выглядит, звучит, ощущается безмятежно, а потом ты делаешь шаг — и перед тобой снова адская бездна. Только плаката недостает: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Нет-нет, сейчас мне такое настроение ни к чему. Просто прогуляюсь до кафетерия, осмотрюсь, запомню все, каждый поворот и уголок, все варианты отхода к машине. Который час? 12.10. Хорошее время. Может статься, он каждый день обедает в одно и то же время, вот и глянем, там ли он.

Ух ты, какая тут прохлада! Наверное, в холоде посетители больше съедают. А его нет… Подожду несколько минут, вдруг он появится. А вот этого я не предусмотрел: что, если им дают на обед по полчаса? Хотя к нему это не относится, он же в этой поганой «Ви-Эй» за главного. Такой делает на службе, что захочет, недаром он так обращается с ветеранами — мол, пошли вы все на фиг. Такой небось выходит как можно позже, чтобы вторая часть дня пролетела побыстрее. Ему необходим отдых, он ведь целый день губит человеческие жизни. Но ты не зарывайся, быть паскудой не так легко, как кажется, ну и… Хватит. Сосредоточься. Если ты не способен на это сейчас, на что же надеяться в день «икс»? Гуляй себе, не торчи на месте как столб, чтобы не вызвать подозрений. Раз пришел, ознакомься как следует с местностью. Сюрпризы тебе ни к чему.

Ну и жарища! Все жмутся в узкой полоске тени от здания. Боятся солнечного света, как летучие мыши. Чуть высунутся — и сразу назад. Какого черта? Гуляй и наслаждайся. Есть ли толк от этой тени? Теперь к зданию не подъедешь на машине, но умельцы устроить бойню все равно нашлись бы. Хотя повторения Оклахома-Сити уже не будет. Вот уж там был псих так псих. Столько народу… дети… все они не имели никакого отношения к тому, из-за чего, не знаю уж, что это было, у него поехала крыша. Слепота, кровожадность, глупость. Полнейшая бессмыслица. Те, кто был хотя бы отдаленно виноват в его бедах, не получили ни царапины. Вот в чем беда слепой ненависти: она вредит самой себе. Столько смертей, сам он тоже мертв, и никакого толку. А все эмоции. Для киллера спокойствие, хладнокровие — вот главное. Полная анонимность. Забыть о самолюбии, на первом месте — достижение желаемого результата. Если подумать, сколько гуляет на свободе людей с огромными счетами в швейцарских или офшорных банках, похитивших миллионы и спрятавших концы в воду… Якобы ради потомков! Ха-ха-ха! Некоторые люди чувствуют себя до того незначительными, что готовы на все, лишь бы заручиться местом в истории. А надо всего лишь хорошо поработать, пусть это и станет наградой. Не позировать перед камерами, не сходить с ума, требуя справедливости или еще какой ерунды, о которой нынешние психи начинают голосить с пол-оборота. Пошли они все! Пусть получают, что заслужили.

Уф, как же приятно здесь, в холодке! Наверное, я немного перегрелся, шатаясь по солнцепеку. Поглядим… вот и он, старина Барнард. Салат, кола, пирог. Кола, как пить дать, диетическая. Миска кроличьей травы, диетическая бурда и здоровенный кусище яблочного пирога. Следит за собой, считает калории. Ну-ка, какого размера его бумажный стакан? Большого, какого же еще. Ладно, возьму попить, немного посижу и смотаюсь.

Ну вот, если бы я наградил его бурду своим «поцелуем смерти» — звучит недурно, — то отступал бы к машине этим путем. Прогулочным шагом, прихлебывая водичку, ничем не выделяясь, просто один из трудяг, что тащатся к своим тачкам… Вернуться завтра для повторной репетиции. Привыкнуть к маршруту. Пройти его с закрытыми глазами. И уехать, не размыкая век? Ладно, пошутить не вредно, но лучше не отвлекаться лишний раз на хохмы. Оставаться сосредоточенным.

Так, ключ — в замок зажигания, пристегнуться, хорош я буду, если полиция меня остановит за непристегнутый ремень безопасности, а я запаникую и выдам себя. Уверен, такое происходит сплошь и рядом. Очень важно, чтобы все было честь по чести, ничто не привлекало внимания. Включить поворотник, отъехать от бордюра, влиться в поток движения — машина среди других машин — и покатить домой.

Пока все просто. Повторить завтра. И потренироваться с заражением его питья. Значит, так. Стол примерно на той же высоте, что и подставка для подносов. Его стакан будет примерно здесь, вот так, я окажусь рядом, наклонюсь, чтобы не была видна рука с пузырьком, и быстро плесну. Проще некуда. Никто не увидит пузырька в моем кулаке. Гм, а вдруг он нальет стакан доверху, и не будет места? Это важно. Сдается мне, он всегда отпивает, как только наполнит стакан, но лучше завтра это уточнить. Не хватало, чтобы из-за такой мелочи все пошло насмарку? А пока я буду тренироваться с выливанием культуры ему в стакан. Все выглядит совсем просто. Ни одной пролитой капли. Пузырек никто не увидит… надо с ним походить и убедиться, что он не проливается… посмотрим в зеркало… ну-ка… Ничего, угол не мешает. Ничего. Вот отличная мысль: захватить завтра с собой пузырек с водой и посмотреть, как все пройдет.

Паркуемся. Такое впечатление, что здесь всегда есть свободные места: что вчера, что сегодня. Так, действуем по схеме.

…Я не ошибся, он и впрямь начинает сразу отпивать. Мои знания обширнее, чем я отдаю себе отчет. Пора сосредоточиться. Встаю за ним в очередь, осторожно двигаю поднос… так, теперь наклоняюсь в другую сторону, лью… двигаемся дальше, отношу поднос на место и медленно удаляюсь. Никакой спешки, я ведь возвращаюсь на работу а кому охота торопиться на работу, лениво выхожу за дверь. Та же походка, все по плану.

Боже, тренировка с холостыми, а как колотится сердце! Все прошло на «отлично». Ни одной зацепки, ни единой пролитой капельки. Детали, детали, все внимание к деталям. А ведь я не ошибся: план сработает. Я нюхом чую: сработает. Но не смей прекращать тренировки! Долой самодовольство. Когда созреет культура, я буду настроен, что твоя скрипка или гоночная машина. Внимание к деталям.

Тестер показывает, что бактерий в моей культуре хватит на полгорода. Не вижу причин, можно заняться Барнардом прямо завтра.

Чужая ошибка подарила мне время, чтобы увидеть свои собственные. Провидение?

Ну, начали. Я столько преследую этого хрена Барнарда, что его время вышло. Проверка готовности. Культура будь здоров, разве что не пенится. Пузырек наготове. Место для парковки разведано. Могу вылить пузырек ему в стакан с зажмуренными глазами. От кафетерия до машины тоже могу прошагать вслепую. Все проверено и перепроверено. Я готов. Лучше сделать все прямо сейчас, чтобы не перезреть и не утратить гибкости. Не перенапрягаться, сосредоточиться на происходящем. Восхитительно, ну просто восхитительно. Ощущение, что я способен в любое мгновение так сосредоточиться на происходящем, чтобы стать его составной частью, обратиться в эфир, слиться с каждым атомом, протоном, кварком, срезонировать со всей Вселенной, со всем, со всем… Кто знает, может, в один прекрасный день все так и произойдет. Что за возвышенная мысль: освободиться от тела, разума, плыть свободно, стать всего лишь волновым пульсом в пространстве… только это будет МОЙ пульс, МОЕ сознание, осознание свободы, неподвластности гадскому гнету, давившему меня всю жизнь, типам вроде Барнарда, вечно повергавших меня в уныние, мучивших меня, не пускавших дальше порога, захлопывавших дверь перед самым моим носом, заставлявших в борьбе доказывать, что я заслуживаю свой кусок хлеба, Боже, что за животные эти люди, хуже даже, чем проклятая мафия, те хоть не скрывают, что они воры и убийцы, а эти прикидываются друзьями, притворяются, что хотят нам помочь — помочь сойти с ума. Трудно им, что ли, дать мне эти пособия, но они отказывают и отказывают без всякой уважительной причины, принуждают снова и снова просить… а-а, черт с ним. Я устал от всего этого безумия. Завтра он попробует капельку моей стряпни, а послезавтра навсегда перестанет меня огорчать. Но я не утрачу бдительности. Теперь, обретя настоящую цель в жизни, я должен сосредоточиться на ней. Как все просто, даже слишком. Он знать меня не знает, даже фамилии моей не прочитал. Ему известно только, что он подписывает письмо за письмом с отказом в пособии. Может, натолкнуться на него и заулыбаться? Нет, обойдемся без показной храбрости и глупых игр. Не терять сосредоточенности, не вызывать подозрений, хранить максимальную безликость. Ничего не пускать на самотек. Как все произойдет? От одной этой мысли у меня все трепещет внутри. Никогда никого вот так не убивал, да это и не убийство, ведь это совсем как на войне, а не то, что вытворяют профессиональные убийцы. Я же не киллер. Вовсе нет. Я только представитель угнетенных, проводник для микроорганизма… ага, это самое, проводник, не более того, посол, можно сказать. Но смогу ли я это совершить? Боже, стоит только об этом подумать — и кишки скручиваются узлом. Все будет хорошо. Он или я. К этому все сводится: он или я, лучше он. Нет, мне наплевать, есть ли у него семья. Его дети заслужили эту участь. Они наверняка пошли в него или станут как он. Ему-то все равно, есть ли у нас семьи, ему нет дела, что наши дети страдают, потому что ему нравится нас терзать, отвечая на наши просьбы отказом. Величайшая радость его жизни — постараться, чтобы мы не получили того, за что горбатились и чего заслуживаем. Представляю, как он приходит вечером домой и рассказывает жене и детям, сколько обращений о предоставлении инвалидности он отклонил за день, и как они им гордятся. Так что я действительно жалею их ничуть не больше, чем они нас. В какой-то степени верно будет сказать, что я делаю всего лишь то же самое, что он сам делал столько лет: отказываю ему в его просьбе. Ха-ха, неплохо: в вашей просьбе отказано.

Хватит. Пора прекратить наконец весь этот бессвязный треп. Расслабиться и хорошо выспаться — вот что мне необходимо. Чтобы завтра никакой расхлябанности. Собраться с мыслями и с силами. А для этого — теплая ванна, стакан теплого молока, и спать.

Он лежит на боку, отвернувшись от окна, и свет еще не проник сквозь его сомкнутые веки, видно только ухо и часть щеки, и не понять по выражению на его лице, мирно ли он спит, видит ли сны; кажется, его не мучают кошмары, хотя решение, принятое им накануне, и события, ожидающие его сегодня, серьезны, если не сказать больше. Сколько раз задавал он себе вопрос: могу я убить? Способен ли он в безмятежном сне ответить: убиваю не я, а E.coli? Лица его по-прежнему не разглядеть, зато по телу пробегает едва заметная дрожь, доказывающая, что сон далеко немирный, что в его подсознании происходит работа, незнакомая другим. В комнате становится все светлее, свет преодолевает преграду век, скоро он проснется и, не думая о том, что происходило, пока он спал, сосредоточится на событиях наступающего дня, очень важного, на что бы он ни решил его потратить.

Наверное, приятный будет денек. Вон как светло. Я чувствую свет на веках. Он немного ярковат, пришлось зажмуриться, но все равно рано или поздно надо будет открыть глаза. Времени у меня хоть отбавляй, целое утро. Чувствуется какая-то усталость, вялость. Не беда, для этого существует душ. Так, продираем глаза и садимся.

Ну вот. Лучше сразу в душ.

До чего же здорово! Интересно, кто изобрел душ? Истинный гений. Благодаря ему все вокруг проясняется. После душа всегда лучше себя чувствуешь. Неважно, как худо тебе было при пробуждении. В общем, самочувствие неплохое. Новый день, только и всего. Удивительно, до чего я спокоен. Думал, что буду в напряжении, обеспокоен всем предстоящим. Наступил важный день. День большого поступка. А я этого почему-то не чувствую. Потому, наверное, что это не будет шаг под воздействием озарения. Столько подготовки, столько труда, тщательного планирования, что мое спокойствие не должно вас удивлять. Сяду и буду наслаждаться утренним солнцем, сберегая силы для второй половины дня. Можете не сомневаться, я прекрасно отдаю себе отчет в своих действиях…

А вообще мое спокойствие удивительно. Скоро я отправлюсь в «Ви-Эй» со славным подарочком, чтобы пожелать Барнарду приятного аппетита. У него хотя бы заболит живот? Хорошо бы. Немного высшей справедливости. Как же без этого! Раз нельзя его просто задушить… хотя и после этого я бы, скорее всего, сумел смыться. Ловят дураков и психов. Им не хватает сосредоточенности. Некоторые действуют даже без плана. Нравится им убивать, ну что с ними поделаешь. Они демонстрируют свою виновность, сорят уликами. Надо быть психопатом, чтобы позволить себя сцапать. Если им захочется нащупать связь, пусть поднимут дела: они найдут тысячи, сотни тысяч желающих расправиться с Барнардом. Но причина-то будет естественная: пищевое отравление. Кого ловить? Никакого преступления… Надо приехать туда пораньше. Оставить машину близко, но не очень. Беспечная прогулка до кафетерия. Но лучше не появляться раньше времени. Если слишком долго там околачиваться, у кого-нибудь может случиться приступ паранойи, и он вызовет полицию. Планирование всегда идет на пользу. Потому, наверное, я так спокоен. Никакого напряжения, обычная езда, нормальная ходьба. Велика важность! Новый день, только и всего.

Движение терпимое. Наверное, большинство психов сидят дома. Вести машину несложно. В этот час легче ехать на запад. Если ехать в другую сторону, то окажешься в автомобильной пробке, да еще солнце в глаза. Поразительная беззаботность. Пропало чувство, что надо опасаться всех машин до единой. Хватает легкой степени бдительности. Едешь себе в правом ряду и пропускаешь помехи справа. Не перестаю удивляться бесшабашности большинства водителей. Немного взаимной предупредительности — и аварийность упала бы на девяносто процентов. Пропусти того, кто справа, от тебя не убудет. Боже, можно подумать, что обогнать всех — вопрос жизни и смерти. Вон как вышивают по трассе, подрезают, не включают поворотник, никак не обозначают свои намерения, сукины дети, то туда, то сюда, через десять полос, вот и аварии, вот и убитые, а тебе-то что, вся эта долбаная улица — твоя собственность, так что вытворяй что тебе вздумается и ни в коем случае не изнуряй себя, не двигай, пожалуйста, рычаг вверх-вниз, я же знаю, какая это трата сил, езжай куда глаза глядят и не сигналь, чертов сукин сын, предупредительность в далеком прошлом, это же маньяки, хочется иногда въехать в такого козла и помчаться дальше, показав им всем средний палец, отправить связку козлов в пекло, черт, мне же надо перестроиться влево, что тебе стоит меня пропустить, козел вонючий, как же я их ненавижу, не замечают, что ли, моего маневра, не понимают, зачем я мигаю, все, никуда не перестраиваюсь, пока меня не пропустят, пусть обгудятся, плевать мне, сколько народу я запер, — вот спасибо; Боже, почему никто не догадался сделать это полчаса назад, мотал я их всех, но и они меня достали, голова кружится, и на этой чертовой улице негде припарковаться, вот дерьмо, а мне-то что, буду ездить взад-вперед, пока не найду место или не привлеку внимание копа; проклятие, на стоянку мне нельзя, слишком рискованно, я должен сесть и уехать, а не торчать посреди стоянки, потому что какой-нибудь засранец поедет не в ту сторону или… ну спасибо, ребятки, удружили, да еще в теньке, на кой мне раскаленная машина, особенно сегодня, а который час, у меня еще целых двадцать минут, вот дерьмо, я весь на нервах из-за этих гребаных водил, пузырек где, черт, он же был при мне, вот он, лучше минутку посидеть и поостыть, перед глазами туман, вот, так-то лучше — нельзя распускаться из-за каких-то козлов, я просто не могу себе этого позволить, акцию не отложить, иначе все коту под хвост, так что расслабься, легко сказать, когда кишки скрутило, где тут сортир, этого еще не хватало, я подохну, надо шевелиться, двигать ногами, нельзя больше тут высиживать, вперед, вот гадство, чуть было не распахнул дверцу, не заметив идущую сзади машину, как сердце-то колотится, прямо глотку затыкает, можно с катушек слететь, а ведь все шло как по маслу, пока те козлы не… ну-ка дыши, спокойно, вдох — выдох…

Так, теперь открываю дверцу, иду себе и никого не трогаю, черт, надо запереть машину. Хорош я буду, если вернусь. а машины след простыл — угнали. Торопиться все равно незачем. Славно так, не спеша. Моцион до кафетерия. Размеренное дыхание, медленная походочка. Будем настороже. Гуляем. Впереди встреча с приятелем, вместе заморить червячка. Велика важность. Тихонько. От пота щиплет глаза. Постоять минутку в тени. Взмок как мышь. Надо же умудриться. Дыши. Медленно… Медленно…

Он стоит в тени здания. Высокого здания, где работают тысячи людей. Оно отбрасывает длинную спасительную тень, дотягивающуюся до цветочных клумб. Человек вытирает платкам пот, но ему очень помог бы прохладный ветерок, без него пот сразу показывается опять. Но по крайней мере уже не катится градом, а всего лишь выступает из пор. Человек разглядывает себя в стекле витрины, чтобы понять, такой ли он мокрый, как ему кажется. Но ему не хочется обращать на себя внимание, так что толком разглядеть себя не удается. Кося глазами на витрину и делая при этом вид, что таращится в небо, он приходит к выводу, что более менее сух. Неужели это так важно? Видимо, да, для него. Он не хочет ничем выделяться и вызывать подозрение. Он по-прежнему контролирует свое дыхание: дышит медленно, изображает спокойствие. Убирает мокрый платок в задний карман и вытирает ладони о боковые карманы. Это крайне важно. Не хватало только, чтобы пузырек выскользнул из потной рут. Колоссальное фиаско! Уже почти пора входить в кафетерий. Несмотря на жару, человек похож на ледяную глыбу. Он заставляет себя повернуться всем телом, хотя бы чуть-чуть, потом поворачивает голову.

Боже, это Барнард. Входит в кафетерий.

Он каменеет. Становится до неузнаваемости неуклюж. Неподвижное изваяние. При этан сердце отчаянно колотится в груди, рвется из клетки на свободу. Мгновение превращается в вечность. Как странно, что люди продолжают ходить, птицы — порхать. Им неведомо, что замерло само время, а его сердце обратилось в лед.

Боже, того и гляди хлопнусь в обморок. Что за чертовщина, надо идти, но ноги такие слабые, что любой шаг грозит падением. Я не потяну. Мне это не под силу. Не ожидал. Дыхание перехватило, все вокруг крутится колесом. Ноги не слушаются, того и гляди вырвет, только бы в штаны не наложить. Непредвиденные осложнения. Мое дело маленькое: плеснуть дряни в его питье — и домой. Тоже мне подвиг. Может, из этого еще и не выйдет ничего. Может, его даже не пронесет. Не знаю, получилась ли у меня культура E.coli. Откуда я знаю, что тестер не врет? На двойную проверку еще можно было бы понадеяться. Дважды одни и те же цифры… более менее. В общем, будем считать, что ошибки нет и культура смертоносная. Все сделано по инструкции. Господи, поскорее внутрь, спрятаться от жары. Вот так, вдоль витрины, за угол, к двери. Сукин сын торчит у салат-бара и в ус не дует. Какие мы забывчивые. Ему плевать, скольким людям он напакостил. Он об этом не думает, хренов бюрократ. Ничего, паскуда, теперь ты немножко поворочаешь мозгами, это будет твоя последняя жратва, какое наслаждение эта прохлада. Холодок в лицо. Вот что мне мешало — жара. Теперь гораздо лучше. Постою немного, отдышусь, а потом к нему, подойду со спины… медленно так, спокойно, уверенно, Господи, неужели я сейчас это сделаю, ну вот, снова ноги и чертово брюхо, вот дерьмо, опять, не могу я этого допустить, не могу позволить этому гаду уйти, не могу, и все, неважно, что мутит, Боже, помоги мне вылить это ему в стакан, осталось всего несколько футов, пузырек наготове, а рука потная, надо было его обернуть, ух, такая дрожь, что ничего не видно, придется держать обеими руками, черт, не могу, не могу… полегче, расслабься, вдох — выдох, вдох — выдох, вот и хорошо, вот он, его стакан, места полно, стакан полупустой, осталось только потянуться и вылить… всего-то, раз — и готово, сделано, теперь бери поднос — и вперед, шевели ногами, шевели, резвее, не дрейфь, только не останавливайся, не оглядывайся, иди к двери, она все ближе, знай иди, нет, не озирайся, вперед, ну вот, теперь толкни — и наружу, в тепло, до чего же здорово, тепло и приятно, ну и дрожь, тебе нужно тепло и движение, только без паники, не бежать, спокойствие, помни, как шел до того, прогулочный шаг, руки в карманах, гуляем, нежимся на солнышке, ох как хорошо, греет до самых косточек, не оглядывайся, двигай башкой, будь естественным, не напрягайся, подставляй лицо солнцу, отлично, ничего не слышно, никакой суматохи, он ничего не заметил, знай накладывал в тарелку траву, а ты гуляй себе, роскошный день, Господи, ну и благодать, такое чувство, что сейчас лопнет грудь, словно меня огрели бейсбольной битой или мне врезал Али, нет, до машины не доползти, придется присесть, опять подкашиваются ноги, во рту пакостно, эй, я же прошел свою машину, ладно-ладно, без паники, развернемся — и назад, кстати взглянем, что там… нет, все путем, все как обычно, давай в машину, черт, не вставить проклятый ключ в замок, ну хорошо, только не торопиться, вот так, медленно открывай дверь, садись в машину и дыши… вдох — выдох, вдох — выдох, молодец, теперь успокойся, не бери в голову, пора ехать, засиживаться нельзя, а то будет подозрительно… боковыми улочками, медленно и осторожно; что такое, ключ не поворачивается только этого не хватало нет он входит ну входи же, поганец; Боже как хорошо уткнуться лбом в руль — может, посидеть так немного с закрытыми глазами и отдышаться, меня так трясет, что ничего не вижу — нет, надо выпрямиться, а то меня увидят скрюченным и решат, что у меня сердечный приступ; побыстрее отсюда смыться; вот дерьмо, ничего не вижу; все в тумане, что со мной ничего страшного не волноваться дышать вот так я вижу куда еду медленно-медленно люди бесятся из-за того что я так тащусь ну и хрен с ними… нет нельзя привлекать внимание сворачиваем на боковую улочку еще несколько кварталов и порядок пристегнуть ремень ну пристегивайся же только бы перед машиной не выскочил какой-нибудь сопляк спасу нет от этих психованных скейтбордистов или кошка иногда им попадает шлея под хвост и они кидаются прямо под колеса пожалуйста никаких детей и кошек никаких птиц господи ничего такого просто доехать до дому отлично в этом квартале много деревьев и мало движения гораздо проще когда солнце не отражается от стекла или металла следи только за стоп-сигналами остановился снова поехал неизменная вежливость всегда проявляй вежливость за рулем что за классная улица настоящее спасение «наверное, они правы, вот бы попробовать» сейчас не до рекламных плакатов только бы добраться живым домой и не отвлекаться на отражения сигналов от витрин.

Ни в коем случае не отвлекаться. Мало ли что может произойти за долю секунды, возможности неисчислимы. Пусть он уже проехал три четверти пути, осталось пересечь всего несколько улиц, не больше десяти, но возможностей для катастрофы по-прежнему миллион. И все же растет уверенность, что он доберется до дому без приключений. Вот он глушит двигатель, но не вылезает, а остается сидеть, глядя сквозь ветровое стекло. Наверное, не уверен, что ноги выдержат его вес, когда он встанет. Прежде чем открыть дверцу, он озирается, чтобы судьба не сыграла с ним напоследок шутку и не швырнула под колеса проезжающего мимо автомобиля, или… кто знает? Улица пуста, но ему приходится опереться о машину, чтобы не упасть, и дождаться, пока прояснится зрение и можно будет пойти, аккуратно переставляя ноги.

Господи! Дорожке нет конца. Почему так далеко до двери? Будто до другого континента. Как дойти до выхода, такого бесконечно далекого? Немыслимо. Но не оставаться же здесь навсегда — самый длинный путь начинается с первого шажка, пора убираться с улицы. Оторваться от машины — и вперед. Одна нога, потом другая, одна — другая, вот так, быстрее не получается, ноги трясутся, что-то не то с вестибулярным аппаратом, соседи решат, что я пьян, если я зашатаюсь, а что они подумают, если шлепнусь, решат небось, что у меня сердечный приступ, и вызовут Службу спасения, нет мне надо сохранять равновесие и идти к двери только не отчаяние на лице неизвестно кто за мной подсматривает надо выглядеть беззаботным как будто это прогулка вот так смотрим по сторонам любуемся деревьями и небом останавливаемся и умиляемся цветку как интересно а грудь так вздымается словно я пробежал пару миль посвистеть что ли или хотя бы надуть щеки будто я свищу пусть подсматривающие воображают что я гуляю и насвистываю наслаждаюсь птичками и цветочками господи иисусе только бы добраться до двери и попасть в дом теперь пот заливает глаза ничего не вижу даже не могу вынуть платок это слишком очевидно делаю вид что чешу голову и заодно вытираю кончиком пальца глаза вот и хорошо теперь я вижу на несколько футов вперед Боже милосердный я все-таки дойду славно-то как ключ в замочную скважину прислониться к двери вроде бы я всегда именно так ее открываю теперь за дверь и захлопнуть ее вот я и дома интересно который теперь час долго ли я отсутствовал не помню во сколько ушел из кафетерия быстрее сесть вот это блаженство сбросить пиджак и галстук нет никаких сил сперва сесть и передохнуть Боже я теряю сознание что это со мной???

Мне лучше, гораздо лучше. Нормально дышу. Ух, красота! Как я вообще дышал с застегнутым воротничком? Неудивительно, что я чуть не вырубился, так и задохнуться недолго. Расстегнул — и сразу стало в миллион раз лучше. Пиджак сниму через минуту или две. До чего приятно свободно дышать. Удивительно, как изменилось ощущение в груди. А ноги по-прежнему дрожат. Дьявол! Почему я не могу встать, черт возьми? Безумие какое-то, ладно, спокойно. Посиди еще минуту-другую. Куда спешить? Спокойно, неторопливо. Хренотень. Еще и трех нет. Кажется, прошли годы. А всего-то пара часов. Он обедает в час дня. Не припомню, как все было. Память отшибло. Как странно. Знаю в точности, что там произошло, но… По крайней мере думаю, что знаю. Может, ошибаюсь? Нет. Как я вышел из кафетерия? Не бегом же? Нет. Как добрался до машины? Не помню. Во всяком случае, приехал. Я дома. Господи, как же меня угораздило? Как я доехал? Не помню, хоть тресни. Хотя кое-что… Мне щипало глаза. Пот. Пять миль, не меньше. Неужели так ничего и не вспомню? Интересно, теперь я смогу встать? Кажется, я весь в поту. Нет, в душ рано. Слишком трясутся ноги. Боже, я дома. Я сделал это. Сделал? Знаю, что сделал, но не мешает проверить пузырек. Хотя бы так… Пусто. Я же знал, что вылил. Значит, дело сделано… и я здесь. Дома. Я приехал домой. Машину не повредил? Никуда не врезался? Ну, это бы запомнилось. Ура! Я дома. Все кончено. Гляди-ка, стою. Ноги в порядке. «Бери свой тюфяк и ступай, сынок». Наверное, завтра ко мне вернется память. Душ. Горячий. Холодный. Долой одежду. Вот это день! Лучший в моей жизни. Не швырять одежду на кровать, аккуратно повесить костюм в шкаф. Все в полном порядке.

И верно, в его полностью упорядоченной жизни все отлично… на данный момент. Наш герой напевает под душем, ноги окрепли, горячая вода снимает усталость, ванную заволакивает пар, зеркало запотевает. В свое время, возможно уже скоро, он постепенно прибавит холодной воды, потом, когда совсем выключит воду, почувствует прилив сил, разотрется полотенцем и выйдет новым человеком, хотя бы ненадолго.

Я не ведаю преград! Трудно поверить, что всего несколько минут назад у меня подкашивались ноги. Я могу вскарабкаться на гору. Нет, я бы запросто на нее взбежал. Как же я хочу есть! Неудивительно, ведь я не обедал. Немедленно утолить голод. Сандвич с ростбифом и пиво — то, что нужно. И огурчик. Язык проглотишь. За едой посмотреть фильм. Позднее можно пойти в ресторан и побаловать себя праздничным ужином. Подумать только, я так и не проверил свою машину. Знаю, она в порядке, но лучше проверить — рисковать незачем. Не знаю, какой тут риск, но опасность кроется в мелочах. Нет, я не стану вызывать подозрений, не буду всю ее ощупывать, а просто медленно обойду: подойду к водительской дверце не спеша, наклонюсь и откр… — нет, лучше сяду и открою бардачок, пошарю немного, выйду и обойду машину с другой стороны… и никто ничего не заметит. Потом вернусь обратно, снова сяду в свое кресло и доем сандвич, подумаешь, и ноги в порядке, совсем не дрожат. Я полон сил. День все длится. Никак не привыкну к выкрутасам времени. День кажется бесконечным. Времени еще вагон. Не день, а чудо. А может, спрятать пузырек, мне не нужна цепь совпадений, вскрывающая происшедшее, хотя что тут вскроешь, а все равно нелишне подстраховаться — вдруг случится невозможное, пузырек обнаружится — вот и улика. Да выкинуть его, только и всего, выкинуть вместе с содержимым, а вдруг мне понадобится еще, ну и глупо — всегда можно приготовить свежую культуру. Что я скажу, если полицейские найдут емкость с отравой в шкафу? Нет, прекрати думать об этом, забудь, никто нигде ничего не станет искать, так что сиди отдыхай, внимай птичкам, «о поговори со мной», нет, спойте мне, зяблики и пересмешники, пойте мне свои звонкие песенки, милые птицы, до чего они прелестны, как чиста ваша колыбельная, под нее сам дьявол задремлет, а против микроба никто не попрет. Как волшебно и поэтично, что трель соловья может разрушить тиранию демонов чем-то невидимым невооруженному глазу. Да, мой взгляд проникает повсюду, я найду тебя везде, демон, мой гнев опустошителен, ты сам не будешь знать, что низвергнут в геенну огненную, тобой созданную, не будешь ведать о моем существовании. Тебе не знакомы мое имя и лицо, ты не знаешь даже девять цифр моего страхового свидетельства и не догадываешься, что некто, кого ты презрительно отверг, стал твоим палачом. О да, я буду торжествовать, а ты будешь грызть землю собственной могилы. Надеюсь, боль твоя будет ужасной: то будет отмщение за многие тысячи несчастных, которым ты причинял невыносимые страдания. Надеюсь, ты будешь молить о пощаде и эта сладкая музыка сольется с трелями моего соловья, прославляющего труд червей, поедающих твой смрадный труп.

Какой славный вечер! Или ночь? Нет, еще вечер, в это время года трудно отличить одно от другого. Который сейчас час? Неважно, на улице много народу, пора уже поесть, нет, лучше попозже, что-то мне не хочется, и будь я проклят, если помню, где побывал, то есть я знаю, где был, но подробностей не помню, хотя помню улицы… значит так: Лоренс, Хоббс, Селби, конечно, но на ней я живу, потому начал не с нее, значит, Селби, Бенкрофт, потом Лоренс, знаю, но еще кусочек улицы — просто «мостик» между Бенкрофт и Лоренс, не цепляйтесь, Соло-Корт, Лоренс, Хоббс, Темпо, Мейн, потом уже Вэлли-Серкл, я обхожу площадь, отлично соображаю, где нахожусь и где побывал, знаю, что вокруг люди, магазины, кафе, бистро, траттории, кафетерии, рестораны, все я знаю, скоро сверну на Гарден, посмотрим, куда я забреду, поесть можно потом, здесь меньше народу, похоже, я давно иду, но не чувствую усталости, здесь потише, меньше машин, суматоха где-то далеко, наверное, деревья поглощают шум, эту часть университетского городка я всегда любил, не скажешь, что крупный университет, больше похоже на пригородную зону, деревья да кустарник, даже тропинки, стоянку не видно, она за холмом, улицу тоже не видно, легкий склон — и уже ничего не видать, кроме деревьев и кустов, ненадолго присяду, вот наслаждение, будь благословен тот, кто решил поставить здесь скамейку, наверное, я быстро шел, похоже на то, и прошел немало, пару миль небось, а то и побольше, сидя чувствуешь усталость в ногах и спине… Дыхание тоже постепенно замедляется, запыхался, наверное… Ничего, немного аэробики полезно для здоровья. Симпатичное местечко. Даже ветерок — легкий, но чувствуется. Особенно на лице, наверное, бросило в пот. Такой упоительный воздух, без аромата цветов, просто чистый, это и называется запахом чистоты и свежести, так освежает, что здесь можно просидеть всю ночь. Кажется, уже поздно, но солнце еще не зашло, я вижу его отблески на верхушках деревьев. Красота! Искры. Нет, блестки. Великолепный закат. Что бы такое съесть? Вдруг засосало под ложечкой. Наверное, нагулял аппетит. Не чувствовал его, пока не присел в этом идиллическом уголке. Здесь можно вообразить, что остального мира не существует. Голод становится все более лютым. Чего мне хочется? Не знаю, все равно чего. Куда выйду, там и поем. Посмотрим. Приятно, прохладно. Бредешь себе и наслаждаешься видами. А Барнарду, наверное, худо. Не может есть. Жена спрашивает, в чем дело, он говорит: желудок, наверное, съел что-то не то. Скорее всего тухлого тунца. Звучит недурно, даже очень. Тухлый Тунец. Класс, повторяем за мной: Тухлый Тунец, Тух-нец. Очень хорошо. Еще раз: Тухлый Тунец. ТУХлый ТУНец. Чем нам грозит Тухлый Тунец? Все вместе: X В О Р Ь Ю. Ему самое место в сборнике невероятных рекордов Рипли: заказал салат и колу, а захворал от Тухлого Тунца…

Он энергично шагает между деревьями, по дорожкам и тропинкам; деревья и кусты, освещаемые вечерний солнцем, отбрасывают длинные тени. Походка его так весела и бодра, он так вдохновенно шествует по густой траве, часто останавливаясь полюбоваться цветами и втянуть чистейший воздух, что не замечает, когда трава сменяется бетоном. Он полностью погружен в свои мысли и в роскошные ощущения, рождаемые ими во всем теле, в легкость шага, в разворот плеч, он скользит сквозь удлиняющиеся тени, чувствует, как они гладят его по щекам, потом вдруг оказывается за столиком посреди тротуара и небрежным жестом заказывает фирменное блюдо, улыбка его широка и добродушна, он откидывается в кресле и потягивает аперитив, и тень его медленно вытягивается на мостовой.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем бактерии начинают действовать, то есть когда он что-то почувствует. Сведения на сей счет отсутствуют. Может, это будет только легкое недомогание. Тяжкий недуг совсем необязателен. Может, мы раз в месяц будем обедать вместе. Вот-вот, это даже лучше. Если его не так уж сильно скрутит, врач не догадается провести анализ на E.coli. Скорее всего выпишет ему маалокс или еще что-нибудь в этом роде. В конце концов спохватится, но сначала это будет просто «неопределенное хроническое состояние». Великолепно! Что это со мной, доктор, я больше не могу, это продолжается уже не один месяц. На работе не продохнуть, отстаю от графика, а через два месяца у меня проверка. Жена, понятно, жалуется. Я должен вовремя отсылать отчеты в Вашингтон, вы не представляете, что значит, когда за вас берутся эти бюрократы, им ничего не объяснишь. Даже если появится кто-то, кому можно попробовать что-то втолковать, это все равно что прибивать к стене студень, и я…

Спокойно, спокойно. Так вы только сделаете хуже. Пройдет какое-то время, и…

Про это я вам и толкую: нет у меня вре…

Прошу вас, мистер Барнард, возьмите себя в руки — легкий нажим на плечи, уверенная улыбка, — у вас сильный стресс, это значительно ухудшает ваше состояние.

Мистер Барнард со вздохом опирается о стол и кивает:

Наверное, вы правы. — Покачивая головой. он глядит в пол, потом поднимает глаза и смотрит на врача с такой грустью и мольбой, что врач невольно вспоминает, что у пациента медицинская страховка, не то возник бы соблазн выписать ему счет (хи-хи).

Вот фамилия врача, к которому я вас направляю. Это аллерголог.

Аллерголог? Ничего не понимаю. — Дрожание головы, перекошенная физиономия. — У меня не в порядке желудок, при чем тут…

Аллергия — хитрая бестия. Она может давать как раз такие симптомы, на которые вы жалуетесь, и я полагаю, что надо попробовать разобраться с этим, прежде чем начинать сложное и неприятное гастроскопическое обследование. И лечение несложное. — Самая обнадеживающая улыбка. — Если это аллергия, то вы просто попьете таблетки. — Ободряющее похлопывание по спине, целительная улыбка. — А пока успокойтесь, расслабьтесь. Позвоните доктору Янсену, как только вернетесь к себе в офис. Договорились? — И внушающий оптимизм удар по плечу.

Теперь даже внешность Барнарда говорит о том, что он подлец. Недуг поедает его, как проказа, забирается ему под кожу, буравит мышцы и сухожилия, ищет пути в самое его нутро, в кости, в костный мозг, в кровь и головной мозг; подобно раку, зарождающемуся в тайниках тела, вредоносные клетки проедают каналы в его скелете, мускулах, тканях, кусают, рвут, поглощают, но не разят насмерть, а пируют, наслаждаясь тем, что причиняют страдания и разрушения.

Барнардвилль в этот вечер будет безрадостным. Папаша, заранее ненавидя вечеринку, явится вместе со своей депрессией на порог, где его тихое приветствие будет поглощено ковром, дети не обратят на него внимания, жена встретит его ворчанием. Вот тебе и родной дом.

Десерт, сэр?

А??? Нет, спасибо. Только счет.

Его лицо озарено счастливой улыбкой. Любой, кто на него взглянет, возрадуется. Он испытывает заслуженное удовлетворение. Встав, он чуть потягивается, расправляет плечи и шествует по направлению к даму.

Пройдет, возможно, много месяцев, прежде чем он узнает, что с ним происходит. Это будет медленный, но неуклонный распад. А может, он постепенно придет в себя, и мы снова пообедаем вместе. Медленное угасание от хронической болезни. Что за красота!

Ты обещал, папа, обещал.

Прости, солнышко, я неважно себя чувствую. В эта выходные мне надо отдохнуть. Как-нибудь в другой раз.

Ты это говорил в прошлый уикенд.

Он умоляюще смотрит на жену, надеясь, что она за него вступится, но та отвечает ему взглядом, полным смятения и тревоги.

Что случилось, Гарри? Ты вдруг так от нас отдалился. Ты не хочешь с нами общаться. Ты…

Это не так, Белинда. Просто я болен вот и… Не знаю, Гарри, как-то мне странно, что ты вдруг заболел и не можешь заниматься семьей, ведь ты за всю жизнь не проболел ни дня. — На грани слез, с дрожью, обхватив плечи руками.

Но Белинда! — Он тянется к ней она отшатывается.

Нет, Гарри, пожалуйста, не трогай меня. Не знаю, чем ты занимаешься, что так «устаешь», но уж точно не нами.

Сколько раз можно повторять, я вынужден задерживаться на работе, потому что не успеваю, у меня нет выбора.

Твой выбор ясен — подальше от семьи, тра-та-та…

(Ну да, дети. Две девочки. Так-так, одной пять, другой шесть, такие миленькие, как две пуговки, или булавочки, или с чем там сравнивают маленьких девочек.)

Обе девочки отступают, головки поникли, глазки опущены, их девчоночьи миры постепенно рушатся: раз за разом вываливается по кирпичику, по штукатурке разбегаются трещины, сыплется пыль; из страдальческих глазок катятся безмолвные слезы, девочки заламывают руки и морщат щечки, они ищут друг у друга поддержки, ибо Небеса и Господь Всемогущий обязательно обрушат на них кару — это они так плохо себя ведут, что мама и папа ссорятся; они еще теснее жмутся друг к другу, отступают все дальше в надежде избежать гнева Господня, но где им помочь дорогим маме с папой, когда те сошлись не на жизнь, а на смерть, и неизвестно, когда этому наступит конец.

…только и всего, Белинда, никаких загадок. Я просто обессилел.

Что не мешает тебе все время «работать».

Сколько тебе повторять, все дело в том. что у меня уходит слишком много времени на самую простую работу, ты даже не представ…

Все понятно. Девочки, собирайтесь.

Хорошо, мамочка.

Чудесные крошки надевают рюкзачки и направляются к двери, старательно огибая своего любимого папочку. Любимый папочка ловит на себе последний отчаянный взгляд жены, везущей детей в Диснейленд.

Ты чувствуешь себя брошенным в ледяной пустыне, Барнард? Ты прощаешься с привилегиями? Тебя терзает та самая система, которую ты увековечиваешь? Из тебя высасывает последние соки то самое чудище, что опирается всеми четырьмя лапами на простое правило: если людей постоянно отпихивать, то у них иссякнут силы бороться за то, что принадлежит им по праву, провозглашенному конгрессом Соединенных Штатов и перечеркнутому раздолбаями вроде тебя. Надолго ли тебя еще хватит — приползать в кабинет, занимать свое место в кирпичном здании, построенном на горе таким, как я? Возможно, совсем скоро система тебя сожрет, потому что ты исчерпал свои силы. О, какая ирония, какая поэзия! Борись, Барнард. Борись, чтобы тебе удавалось вставать по утрам с постели, тащиться в душ, бриться, с грехом пополам напяливать одежку, борись за надежду успеть выпить кофе, приползти на службу, занять свое место в убийственной системе. Может быть, ты ухнешь в яму, которую вырыл для других Увидишь, как твоя ненаглядная жена и милые крошки уйдут из дому навсегда. Представь, как ты будешь названивать ее родителям в надежде услышать от нее хотя бы одно словечко. Соображай. Они едут в Диснейленд, их ждет целый день счастливого визга, а ты будешь через силу корпеть на службе, ты не успеваешь с работой, ее надо было закончить еще на прошлой неделе, а тебе даже приходится таскать бумаги домой… дома тебя ждет работа, Барнард. Поторопись, не упусти шанс отказать очередному ветерану в его законных правах.

Он так воодушевлен бедой мистера Барнарда, что незаметно для самого себя возвращается дамой. Пиджак уже в шкафу, галстук снят, воротничок расстегнут, он развалился в кресле, вооруженный пультом. Телевизор включен? Неизвестно. И неважно: сейчас ничто не может его отвлечь. Пульт только удерживает его в равновесии, помогает сосредоточиться на своих мыслях, и пока он его сжимает, искать чего-либо за пределами себя самого у него нет нужды.

Погоди… вдруг он и впрямь окочурится? Что тогда? Конец всем мукам. Нет! Он не может умереть. Он должен, обязан остаться жить. Чтобы заплатить за всю боль, за все несчастья, которые причинил. Нельзя, чтобы он просто так вышел сухим из воды. Нет, пусть живет дальше. Этого требует справедливость. Должно же существовать хотя бы где-то в этом мире подобие справедливости. Нельзя, чтобы типы вроде Барнарда за здорово живешь срывались с крючка. Почему они вечно выкручиваются, а мы платим за их преступления собственной кровью? Платим, платим и всю жизнь маемся. «Ви-Эй» призвана нам помогать, но вместо помощи придумала систему втаптывания нас в грязь, чтобы мы махнули рукой на попытки добиться положенных нам пособий, а парни вроде Барнарда знай себе это выполняют, наверняка более солидные пособия они дают тем из нас, кого заставили не подавать больше заявлений, и так без конца. Боже, откуда такая жестокость, это похуже мафии или профсоюза водителей грузовиков; мне приходится больше платить за свой хлеб, потому что им в радость убивать людей; то-то и оно, если их не подмажешь, они тебя размажут, им это раз плюнуть, и ничего с ними не поделаешь. Против муниципалитета не попрешь. Но можно попытаться его спалить. Возможно, Барнард всего лишь начало, он будет гореть не сгорая. Боже, не дай ему умереть, пожалуйста, пусть живет долго, не дай ему легко сорваться с крючка… Хотя… ага, так было бы даже лучше. Обеспечь его душе вечные муки. Вдруг адский огонь есть на самом деле, вдруг под самым носом там живительная влага, только до нее ни за что не дотянуться, и будет он страдать, как заставлял страдать тысячи бедняг. Его семья сначала попереживает, но потом успокоится, это как пить дать, жена через пару месяцев снова выскочит замуж и вместе с детьми забудет, что он вообще существовал; что за прелесть — полное крушение надежд, он даже не сможет ее донимать, из него не получится привидения, она и думать о нем забудет, а он не сумеет заделаться призраком, потому что его специальность — мотать нервы инвалидам, подталкивать нас к могиле: вот и прекрасно, что заслужил, то и получи, сколько бы дальше ни врал, вывернуться не выйдет, сколько бы ни пудрил мозги, все напрасно, лежать тебе с песком во рту и кормить червей. Идти ли мне на похороны — вот вопрос. Отдавать ли последний долг, слушать, как какой-нибудь кретин расписывает достоинства безвременно почившего? Нет уж, спасибо. Порок не будет погребен вместе с останками. Отличная мысль: раздобыть список всех инвалидов, над которыми он изгалялся, и разослать им сообщение о его смерти. Хотя это влетит мне в копеечку: тысячи экземпляров, конверты, марки… Глупость, больше ничего. Несерьезно. Хотя помечтать не вредно. Между прочим, сейчас как раз должны кончаться одиннадцатичасовые новости. Он уже, наверное, места себе не находит. Среди ночи побежит блевать. Начнет — не остановится. Доблюется до грыжи. Жена с ума сойдет от волнения, начнет вызывать «скорую», врача, Службу спасения, повезет его в больницу…

Телевизор уже выключен, он беззаботно бредет в спальню, раздевается, аккуратно складывает одежду, принимает горячий душ. Растянувшись в постели, он чувствует наконец, насколько устал, тело сворачивается улиткой, почти растворяется.

Может, позвонить и справиться о его здоровье — нет, это настоящий идиотизм…

Он поворачивается на бок и быстро засыпает. Спит мирно, без сновидений, как сама невинность. Утром он медленно, с наслаждением выплывает из сна и просто лежит на спине, слушая пересмешников и улыбаясь, а потом встает и идет в ванную. Рассудок и тело полны покоя. Самый воздух вокруг него легок и ласков, приветствует его и сулит новый день, новые свершения.

…а что, можно и позвонить, но это не к спеху. Какая разница, немедленно схватить трубку или подождать несколько минут? Ммм, что за дивное утро! Почему бы не прогуляться вокруг квартала?

До чего приятно! Птицы тоже наслаждаются. Вон сколько их на лужайке. Виданное ли дело! Дрозды — непревзойденные клоуны: прыгают себе, потом вдруг суют клюв в землю и достают червячка. Не пойму, как это у них выходит? Видят червяка сквозь землю, что ли? Раз — и готово. Другие птицы клюют что придется, им годятся и зернышки, и все такое прочее. Дрозды — единственные поедатели червей. Ранние пташки. Небось черви в дефиците, вот на них и мало охотников. Как расшумелись нынче утром птицы! Но пересмешники-то какие красавцы! Эй, белка, где твои глаза? Жить надоело? Водитель ее даже не заметил. Проскочила прямо под машиной. Лучше сиди на дереве, так безопаснее. Наверное, тебя спугнула сойка. Ты собиралась разорить ее гнездо? Держись подальше от соек, белочка! Они известные убийцы: заклюют тебя до смерти. Какая странная штука — природа. Роскошное утро, птичий щебет — и сплошное смертоубийство. Быть мелкой тварью опасно для жизни. Но кусты роз красивы, деревья тоже. Иногда она живут по нескольку сот лет. Но против топора она бессильны. Все рано или поздно погибнет. Даже я. Как это произойдет? Неужели совсем недавно а хотел сам уйти из жизни??? Как я мог настолько отчаяться из-за… из-за… в общем, из-за того, что меня достало. Из-за самой жизни. Никаких особенных причин, никаких сбивающих с ног ударов. Жизнь. и только. Бесцельная. Незачем вставать с постели и проживать новый день. Я чувствовал себя трупом. В такое утро это трудно, даже невозможно себе представить. Сейчас жизнь сладка, драгоценна, ее надо ценить, лелеять, проживать. Вот именно, проживать. Жизнь дается для жизни. Как много перемен! Воздух упоителен. Даже звук проезжающих машин не действует на нервы. Чудесный аромат свежескошенной тралы, капельки росы сверкают на солнце. Плывет туман, птицам есть откуда напиться. Прохлада, влага. Ах… Звонить прямо сейчас не надо, времени полно. И время проверять не надо. Когда захочу, тогда и позвоню. Все зависит от меня самого…

«Джек Кремень, захвати ремень». Столько лет работы с компьютерами и понятия не имел, что можно раскопать в Интернете. Слыхал, конечно, но… А оно все тут. Полная анонимность. И не надо менять имен, защищая невинных. Никаких голосовых отличий, остающихся в памяти. Ни тебе полицейских с грабителями, ни агента 007, ни Остина Пауэрса. Как же я тебя люблю, детка! Ты любовь всей моей жизни, мне с тобой так хорошо! Жаль, что тебя не было со мной сегодня утром, тебе бы понравилось. Красивое небо. Не раскаленное, а прохладное, как раз для тебя. Деревья и кустарник в цвету. Всюду цветы и птицы. Может быть, ты их слышала. Они щебетали без передышки. Какое богатство оттенков! А эта сумасшедшая белка! Взяла и проскочила между колесами едущей машины. Ты не поверишь. Ее преследовала сойка — ужас как разоралась, точно с ума сошла. Наверное, белка подобралась к самому ее гнезду. Бедняжка уже не знала, что для нее опаснее: машина или сойка. Погоди, вот закончу проект и побалую тебя. Поставлю компакт «Лувр» и побродим вместе по залам. Мне осталось совсем немного…

Как приятно потянуться! Утро не прошло даром. Который сейчас час? Нет, решил не смотреть на часы не буду. Эта игра не для меня. Когда захочу, тогда и позвоню. Чтобы узнать, что и как. Может быть. Может, он помер по пути на службу, и никто ничего не знает. Во всяком случае, у него на работе могут ничего не знать. Совсем как шайка психованных русских. «Нет» — вот и все, что удается вытянуть из этих уродов. Который час? — «Нет». Где тут сортир? — «Нет». Какой у вас модный галстук! — «Нет». Заладили: Нет! Нет! Нет! От Вашингтона до самого дальнего штата: нет, и все. Где сядешь, там и слезешь. Безумие. Хотя нет, безумие стихийно, а это сознательная, продуманная политика, ее цель — довести до отчаяния. Безумие тут ни при чем, безумные не отвечают за свои поступки. Они не создали чудовище, они сами и есть чудовище. Каждая секунда мучений, каждая разбитая мечта, каждая разрушенная жизнь — воплощение их планов. Они это делали и продолжают делать. Как они не приходят в ужас от самих себя? Как умудряются заводить семьи? Каких детей они плодят? Массовых убийц? Или детишек, отрывающих крылышки мухам? Не понимаю я этот мир. Сколько в нем испорченных, дурных людей, и сколько у них власти! Как так получается? Почему? Многие ли слыхали фамилию Барнард? Это вам не Эйхман. А в чем разница? Оба злодеи. Все прогнило до основания. Эта фамилия известна только таким, как я, одни мы его проклинаем. Люди, обманутые и затравленные этим подлым вредителем, которому нет прощения. Скольких он подтолкнул к самому краю своей жестокостью, сколько несчастных из-за него оказались в психушках и сидят там на скамеечках, ослабев рассудком и роняя слюни, обреченные вечно пребывать в ужасе, созданном Барнардом; их уязвимый рассудок вновь и вновь переживает ужасы войны, но не способен смириться с тем, что правительство, которое они защищали, не просто от них отворачивается, но и мучает их несбыточными надеждами. Все это — изощренная пыточная система, в которой охотно участвует Барнард; многие уже сдались, опустили руки и умерли, многие старались заработать на хлеб для себя и своих семей, надеясь, что в один прекрасный день им дадут то, что давно должны были дать, но и их в конце концов постиг печальный конец. Подлый сукин сын, как можно так поступать с людьми, они не сделали тебе ничего плохого, но ты с удовольствием над ними издеваешься, надеюсь, ад существует и тебя там зажарят, дерьмо, паршивый ублюдок, мне было так хорошо а он подсыпал своей отравы. Сейчас узнаем, как у него делишки.

Офис мистера Барнарда.

Ммм… Можно поговорить с мистером Барнардом?

Он обедает, что ему передать?

Нет-нет, ничего, я перезвоню.

Работает… Обедает… Наверное, ему не так уж плохо… Может, он вполне здоров… Удивительно.

А может, он не ест? Возможно. Сидит на солнышке, откинулся в кресле и не жрет. Или, скажем, засел в сортире. Очень даже может быть. Кто же скажет секретарше: «Я проведу часок на толчке». Я вчера уже говорил, что самое лучшее, если он еще жив. Недаром я за это молился. Да-да, я знаю, так оно и есть. Все получится, я это нутром чувствую. Да-да-да. Благодарю тебя, Господи. Все получится, уже получается, уже срастается. Прямо сейчас. Черт, как хочется есть! Пусть Барнард не жрет, а я могу и хочу. Ха-ха, вот бы сунуть ему под нос селедочку в пряном соусе! Или — вот умора! — устрицы. Серые, свежие, скользкие. Потрясти перед ним устрицами, погреметь. Убийственная идея: телячьи мозги с устрицами, — меня самого того и гляди вывернет. Не увлекаться, что-нибудь попроще: кольца жареных угрей на тарелке. Простенько и со вкусом. Иногда я страшен сам себе. Пломбир с сиропом, вот чего нам не хватает! Нет, сэр, вы слишком жестоки. Не исключено. Но аппетита это мне не испортит. Все время приходится принимать решения. Приготовить что-нибудь дома или куда-нибудь сходить? Все равно мне не сидится. Пройдусь до «Деликатесов». Заодно проветрюсь. Пока еще не жарко. Хорошая мысль, гениальная. Встань и иди.

И вот стряхнул он разочарование и уныние и снова узрел солнечный свет. Не торжество ли — удел такого человека? Разве не победа ждет все дела его?

Горячая пастрама или грудинка? Опять решения. К чему я сейчас больше склонен? Ко всему. Здесь все свежее. Но в наши дни нелишне подстраховаться. Вокруг так и кишит сальмонелла в компании с E.coli. Возьму-ка я сыр и авокадо. Звучит недурно. Потом чай со льдом — и я готов к любым испытаниям дня. Что у нас в программе? Силачей не надо, клоуны — пожалуй. Кажется, это самое то, как говорится, что доктор прописал. Что будет, то и будет, мы все примем благосклонно. Посмотрим. Там будет видно. Все зависит от настроения. От меня самого. Возможно, не полностью, не во всей этой сказке про белого бычка, но поступки — моя епархия. Результаты зависят от множества факторов: здоровья, иммунной системы, стресса — как же без нет? — но никак не от совести. У Барнарда ее нет, как и у всех этих… Не дождетесь. Не стану себя изводить. Буду наслаждаться обедом, погодой, птицами, пчелками и так далее, а если к вечеру появится настроение позвонить, то преспокойно сниму трубку, наберу номер и справлюсь, как поживает наш друг. Все в моих руках. Сейчас они заняты сандвичем, который я намерен съесть, наблюдая за рыжей официанткой. Вот что гениально! Кто первый до этого додумался? Блестяще! Официантки в мини-юбках. Всякий раз, когда она наклоняется у столика… Причем видно немного, трусики и те толком не разглядишь. Но важен именно намек, предвкушение, что она наклонится сильнее. Наслаждение. Вот где истинное объедение! Сандвич, конечно, тоже. Но это поважнее еды. Самая сердцевина дела. Его душа. В конце концов, еда не самое главное. Не для голодающего, конечно. Но есть вещи, рождающие более сильный голод, чем мысли о еде. Когда наешься.

А сандвич хорош. Надо почаще сюда заглядывать. Мне же здесь так нравится, почему я об этом забываю? И чай со льдом здесь отменный, лучше, чем в других местах. Поужинать тоже можно на славу. Может, прийти сюда завтра? И не смотреть на часы! Лично я не раздуваю из этого проблему. Просто время не имеет значения. Звонить, не звонить — мое дело. Еще немного поработаю, дальше видно будет.

…не так-то это просто. Не думал, что возникнут сложности. Мелочь, конечно, но… А может, вот так?..

На сегодня достаточно. Неплохой денек. Сделано немало. Господи, до чего же сладко потянуться…

Будьте добры мистера Барнарда.

Извините, но сегодня ему пришлось уйти раньше времени.

Да? Он будет завтра утром?

Обещал. Но, честно говоря, вид у него был неважный, так что я не уверена.

Понимаю…

Ему что-нибудь передать?

Нет, ничего. Спасибо.

Спасибо, спасибо, миллион благодарностей. Это прозвучало как сладчайшая музыка. «Неважный вид»… Хотел бы я это видеть! Понос? Еще обделается по пути домой. «О да, да! Будем надеяться». И нечего перекладывать вину на бедную собаку. Разумеется, у него есть собака. Все они собачники. Барнард тоже. Здорово, песик, как дела, вот молодец, дай я почешу тебе брюшко… Лучше дай МНЕ почесать брюхо ТЕБЕ, брюхо зверя, сукин ты сын. Если бы кто-нибудь обошелся с твоей собакой так, как ты обходишься с нами, ты бы его прибил на месте. Все эти чудовища из одного теста: обожают своих собак и презирают людей. Лезут из кожи вон, чтобы нам нагадить, испортить нам жизнь, зато их собаки катаются как сыр в масле. Сколько людей мечтают, чтобы с ними так обращались? Миллионы! Миллионы только в одной этой стране, не говоря об остальном мире. Боже, можно сойти с ума, миллионы детей в этой стране ложатся спать на пустой желудок, иногда им даже некуда лечь, а он тратит на своего пса столько, что этих детей целый месяц можно было бы кормить. Черт, какой в этом смысл, брось, махни рукой. Вот бы спросить, что с ним, что за хворь? Хотя не спросишь ведь, не пронесло ли босса, не просидел ли он весь обеденный перерыв на толчке, даже если Барнард невозможная зануда.

Денек как будто снова выдался неплохой. Неужели тот же самый пересмешник? Чем они питаются? Сходить бы в зоомагазин… Зяблики тоже хороши. Если они едят одно и то же, то… Ну, встань и иди.

Горячий душ — чудодейственная штука. Тоже гениальное изобретение. Один из лучших даров цивилизации. Сначала горячий, потом холодный. Летом — всегда, иногда даже зимой. Сильно растереться — и готов. Летом хорошо высохнуть самому. Великолепно, в стиле Тарзана. Душ — водопад, ванна — озеро или река. Осторожно, не то цапнет крокогатор. Это опасно для твоей анатомии. Ха-ха, неплохо получилось: «опасно для анатомии». Да он разгрызет тебя на мелкие кусочки! А над водопадом вечно торчит шпион. Некоторые из «бвана» были не лучше Барнарда. Но туземцы знали, что с Тарзаном шутки плохи. Он никому не давал спуску, сколько львов и носорогов перещекотал своим ножом. Житель пентхауса с лифтом. В Бруклине ему живо дали бы по рукам: сцапали бы за непристойное поведение. Я — Тарзан, ты — судья. Совершенно верно, вы приговариваетесь к двухмесячному тюремному заключению. В следующий раз постарайтесь одеться, как Бо Бруммель. Следующий! Он был первым хиппи — Тарз, поборник мира и любви. Нет, не сейчас, позвоню позже. Времени полно. Вот именно, своя рука владыка. Когда захочу, тогда и наберу его номер: хоть сейчас, хоть позже. Пиратка Дженни… От пересмешников к душу, дальше Тарзан и Дженни. Та еще логика. А что, отличный денек, все логично. Ха-ха, даже бессмыслица. Хорошо, что меня никто не слышит. А я слушаю урчание своего желудка. Давненько я не завтракал в «Деликатесах». Посмотрим газетку. Спокойно. Мне даже можно смотреть на телефон. Но не стану же я весь день на него таращиться. Когда захочу, тогда и позвоню.

Что за воздух! И запах. Пахнет горелой банановой кожурой, как в джунглях у Тарзана. Недурно. Уж не питаются ли птицы банановыми шкурками? Им нравится воздух: вон как надрываются! Воздух разливается по телу, как целительный бальзам. При ходьбе вспоминаешь, что жив. Движения ног, шаги, вверх-вниз, раз-два, сердце бьется, в легкие поступает воздух, организм освобождается от копоти, смога и прочей дряни. Ходьба возвращает к жизни. Хотя организму необходим яд. Без яда хиреешь. Чистый воздух — убийца. Без выхлопных газов мы попадаем замертво. Что значит незагрязненный воздух, кристально чистая вода, абрикосовые косточки? Булочка с копченой лососиной и сливочным сыром? Это не жизнь. Пицца. Яичный рулет. Кофе с молоком. Я предпочитаю цивилизацию. Я цивилизованный человек. Ее продукт. Член. Сторонник. Защитник. Проповедник. Простые экстатические блага цивилизации. Скажем, так: я чувствую солнечное тепло и теплый воздух, чувствую, как ходьба горячит мою кровь, потом я распахиваю двери и радуюсь прохладе, запаху пищи, звону посуды и шуму голосов, внимаю суете и приветствую ее. Привет тебе, цивилизация.

Вы один?

Да, один.

Готовы заказать?

Да. Яичница из двух яиц, яблочный пудинг, булочка с кунжутом, кофе с молоком.

Как сделать яичницу?

Глазастую, с пышными хвостиками, и чтоб смотрела прямо на меня. У вас приятная улыбка.

Спасибо. Сок, фрукты?

Нет, спасибо.

Кофе сразу?

Да, спасибо.

Сейчас подам.

В заголовках ничего нового. А вот и хорошая новость: «Доджеры» снова продули. Три раза подряд, пять игр из семи. Так и знал, что сегодня надо купить газету. Отлично, у них было преимущество, но они его профукали. Чему удивляется ведущий? Это я удивляюсь. Казалось бы, сегодня утром я чувствовал себя так хорошо, как никогда прежде, а сейчас мне еще лучше. Неужели хорошему нет предела? Похоже на то. В определенных рамках. Чувствуешь себя лучше и лучше, потом взрыв? Не слыхал. Без палок в колесах не обойдешься. И пиши пропало. Нельзя сказать «стишком хорошо». Может, это и есть сдвиг по фазе? Уж так тебе хорошо, так хорошо, что едет крыша и ты бессилен это исправить. А вот чувствовать себя хуже и хуже — сколько угодно, здесь нет пределов. Уж так тебе паршиво, а скоро будет и того паршивее. Паршивое устройство. Но иногда удается себя отстоять. Да, и снова на взлет. Ты видишь проблему и знаешь, как за нее взяться. Выходит, жизнь поступает с тобой по-честному. Тебе хреново — и все идет прахом, пока ты совсем не съедешь с катушек. Тебе по кайфу — и все путем. Но смотри не теряй голову. Не позволяй жизни снова утащить тебя на дно. То-то. Люди барахтаются, пихаются, всплывают и опять тонут, то им хорошо, то плохо, потому что они не умеют выявлять в своей жизни проблемы, они — марионетки на веревочке у жизни, а не хозяева собственного существования. В этом их ошибка. Они позволяют жизни поднимать их все выше, и наступает момент, когда остается один путь — вниз. Добро пожаловать в бездну. Черная дыра Калькутты. Зловонная яма. Никакого равновесия. Избегать крайностей. Проблема в чрезмерности. Сбалансированные ответы. Только так. Делать все необходимое для устранения проблемы. Не важно ее происхождение: животное, растительное, минеральное. Жизнь слажена из бесчисленных организмов. Некоторые нарушают равновесие. Большинство из нас немного отклоняются то в одну, то в другую сторону, но это не страшно. А кое-кто пренебрегает всеми границами. В этом все дело. Вот именно. Это нужно исправлять. Кое-кому на роду написано восстанавливать всеобщее равновесие. Они — часть ответа, им положено устранять тех, кто слишком выбивается из рамок. Хирургическим путем. Если пораженная конечность угрожает жизни всего организма, то она подлежит ампутации. Никто не возражает. Любой ценой сохранить жизнь. И она всегда сама об этом позаботится. Никто не просит такой работы, жизнь сама расставляет всех по рабочим местам. Не все соглашаются. Кто знает, многие ли отказываются? Я согласился. Полностью. С головой. Я выполню свой долг перед жизнью.

Ему стало ясно, что он избран для особой миссии, и он начал с радостью исполнять ее. Внимание к этому обстоятельству. Взгляните на разворот его плеч, когда он шествует домой, похлопывая себя по бедру свернутой газетой. Бьющая через край энергия при полном отсутствии чванства. Сама его походка свидетельствует о величайшем смирении. Он входит в дом, бросает на диван газету, смотрит на телефон и качает головой.

Позже. Еще рано. На месте он или нет. ничего не доказывает. Все равно пришлось бы звонить еще раз, а это никуда не годится. Один и тот же голос. Звонящего запомнят. Не вызывать подозрений. Не переходить границу нормального. Оставаться настроенным на высший порядок, управляющий моими действиями. Запамятовал свои прежние мысли. Оправданно? Да, несомненно. Я знал, что это необходимо. Отчаянно необходимо. Как иначе восстановить равновесие, нарушенное одним человеком, причинившим зло стольким людям? Абсолютная оправданность! Насущная необходимость! Никаких угрызений совести. Никакой вины. Делай необходимое. А сейчас??? Не знаю. Что-то изменилось. Толком не знаю, что… как… Чувствую себя по-другому… что-то не так. Но все равно хорошо. И достаточно. Слишком рано выяснять, что происходит в действительности. Только что-то гложет. Как будто что-то готово сорваться с языка. Как будто что-то пытается меня образумить. Нечто мне сообщить. Я чувствую этот запах, этот вкус. Стало легче. С ума сойти! Не сказать, что я чего-то лишился. Наоборот, прибавил. О-о-о… Сумасшествие? Вовсе нет, нормальность. Как это возможно? Как я могу чувствовать себя нормальным? Никогда не было таких мыслей. Нормальный… Что это значит? Но ощущение… правильное. Я в своем уме. Все просто. Ничего выдающегося, ничего странного. В своем уме, и все дела. Страшновато. Не свихнулся ли ты, если чувствуешь себя нормальным? Нормальный. Никогда об этом не думал, а сейчас думаю и не вижу смысла. Почему ощущение собственной нормальности превращает тебя в психа? Ладно, хватит этой тупости. Если толь… «Вебстер», вот кто знает все ответы. Ну-ка, ну-ка, разберемся, «нора», «норка», «норный», скорее на поверхность, а то я сам не знаю, что это значит, «норма», «нормальный»: не больной, ЗДОРОВЫЙ, умственно полноценный, способный предвидеть и оценивать результаты своих действий. Ни слова о том, что чувствовать себя нормальным — значит быть психом. Не пойму, почему это взбрело мне в голову. Как будто что-то упущено. Что?! Посмотрим… конечно, «не истеричный». Вот оно: нормальный — значит не истерик. Я прекрасно предвижу и могу оценивать результаты своих действий. Это точно: еще как могу. На все сто. Без истерики. Ха-ха, животики надорвешь. Тупость какая! Столько времени ломать голову из-за собственной нормальности. Точно мозги набекрень. Но подсказка полезна: без истерики. Тихо. Полная анонимность. Правило номер один: забыть о тщеславии. Убийца. Рвется нечто доказать. Месть. Капкан. Пусть обо мне узнает мир. Истерика. Гибель. Глупость. Непролазный идиотизм. Самопожертвование ради мести. Кажется, начинает брезжить смысл. Ну-ка, ну-ка… вроде полегчало. Все равно мне это неподвластно. Хм… странно. Все странно. Но правильно. Вот и не трожь. Пусть все идет своим чередом. Спешка приводит к истерике. Все придет само. У меня сильное ощущение, что прозрение наступит в свой срок. Самое время засесть за работу. Любимая, пора тебя включить. Немножко потрудиться, потом маленький звоночек. Когда я буду к нему готов.

Боже, как долго я вкалывал, даже плечи и шея затекли. Не шелохнуться… так-так, уже полегчало. Как декомпрессия у подводников. Такое впечатление, что компьютер иногда засасывает меня в себя. Словно я накурился и поплыл… Небольшая потеря ориентировки. Настоящая декомпрессия. Не торопиться выныривать. Постепенно отпускает. Сладко потянуться. Можно подумать, что я спортсмен, а не компьютерщик. Шахматы? Некоторые коллеги предпочитают бег. А я склонен к ходьбе. Когда тороплюсь, сажусь за руль. Ого, сколько времени прошло! Заработался.

Мистера Барнарда, пожалуйста.

Мистера Барнарда нет.

Он скоро вернется?

Боюсь, что нет. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Вряд ли. Мне нужен он сам. Когда вы его ждете?

Мы не знаем. Он в больнице.

В больнице? — Нет-нет, только не петь и не кричать «аллилуйя!» — Что с ним?

Точно неизвестно. Наверное, пищевое отравление.

Как жаль. — Господи, только не хихикать!

Я могу записать вашу просьбу. Вашим делом может заняться другой сотрудник.

Нет, благодарю.

Думаю, он вернется нескоро.

Мое дело может подождать.

Это точно, я могу ждать. Долго, даже бесконечно. Надо было еще спросить, где он отравился. Похоже, в этом пакостном кафетерии? Куда смотрит санитарная инспекция? Давно пора его закрыть. Он может подать на них в суд. Он или его наследники. Наследники и правопреемники. Какой день, какой день… «О, какое прелестное утро», утро, день — мне без разницы, «Доджеры» снова продули, Барнард в больнице. Вернулись счастливые деньки. Полегче, а то соседи всполошатся: что за шум? Для вечеринки рано, еще подумают, что меня убивают. Я сам себе убийца. Восхитительно, невероятно, я не верю собственным ушам. Я надеялся… старался не надеяться, но ничего не мог с собой поделать, думал-думал, но это превосходит все ожидания. Не помню, когда чувствовал себя таким счастливым, когда так ликовал, когда был так же возбужден. Небывалое сочетание воодушевления и умиротворения. Столько трудов, изысканий, подготовка, унизительный страх — но вышло! Все вышло. Ну и молодец же я! Мои старания оказались ненапрасными. Он еще жив, но я знаю, что делаю. Сработало! Бактериальная культура сработала. Я всегда могу это повторить. Возможно, он уже протянул ноги. Сейчас я пущусь в пляс, как грек Зорба, я кручусь, как Зорба. Молодчина! Я получил одобрение, даже утвержден. ДА, ДА, ДА, УТВЕРЖДЕН!!! Лучше присесть и немного передохнуть, от кружения по комнате все вертится в голове. Хватит Зорбы. Всего хватит. Я УТВЕРЖДЕН! Вот оно, именно это я и чувствую, это вертелось на языке, этот вкус я ощущал во рту. Лучше поостыть. Без истерики. Назад, к нормальности. Это благословение. Утвержден. Спокойствие: вдох — выход, вдох — выход. Полегче, полегче… Хорошо. Газета. Никогда не читал комиксов. Вот и хорошо: вдох — выдох. Это стоит отпраздновать. Нет, приди в себя. Газета — хорошая помощница. Бессмысленный лепет. Страница за страницей. Какого черта. Ну и смехота! Я читаю некрологи. Вот не знал, что это так здорово. Сам я ничего подобного не сумел бы написать. Сплошная патока. Раньше не читал. Наверное, это первый признак старения. Наверное, им нравится мнить себя победителями. Так, почитаем еще некрологи… Нет, я весь в нетерпении. Надо бы позвонить в больницу. Позже. Если он умер, мне все равно не скажут. Представляю, чего о нем понапишут. Чем больше гнили, тем больше сиропу. В кокетливой черной рамочке. Может, даже в цвете. Красное поле, синий шрифт. Цветочки и бабочки по углам. Почему не слизняки с пиявками? Нет-нет, о мертвых не говорят плохо. А мы и не говорим, нам довольно его смерти. Холодный надгробный камень. Кто тут упокоился? Ни одного знакомого имени. Всех пережили «любящие» мужья, жены, дети, собачки, киски, кредиторы… Рехнуться можно, сколько людей друг друга любят, если судить по некрологам. А вот попроще. После умершего осталась собака. Кто заплатил за некролог? Американское общество противодействия жестокому обращению с животными. Любящий Фидо. Его собака будет по нему тосковать. А жена, то есть вдова, надо надеяться, радуется. Лучше бы без надгробия, сбросить в яму и забыть. Супруги всегда любят покойных мужей. Скажите пожалуйста! А при жизни? Представляю, как они стоят и смотрят на нет, лежащего в гробу, и твердят: я люблю тебя. «Как трепещет мое сердечко!» Ну а если глубокое, звучное «я люблю тебя» в манере Джеймса Ирла Джонса? Меня пробирает. Жертвенный кретинизм. Женщины, спрыгивающие в могилу. Верность до гробовой доски. Вот это традиция… смертный приговор. Твой муж умер, гори и ты, стерва. Мир сбрендил. Мужья следят за женами даже после смерти. Да, смерть делает бессмертным тиранство. Создает мучеников. Обеляет тиранов. Смерть не уравнивает, разве что приближает. Крупные вложения в смерть. Системы верований. Загробная жизнь. Фокус-покус. Восславим же достоинства этого замечательного человека, бескорыстно растратившего себя ради блага других. Кто-кто, где-где??? Интересно, что ты чувствуешь? Ничего хорошего, наверное. Жить лучше. Слышишь ли ты людской плач? А смех? А удары комьев земли по гробу? Привидения прочь! Умер — так умер. Ну, он, положим, еще нет… пока. Но уже скоро. Можно и не спешить. Больно ли лежать в коме? Кажется, нет. Любопытно. Нет, этого можно не желать. Акт возмездия свершен, и довольно. Жизнь продолжается. И может быть, станет справедливее. Может, ему найдут достойную замену. Ко мне это уже не имеет отношения. Я свободен от него и от мучений. Возможно, мне ничего не скажут. Позвонить нетрудно, но… Непонятно, что заставляет человека быть таким. Причинять другим столько бед. Наверное, ему попросту плевать. А теперь он знает? Узнает ли когда-нибудь? Поймет, когда умрет? Глупости. Если только реинкарнация существует. Как это будет, интересно? Вернется прокаженным? Отбросил копыта человеком, а вернется тележкой для мороженого? Дзинь-ля-ля. Мне — позволено. Что-то уже не сидится. Прогуляться по площади, поглазеть по сторонам, никого не трогая. Внезапная вялость. Сонливость. Откуда, черт возьми??? Задницу от дивана не оторвать. Надо поесть. Это помогает. Есть не хочется, а голоден. Непонятно. Даже думать не хочется о том, чтобы что-то себе приготовить или пойти в ресторан. Лучше околеть с голоду. Черт! Рехнуться. Тяжелые веки. С чего я так устал? Всего минуту назад был полон энергии. Да, неплохо бы… но даже для звонка я чересчур устал. Надо передохнуть. Наплевать. Без разницы. Тьфу, приподнятое настроение, но не подняться с дивана. Тянет вниз. Ноги весят тонну. Боже, прямо как тогда, когда я хотел застрелиться. Нет, совсем иначе. Но ощущение в теле почти такое же. Ни с того ни с сего. Как снег на голову. Но это не депрессия. Просто приступ вялости. Заказать пиццу. Почему бы нет? Через минутку. Это лучше, чем куда-то тащиться. Ага, сейчас позвоню… только не сразу. Дать ему еще часок. Ничего подобного, вовсе я не боюсь узнать, что в действительности происходит. Либо он жив, либо мертв, либо мне скажут, либо нет. Все просто. Не боюсь звонить. Бояться нечего. Господи, велика важность! Умора. Сижу и не могу решиться на дурацкий телефонный звонок. Ну вот, теперь я чувствую, что действительно проголодался.

Пицца «Марио».

Здравствуйте. Я хочу заказать среднюю пиццу плюс чеснок.

Плюс чеснок.

Ага.

Это все? Еще сыру не надо?

Нет, только чеснок.

Кола, пепси?

Нет, одна пицца.

Записано. Куда доставить?

626, Селби-авеню.

Через 20–25 минут.

Отлично.

Уже хорошо. Наверное, я голоднее, чем думал. Поглядываю на часы. Какого черта! Телефон еще в руке.

Больница администрации по делам ветеранов.

Я хочу узнать о состоянии пациента.

Фамилия?

Барнард. Мистер Барнард.

Минутку; пожалуйста… Вы его родственник, сэр?

Нет, просто знакомый.

Мистер Барнард находится в блоке интенсивной терапии.

А как его дела? Я хочу сказать, он…

Это все. что я знаю. сэр. Обратитесь к кому-нибудь из его родственников.

Понимаю. Хорошо. Спасибо.

Всего доброго, сэр.

Значит, реанимация. Недурно. Совсем недурно. Больше ничего не знает. Так даже лучше. Состояние не критическое, не тяжелое, не стабильное — никакое. Хороший признак. Неизвестно, протянет ли ночь. «Если немного повезет, если немного повезет…» И так далее. Позвоню завтра. Или раньше. Посмотрим. Беспокоиться не о чем. Схожу в кафетерий, послушаю разговоры. Там знают, что к чему: Кто-нибудь из его коллег обязательно в курсе дела. Там нет никаких секретов. Возможно, кафетерий закрыт: пищевое отравление. Надо взглянуть. Но лучше там не есть. Ведь он там отравился. Лучше подстраховаться… А вот и пицца.

Что ж, новый день — новый доллар, как гласит поговорка. Как поживает Мэн, так поживает и вся страна. Верно, возразить нечего. Только не сегодня. Ах, сегодня… Вот оно. Что теперь? Встать, пописать, принять душ, потом… там посмотрим. Надо же, они все еще здесь, все еще поют. Денек что надо. Вряд ли я спал. Но чувствую себя свежим. Отлично. Щебет зябликов, полет пересмешников. Мне нравится. «Слушайте пересмешника, слушайте пересмешника и…» Эй, котяра, я вижу, как ты пытаешься подстеречь пересмешника. Берегись, птичка! Я рад, что помог тебе спастись. Твой козырь бит, наглый хищник. До следующего раза. Ага, вот оно: бит — БИТ — блок интенсивной терапии. Вперед! Вперед! Ура «Б», ура «И», ура «Т». А дальше? Спартанцы? Троянцы? Гандоны? Неплохо. Дикие коты? Кошечки? Недостаточно мужественно. Не отступайте. Кошечки! Ну-ну… Или Бритвы? А Горбуны? Вот это мысль! Пеликаны? Не проскандируешь. Я Пеликан БИТ. Пицца мне в глотку! А Гусь? Господи, кому охота учиться в школе, чтобы называться Гусем? Спартанец, Троянец, даже Гандон — еще туда-сюда. Но Гусь?! Не дрейфьте, гусята, надавайте им, это ж калеки! Нашел слою: калеки! Ура, Калеки БИТ! Жаль, сколько я ни кричу, вы меня не видите. Меня никто не видит. Никто не видел, не видит и не увидит. Я кукушка, молчащая в тени ветвей, а не всадник в маске, скачущий в закат. Или в рассвет, зависит от ситуации. Если ночь напролет мочил плохих парней. А под седлом мустанг Тонто. Честный парень, но все равно пусть все будет шито-крыто. Шэдоу знает, а Марго Лейн??? Лучше не надо. Известно, что случилось с Джесси Джеймсом. С Джоном Диллинджером. С Бенни Одно Яйцо. Трагедия на трагедии. Нет, эта киска не уймется, пока не поймает мышку. Почему мне не пришло в голову вот это: Крыса БИТ. Равноправие для крыс! Какое достойное дело — защита прав собак, кошек, лошадей, слонов, орлов, косматых пожирателей орехов и так далее. У каждой твари есть защитник. Даже у человека. А у крысы? За крыс никто не переживает. Клуб «Крыса месяца». Не пойдет. Какая бойкая кошка! Каждый день мозолит глаза, все ищет пропитание, хотя истощением не страдает. И мне пора перекусить. «Прогулка ранним утром по росе…» Не таким уж ранним, но все же утром. Все по расписанию: я привык завтракать здесь. Букет роз постоянному посетителю! Глазастую яичницу с пышными хвостиками, пшеничный тост, кофе с молоком, газету. Да-да, конечно. Andiamo.

Приятный завтрак. Мило провожу время. Замечательный народ: дружные улыбки. Завтра сюда же. Приятный шум действует на меня умиротворяюще. Запахи тоже. И «Доджеры» снова продули! Ест я буду приходить сюда дважды в день, они будут дважды проигрывать? Надо проверить. Хотя и одной игры в день вполне хватит. Иначе они попадут в книгу Гиннеса, а мне этого не надо. Мне надо пройтись по кварталу. Молодцы, Калеки из БИТ. Калеки с боевой песней. Недруги, трепещите! Или Гандоны БИТ. Нет, Калеки лучше. И всем невдомек. Может, даже я ни ухом ни рылом. Вот она, безопасность: полное отсутствие опасности. Мало ли. сколько народу травится ежедневно! У санитарной инспекции опускаются руки. Правительственные комиссии, как всегда, неэффективны. Сколько смертей можно было бы предотвратить в течение года, если бы правительство перестало хлопать ушами? Астрономическое число. Позор! Заведения быстрого питания ломятся от ребятни. Никому и в голову не придет, что к двадцати-тридцати годам они наживут хронические болезни желудка. Нельзя же всю жизнь питаться отравой. Если бы они взялись за эти харчевни, то сэкономили бы миллиарды на медицинских счетах. Хороший доклад — и поехало. Но что толку? Шум, гам, а в конце концов все оказывается в руках у бюрократа вроде Барнарда. Ку-ку, Барни, как ты там, в своей реанимации? Я могу болтаться по городу целый день, но надо возвращаться. Пора за работу. Нагулялся. Хорошо. Работа манит. Домой, как на зов лучшего друга. Подруги. Нет ничего лучше звуков, когда загружается компьютер. Работать, пока можно. Будущее во мраке. Обстоятельства могут помешать работе. Не исключено. В общем, любишь — делай. Тоже недурно. Надо составить список собственных находок. Оформить авторские права, что ли. Но нельзя же из всего делать деньги. Хотя есть такие, кто умеет. Поразительно, как люди умеют зарабатывать. Интересно, это для них наслаждение? Их влечет риск. Наверное. Даже точно. Деньги без риска? Зачем шевелиться? Не любишь — не делай. Очевидная антитеза. Тоже отлично. Какая все-таки чудесная штука — жизнь! Боже, проснуться с песней. Под горячий душ. Прогуляться по прекрасной погоде. Красивая улица, гармония кошек и птиц. Ага. Главное, чтобы птицы не мешкали. Работа помогает забыться. Как можно отрицать существование Бога? Безумие. Божественный порядок — сама очевидность. Может быть. Возможно, он дан в ощущениях. Но он неизбежен и неумолим. А впрочем, все суета. Вперед, вперед! Ура «К», ура «А», ура «Л», ура «Е», ура «К», ура «И»!!! КА-ЛЕ-КИ! КА-ЛЕ-КИ! В БОЙ! В БОЙ! В БОЙ! Смерть или позор. Не уступать врагу. Мы — Калеки, мы — навсегда! Вперед и выше. Потрясающе!!!

Я заглядываю ему в глаза, прислушиваюсь к его сердцу и не нахожу за ним греха. Некоторые не согласятся со многими его речами, тем более делами, я же не вижу в нем ничего дурного. Я его не сужу. Он ходит, наслаждается свежестью утра, возвращается домой, садится работать за компьютер и скоро погружается в решение задач и в ответы на вопросы, которые ставит перед ним работа этим чудесным утром. Он будет работать, пока не надумает остановиться; он позвонит в больницу, когда сочтет, что пора. Все зависит от него самого.

Надо же, почти три. Tempus действительно fugit. Снова проголодался. Надо больше себя баловать. С другой стороны, невозможно находиться одновременно в двух местах. Пора утолить голод. Обедать поздно. Можно подождать пару часиков и устроить себе ранний ужин. Что полезнее: поздний обед или ранний ужин? Сейчас запущу поиск в Интернете. В голове по прежнему работа. Посмотреть бы мультики про Багс Банни, то есть убить полчаса на то, чтобы убедиться, что их теперь не показывают. Звонить прямо сейчас неумно. Не знаю. Подожди. Узнать новые сведения. Когда ни позвонишь, сведения будут новые. И старые. Позвоните завтра. Из головы не выходит обед. Все-таки есть хочется.

Больница «Ви-Эй», справки о пациентах.

Я хочу узнать, как здоровье мистера Барнарда.

Подождите минуточку… Простите, сэр, Барнард в списках отсутствует.

Неужели? Вчера он находился в БИТ. — (Ку-ку!)

Мне очень жаль, сэр. Эта фамилия в списке больных отсутствует. Попробуйте обратиться к его семейному врачу.

Попробую. Спасибо.

Спокойно. Без лишнего возбуждения. Может, ему полегчало и его отправили домой. Или перевели в другую больницу, или она ошиблась, не нашла фамилию. Мало ли что. Причин волноваться нет. Спокойствие. Сходить в кафетерий, послушать разговоры. Это вряд ли. Все уже пообедали. До завтра. (В бой, в бой, в бой! БИТ! БИТ! БИТ!) Наведаться в больницу? Что?! А анонимность? Сейчас… ха-ха, ясное дело, некрологи. После него остался Калека, любимый пес, севший у могилы и не пожелавший уйти. Он не обращал внимания на еду и воду, которые ему предлагали. Растянувшись на могильном холмике, он скулил и слабел день ото дня. Иногда он выл на луну, иногда умолкал, словно в надежде, что из свежей могилы донесется голос любимого хозяина. Окончательно ослабев без еды и питья, он уже не мог сопротивляться и позволил себя унести. Но тридцать футов до фургона оказались непреодолимыми: он испустил дух прямо на руках у сердобольных людей. Калека был единственным, кто присутствовал на его похоронах. Ходят слухи о праздновании его кончины в различных общественных местах, включая парки, коммунальные центры и ветеранские организации. И повсюду была минута молчания в память о Калеке. Ура «К», ура «А», ура «Л» и так далее, и дайте мне помочиться на его могилу… Спокойствие. Его рано хоронить. Ты же не знаешь, что произошло на самом деле. Лучше дыхательная гимнастика: вдох — выдох, вдох — выдох. Без истерики. Она приводит к трагическим ошибкам. Вот так. Лучше, хоть и не совсем. Вдох — выдох. В больницу не ездить. В вечерней газете еще ничего не будет. Может, он здоров как бык и выгуливает своего Калеку. Новости? Не исключено. Они всегда рассказывают о пищевых отравлениях. Они это обожают. Приводят подробности. Миллионы смертей за год. Так-так… Лучше местный канал. Четыре дорожных происшествия? Вот это да! Нет, это другая машина. Нет, вы только посмотрите! Какой ужас. Сколько насилия. Отвратительно. Неужели они считают, что люди больше ничем не интересуются? Битые машины на дорогах, пневматические орудия спасателей, вот пьяные водители сбивают пешеходов, вот полицейские колотят демонстрантов, люди стреляют друг в друга, дети палят в друзей из отцовского оружия, вечно одно и го же… Не может быть, чтобы в городе больше ничего не происходило. Дайте немного передохнуть! Наверняка бывают и позитивные события, достойные внимания. Вот, например, старушка в теннисных тапочках. Чем она нынче занята? Кормит в парке голубей? Сыплет им яд? Отстреливает питбулей? Это как если бы человек укусил собаку. А как там сам лучший друг человека? Не пересек ли он всю страну в поисках хозяев? Не потерялся ли в Нью-Хемпшире, чтобы найтись в Мехико? Остается гадать, как он не попал в котел в Тихуане. А собачка, спасшая киску, или еще что-нибудь в том же роде? Нет, на голодный желудок это несъедобно, Выключить и снова обрести покой. Хватит убийств и увечий. И быстрее на воздух. В ресторан «Пит». Звучит заманчиво. Подыхаю с голоду. Телячья отбивная и linguine с моллюсками. Не знаю. С этим добром надо бы поосторожнее — окружающая среда здорово загрязнена. Ладно, приду и разберусь, к чему лежит душа. Только не ждать новостей в вечерней газете. Скорее в утренней. Утро получится рождественским. Остается вывесить носок для подарков и запеть гимн. Что поделать, на завтрак я не одеваюсь Санта-Клаусом. Так не соблюдешь анонимность, особенно в это время года. Но никто не мешает мне заказать баклажаны с сыром пармезан. Давненько я себя не баловал. Но сначала овощной суп minestrone. Тоже приятно. С голодухи.

Столько работы, столько поиска вглубь и вширь, такая беззаветная трата собственного времени, такая самоотверженность — и вот теперь, когда результат еще неизвестен, он проживает каждый день так, словно то последний день в его прежней жизни и первый — в новой; каждое мгновение, каждый удар сердца, каждый вздох — праздник. О да, поневоле признаю, что трепещу перед его целеустремленностью, его способностью соблюдать тончайшее равновесие. Еще один превосходно прожитый день.

Как обычно, сэр? Глазастая яичница с пышными хвостиками?

Пока что работало, зачем же менять?

Работало?

Я до сих пор жив.

Понятно. Сейчас принесу вам кофе с молоком.

Спасибо.

Лучше не тянуть и не бродить вокруг да около, а сходу впиться в глотку. Раз два — и «бинго»! Вот оно, черным по белому. Я не верю своим глазам и «Б» и «А», и «Р», и «Н», и «А», и «Р», и «Д»… Милейший Барнард! Ах, Барнард, ты настоящий убийца. Или убиенный? Вот здорово! Сработало. Действительно сработало…

Кофе с молоком, сэр. Какое у вас нынче утром хорошее настроение!

А что, заметно?

Еще как. Того и гляди запрыгаете. Смотрите не облейтесь кофе.

Постараюсь.

Не иначе, ваши акции подскочили на бирже.

Гораздо, гораздо лучше.

Такая радость, что ради нее и умереть не жалко?

Совершенно верно.

Сейчас принесу яичницу.

Срочно успокоиться. Подождать с праздником до дому. Не надо привлекать всеобщее внимание. Так что знай жуй и молчи. Все как обычно, никаких отклонений. Полная анонимность. Это важно, об этом нельзя забывать. Между мной и этим делом нет никакой связи. Подумаешь, пищевое отравление. Никогда не догадаются, что есть виноватый. Ну, проверят кафетерий. Интересно, что они сделают, когда не найдут никаких следов? Станут выяснять, есть ли другие кажется странным, что заболел всего одни. Надо было плеснуть немного в блюда салат-бара. Слегка бы еще парочка посетителей, и никаких подозрений, значит, в Барнарда никто не метил. Случайная жертва. Кафетерию крышка. Несколько трупов? Нет, не могу. Одно дело — Барнард, другое — невинные люди. С трудом сижу спокойно. Завтрак окончен. Обычные чаевые. Никаких зацепок. Даже если они решат, что это преднамеренно. Он ведь не знает — не знал. — скольким людям нагадил. Нельзя же проверять тысячи граждан.

Простите, сэр, мое имя Горацио Кью Пинкертон, я расследую причины смерти некоего Гарри Барнарда.

Гарри Барнарда?

Да. Он работал в Администрации по делам ветеранов, отдел пособий.

А разве он умер?

Да, сэр, он скончался. Полностью, абсолютно, даже, если можно так выразиться, безвозвратно.

О-о…

Значит, вы не осведомлены о его смерти?

Я даже не знал, что он болен.

Да, болен. То есть болел. Раньше.

Ну да, понятно…

Такая утрата. В самом расцвете сил. Трагедия.

Семья, наверно, убита горем.

Нет. Жена с детьми отправились в Диснейленд. Или в Диснейуорлд.

О-о-о…

А вот его пес, Калека, в трауре. Не ест с тех пор, как его увезли в больницу. Гарри Барнарда, а не пса.

Понимаю.

Спасибо, сэр, вы нам очень помогли.

Пожалуйста, я с удовольствием.

Удовольствие, удовольствие, удовольствие. «У», «Д», «О» и так далее. Пора уносить отсюда ноги. Проверим… Все как обычно: подняться со своего места, оставить чаевые. Прекрасно. Улыбочка кассиру…

Всего хорошего.

Спасибо, сэр. И вам того же.

До чего же хорошо снаружи! Прочь, прочь! Того и гляди пущусь посреди улицы в пляс. Не знал, что такое бывает. Избыток сил! Сейчас заору во все горло. Ничего, справлюсь. Все в порядке. Без шума. Ничего никому не скажу. И не сказал бы напрямую. Разве что намеком. В себе этого не удержать. Не потому ли многие признаются? Не из-за угрызений совести, а из желания хотя бы с кем-то поделиться. Рассказать, как ты все спланировал, осуществил, чего добился. Непреодолимая потребность. Не сознаться, а просто поговорить. Должны же существовать какие-то безопасные способы. Сходить в бар, еще куда-нибудь. Приклеить усы. Надеть очки в роговой оправе. По-другому причесаться. И вывалить все первому встречному. Никто, конечно, не поверит. А потом, когда услышат об этом в новостях, все равно не смогут связать меня с Барнардом. Шагай, дыши. Вдох — выдох. Дыши молча, не произноси ни слова. Один Калека… Какая отличная мысль! Единственное неравнодушное существо. Тоже способ облегчить душу. Вдруг он поймет мои слова? Или почует нюхом? Нападение собаки на человека. Так я попаду в выпуск новостей. Меня покажут по телевизору. Но мне этого не надо. Боже, это становится невыносимо. Я вот-вот взорвусь. Скорее уменьшить давление. Вдох — выдох. Прыгнуть бы в высоту или в длину, покрутиться на месте. Ничего, вот доберусь до дому, там и попробую. В трико. Пируэт. А пока ускорить шаг. Не тащиться, как черепаха. Я хожу кругами. Во рту сухо. Где я??? Далековато от дома. Кажется, я бежал. Как устали ноги! Забыть о прыжках и остальной ерунде. Какого черта, надо посидеть здесь хоть минуту. Во рту пересохло.

Добро пожаловать, чего желаете?

Не знаю, выпить чего-нибудь.

Виски с содовой… Еще содовой?

Годится.

Гуляете?

Вроде того… Можно сказать и так.

Сейчас самое время. Днем такая жара. Прошу. Как булькают ледяные кубики. Хорошая музыка.

Да уж, лучше не придумаешь. Холодно и мокра.

Вы не из тех, кто выпивает, как я погляжу.

Кто выпивает? Нет, я не из этих.

Так я и подумал.

Правда?

Я уже больше двадцати лет стою за стойкой. Те, кто приходит в бар до полудня, выглядят совсем по-другому.

По-другому? И как же?

Похмельного распознаешь за милю. А у вас просто жажда.

Верно, жажда. Пошел прогуляться после завтрака и не рассчитал силы.

Со мной тоже иногда бывает. Задумаешься и забредешь неведомо куда.

Вот-вот, неведомо куда… Я вспоминал книгу, которую читаю. Очень увлекательно. Про человека, которому надо кое-кого убить и сделать так, чтобы это выглядело как естественная смерть.

Это про ЦРУ?

Наверное Не знаю. Нет, про обыкновенного человека.

Это месть?

Не совсем. Просто убийство. В наказание за горе, причиняемое людям.

Понял, убийство из милосердия.

Ну можно отнестись к этому и так. Пожалуй. Одним словом, он выясняет, как сварганить бактерии E.coli и сальмонеллы и отравить его питье.

Серьезно? Как же это у него получается?

Так и получается, на работе В общем, он работает в лаборатории, в школьной лаборатории. Конечно, он чрезвычайно осторожен. Запечатанные емкости, когда рядом нет учеников.

Совсем просто, да?

Ну да. То есть так сказано в книге.

Занятно. И он выливает эту гадость тому типу в кофе?

Да. Он знает, где тот обедает, подходит к нему со спины и выливает. Всего чуть-чуть — и готово.

И ему удается выйти сухим из воды? Ведь его обидчик отправился на тот свет?

Прямиком туда. Но никто не знает, с какой радости. Заболел и помер.

Наверное, потом убийца совершает ошибку: идет на похороны или еще что-нибудь, и его кто-то замечает. Или так: отрава попадает ему на руки и он сам погибает. Угадал?

Нет. По крайней мере пока. Я еще не дочитал до конца. Герой все еще жив. Его еще не раскрыли.

Сколько веревочке ни виться… Докуда вы дочитали?

Примерно до середины.

Значит, у него еще много времени, чтобы наделать глупостей. Обычно все прокалываются на мелочах, которых не замечают. Сами знаете, как это бывает. Успех ударяет в голову, они становятся беспечными, связываются с женщинами. Отсюда рукой подать до провала. В кино от баб одни неприятности.

Пока что женщина не появилась… я о книге.

Тот, которого отравили, настоящая сволочь?

Хуже не бывает. Стольким людям напакостил!

А как он пакостил? Он что, Шейлок?

Какой Шейлок?

Ну, ростовщик.

Нет, тут другое. Он из «Вн-Эй». Портил жизнь тысячам ветеранов, отказывал им в пособии. Ужасный тип. Сразу начинаешь его ненавидеть.

Это точно, много гадов, которых хочется удавить. Рад слышать, что кто-то написал про них книжку.

Я тоже. Скоро дочитаю ее до конца.

Расскажете, чем все кончится. Вам повторить?

Что? Нет. Достаточно. Еще до дому надо добраться.

Конечно. Всего доброго.

И вам.

Ну вот, полквартала — и я дома. Чего только не приходится выслушивать барменам… Мы с ним никогда больше не увидимся. Даже если у него возникнут подозрения. Подумаешь, книжка. Пусть проверят. Никакой связи. Никаких угрызений совести. Ощущение сделанного дела. И почему это обязательно надо было с кем-нибудь поделиться? А все «эго». Все дело в нем. Сплошное «эго». Не сознаваться, а хвастаться. Священники не знают, кто им исповедуется. Они не видят кающегося. Священнику можно все рассказать без опаски. Нет, глупости. Им нет веры. Что им, что политикам. Вода. До чего же здорово! Никогда не испытывал такой жажды. Нет настроения работать. Снова откуда-то появилось чувство беспокойства. Но с прежним не сравнить. Наверное, прогулка сделала свое дело. Странное ощущение… как спущенный мячик. Но у меня все в порядке. Не знаю, чем заняться. Надо куда-то себя девать. Посмотреть кино? Нет, как-то не привлекает. Не будит мысль. Или составить план. Вот то, что надо. Все вроде бы кончено, и это мне не нравится. Чувство потери, чего-то не хватает. Опустошение в конце пути. Не соображу, что с собой делать. Попробуем разобраться. Два месяца вся моя энергия была направлена на Барнарда, и вот теперь все закончено. Но дверь не заперта наглухо, она лишь прикрыта. Да нет же, все кончено. Эта история осталась в прошлом. Заниматься больше нечем. Его не стало. Не надо о нем думать. Он больше никому не сумеет навредить. Это хорошо. Очень хорошо. Сколько ветеранов обрадуются, когда узнают, что он подох. Вот бы пригласить их поужинать и выложить им все. Видеть их лица, улыбки до ушей. Слушать шутки. Поздравления. Рассказы про Барнарда… как этот сукин сын сделал то или это… Удовлетворение. Вот чего мне не хватает. Удовлетворение придет, когда дверь захлопнется. Ты стараешься изо всех сил. чтобы чего-то достичь, добиваешься успеха — и в тот же миг твоя жизнь теряет смысл. Словно тебя уволили, подарив на память часы. Что ж, люди живут, потом уходят на пенсию. Теперь моя жизнь не бессмысленна Нет. это безумие. На похоронах толпятся люди. Но кто обратит на меня внимание? Там будет много чужих. Родственники не знакомы с коллегами. Траурное уныние, ни с кем не заговаривать. Можно приклеить густые усы. Напялить парик. Кто меня… опять бред. Ни малейшей связи. Парик и усы. Безумие. Ничего не стоит проверить места, где дают напрокат театральные аксессуары. Пищевое отравление. Что может быть подозрительнее парика и усов? Просто проводить в последний путь бесценного усопшего. Не оставлять роспись в книге. Книга мертвых. Мертвец. Вот оно: Барнард — мертвец. Никакой не бесценный усопший, не безвременно ушедший. Труп, вот кто он. Проще некуда: Барнард — труп. Обойдемся без эвфемизмов: я очень рад, что ты сдох, подонок. Хочу полюбоваться тобой в гробу. Бедный Барнард. Я был с ним хорошо знаком, Горацио. На поминальный ужин прошу пожаловать в отель «Калифорния». Да, это вам не короткий отпуск. Смерть — само постоянство. Смерть. Кончено. Тушим свет. Занавес. Без выходов на «бис». Бедные безутешные близкие. Не скули, друг Калека. Моя мамаша произвела на свет после меня еще четверых: Ини, Мени, Мини и Джека. Джека? А Мо? Мо был нежеланным сыном. Лучше не пускать Калеку на кладбище. Ничего страшного. Беспокоиться незачем. Побыть здесь еще несколько минут и уйти. Поесть можно позже. Я не голоден. В желудке пусто, но это не голод. Просто опять вялость. Еле передвигаю ноги. Опять сам не свой. Смехота. Мне не повредит чашечка кофе. Или мороженое. Сам не знаю, чего мне хочется. Ну и черт с ним. Пойду, и все. И вовсе это не глупо. Поджигатели всегда приходят посмотреть на пожар. Им там нравится. А мне не нравится Барнард, и я не поджигатель. Пора двигаться. Пошли, приятель.

Чудесный вечер. Целительный ветерок. В такой вечер хорошо проехаться с поднятым верхом. Или с опущенными стеклами. Наслаждение. Надеюсь, проблемы с парковкой не возникнет. Жаль, не подумал об этом заранее. А если весь народ после работы попер туда? Посмотрим. Припаркуюсь так, чтобы было недалеко пешком. Все равно как прощание матери с младшим ребенком. Расфокусировка. Похоже. Но ничего ужасного. Вроде как заблудился. Столько месяцев был при деле, а теперь осталась одна работа. Муравьиное копошение. Одолеть хандру и устремиться в ночь. Ощущение скорости при опущенных стеклах. Шум. Ветер в лицо. Лучше остановиться здесь, неподалеку. Ближе может не оказаться места. Так… Красивые деревья. Старикан дуб. Как он шумит листвой! Уж не пытается ли он меня остановить? Возможно, я совершаю ошибку Кто знает. Стоянки забиты. Неужели все эти люди приехали проститься с ним? Но и с ним — немало, я уверен. Настоящая мертвецкая. «БАРНАРД. Зал „С“». Сюда… Много народу, так я и думал. Войти с удрученным видом, свесить голову. Никому не смотреть в глаза. Не общаться. Не замирать на месте. Как бы ко мне не подошли… Ни знакомых лиц, ни голосов… По телефону? Вряд ли. Спокойствие. Пробиться вперед. Неплохой гробик Ишь как сияет. Внутри, надо думать, тесновато. В зале прохладно, но мне жарко. Я на минутку. Вот и хорошо. Полегчало. Бывает и хуже. Никакой истерики. Здесь нет знакомых. Подойти взглянуть. Вот он, мертвый. Мертвее не бывает. Он самый, Барнард. Был и весь вышел. Готов. Упокоился. Отправился на небеса. Вид неважнецкий. Тук-тук, есть здесь кто-нибудь? Ты теперь труп трупом, Барни. Надо посторониться, пусть и другие полюбуются. Сейчас, минуточку. Вдруг он мне подмигнет? Вдруг все это шутка? Как подпрыгнет, как запоет: «Я в раю, я в раю…» Если ты в раю, значит, что-то испортилось. Сплошная насмешка. Крапленая колода. Не стоять на месте. Другие тоже хотят посмотреть. Отодвинуться, не мешать. Я его по-прежнему вижу. Только бы не смылся. Никуда тебе не деться, Барни, это тебе не Хэллоуин. Нет, ты труп. Хорошо бы все произнесли хором: «ТРУП», мое любимое словечко. Я не дышу, но воздух входит и выходит. Надо и мне уходить. Как бы кто-нибудь не…

Вы давно знали Гарри?

Ммм… — (Гарри? Что???) — несколько лет. По работе.

А мы с ним десять лет соседствовали. Славный был человек. Чудесный семьянин. Прелестные дети. Такая трагедия!

Да. — (Вой старины Калеки.) — Кошмар. Я толком не знаю, как это произошло. Я был в отпуске.

Понятно. Говорю же, трагедия. Так неожиданно! Пару дней назад вернулся с работы больным, похоже было на пищевое отравление. И внезапно умер. Невероятно!

Никогда не знаешь, что случится через минуту.

Вот именно. Человек полон сил и здоровья, и вдруг…

Когда настает наше время, мы бессильны.

Ни дня не проболел. Ни разу в жизни не пропуская работу по болезни. И вот так, не пойми отчего расстался с жизнью.

Это превыше нашего разумения.

Верно. Простите, здесь Максвелл. Мне надо с ним поговорить. Было очень приятно.

И мне.

Еще как приятно! Современная трагедия. Цена сохранения нашей цивилизации. Жизнь слишком стремительна. Еду торопятся вырастить, торопятся приготовить, торопятся проглотить, вот время от времени и происходит сбой. Не успеешь глазом моргнуть — пищевое отравление! Безобразие! Не пора ли решить эту проблему? Устроить тщательную проверку всех этих клоак. Кто знает, сколько времени на мясе пируют мухи? Зараза въедается в разделочные доски, в раковины, в полы, в стены, в посуду — всюду кишат бактерии. Масса возможностей заболеть. Я вам говорю, это преступная халатность. За год тысячи людей умирают от отравлений, и никого это не волнует. Все шито-крыто. Как же, большой бизнес. Все, что их заботит, — это прибыль. Мы для них бессловесный скот, жвачные, потребители. Но если они и впредь будут убивать нас пачками, то останутся совсем без клиентов. Надо завалить письмами наших конгрессменов, газеты, телевидение, радиостанции, организовать поток писем, чтобы все знали о происходящем, чтобы поняли: мы не станем больше этого терпеть, мы требуем решительных мер, чтобы можно было спокойно перекусить, не опасаясь за свою жизнь. Взгляните на этого человека, погубленного в расцвете лет чьей-то небрежностью. Взгляните на его безутешную вдову, на осиротевших ребятишек, на верного пса Калеку — он уже три дня не ест и готов отправиться следом за любимым хозяином. Это не шутки, вы сильно рискуете, когда ходите обедать в закусочные. Наверное, лучше, как встарь, приносить на работу свертки и термос. Неудобно, конечно, зато безопасно. Совершенно… ах, как же хорошо на воздухе! А там даже воздух пропах мертвечиной. Кроме шуток. Тяжелая атмосфера. Но главное — он мертв. Плоть, обращающаяся в прах. Мне здорово полегчало. Это не фантазия, а реальность смерти. Возможно, тот, кто его сменит, окажется таким же гадом, но сам он уже никому не причинит вреда. Боже, какое это мощное чувство — чувство исполненного долга! Свершение, подобное крупному инженерному проекту. Решение трудной проблемы. Но есть и отличия. Никакой теоретической отвлеченности. Задача сугубо конкретна, действия и их результат — тоже. Инженерные проекты интересны, захватывающи, рискованны, сулят небывалые находки. Широкий размах. А это… это уже делалось столько раз, что не счесть. Адам и Ева, Каик и Авель. Начали в глубокой древности и продолжаем до сих пор. Я вступил в старинное братство. Я убил человека. Применил всю свою изобретательность, знания, отвагу и собственными руками убил человека. Не нажимал курок, не поливал все вокруг пулями, а обошелся без пуль. Не убрал, не устранил, не прикончил, а попросту убил, стоя с ним лицом к лицу. Убийство без эвфемизмов, без посредников. Точно так же, как, стоя сейчас перед зеркалом, я смотрю самому себе в глаза, я, глядя на него, сделал все необходимое, чтобы оборвать его жизнь. Взял и убил сукина сына. Я не смотрел ему в глаза, когда он умирал, не предупредил, что лишаю его жизни, но это и не нужно, достаточно знать, что он мертв и не сможет больше творить зло. Никогда! Он упакован надежно и не восстанет из гроба. Истинное постоянство. Каждой вещи свое место. Завтра утром он будет там же, где лежит сегодня. Наверное, его подгримировали. Сходить и взглянуть на него завтра? Не слишком удачная идея. Кто-нибудь заметит, что я был там и накануне. Например, его сосед, с которым я разговаривал сегодня. Забыть. Все! Внезапное утомление. Голод. Сделать себе сандвич, что ли.

И снова он забывается невинным сном. Легкая улыбка на лице, расслабленное тело. Он проснется, и будет новый день. Сейчас ему неизвестно, что сулит завтра. Это будет еще один день в его жизни, и он проживет его так, как проживет. Все зависит от него самого.

Ох, ну и усталость… Как ярко светит солнце… проспал всю ночь… который час… спал почти девять часов, странно, должен был отдохнуть, откуда такая вялость… поползу в ванную… глаза норовят закрыться… гляди, куда мочишься… ну и зевота… свет слепит глаза… совсем свихнулся, сейчас возьму и снова залягу. С чего бы это? Заболел? Подхватил вирус? Лучшее лекарство — душ. Сейчас порву рот зевотой. Ничего, надеюсь, под душем не захлебнусь. Но и в душе можно помереть: буду зевать и поскользнусь. Расшибу себе башку. Идиотская смерть. Поесть, похлебать кофе. Должен быть способ проснуться. Что за слабость, что за пустота… Одеться и то нет сил. Такими зевками недолго вывихнуть себе челюсть. Непонятно, откуда взялась эта усталость прямо с утра. Нет, больше я не лягу. Ни за что. Мне поможет кофе. И еда. Хорошее средство — пройтись до «Деликатесов»… Не знаю. Подумать об этом и то невмоготу. Нет, дома я ничего себе не приготовлю, как пить дать. Черт, глаза даже слезятся от зевоты. Поехать в «Деликатесы» на машине. Только дурак поедет на машине всего за два квартала. Непристойность какая-то. Но по-другому мне туда не попасть. Не попаду — не поем. А поесть необходимо, я чувствую. Может, в этом все дело. Какие-нибудь пятна на солнце или еще что. Не знаю. Иногда встаешь весь разбитый. Лютый голод. Весь развинченный. Разобранный на части. А накануне вечером — такая твердость, такая целостность. Не пойму. Десять часов назад я был легким, как пушинка, способным на все. А сейчас невыносима сама мысль о движении. Поднять и переставить ногу, опустить ступню, потом снова и снова, Боже, это невозможно! Мне это не под силу. Мне кажется, что я вешу добрую тонну. Нет, только за руль. Может, я оставлю машину за углом. Вождение меня оживляет. Только не зевать за рулем во весь рот. А то сам не замечу, как куда-нибудь врежусь. Всего-то дм квартала. Говорят это и есть самое место для аварий: два квартала от дома. Никто не будет знать, что я ехал из дому. Они же не знают, где я живу. А даже если бы и знали мало ли. откуда я еду! Так что гляди в оба. Ушки на макушке. Не зевай. Осторо… Вот и хорошо. Осталось всего несколько футов. И ни одною зевка. Надеюсь, зевота прошла Не хочется зевать перед официанткой. Вот уродство! Совершенно неприлично. Черт, опять. Придется тереть глаза, нос, еще что-нибудь. Опустить голову. Никак не проходит. Совсем как когда-то в школе. Ты раззевался, на тебя все таращатся, а эта хренова мисс тупица или как там ее: «Если бы ты спал ночью, то не зевал бы сейчас у всех на виду». У всех на виду? За самой дальней партой, закрыв руками голову? Вот стерва. Почему она меня возненавидела? Вечно за что-нибудь отчитывала. Чаще за полнейшую ерунду. Просто ей нравилось надо мной издеваться. Вызывала к доске и заставляла отвечать. Знала, что я этого терпеть не могу. Ей нравилось видеть в моих глазах боль. Ага. Для этого и ставила перед классом. Чтобы все меня видели. Некоторые, особенно Джон и Уилсон, корчили рожи и старались меня рассмешить. Однажды я чуть не описался. Хороши друзья. Каждый раз одно и то же. Никуда от них не денешься, куда ни глянь, всюду они. Нарочно так садились. Я чувствовал, что все мое лицо покрывается пятнами, так я старался не засмеяться, пока отвечал. Мисс Тупица следила за мной, барабаня по столу пальцем. Смотрит и прожигает меня глазами насквозь. А девчонки, Господи… Шепчутся, прыскают в ладошки. Салли Ландри сидела в первом ряду, прямо передо мной, у нее уже выросла грудь. У всех только проклюнулась, а у нее прямо два шара. Я чувствую, как у меня по бокам и по спине катится пот; читаю наизусть какой-нибудь дурацкий стих по приказу Тупицы, не могу оторвать взгляд от груди Салли и чувствую себя болваном. Господи, зачем я вспоминаю эту чушь?! Киваю, бормочу заказ, чешу глаза и нос, закрываю лицо платком, не знаю, что со мной творится, глупо улыбаюсь. Я всегда улыбаюсь, тогда люди не спрашивают, в чем дело. Как это неприятно: если ты не улыбаешься, у тебя обязательно начинают выспрашивать, что с тобой, так что улыбочку… Но попробуй улыбнись при мисс Тупице! Глядя на грудь Салли Ландри, я забывал обо всем. И конечно, не зевал, любуясь, как она идет по классу. Шары были не очень большие, но упругие, как мячики. Забавно, как все это меняется… Боже, где платок, она смотрит на меня в упор, куда это годится — таращиться на человека, когда он ест. Зевнешь — и все, подняв глаза от тарелок, видят твой разинутый рот, язык и жевательный аппарат (все равно моя пасть поаккуратнее, чем у их слюнявых собак), дырки в зубах, пломбы, язычок, что болтается в глотке… Нет, так нельзя, я на это не способен. Наверное, подсматривая за Салли, я был настороже, поэтому не зевал. Как же все меняется: когда ты маленький, сверстники смеются над тобой за то, что ты играешь с девчонками. Нельзя. Можно. Нужно. Нельзя. Ни в коем случае. Потом все вмиг меняется: только что ты был сопляк, потому что играл с девочками, а теперь ты сопляк, потому что с ними не гуляешь. Так устроен мир, в нем никогда не выиграешь. Самое большее — добьешься ничьей. Меня завораживала грудь Салли. Мне просто хотелось на нее смотреть, хотелось заметить, как она растет. Вряд ли мне хотелось чего-то еще. Я готов был всю жизнь смотреть на нее не отрываясь… Сейчас проверим, подействует ли на меня еда. Разбудит ли. Покончит ли с зевотой. Никакого толку. Придется и по пути домой вспоминать Салли, чтобы не зевать во весь рот. Откуда это взялось? Когда я в последний раз мечтал о Салли и ее груди? Тогда она была еще так себе, не то что через годик-другой. Но этого я уже не помню. Через годик-другой такими же шарами обзавелись все. Вот когда не было времени зевать. Ха-ха, все мы тогда заделались спортсменами — первая база, вторая база… Я тоже стал игроком в бейсбол. Хотя мне понадобилось довольно много времени, чтобы научиться такому бейсболу. Но большого мастерства я не достиг. Не знаю, много ли было в нашей лиге настоящих мастеров. Мы все друг другу врали, во всяком случае, вольно трактовали истину. Вспоминает ли кто-нибудь об этом теперь? Удачно добрался до дому. Благодаря груди Салли я успешно преодолел завтрак. А теперь что? Боже, это невыносимо. Непреодолимая инертность. Нельзя было падать на диван, теперь с него не встать. Раз такую пользу принесла мне юная грудь Салли, то, может, прибегнуть кое к чему более зрелому? Только кого звать? До телефона и то не дотянуться. Договоришься на вечер или на уикенд, но окажешься слабаком. Вечно одно и то же: проводишь ночь с женщиной, до которой тебе нет никакого дела. Это лишнее. Но деваться некуда. Даже если они сами не хотят или не могут, их огорчает твое нежелание. Приходится играть, а если это не игра, они просто говорят: пошли. К тебе или ко мне? Кошмар. Что прикажете делать, зевать им в лицо? Попросить на время убрать грудь? Билет в психушку без шанса на выписку. Зачем упираться, раз все так бессмысленно? Ложишься в постель, занимаешься несколько часов любовью, а утром встаешь и понимаешь, что предстоит первый день остатка жизни. Зачем отвлекаться? Зачем отодвигать неизбежное? Лучше поработать. Только для чего? Даже если бы удалось встать, как дотащиться до кабинета, как включить компьютер, просмотреть работу, разобраться, что надо сделать… Нет, невозможно. Позавтракал и лишился сил. Как бы не на неделю вперед. Незачем есть каждый день. Мысль о еде тошнотворна. Непонятно, как я решился позавтракать. Боже, тело все больше наливается тяжестью. Меня тянет вниз. Вокруг чернота. Что происходит? Невозможно. Это состояние не должно было повториться. Оно в прошлом. Жизнь больше не должна подкладывать мне свинью. Я не позволю. Не вынесу. Возьму и включу телевизор. Нашел из-за чего подохнуть. Телевизор. Что смотреть? Взорвано несколько домов. Вместе с людьми. Какой-то кретин в форме орет: «ДАВАЙ ДАВАЙ ДАВАЙ!!!» Боже, какая глупость. Покончить с насилием, со специальными эффектами и шумом и знай себе открывай-закрывай кредит. Нет, спасибо. Пушистое кино мне тоже ни к чему. Пусть барс разрывает старого пастуха, с меня как с гуся вода. Проживу и без телевизора. От него впору рехнуться. Можно подумать, у каналов собственная жизнь, а нам, олухам, только и остается, что их перебирать. Неудивительно, что это страна олухов. Каждый проводит перед экраном в среднем по шесть часов в день. Страна идиотов. Не моральное разложение, а отмирание морали. Безнравственность осязаема. Это определенный склад ума. Определенный подход к жизни, поступки, необходимые для того, чтобы обыграть жизнь в навязанной ею игре. У безнравственности мускулы, а не уютный пушок. У фундаменталистов четкие намерения, их можно пощупать, это как монолитный бетон. Дурацкий ящик гонит лохов к ним на убой. Лохи этого не понимают, они сидят сиднем, потребляют посредственную телепродукцию и клянутся, что им весело, ну и черт с ними. Бессмыслица. Лучше посмотреть «Доджеров». Несколько часов ускоренного сердцебиения, чтобы выяснилось, что они опять продули? Воплощенная тщетность. Примерно раз в пять минут кто-то бросает мяч, кто-то другой пытается его отбить. Страшно интересно. Они тем временем ходят кругами, постукивают бутсами, чешут в промежности, поправляют шлемы, озираются, потягиваются, разминаются, подпрыгивают, потом повторяется то же самое, и так далее, до бесконечности, до тошноты. Болельщики сидят несколько часов на солнышке, а после игры торчат несколько часов в автомобильной пробке. Обалдеть. Гораздо занимательнее был бы чемпионат по игре в стеклянные шарики. Интересно, в них еще играют? Наверное. Где-нибудь. Ребятня была от них без ума. Одно из последних детских пристрастий. Скоро им приходится соревноваться на площадке жизни. Мало просто ходить в школу и стараться, изволь показывать класс. Класс во всем. По меньшей мере в чем-то одном. И никто не предупреждает, что жизнь затмит любой фильм ужасов. Что она тщетна и бесцельна. Делать деньги. Боже, что может быть проще, чем делание денег? А что потом? Это превращает тебя в лепешку. Жизнь становится все тяжелее, опутывает тебя своими щупальцами и выжимает из тебя все жизненные соки, но не до смерти. В тебе по-прежнему теплится жизнь, и ты все дальше уходишь во тьму. Гротеск, бред. Смех до упаду. Над тобой потешается солнечный свет, и лунный свет потешается над тобой. Насмешники-цветы, деревья, тени. Не говоря уже о пересмешниках. На улице зажглись фонари. Они указывают путь — или смеются? Вроде бы рассеивают тьму, но тьма по-прежнему рядом, готовая тебя раздавить. Солнце гонит мрак, но само сдается от отчаяния. Мрак неизменно возвращается, затмевает солнечный свет, гонит его прочь, гасит, заставляет малодушно трепетать, иссякать, молить о пощаде. И за светом неумолимо следует тьма, обволакивающая все сущее. Мы наслаждаемся солнечным светом, но это всего лишь краткий миг. Чувства питаются от солнца, загораются, наливаются блеском, озаряют наш путь, заставляют забыть сомнения и осторожность, и вот мы перестаем следить, куда ступаем, а просто идем туда, куда хотим, все больше, все дальше погружаемся в свет, вся цель которого — даровать жизнь. Ты знаешь — знаешь! — что это и есть жизнь, ради которой ты создан. Она есть смысл, ради которого тебе не лень вдыхать к выдыхать воздух. Все вокруг приобретает смысл. Нет, загадки жизни не решены, просто они теряют значение, превращаются в игрушки, которые можно забыть, забросить, так поступают со своими игрушками дети. Но мы знаем, что это игрушки, мы же как будто заняты важнейшими вопросами, поставленными жизнью. Загадки… Их можно изучать, обсуждать, анализировать, из-за них можно ссориться, их можно умалять, канонизировать, или… или просто жить. Что толку об этом думать? Ведь ты наслаждаешься мгновением высшей цели, понимания своего предназначения. На тебе благословение, ты избран, ты купаешься в свете. Тебе дарована непревзойденная радость не просто влачить существование, не просто перемещать бренное тело, сознавая бессмысленность происходящего. Кажется, что оно само по себе движется туда, куда надо, где оно может наилучшим образом послужить жизни. Но в конце концов жизнь отбрасывает тебя прочь, уподобляясь корпорации, выставляющей сотрудника за порог. Ступай. Ты больше не нужен. Больше не подпирай дверь. Как это могло случиться? Почему? Кажется, что я совсем не был на свету. Меня мгновенно начинает давить тяжкая, непроницаемая тьма. Господи, такое ощущение, что мои собственные плечи оказались на уровне бедер и сдавливают их, как тиски. Все перепутано, перекручено. Почему меня снова сюда отшвырнуло? Но по крайней мере у меня есть теперь револьвер. Вместе с револьвером я приобрел возможность разорвать порочный круг. Я больше не обречен на роль жертвы. Жизнь больше не будет надо мной издеваться. Я могу сделать тот единственный, решающий шаг, на который у каждого есть право. Не важно, что болтают другие. Не сомневаюсь, что смогу, если захочу. Это моя, а не чужая жизнь. Какое мне дело до их дурацких законов? Им подвластна моя жизнь, но не смерть. Это мой личный выбор. Зная, что у меня есть этот выбор, право и, разумеется, способ поступить по-своему, я уже не обязан торопиться. Никакого обязательного испытательного срока. Все в моих собственных руках. Быть или не быть. Вот в чем вопрос, но дать на него ответ я могу, когда мне заблагорассудится. Я сам себе хозяин. Попробую поспать. Может, получится. Я устал. Измучен. Изнурен. Можно вытянуть ноги и уснуть прямо здесь. Нет, не надо. Проснусь среди ночи и больше не смогу заснуть, это невыносимо. Проделать дыру во тьме, чтобы подышать. Теперь, когда я знаю, что могу делать все, что захочу, я могу заставить себя подняться. Все зависит от меня самого. Посмотрим, что принесет утро.

Фу! Чертов солнечный свет. Ощущение, что кто-то давит пальцами на глазные яблоки. Жарко. Небось скоро полдень. Но глаза не открываются. Солнечный свет. Зачем открывать глаза? Знакомое дерьмо: окно, шторы, занавеска, свет, стена, опостылевшие птицы, новый никчемный день. Боже, рано или поздно придется встать. Или помочиться прямо в постели? А что, все лучше, чем вставать. Хорошенькое начало дня. Никакого нового дня. Вообще ничего. Не вставать, попытаться уснуть опять. Невозможно. Проклятие вставания. Помочиться в постель превыше моих сил. Черт, может, удастся снова залечь… Размечтался. К чертям душ. А может, от него будет прок? Не знаю. Сама мысль слишком утомительна: снять пижаму, открыть дверцу душа, включить воду, установить температуру… Боже, одно и то же, этому нет конца, потом облиться, взять мыло, намылиться, поднимать ноги, будь они прокляты, любая мелочь повергает в ужас, даже думать об этом страшно, потом вытираться… Боже, нельзя же навсегда приклеиться к этой долбаной двери. Туда или обратно. Хотя бы постоять под душем. Подгибаются ноги. Полегче, крепись. От воды становится приятно. Что толку? Все равно впереди целый день, а потом еще и еще, сколько можно, сколько дней можно вот так протянуть? Зачем причинять себе беспокойство? Не хочется даже на похороны Барнарда. Не смей развлекаться. Не позволяй жизни заподозрить, что ты счастлив. Ну, вперед! Мммм… «Колодец и маятник», вот что это такое. По крайней мере мокро, и то хорошо. Могу я раствориться? Уйти в сток вместе с водой? Как долго можно тут проторчать? Летаргический сон. Гипноз. Уж не сползаю ли я на пол? Повернуться? Как? Упереться руками в стенки и удержаться? Все-таки сползаю понемножку. Еще, еще, черт, стук в ушах, еще, еще, как хорошо… Пусть льется на спину. Сколько еще можно упираться спиной? Рано или поздно брякнусь и расшибу себе башку. Дурацкая смерть. Зато подохну. И сам не буду этого знать. Бац затылком — и конец. Немного крови. Возможно, я захлебнусь. Неплохой вариант. Но: полежу немного без сознания, а потом меня разбудит вода. На затылке шишка. Я упал в душе, доктор. Только такого унижения мне не хватает. Так сползаю я или нет? От воды немеет тело. А когда-то вода мне помогала. Оглушенный водой. Идиотизм, конечно. Теперь опять повернуться. Не перестараться. Нащупать кран и выключить воду. Так лучше. Отдышаться: вдох — выдох… Кажется, я полностью проснулся. Больше не уснуть. Отодвинуть дверцу. Боже, как я слаб. Слишком много воды… последняя энергия растворилась в воде. Да открывайся ты, дай просунуть руку, ну и… Господи, никак. Слишком велика и тяжела. Высохну так, здесь жарко, потом в халат… к черту, обойдусь, подумаешь, капли на ковре. Ну и слабость! Лучше сесть. Уф, целый день впереди. А потом целая ночь. Вдруг я не усну? Посмотреть телевизор? Это может навеять сон. Почитать книжку. Или еще что-нибудь. Как прожить день, каждую его бесконечную минуту? Так ярко, хоть надевай дома солнечные очки, а я погружен в темноту. Невероятно. Однажды я это уже пережил. Как вышло, что я снова ухнул во мрак? Неужели недостаточно одного раза? В тот раз было худо, дальше некуда, но оказалось, что плохому нет предела. Вернуться во мрак после света — хуже самой жестокой пытки. Тут нужен Бог, человеку такой план не под силу. Слишком многое приходится держать под контролем. Слишком много разных обстоятельств. Человеку недоступен такой внутренний мир. Нет. Он доступен одному Богу. Почему? Почему так происходит? А-а-а, что толку. Хватит тянуть. Но сперва надо одеться. Не могу же я застрелиться в голом виде. Но как одеться, черт возьми? Как взять револьвер? Пошевелиться и то не могу. Сумел залезть в душ, сумеешь и револьвер взять. Чепуха. Так и просидишь голышом весь день? И остаток жизни? Имей по крайней мере какое-то достоинство. Собрался продырявить себе черепушку — так позаботься о презентабельности всего остального. Живи быстро и все такое. Как ты представляешь себе презентабельный труп с наполовину снесенной головой? Сплошная глупость — и жизнь, и смерть. Все одинаково глупо, одинаково бесцельно. Зачем страдать? Покончить со всем раз и навсегда. Хочешь вот так сидеть здесь день за днем? Даже годами? Что за сложность — кое-как одеться? Всю жизнь одевался. Ага, всю жизнь. Господи! Я в депрессии, но не парализован. До какой же глупости можно докатиться! Сидением в голом виде ничего не изменишь. Подумаешь! Сколько тебе на это надо? Две минуты? Старые штаны. Ну и гадость! Рубашку — через голову; ноги — в шлепанцы. Вот и все. Теперь пушка. Приятно сжимать ее в руке. Красивая, чистенькая. Посидеть еще минутку. Зачем было столько ждать? Мне уже лучше. Я больше не чувствую себя в западне. Есть способ выбраться. Можно воспользоваться им когда угодно, было бы желание. Вот так, сунуть дуло в рот… Какая гадость! Нет, терпимо. Легкий привкус масла, металла. Одно нажатие на курок — и привкуса как не бывало. Только сначала надо сделать еще кое-что… Сформулировать последнюю волю. Она нехитрая: я хочу умереть. Должен умереть. Это никогда не изменится. У меня всегда такое чувство. Не могу работать. Сижу и дожидаюсь, когда хватит решимости сунуть в рот дуло и спустить курок. Вот и все, что меня ждет. Единственная оставшаяся цель. Оставить верхнюю часть своей головы на потолке. Альтернатива отсутствует. Дело времени. Неизбежность. Бремя расплющивает в лепешку. Бремя жизни. Только это не жизнь. Жить хорошо. Но темнота живого состояния при неспособности жить — бесчеловечна. Не могу даже обвинить в этом Барнарда. Каждый паршивый вдох кажется вечностью. Сижу бесконечные часы — а проходят всего лишь минуты. Мучаюсь, чтобы дышать, а это нужно, чтобы… мучиться. Бессмыслица. Не знаю, куда подевался воздух. Не дышится. Наверное, эта жара погубит много народу. Счастливчики, они получат свободу: Им уже не придется продираться сквозь это безумие. Почему у меня не получается спустить курок? Вот дерьмо, сколько можно это сосать? Во рту такой вкус, словно я наелся испражнений. Ничего не поделаешь, рано или поздно придется обломать себе зубы. Буду повторять попытки. Рано или поздно спущу курок, и все будет кончено. Надеюсь. Лучше так. Нет, ни в коем случае, никакой церковной тягомотины. Хотя не знаю. Я не смогу забрать с собой свою боль. Невообразимая жестокость. Никто… ничто не способно на такую. Даже Барнард. Что он сейчас подстывает? Просто лежит в могиле или расплачивается за свои грехи? Мертвец — он мертвец и есть. Я знаю по крайней мере, что делаю. Да, у меня есть цель — умереть. Возможно, это единственная стоящая цель. Так что у меня есть ради чего жить. Странно. Забавно. Зато правда. Боже, помоги прожить день. Уже не чувствую такой безнадежности, беспомощности. Става богу, у меня есть револьвер. Я не отдан на съедение демону зла. Я могу сам положить всему этому конец. Когда захочу. Этого достаточно, чтобы жить. Я хозяин положения. Больше никто. Моя жизнь у меня под контролем. Ощущение примерно такое же, как за работой. Возможно, позже смогу поесть. Что-нибудь из холодильника. В ногах уже нет прежней тяжести. Наверное, я просидел здесь весь день. Скоро стемнеет. Прошлой ночью я спал. Может, попозже включу телевизор. Он меня утомляет. Вдруг найду что-нибудь приличное. Кино. Старая классика. «Убийство». Так… Или «Дракула». Не везет. Хотя… Фестиваль или еще что-нибудь… Нет, не сейчас. Сплошной Хэллоуин. Может, «Лесси, или Старый крикун»? Что за чушь! И уж тем более не «Эта прекрасная жизнь». Избавьте. Убить телевизор. Сначала его, потом себя. Пусть горит в аду. Не могу изучать телепрограмму. Господи! Безумие! Найти, взять, прочесть. Хотя бы пролистать. Или просто попрыгать с канала на канал. Не торопиться, не выплевывать револьверное дуло. До курка всего несколько дюймов. Поразительно. Змея и птичка. Я ее не вижу, только нащупываю большим пальцем. Сколько еще можно таращиться? Перед глазами появилась пелена, их жжет. Револьверов уже два, а если приглядеться, то целая куча, одни револьверы. Но рот у меня один, пуля тоже будет только одна. Я ее почувствую? Надолго ли? Скорее всего вообще не успею. Смерть наступит прежде боли. Не исключено. Вкус пропал. Почти. Как запах. Быстро принюхиваешься и перестаешь замечать. Так, нейтральный вкус, не приятный и не противный, его можно не замечать. Все рано или поздно приедается. Арахис. Спаржа. Человек не все время ест. Хотя бы на секунду он должен прерваться. Потом кладет в рот еще. Постепенно он перестает жевать. Челюсти. Зубы. Наполненный желудок. Но перерыв неминуем. Рано или поздно. Так что посасывай дуло. Без усилия. Как младенец — соску. Он засыпает с соской во рту. Может, и я засну с револьверным дулом во рту? Кошмар. Стоит шелохнуться, малейшая судорога — бах! Когда засыпаешь сидя, обязательно дергаешься. Случайное нажатие на курок Если я тут засижусь, это может случиться. Само по себе. Могут устать зубы. Как на приеме у стоматолога. Нельзя сидеть так до скончания века. Знаю, знаю. Можно попробовать — проверить, тугой ли курок. Пушка тяжеловата. С меня станется ее выронить. Может произойти произвольный выстрел, ранение в ногу. Это недопустимо. Привыкай держать его во рту. Черт, давай, давай! Уже ломит челюсти. Ладно, спокойно опусти и положи на диван. Рука устала, сам проголодался. Почти стемнело. Поздно. Короткая прогулка на кухню. Инспекция холодильника. Сунуть что-нибудь в микроволновку. Хоть что-то перехватить. Скромная трапеза. Никакого телевизора. Сейчас приготовится. Так и не осилил инструкцию. Даже от нажимания кнопок пробуждается волчий голод. Конечно, я давно не ел, но за считанные минуты голод усиливается вдвое. Можно вывалить месиво на тарелку и сделать вид, что это нормальная еда. Хотя зачем? Еще мыть потом тарелку. Рано или поздно. Все равно какая еда, лишь бы утолить голод. Почему вечно столько соли? Или этот соленый привкус из-за смазочного масла на стволе? Двигать челюстями уже приятно. Им требуется упражнение. Правая рука и челюсти затекли. Руку вообще не чувствую. Сейчас восстановится кровообращение. Просидел, должно быть, не один час. Так можно отсидеть все на свете. Еда — полезная разминка. Еда возвращает к жизни. Чтобы покончить с собой, приходится поддерживать в себе жизнь. Как тот заключенный в тюрьме Синг-Синг. Когда? В тридцатые, кажется. Он попытался покончить с собой за несколько часов до казни на электрическом стуле. Его спешно отвезли в городскую больницу, собрали специалистов, спасли ему жизнь, потом так же спешно вернули в Синг-Синг, чтобы умертвить вовремя. До чего осмысленно! Как и все остальное в этом мире. Интересно, ему предъявили обвинение в покушении на самоубийство, прежде чем отправить на тот свет? Не припомню, где про это вычитал. Наверное, в каком-то детективном журнальчике. Нельзя было просто позволить бедняге умереть. Нет, им обязательно надо было его убить, иначе не восторжествовала бы их справедливость или еще какое-нибудь их безумие. Правосудие. Вот о чем они надрываются — о правосудии. Лицемерные слизняки! Просто им нравится убивать. Знают, что это не приносит пользы, не останавливает убийц. Но зато доставляет им наслаждение. Им необходимо найти и наказать виновного, иначе жизнь лишается для них смысла. А ведь заключенный в тюрьме никому не может причинить вреда. Во всяком случае, никому из тех. кто на свободе. Оставьте его в покое, дайте умереть. Часы пробьют двенадцать раз, и он испустит дух… Забудь. Чего зря беситься. Одно дело — подохнуть и совсем другое — свихнуться. Может статься, мне даже не придется спускать курок: замороженная жратва прикончит вернее пули. Неудивительно, что американцы такие болезненные: это же помои, а не еда. А «Макдональдсы»? Господи, что у них со вкусовыми рецепторами? Или они их лишены? Когда растешь на картофельных чипсах и шипучке, то к возрасту, когда можно самому переходить улицу, уже нечем ощущать вкус. От здоровой пищи от блюют. Им подавай отравленные помои. Это как свежий воздух, он их тоже убивает. Блестящая идея: новое могучее оружие. Истребление населения при помощи свежего воздуха и хорошей пищи. Это сработает. Что стало бы с мафиози, если бы их лишили бесконечных сигарет, жвачки и кофе «эспрессо»? Очень просто: они посыпались бы, как листья по осени. Хрипя и хватаясь за горло. Почему бы ФБР не принять это на вооружение? Новое оружие для борьбы с преступностью. Изощренная пытка: заставлять пить американский кофе и курить сверхлегкие лжесигареты с двойным фильтром. Так они живо признаются во всем, вплоть до убийства Кеннеди. Скорейший способ разобраться со всеми заговорами. Даже инквизиция до этого не додумалась.

Простите мне мое прегрешение, святой отец, ибо я согрешил. Я допустил нечестивые мысли.

Да уж, допустил. За кого ты себя принимаешь, что такое несешь?

Mea culpa, виноват, святой отец.

Что за речи, провалиться мне на этом месте?

Mea гребаная culpa.

Допустим. Пойди, вознеси молитвы Богоматери да сунь деньжонок в церковный ящик для пожертвований. Ладно, давай прямо мне, из ящика все время воруют.

Благодарю, святой отец. Да, святой отец.

И гляди мне!

Усек, падре.

Так я тебе и поверил. Верить вообще не во что. Во власти? Их не стоит и упоминать. Лучшее слово, какое только можно для них подобрать, — лицемеры. Они беспрерывно убивают и грабят, ибо это выгодный бизнес, хорошо сказывающийся на Прибыли, этом святом Граале капитализма. На пути у корпоративных прибылей не должно возникать препятствий вроде народного благополучия. Будем реалистами, что значат жизни нескольких миллионов людей в сравнении с — преклоните головы, дети мои, — Прибылью! Церковь? Черти их задери этих ПРЕЗРЕННЫХ КРЫС!!! Единственное, для чего они пригодны, — развращение мальчиков. Девочек они не трогают, сохраняют их для монашества. Почему, черт возьми, я об этом думаю? Мне не жить в этом гнилом мире. Зачем себя терзать? Зачем озирать этот мир, зная ему истинную цену? Боль от жизни невыносима при любых обстоятельствах, зачем же я усугубляю свои страдания? Господи Иисусе, Господи, Господи, помоги мне! Пожалуйста, помоги. Если ты воистину существуешь, тощий еврей, то помоги мне покончить с собой. Знаю, покончить с собственной жизнью ты не смог, ты заставил сделать это других, и кровь их на твоих руках. Пилат хотел попросту тебя прогнать, но ты отказался, ты принудил его выдать тебя толпе, и теперь им приходится разделять вину за твою гибель. Потому ты и возвратился так скоро: тебе надо было искупать свои грехи — а искупление затянулось. Ты не только заставил всех этих людей стать убийцами, ты еще несешь ответственность за христианство и за сотни миллионов загубленных жизней. За продолжение душегубства. За каждодневное продолжение. Каждодневное! Ты хоть представляешь, что это значит? Или тебе совершенно наплевать? Наверное. Надеюсь, ты и правда такой великий шаман, каким себя выставляешь. Тоща ты способен ощутить боль сотен миллионов душ, которые ты довел до отчаяния и муки. Сам не знаю, зачем к тебе обращаюсь. Ты бесконечно отвратителен. И все же я предоставлю тебе шанс искупить твои грехи, хотя бы разок сделать что-то для кого-то. Помоги мне спустить курок. Помоги покончить с жизнью и мучением. Помоги освободиться от этой жизни. Этой невыносимой, унизительной жизни-пытки. Сделай это для меня, и я тебя прощу. Я отпущу тебе грехи, и ты благополучно отсюда уберешься. В твоем распоряжении двадцать четыре часа. Да, двадцать четыре. Твой последний шанс искупить грех. Воспользуйся им, пока можно. Ты давно достал главного соглядатая на небесах, уж он надерет тебе задницу. Я не против, но ждать слишком долго, а мне приспичило выбраться из всего этого дерьма прямо сейчас! Не пойму, почему тебе позволено бесконечно причинять миру боль и несчастье. По-моему, я делаю тебе предложение, от которого невозможно отказаться. Воспользуйся им, парень, это специальное предложение, такие не повторяют дважды. Оно действует всего один день. А теперь сделай милость, мотай отсюда. Не хочу, чтобы друзья застукали меня за беседой с тобой. Одно дело пустить в дом людей с улицы, но ты… Гляди-ка, умял до последней крошки эту замороженную пакость — и все еще жив. Что ж, Барнард тоже не сразу окочурился. Пищевое отравление не происходит в два счета. Вдруг замороженные блюда — часть коммунистического заговора? Повесить капиталистов на их же петардах. Черт, скоро полночь, а я по-прежнему здесь. Гадство. Но не будем огорчаться. Попробую покончить с собой завтра. Не стану ли я плагиатором, если получится? Настоящий замкнутый круг. Я все глубже погружаюсь в трясину отчаяния. Ни жизни, ни смерти. Бесконечная, вечная пытка. В этом вся суть, вся прелесть пытки: угроза смерти, которая никак не осуществится. Реальна одна боль. Одна боль. Пытка обещанием смерти. Почему жизнь докатилась до такой низости? Неужели она так задумана? Похоже на то. Если верить Библии. Они там с самого начала друг дружку мочили. За много тысяч лет до этого еврейчика. Христиане — жалкие подражатели по части убийства, разбоя, насилия, грабежа. Но надо отдать им должное, они быстро усвоили урок. Они не хуже остальных. Ну и что? Велика ли важность? Люди всегда найдут повод, чтобы освятить убийство друг друга. Это часть фундамента всех религий — оправдание. Убийство друга с целью завладеть чужой женой становится оправданным, если веришь, что ты совершил это во имя Бога или что тебя попугал дьявол. Создать систему верования для оправдания собственного вожделения. Боишься гомосексуалистов и женщин? Заделайся христианским догматиком и верь в заповедь Господа про их греховность и про то, что их можно убивать. Ну и старайся, чтобы тебя не застукали в номере мотеля с гомиком или с бабой и без штанов. Проказник! Кажется, мне пора на боковую. Устал я от всего этого. Слава богу, что не испачкал посуду. Не хочу, чтобы меня нашли среди грязных тарелок. Но проклятый револьвер мне все равно не поднять. Не выстрелить. Не хватает воли шевельнуть пальцем, лежащим на курке. Оставлю-ка я его здесь. Чрезмерное утомление. Возможен самопроизвольный выстрел при нахождении дула во рту пострадавшего. Боже, я проснусь. Знаю, что проснусь. Меня подкараулят демоны. Они как стервятники. Слюнявые. Терпеливые. Безмолвные. Уродливые, хуже того, гротескные. Еще хуже… Хватит с меня. Не могу встать даже на четвереньки. Такая слабость, что револьвер и обеими руками не поднять. Придется уснуть. Больше не могу бодрствовать. Я сойду с ума. Пойду на корм демонам. Они впиявятся мне в череп, высосут до капли спинномозговую жидкость, слопают костный мозг, плеснут мне в мозги кислоты. В ушах уже раздаются крики терзаемых детей. Боль ракового больного, вопли умирающих на поде брани. Все просьбы о помощи, все мольбы о пощаде вонзаются в мое сердце, буравят душу. Боже, неужто этому не будет конца? Неужто мне не будет дарован выход, неужто впереди не забрезжит свет, в темных закоулках сознания не блеснет даже тонкий лучик??? Все под спудом. Спрятано, припасено на черный день. Но чернота все сгущается, и нет этому конца, один черный день сменяется другим, еще чернее… Пожалуйста, хоть что-то, что угодно, где угодно. Милосердия! Я прошу одного — смерти. Неужели это слишком много? Моя просьба неразумна? Всего лишь умереть. Такая малость! Не богатство, не слава, не власть, не поклонение. Смерть, не более того. Смерть. Полная. Всецелая. Необратимая. Нехитрая просьба истерзанной души. Покайся, Иисус. Искупи свои грехи. Простейшая просьба. Тебя не под начинают двигать горы, превращать воду в вино, кормить толпы считанными рыбешками и хлебами, тебе не подсовывают лазарей. Своего-то дружка ты вернул к жизни. Вот эгоизм! Куда делся труп? В неохватном всемирном безумии образовалась прореха — пропавший труп. Видишь, что ты натворил? Из-за твоего эгоизма пошатнулась Вселенная. Тебе захотелось, чтобы дружок оставался рядом с тобой, и пусть все остальное провалится. Ты заботишься только о самом себе, больше тебя ничто не волнует. А ты посмотри, как беснуется мир, пытающийся проникнуть в проделанную тобой дыру. Сколько еще жизней будет загублено понапрасну? Но вот появляюсь я с предложением заполнить вакансию. Я способен вернуть равновесие Вселенной. Это не самопожертвование. В отличие от тебя я не претендую на мученичество. Я заранее согласен с тем, что эгоистичен. Но потребность очевидна, и я способен ее удовлетворить. Покайся же, лицемер! Отрешись от эгоцентризма, хватит самовозвеличивания. Нас обоих ждет свобода. Позволь мне умереть, и тебе отпустятся грехи твои. Я прошу, молю, чтобы очи мои закрылись, чтобы я навеки упокоился во тьме и чтобы тьма сия была вечной. Вот завершение пути, какого есть смысл желать! Это все, чего я прошу. Не спасения, не вечной жизни — вечной тьмы. Блаженная, возлюбленная тьма. Умоляю, умоляю… приди ко мне… исцели меня… освети меня непроницаемой тьмой. Да пребудет в вечности тьма ночи сей! Сладостное, черное благословение… вот чего алчет мое сердце. Руки мои жаждут обнять тебя, сердце изнывает по твоему поцелую. Осуши поцелуем мои слезы… излечи измученное сердце своей тьмой.

Вот как звучит священная мольба человека, познавшего ужас жизни человеческой. Разве ты не видишь его повсюду, в первую очередь внутри самого себя? Это всего лишь часть дилеммы… противоречия, колебания, смятение, самообман, ведь он всего лишь человек. Не сжимается ли твое сердце при виде того, как он тщится остаться во тьме, как делает все возможное, чтобы его не ждал новый день, наполняющий страданием каждую клеточку его существа? Какая невыносимая боль разрывает его тело, пока он ворочается, стремясь принять то положение, в котором сможет забыться сном, погрузиться в милосердную, бесценную тьму. Черная штора на окне, затычки в ушах, подушка в объятиях — приемы, освоенные в течение жизни. Все ради нескольких лишних минут сна, но во сне минуты становятся часами, и важно только не просыпаться, не вставать, не встречать лицом к лицу новый день. Как и все, он знает, что этот момент обязательно наступит, и старается его оттянуть. За пробуждением последует неизбежное. Он не встретит свет криком, не будет грозить миру кулакам, а скажет себе, что начался новый день, способный положить конец всем его дням. Я, правда, так не думаю. Мне еще предстоит поймать его на оплошности. Я говорю это в тот момент, когда он снова сует револьверное дуло себе в рот, жмурится и пытается нажать пальцем на курок. Новый день, полный боли, скуки, тщетных усилий. Почти неотличимый от предыдущего, но своеобразный настолько, насколько нов всякий день, насколько нова, хотя стара и нескончаема, всякая боль.

Со стороны я похож на знак вопроса. Голова не поднимается. Болтается, точно дыня. Представляю, как я выгляжу — скрюченный, со стволом во рту. Звери не сидят со стволом в пасти. Они живут столько, сколько получится. Подчиняются инстинктам, а инстинкты велят им жить. Не думают, не взвешивают, не созерцают, не умствуют, а просто живут. Я мыслю — следовательно, умираю. Но я не мертв. Сижу тут с револьвером в зубах. Не с гобоем, не с кларнетом, даже не с простой дудкой. Сижу так долго, что эта штуковина уже превратилась в продолжение моего языка. Так долго, что уже произошла генетическая мутация. То, на что потребовались несчетные поколения и века, случилось в мгновение ока. Если бы мне пришлось сейчас дать жизнь ребенку, то он появился бы на свет с железным языком, свернутым в трубочку. Неизвестно какой длины. Несколько дюймов, фут… Возможно, он не помещался бы во рту. Болтался бы, свисая ребенку на грудь. Если я буду сидеть бесконечно, то металлическое продление языка прирастет, чего доброго, к руке. Вид будет такой, словно рука исчезает во рту или вылезает изо рта. Получится неописуемый урод Как он будет питаться? Непонятно, как можно жевать, если изо рта у тебя свисает язык или если в рот вставлено дуло. Урод был бы бессловесным. А я могу говорить? Собственные слова мне непонятны. Знаю, что хочу произнести, но произношу ли? Понятно ли это? Все равно никто меня не слышит. Кажется, голова клонится все ниже. Кто за меня ответит? А кого я спрашиваю? Я болтаю без умолку, ничего не говоря. В голове кишат слова, но я безмолвен. Слова терзают меня, но я нем. Если бы слова раздавались вовне, я отзывался бы на них смехом и ответными выпадами, но слова, раздающиеся у меня в голове, заставляют цепенеть. Они губительны, они тянут меня вниз, рука под их тяжестью опускается, ствол погружается все глубже — нет, глубже уже невозможно. Как далеко он может проникнуть, прежде чем его выпихнет изо рта спазм тошноты? Этого нельзя допустить. Ствол должен находиться во рту, чтобы даже от случайного нажатия на курок мои мозги оказались на потолке. Звучит странновато, но не отвратительно. Отвращение испытает посторонний наблюдатель, но сам я ничего не увижу. Я превращусь в узор на обоях. Ничто не меняется. Смерть приближается, время истекает, но все остается по-прежнему. Впечатление, противоречащее реальности. Хорошо, что я сам себя не вижу. Не то расплакался бы при виде столь грустной картины: человек так старается себя укокошить, что превращается в… в… в нелепый крюк с револьвером как неотъемлемой частью конструкции. Испытал бы я сострадание, предложил бы свою помощь? Предположим, я… то есть то, что сидит на диване, попросило бы: надавите на мой палец, лежащий на курке. Как бы я поступил? Выполнил бы из сочувствия просьбу? Не послушался бы. чтобы не стать убийцей? Не знаю. Не потому ли у меня не получается нажать на курок, что мне не нравится роль убийцы? Нет. Жизнь человека принадлежит ему одному, он вправе при желании с ней покончить. И точка. Церковь может отдыхать. Вместе со своими чистилищами и адами. Единственная причина, по которой я предпочел бы избежать ада, если он существует, — это что он набит благочестивыми барнардами. Но у меня есть подозрение, что смерть — это смерть. Когда я умру? Когда??? День за днем смерть упорно ускользает. Да нажимай ты, чертов палец! Но нет, даже нажать мне да под силу. Нажми на курок, иначе так и просидишь остаток жизни. Всех трудов — надавить на курок, для этого вовсе не надо быть силачом. В тире я столько раз это проделывал: целился и медленно нажимал. Запросто. Столько тренировки — и все напрасно. Какой толк уметь что-то делать, раз ты не в состоянии сделать это при необходимости? Кретинизм. Разобрать и снова собрать с закрытыми глазами — извольте. Но да спустить курок. Палец обрел независимость и не слушается своего хозяина. А ведь здесь не надо ни усилия, ни боли, простое нажатие. Скоро я свалюсь с дивана. Может, тоща это и произойдет? Желудок вопиет о голоде. Ему недостаточно металлического вкуса. Он не может питаться одними мыслями. Одним воздухом. Ему подавай еду. Предположим. Как мне приготовить себе еду одной рукой? Даже замороженную. Дотянуться свободной рукой? Сегодня мне хуже, чем вчера: мышцы и суставы заклинило. Уже поздно. Небо еще освещено, но это ненадолго. А желание есть отсутствует. Неясно, как можно испытывать голод и не хотеть есть. Нет, есть я хочу, но не хочу готовить еду, ставить ее перед собой. Не сейчас. Возможно, позже. Зачем есть, если все равно умирать? Зачем трепыхаться? Предположим, я выну эту штуку изо рта, перекушу, а спустя полчаса подохну. Сколько бессмысленной возни! Я перестаю ощущать себя. Рука затекла от плеча до кисти, а я этого не замечал. Несколько часов, наверное. Неудивительно, что курок не нажимается. Ничего не поделать, придется вынуть ствол. Челюсти как замкнуло. Впился в ствол зубами. Несколько часов грыз железо — и не замечал этого. Схватиться за кисть другой рукой, потянуть… Нет, так я останусь без зубов. Это мне ни к чему. Мне и без того худо. Ну-ка, ну-ка… Начнем с челюсти. Нет, погоди. Путаница в мыслях. Как давно я тут сижу? Проснулся утром, а теперь снова темнота. Десятый час, должно быть. Я закоченел в этой позе. Прямо старый индеец у костра. Первым делом… С чего начать? Ага, наклониться, чтобы револьвер упал на диван. Боже, как я одеревенел! Не торопиться, двигаться медленно. Вот так. Откинуться на спинку, помассировать челюсти. Медленный массаж, попытки разинуть рот… ага, действует, чувствительность возвращается, надеюсь, обойдется без хруста. Ненавижу хруст челюстей. Ощущение, будто настал конец света. Продолжать медленный массаж, без хруста, только бы без хруста, пробовать медленно приоткрыть рот, понемногу, без спешки, пошло, пошло, я чувствую, как челюсть задвигалась, рот уже открывается, Боже, не хрусти, трави помалу, кажется, зубы уже не касаются ствола, думай, полегче, открывается, вот… держи руку. Понемногу вынимай, еще, еще… убирай голову, хорошо, как здорово идет, почти вытащил… зубы свободны, спазм челюсти прошел. Слава богу, обошлось без хруста… ненавижу эту слепящую боль… чувствую кончик языком… Ууууух… Оставить на диване. Челюсть по-прежнему не слушается. Ничего, через минуту рот закроется… Оооох! Вот красота, к руке возвращается чувствительность, как же больно от прилива крови, Господи, потереть вот здесь, в локтевом сгибе…

ну вот, я уже встал, но ноги подкашиваются, Боже, не могу сделать ни шагу. Проклятие, так засиделся, что разучился ходить. Ничего, понемножку, по дюйму, мелкие шажки… даже странно, что получается. Как же я умудрился столько просидеть и оказаться в таком состоянии опять? Ничего, главное не отступать. Ирония может пригодиться. Хорошо поесть, а потом покончить с собой. Вчера не сработало — не беда. Эдисон никогда не сдавался. Братья Райт тоже. Упорно гнули свое. Кровообращение восстанавливается, руки и ноги сном двигаются. Мне не помешает легкий шум. Включить телевизор, а что? Недаром замороженный обед называется «телевизионным». Одно стоит другого. Так раздражает, что уже не помнишь себя. А ведь я потерпел поражение. Сижу годами, пытаясь положить конец мучению, боли, и все безрезультатно. Нельзя опускать руки. Но это так удручает, что пропадают силы пробовать снова. Как это произошло? Как я дошел до такого состояния, что не могу даже убить самого себя? Жую. Слышу хруст челюстей. Слишком медленно. Трудно подносить пищу ко рту. Рука по-прежнему как не своя. Неважно, жуй. Пробуждай тело. Жуй медленно, аккуратно. Не могу сказать даже, что это бессмысленно. Просто неважно. Мне все равно. Какая разница? Все неважно. Боже, неужели опять??? Сколько еще? Сколько это может продолжаться? Вечно. Без конца. Я обречен сидеть день за днем, как сегодня. Лучше темнота, чем мое теперешнее состояние. Назвать его безнадежным — значит ничего не сказать. Боже, я не могу… но знаю, что буду снова и снова пробуждаться, снова и снова встречать новый день, ничем не отличающийся от всех предыдущих, хуже пустоты, хуже черноты, ибо в нем нет надежды на перемену или избавление. Такова моя судьба, моя жизнь: проживать без конца один и тот же день. Не могу даже обмануть себя, обещать себе, что уж завтра я спущу курок Я никогда этого не сделаю. Даже пытаться нечего. Нечего сидеть с револьвером во рту; надеясь и молясь, что я смогу со всем этим покончить и обрести покой. Иллюзия. Самообман. Надеяться на смерть бессмысленно: она не наступит. Одно бесконечное умирание. Теперь я это вижу. Как ясно я это вижу? Надежда, что в конце концов я спущу курок, была очередным самообманом. Боже, что за неописуемая нагота! Слов нет. Слова не существуют. Этого не опишешь в словах. Я вынужден сдаться перед тщетностью и сокрушающей ничтожностью своей жизни, лишенной малейшего смысла… Боже, как чудовищно отчаяние простейшей истины… бесцельность… да-да, так и есть, отсутствие смысла… нечего отстаивать, не за что бороться, нечего желать, не на что надеяться, сопротивляться, и то нечем; никакого столкновения света и тьмы, добра и зла, защиты собственной чести, а хуже всего то, что это даже не борьба с пустотой, не усилия ее заполнить, а просто отсутствие всякой восприимчивости… Попросту ничто, ничто… не крушение доблести, не защита целостности, не отказ от извращенности, нет, даже хуже чем ничто, а что-то настолько ниже, что не выразить, — тотальное отсутствие всего, даже того, что зовется ничем… Что такое? О чем это они? Это ж сколько лет прошло…

«…примерно двадцать взрослых и более полусотни детей присутствовали на барбекю в честь тридцатилетней годовщины события…»

Помню, помню. Тогда это каждый день повторяли в заголовках новостей.

«…вы видите блюда со льдом и арбузами, лимонад, пиво…»

Куда подевалось виски? Не попало в камеру наверное. А вот и скрипочка.

«…праздник устраивают ежегодно, все тридцать лет после приговора, но сегодня…»

Да, памятный денек. День позора.

«…понятно, что с нами никто не хочет разговаривать, кроме малых детей, они развлекаются, не имея ни малейшего представления о том, зачем здесь собралось столько людей. Но вот подходит человек, который…»

Вы только посмотрите на него… на них! Радуются, скачут…

«…отцы поднимают детей на плечи, чтобы они могли разглядеть Верзилу Джима Кинси, он расхаживает в толпе и пожимает руки всем желающим. Нам загораживают объективы. Будьте добры, пропустите, им корреспонденты службы новостей…»

Это действительно Кинси. За прошедшие тридцать лет он набрал фунтов пятьдесят, но не узнать его нельзя. Это, несомненно, он, его улыбка до ушей. Для собравшихся он идол, объект поклонения. Настоящий народный герой.

«Пропустите, пропустите… Мистер Кинси, скажите нам… Дайте же нам…»

«Эй, не цепляйтесь к телевизионщикам, дайте пройти. Мы должны быть гостеприимны. Повежливее с ними…»

Его тут обожают! А телевизионщиков готовы убить. Ну, это было бы даже кстати: уж больно противные. Всем им как профессионалам недостает обыкновенного человеческого достоинства. До юристов и политиков им, конечно, далеко, но дистанция сокращается… К тому же они представляют опасность, когда…

«Мистер Кинси, может быть, скажете что-нибудь нашим зрителям?»

«Понимаю, вы тут по-соседски… Эй, Клайд, хорош махать кулачищами перед камерой… Вы уж не серчайте на старину Клайда, он мне самый близкий друг последние пятьдесят лет или даже больше. Верно, Клайд? Он славный малый, просто решил меня защитить».

«Это точно, никогда не знаешь, что у этих му…»

«Полегче, Клайд».

«Мистер Кинси, поведайте нашим зрителям, по какому поводу вот уже тридцать лет устраиваются эти торжества?»

«Вот я сейчас вам поведа…»

«Остынь, Клайд. Старине Клайду не нравится, когда в наши дела лезут посторонние. Понимаете, мы люди простые, городок наш маленький, но гордости нам не занимать».

Боже, как они радуются! Выглядят как отбросы семейки Сноупсов, а корчат из себя соль земли.

«Мы празднуем победу Давида над Голиафом в…»

«Давида над Голиафом?»

«Правильно, сынок. Давида одноэтажной Америки над Голиафом правительства, который норовит учить нас, как жить, и вторгается в наши жилища. Вот мы ему и сказали попросту: нет, мистер федеральное правительство, нечего подсказывать нам, как жить. Мы рождены свободными и с Божьей помощью умрем на свободе».

Невероятно! Никогда ничего подобного не видывал. Они…

«Спасибо, Стив. Вы смотрели репортаж Стива Уилсона с тридцатого по счету ежегодного барбекю в честь оправдания Верзилы Джима Кинси, обвинявшегося в убийстве двух чернокожих врачей, входивших в бригаду по десегрегации больниц. Их изуродованные тела были найдены за городом, в канаве. Несмотря на прямые улики, изобличавшие Джима Кинси, присяжные, посовещавшись час с минутами, признали его невиновным. Как вы только что видели и слышали…»

Господи, барбекю! Пикник, праздник! Каждый год в течение тридцати лет. Все знают, что произошло, все до единого. А им наплевать — то есть нет, именно это они каждый год и празднуют. Они горды его поступком и прячутся за его спиной. Он сделал то, что хотелось сделать всем им. Он герой. У них кишка тонка, а он взял и убил. Он счастлив, весь сияет, не испытывает угрызений совести, не ведает за собой вины. Сияющий и свободный. Двое убитых не в счет, они вообще не существуют. Невинные люди, пытавшиеся помочь другим. Их смахнули, как придорожную пыль, стерли и забыли. Теперь там жрут мясо, хлещут холодное пиво и виски, хохочут и гикают, хлопают себя по коленкам и друг дружку по спине, скрипочки пиликают, все отлично проводят время. Защита наследия. Прав штата. Заслушать показания, потом удалиться в совещательную комнату и болтать там о погоде, урожае, рыбалке в пруду. Посматривать на часы. Присяжные совещаются. Закон и порядок во всей красе. Трактор Ларри. Пикап Дьюи. Видали когда-нибудь такую бешеную корову, как у Ларри? Послать за ленчем. Расплачивается округ. Доесть все до последней крошки. Допить колу. Встать и потянуться. Ну, пора назад. Торжественный вид. Хотя на Верзилу Джима невозможно глядеть без смеха. Да. ваша честь, вердикт вынесен (еще как вынесен, задолго до суда). Никаких прыжков и радостных воплей при оглашении. Двенадцать постных рож. Пусть другие поздравляют Верзилу Джима и лупят его по спине. Зато внутри все поет и хохочет. До чего же здорово! И пусть никто не лезет к нам с поучениями, как жить. Ясное дело, их никто не переделает. Они сами знают, как это делать. Как думать. Кола и виски. Откуда такие берутся? Как становятся всеобщими героями? Отвратительно! Запредельно. Даже сам Барнард по сравнению с этим… А почему, собственно? Вдруг он был коварен? Кто знает, сколько людей погибло из-за того, что он «просто выполнял свой долг». Никто никогда этого не узнает. Верзила Джим по крайней мере сделал это собственными руками. Он не прятался за письменным столом, не прикрывался бюрократией. Этого у него не отнимешь. Но это не оправдание. Оба уничтожали невинных, и им нет прощения. Нельзя допускать, чтобы зло существовало и росло, особенно когда оно обнаружено. Нет, ни за что. Позволять злу жить дальше — значит становиться его частью, поощрять его. Или урок Нюрнберга нам не впрок? Откуда он взялся? Чем занимается? Как умудряется с этим жить??? Мистер Кинси, Верзила Джим, старина, надо думать, ты понятия не имеешь об Интернете. Не беда, он все мне о тебе поведает. Представь, Верзила Джим, там есть даже размер твоих башмаков, цвет твоих глаз, марка нижнего белья и правда о том, есть ли у тебя привычка его стирать. Так что, мистер Кинси, я, проклятый янки, могу, сидя в своем удобном домике, узнать о тебе даже больше того, что ты сам о себе знаешь. Но в этом мало смысла, ведь ты не соображаешь, кто ты такой и что натворил, как и все тебе подобные. Ну, так я скажу тебе кое-что, о чем ты сам ни за что не догадался бы: это все самообман. Обмануть можно только самого себя. Меня ты не обманешь, я, в отличие от тебя, не останусь слепцом. Ты — мерзкое насекомое, вредитель, а вредителей надо уничтожать, нечего позволять им отравлять воздух, которым мы дышим, землю, по которой мы ходим. Ты и твое невежество причинили всем остальным слишком много вреда. Боже, они ведь голосуют, все эти верзилы джимы и остальные парни — избиратели, неудивительно, что в конгрессе столько Джесси Хелмсов и нам приходится расплачиваться за их невежество и порочность…

Разве не предначертано, что никто не останется без утешения? Он так увлечен своим новым делом, что не замечает, как оно поглощает его целиком. Ему даже невдомек, что куда-то подевался револьвер, который два предыдущих дня был с ним единым целым, и он уже не различал, где кончается он сам и где начинается револьвер. Долгими часами сидел он на диване с револьвером во рту, надеясь положить конец своей трагической и полной боли жизни, желая одного — расстаться с этой пустотой ради пустоты вечной; и снова он в одно мгновение сбросил саван пустоты, сам этого не заметив, вопреки своим намерениям. Разве так не бывало раньше? И сколько раз.

В стакан с колой! Очень удобно. И как поэтично — провести церемонию казни прямо в разгар праздника в честь того, что городок умеет ставить ниггеров на место… Обработать копченые ребрышки, чтобы возмездия вкусили все. Нет, так нельзя. Нельзя убивать невиновных. НЕВИНОВНЫХ?! А что, найдутся и такие… наверное. Скажем, дети. Кое-кто из молодежи. Эти вообще не знают, о чем звон. Но большинство заслуживает смерти вместе с Верзилой Джимом. По крайней мере присяжные. Чтобы получить список фамилий, нужна всего минута. Может быть, они еще живы, как я Джим Кинси. Такие не умирают, даже не стареют. Почему? Почему, проклятие, они так цветут? Ничто их не берет. Вечная жизнь, сплошной парад, не омрачаемый дождиком. Ну так пикник мы спрыснем дождем. В кои-то веки небеса помочатся на этих ублюдков. Коллективное пищевое отравление. Нужна осторожность, чтобы уберечь детишек. На подготовку и планирование есть целый год. Год! Не многовато ли? Лучше бы прямо сейчас взять и всех перебить. Полегче. Осторожность прежде всего. Поспешай медленно… и все такое. Предстоит решить некоторые технические проблемы. Это будет посложнее Барнарда. Там был многолюдный кафетерий, где тебя никто не заметил. Тут другое дело — захолустный городишко. Они наверняка заметят чужака, особенно в День Освобождения. С другой стороны, там привыкли к репортерам на празднике. Можно проскочить. А если меня увидят и узнают на телеэкране? Новая проблема. Спокойствие. Все по порядку. Не может он постоянно торчать в этой своей дыре. Должен же он иногда оттуда выбираться. Не дома, так в пути — но я его достану.

А вот это уже интересно… Об этом нужно серьезно поразмыслить. Репортеры знают всю подноготную старины Верзилы Джима, в архивах телекомпаний есть его полное досье. Но явиться к ним я не могу, это значит сразу себя выдать. Что ляпнул Верзила Джим? Какие-то его слова навели меня на мысль… черт, какую именно??? Кто-то внутри меня ухватился за сказанное им. Ничего особенного он не сказал, так, обмолвился, но у меня внутри щелкнуло. Жаль, что я не записал передачу. Хотя лучше не вспомнить, чем заиметь дома такую опасную улику. Нечего хранить такие гадости, как Верзила Джим Кинси, пусть даже только в виде кадров на пленке. Дар Юга человечеству. Отвратительный, мерзкий сукин сын, что ты сказал? Если так упорно вспоминать, можно получить заворот мозгов. Лучше просто прогуляться по городу. Погодка что надо, мэм, и прочая опостылевшая фигня. Никак не вспомню, прямо голова пухнет. Нет, немедленно на воздух, пирог и кофе — лучшее лекарство. Поглазею на людей, полистаю газетку. Звучит обнадеживающе…

Чудный вечерок. Отменно освежает. Пиджачок пришелся в самый раз, а ведь не помню, как надевал… Как это пришло мне в голову? Наверное, я гений. Кто бы подумал? Прохладный воздух подобен бальзаму. Я даже не догадывался, насколько перегрелся, особенно голова… или правильнее сказать «разгоряченный лоб»? Из той же оперы, что «из-за него моя вскипает кровь». Какова температура кипения крови? А воробьи-то, воробьи! Ишь, расчирикались. На них тоже действует посвежевший воздух. А что, если автомобильные гудки заменить воробьиным чириканьем? Забавно. Или, допустим, криком сойки, вороньим карканьем, совиным уханьем — вот гадость! Нет уж, лучше старый добрый гудок.

Смотри-ка, за столиками еще сидят ужинающие — а как еще назвать людей в «Деликатесах»? Звучит лучше, чем «едоки». Кто кого ест? Черничный пирог и ванильное мороженое кому угодно прояснят взор, облегчат сердце и душу. Чтобы соблюсти приличия, вооружимся ложкой. Вилкой здесь не обойдешься. Всегда хочется доесть остаток — растаявшее мороженое и черничную начинку. Боже, если бы можно было питаться только этим! Истинное наслаждение! Плевать, пусть что хотят, то обо мне и думают… Вот оно! Именно это он и сказал. Хорошо, что я уже доел пирог и мороженое, а то заторопился бы домой, оставив эту вкуснотищу. Нет, рассудок — настоящее чудо. Ждал, пока я поем, и только потом подсказал ответ. О, как упоительны дары Провидения! Домой, домой, там я оставил свое сердце… и Интернет. Подожди же, друг Горацио. Позволь помедлить. Все в образцовом порядке и останется таковым, когда мы войдем в Сеть. Разве не чудесно, о принц, помучить самого себя еще несколько волшебных мгновений? О да! Брести среди деревьев, в листве которых распевают птицы, мимо машин, украшенных их пометом… или это узор в горошек, или отражение луны… Симпатичная мелодия и неудачная метафора. Если это твоя машина, то ее просто загадили птицы. Хорошо хоть, что у собак нет крыльев. Похвальная умеренность эволюции.

Итак, домой, где я оставил свое сердце и Интернет. Тра-ля-ля, тра-ля-ля. Ну-ка, ну-ка, попробуем, еще разок… Ух ты! Фотография, да не одна! Несколько старых, еще с суда. Да, с тех нор он поправился. Хорошее питание и чистая совесть. Делай как я. Боже, да о нем больше сведений, чем о бейсболисте Бэйбе Руте. Прямо дневник, день за днем, с самого суда. Исчерпывающие сведения, а вот и барбекю в честь первого Дня Освобождения… Говорят, врага надо изучать, но не настолько же подробно.

Мне требуются более свежие данные. Какие у него теперь привычки? Где вы бываете, мистер Верзила Джим Кинси? В боулинге, на бейсболе, еще где-нибудь… нет, там слишком тесные бары, с примелькавшейся клиентурой. Изо дня в день, из года в год одно и то же: кафе, магазин, несколько миль дальше по дороге… нет-нет, мне нужно место, где можно затеряться в толпе, причем знать заранее, что он туда явится. Войти и выйти. Без ночевки в мотеле. Здравствуй и прощай. Мне очень жаль, бэби. Какое-нибудь людное место, где он постоянно бывает. С толпами, в которых можно исчезнуть. Джимми, Джимми, не можешь же ты годами безвылазно торчать в этой своей дыре! Ты должен бывать на людях, куда-то ездить… Спокойно. Времени полно. Я лазил по сайтам два часа и накопил тонны сведений, теперь надо только переварить их. Что-нибудь обязательно найдется. Завтра, послезавтра, на днях. Без спешки. Какой долгий день! Потянуться, немного походить кругами — и в постельку. День был насыщен переменами. Я уже успел забыть, что большую часть его провел так же, как предыдущие несколько дней: с поганым револьвером во рту. Чувствовал себя так паршиво, что даже не мог покончить с собой. Господи, всего несколько часов назад! Снова дергается глаз. Эмоциональное истощение. И при этом воодушевление. Дьявольская смесь. Предвкушение завтрашнего дня. Всегда есть надежда… что-то. ради чего стоит жить. Проявить терпение — и оно отыщется. С лава богу, я нашел. Опять. Закрываем глаза и погружаемся в сон. Глубокий сон непотревоженной совести. Что ж, Верзила Джим, старина, у нас с тобой есть кое-что общее. Ага, если бы я так считал, то уж точно покончил бы с собой. Но я этого не сделал, а тебя ждет заслуженное возмездие. Твои дни сочтены. Верзила Джим, жирный слабоумный мерзавец. А теперь поглядим, сколько твоих присяжных еще не испустили дух. Они твоя ровня, вы друг друга стоите. Погоди-ка… Что-то я об этом не задумывался. Тридцать лет прошло, а я хлопаю ушами. Ты же был тогда молодым парнем, верно. Джимбо? Двадцать с небольшим. Многовато для индейского обряда инициации, для ритуала посвящения в воины, но, похоже, ты занимался именно этим. Пытался что то доказать. Звезд с неба не хватал, устроился после школы на фабрику по упаковке куриных тушек. В школе особо не отличался: по успеваемости — в хвосте, по популярности — там же, по спортивным достижениям — даже среди чемпионов пивной кружки не числился. То есть, Верзила Джим, ты был большим нулем, пустым местом, одинокой потерявшейся овечкой. Даже в ремонте машин ты не больно смыслил, только зря потел под капотом грузовичка. Похвастаться тебе было совершенно нечем, прельстить девушку тоже, вот ты и сидел дома, давил прыщ. Не Джим, а одно горе. Если тебя не замечают даже в таком вшивом городишке, значит, ты и впрямь ничтожество. Теперь — другое дело. Ты сумел привлечь к себе внимание. Тобой восхищаются, тебя уважают, каждый год в твою честь устраивают барбекю. Славное достижение! Все, что потребовалось, — придавить парочку чернокожих докторишек. Интересно, окажутся ли эти докторишки на большом небесном барбекю, на которое ты угодишь? Занятная тема. Вдруг в чистилище тебя ждет полный медицинский осмотр, с клизмой и всем прочим? А один из докторишек специализировался в проктологии… Знаешь, Верзила Джим, я бы тебе советовал отправляться прямиком в ад, там тебе будет больше по нутру. Но довольно об этом. Пора в постель, дать отдых усталым костям и глазам. Боже, прошлой ночью я улегся с ощущением смертоносного металла во рту, а нынче доработался до того, что глаза сами закрываются, жду не дождусь завтрашнего утра, чтобы поскорее снова приступить к работе. У меня чувство, что появилась весомая причина жить, цель, к которой можно стремиться.

Ну не восхитительно ли, что в считанные секунды произошли такие перемены? Всякому человеку нужна в жизни цель. Нужно оправдание усилий, требующихся для того, чтобы остаться в живых, пройти через испытания, которым жизнь подвергает хрупкое человеческое естество. Всякому и всегда. И разве не с честью выдержал он трудности, выпавшие на его долю? Взгляните только на его глубокий, невинный сон. Как гармонично он совмещает в себе человеческую уязвимость и выносливость. Даже когда он проваливается в пропасть отчаяния, я продолжаю в него верить. Каким бы испытаниям и страданиям он себя ни подвергая, победа остается за ним. Когда бы я на него ни взглянул, я не вижу в нем изъянов. Отмщение остается за Всевышним, но воздаяние в руках и в сердцах праведников. Спи крепко. Дай отдых своему отважному сердцу и праведному уму, безупречный воин.

…Боже, этот сайт снабжают информацией сотни, тысячи людей! Почему никому не пришла мысль убить Кинси? Потому, наверное, что они не знают, как сделать это и остаться безнаказанными. Разумеется, никому не хочется угодить в тюрьму за убийство такой мрази. Он похож на фаршированную свинью и подохнет по-свински. Может, кто-нибудь запечатлеет ею кончину на пленке. Хорошее завершение для посвященного ему сайта. Настоящий хеппи-энд. Но как накормить бактериями его и присяжных? Придется покончить со всеми в один день. Мотаться туда несколько раз было бы слишком опасно. На сайте много фотографий присяжных сразу после суда, но как они выглядят теперь? Посмотрим, сколько осталось в живых, парочка даже на суде выглядели старовато и уже, наверное, отдали Богу душу. Тридцать лет все-таки. Старина Верзила Джим мог бы запросто протянуть еще тридцатник, только ты их уже не протянешь, Джимбо, я об этом позабо… Полюбуйтесь на это! Групповой снимок на первом барбекю. Как я погляжу, они снимались каждый год. Так я и думал, присяжных осталось только одиннадцать. Старик Бубба помер всего несколько месяцев назад. Болел, значит, а я и не знал… Неизвестно, когда помер Джей-Ар, надеюсь, смерть была мучительной. Что ж, двумя меньше. Если никто, кроме участников процесса, не отравится, возникнут подозрения. Тут не обязательно быть Шерлоком Холмсом. Так-то оно так, но что дальше? Пусть хоть удавятся от подозрений пусть вскрывают всех, кого хотят, — я уже знаю, над кем они занесут скальпель. Только чего они этим добьются? Одиннадцать жмуриков, диагноз — пищевое отравление. Да, это не совпадение, ну и что? Никакой проблемы. Можно даже добавить проекту перчику: закончить сайт словами о торжестве справедливости. Нет-нет, я поборю соблазн и не припишу ни слова. Интересно, что люди скажут, когда весь этот косяк всплывет кверху брюхом? Но хватит фантазий, будем дальше скачивать фотографии и соображать, как отравить только их и больше никого. Ну разве что еще приятеля старины Джима, пытавшегося закрыть ладонью объектив. Посмотрим, что из этого получится. Вот он, дружище Клайд. Дюжина, удобная цифра. Хорошие фотографии, но ним ничего не стоит их узнать… Черт! Голова кругом. Я же еще не ел. Пора. Хоть что-нибудь. А потом два часика поработаю.

…надо аккуратно все это расположить. Хороший материал, четкие снимки. На этом сайте нет лишней ерунды. Когда я соберусь туда поехать, буду узнавать их даже в темноте, со спины. А куда, собственно, ехать? Неизвестно. Узнаю своим чередом. Не туда, где они устраивают свое барбекю, а в какое-нибудь более многолюдное место, где я буду лицом без имени, одним из многих. Никакой связи с Верзилой Джимом. Он был нулем до суда, нулем после, только теперь он хорошо известный нуль. Любитель сигарет «Мальборо», кофе, пива, брюквы, оладий, соуса, ребрышек, овсянки и так далее В общем, у меня впереди много времени. Сведений больше чем надо. Глаза закрываются, и немудрено, уже поздно. Поэтому прерываться вредно — сразу чувствуешь усталость. Еще один день. Невероятно. Прежде дни тянулись вечность, а два последних пролетели так, что не успел и глазом моргнуть. Боже, что за кипа бумаги! Неудивительно, что глаза слипаются. Я своротил целую гору. Огромная производительность. А завтра новый день. Одним днем ближе к кончине Верзилы Джима. Спасибо ему, он вернул моей жизни смысл. Больше не придется сосать револьверное дуло. Моя жизнь уже не бессмысленна, не бесцельна. Сердце мое и душа вечно юны. А как с душой и сердцем у тебя, Джимбо? Хотелось бы знать, что там у тебя произрастает. Да есть ли у тебя сердце? Мозг у тебя есть — гнилой и отравленный, как отстойник. Неприятное местечко. Мозг — ужасная штука. Особенно запущенный. Были ли попытки прибраться у тебя в башке? Может, в юности тебе разбили сердце, и это отравило твой бесхозный ум? Может, в детстве тебя поднимали на смех из-за дыры в штанах? Из-за твоего чуба? Что за издевательства изуродовали тебе сердце и голову? Или это у тебя генетическое? Неужели поколения невежества и слепоты делают эти качества врожденными? Ты продукт среды, семьи, прав штатов? Или просто подлый сукин сын и все равно таким стал бы, как бы над тобой ни бились мать с отцом? Нет, мне нельзя в это углубляться, нельзя допустить, чтобы болезнь перекинулась на меня. Нечего тащить этот мусор с собой в постель. Необходимо сохранять критичность, объективность, эмоциональную невовлеченность. Брать пример с хирурга, ампутирующего конечность, которая угрожает жизни пациента. Для эффективности нужна беспристрастность. Нет, Джим Кинси, тебе меня не заразить. Сейчас я растянусь на кровати и погружусь в целительный сон, чтобы проснуться утром от ласковых солнечных лучей, проникших за занавеску, радостно приветствовать новый день улыбкой и песней, петь над унитазом, над раковиной, за бритьем, одеванием, узнавать новое о прошлом Джима Кинси и как можно быстрее Сделать все, чтобы у него не было будущего.

Этот человек умиляет меня. Чувства его так искренни, не правда ли? Дело не просто в его безупречности, а в том, что его достоинства засияли теперь ярким светом, как и кристальная ясность его мысли.

…снова забыл поесть. Наскоро что-то перехватить — и снова за работу. Хорошая мысль: устроить короткий перерыв и осмыслить сделанное. Что это я ем??? Гм, вегетарианская лазанья. Ничего себе, а я думал, это что-то с индейкой. Осмыслить. Тонна сведений об этих парнях… черт, никак не привыкну, что среди них две женщины. Почему? Странно. Наверное, они специально включили в число присяжных белых женщин. Сперва я не догадывался, что Джои — это Джозефина. Лес — Лесли. На старых фото их не разглядишь. Да я и не искал женщин. Ладно, не бери в голову. Две женщины. Досье уже неподъемное, а что толку? Никак не выведу наименьший общий знаменатель. В дальнейшей охоте нет смысла. Может, мне и не удастся прищучить их всех в один присест. Еще посмотрим, что там у Провидения в загашнике. Может, все-таки удастся укокошить их всех сразу. Кто знает, какие откроются возможности… Этих двух нельзя щадить. Подумаешь, женщины, это ничего не меняет. Ответственность лежит на всех. Равенство прав. Результат борьбы женщин за свои права. А то меня еще обвинят в дискриминации по половому признаку. Хотя Национальная организация женщин не сможет подать в суд на анонима. «Джейн Доу против Джона Доу! Всем, кого это касается!» И что делать с таким иском суду? Любопытная юридическая коллизия. Обе эти женщины — матери, а мужчины — отцы, по крайней мере восемь из них. Как это может повлиять на их участь? Если ты произвел на свет потомство, твоя ответственность уменьшается? Чепуха. Виновность есть виновность. Прямо сейчас приму решение, продолжать или… Нет, хватит проверять эту публику, так я сойду с ума. Сосредоточиться на Верзиле Джиме. У него банальные пристрастия. Буду следовать за ним. Куда все они могут отправиться, где я останусь незамеченным? В этом городишке меня заметили бы, даже если бы я превратился в дятла. Нет, должно же там быть такое местечко — вроде заводика по розливу кока-колы, ипподрома, поросячьих бегов, черт бы их побрал. Вот именно, поросячьи бега! Окружная фермерская ярмарка. Могут они всем скопом отправиться на окружную ярмарку? Вполне. Даже обязаны. К чему еще готовиться в такой дыре? К раздаче пасхальных яиц? Возможно, они поедут туда вместе, все в одном автобусе. И отменно проведут время. Надеюсь. Во всяком случае, ярмарку посетят все. Пусть не в один день. Опасно ли бултыхающееся в брюхе пиво для микробов? Не думаю. Можно уточнить. Окружная ярмарка. Звучит многообещающе. Окружной центр. Обычно их проводят именно там. Все это нетрудно проверить. Главное — заготовить побольше культуры. Много микробов — хороший результат. Надо ведь прививать этим йеху цивилизацию. Вечно твердят, что им недостает этого самого — культуры… С ума сойти, Лесли Сноупс заняла первое место в соревновании по стрельбе на окружной ярмарке! Ясное дело, там все они и кучкуются. Они, конечно, не какие-то вонючие фермеры, а самые что ни на есть зловонные свиньи. Восторженный вид, улыбки уже не до ушей, а до самой задницы. Погодите-ка, куда смотрит Национальная организация женщин? У нее медаль за третье место в женском разряде, хотя она стреляла более метко, чем занявший третье место мужчина. Все, обращаюсь в комиссию по равноправию. Самое отъявленное угнетение по половому признаку! Я задыхаюсь от одной мысли, что оно все еще процветает на солнечном Юге. Наверное, южане еще не разучились держать своих женщин босыми и постоянно беременными. Интересно, что об этом думает старина Верзила Джим? Что-то не вижу его среди поздравляющих. Куда вообще подевались все мужики? Внучата не в счет. Думаю, мужики игнорируют. Вот если бы она смогла быстрее срубить дерево, сменить колесо, перебрать старый «шевроле», вылакать десять кружек пива… Провинция непробиваемых мужиков, то есть настоящих мужчин. Ну, и ниггеров мочат, не без того. Верзила Джим с ней, видать, даже толком не знаком, кивает на улице, и все дела. Женщины не имеют никакого отношения к линчеванию и другим видам убийства. Ну разве что подбивают, науськивают. Власть за сценой. Хотя таких, как Верзила Джим, даже науськивать не нужно. Он не мог позволить, чтобы черные докторишки гнули свою линию и чтобы какая-нибудь женщина уязвила его мужское самолюбие, пристыдив за бездействие. Старину Джимбо вообще не заподозришь в том, что он у кого-то под каблуком. Иногда он себе кое-что позволяет, но никаких постоянных подружек, даже в школе. Воскресная шкала? Подстеречь овечку у кормушки? Гляди, Джимбо, чтобы у твоей козочки не открылись глаза. Эти ребятишки гордятся своей бабушкой. Есть за что: она выиграла приз. Наверное, обожает внучат, как положено бабке. Говорят, Гитлер души не чаял в своей собаке. Не сомневаюсь, что все, чья работа как-то связана с уничтожением миллионов людей, любят своих детей. Ладно, муть все это. Головоломки для философов. Зло есть зло, и точка. Если человек любит своих детей, это не значит, что ему можно позволить убивать, кого ему вздумается. Пришло время сказать «нет» тирании невежества и поспособствовать ее свержению. Джефферсон и остальные отцы-основатели отлично в этом разбирались. А я устал! Глаза как две ямы от мочи в сугробе. Хватит умственной мастурбации. Место встречи — окружная ярмарка. Обычно их проводят в сентябре. Завтра проверю. Заработался. В постель, в постель — и спать. Надеюсь, мне будут сниться сны. Можно ли ожидать блаженства от снов про смерть Верзилы Джима? Еще как можно, толстозадый собиратель хлопка! Спокойной ночи, миссис Пустая Башка, до завтра.

Чем дальше заходит он в своих поисках, тем радо-радостнее и игривее становится. Гримаса все больше превращается в улыбку.

…ничего не попишешь, им хотелось оправдать Верзилу Джима так же сильно, как мужчинам. Они не пропускают ни одного ежегодного барбекю. Это не просто участие, а активная помощь. «Да, мы с Лес варим и жарим, старина Джим обожает кукурузные оладьи, целый год о них мечтает, вот мы и стараемся, хотим, чтобы он полакомился…» Читаешь и прямо слышишь их радостный смех. Видишь их гордость за содеянное. Никакого раскаяния, только гордость. Нет, я не должен опускаться до «особого отношения» к женщинам. Все они виновны в одинаковой степени. Долой малодушие! Они столько лет боролись за одинаковую с мужчинами оплату одинакового труда, и я не могу им в этом отказать, не могу и не буду. «Мы тут зажарим свои жирные задницы, такая вкуснятина!»… Кукурузные оладьи!!! Почему бы и нет? Смерть от кукурузных оладий? Боже всемогущий, научи меня аккуратно отправить Верзилу Джима к тебе на суд при помощи кукурузных оладий. Пожалуйста, Господи, с сахарком. Я сам наложу на себя епитимью, язык сотру молитвами в честь Богоматери и Отца Небесного. У меня на счету уже есть одно паломничество, в самый Бронкс. Господи, благослови границу между районами! С твоей помощью я вернулся оттуда живым. Только не будем слишком горделивы, главное — исполнить свой долг, избавить мир от этой нечисти — вот главная задача. Строго соблюдать очередность. Потом наступит черед присяжных. Мне совершенно не хочется загреметь из-за них в тюрьму, поэтому это должно быть простое пищевое отравление. Отравить их на барбекю — значит сильно рисковать. Это там они объедаются своими кукурузными оладушками, но не знаю, жрут ли они их на ярмарке. Есть еще дни рождения и рождественские праздники, но там тоже опасно. Хотя помереть на день рождения — это просто роскошь! Нет, не увлекаться. Все далеко не так просто. Чтобы накормить бактериями Верзилу Джима и присяжных, придется здорово потрудиться. Заранее неизвестно, сработает ли отрава, всегда приходится опасаться, что нет. У меня есть небольшое количество смертельной гадости и много времени, чтобы вырастить еще в непастеризованном яблочном соке. Важно, чтобы ею легко было воспользоваться. И осторожность, осторожность на первом месте! Сначала разложить все по полочкам в собственной голове. Проще всего плеснуть отраву в неизбежную колу. Но сколько же отравы придется захватить с собой, чтобы действовать наверняка? Можно уточнить, но культура должна быть сильнодействующей и в большом количестве. А если они там надуваются пивом? Алкоголь может нейтрализовать мои бактерии… Так что работы впереди непочатый край. Но времени предостаточно, торопиться некуда. Съездить, что ли, на другие ярмарки, осмотреться и пообвыкнуть? Неплохая мысль. Хотя привыкнешь к одной обстановке, а потом попадешь в другую и растеряешься… Нет, все должно быть предельно просто. Планы, а не прожекты. Жить настоящим, откликаться на требования момента. Не зацикливаться на запланированном. Сохранять гибкость. Неизвестно, с чем придется столкнуться. Когда наступит время, станет ясно, как поступить. А пока плыть по течению. Обращать больше внимания на самого себя. Не увлекаться работой до такой степени, чтобы забывать про еду. Времени вагон. До открытия окружной ярмарки целых два месяца, за это время можно подготовиться. Уделив пристальное внимание деталям, выстроив их по ранжиру. Тогда все пройдет гладко. Что ж, пора предоставить отдых тебе и мне. Увидимся утром.

Его молитва трогает меня. Я наклоняюсь над ним и благословляю его, Свет Мой Сияет над ним, проникает сквозь него и уходит в вечность. Он приятен взору моему, угоден сердцу. Мир тебе, сын мой.

Это ж сколько времени прошло с тех пор, как я тебя выключил! Думала, я уехал? Не бойся, моя благородная подруга и соратница. Еще несколько дней таких же усилий по нашему проекту, и можно будет на время вернуться к обычным делам. Скоро мне предстоит отлучиться на несколько дней, но я непременно вернусь. Я чувствую такую силу в руках, в пальцах, такой мир в душе! Меня переполняет невероятная легкость, словно я слился с воздухом, которым дышу… Хватит, хватит несбыточных фантазий! За дело. Впереди важные свершения, к которым надо хорошо подготовиться. Все начнется на ярмарке. Приворотное зелье готово и уже кипит посланием любви, осталось только доставить его по назначению. И я его доставлю в эту вашу поганую подмышку жизни. Ты узнаешь, как сильно тебя любят. Тебя и еще десяток наилучших воплощений человеческого благородства. Воистину любовь раскинула свой шатер среди испражнений (да простится мне такая нечестивость). А теперь о способе доставки. В кока-колу, лучше этого ничего не придумаешь. Но оставаться начеку, быть готовым к любым неожиданностям. Сгодится и еда: фасоль, чили, барбекю… Незаметно добавить к пище. Похоже, ты оказал мне всю помощь, какую только мог. Большое тебе спасибо, друг. Или подруга? Все же ты — незаменимая рабочая лошадка. Как корабль. Недаром корабли в английском языке имеют женский род — наверное, из-за красоты пропорций. Или нет? Надо будет проверить. Корабль — это дорога жизни. Как и ты: через тебя пролегает дорога куда угодно. Например, к сути дела, которым мы с тобой заняты. Я дам тебе небольшой отдых и немного поломаю надо всем этим голову.

… Да, действительно, можно не спешить и не делать все в один день. Они проведут там несколько дней. Вдруг мой подарочек их не убьет? Может быть. Очень даже может быть. Надо смотреть правде в глаза. С Барнардом тоже не было уверенности. Но я не ограничен одной попыткой. Можно пробовать еще и еще раз. Ситуация из разряда стандартных. Не собираюсь я испытывать свои бактерии на невинных созданиях. Одно дело — отравить такого гада, как Верзила Джим, и совсем другое — погубить беспомощную киску… И хватит об этом. Все было продумано раньше, в деле с Барнардом. Хота на этот раз все гораздо сложнее… и опаснее. Посмотрим, что мне необходимо. Первое: надежный и безопасный способ транспортировки культуры. Второе: надежный и безопасный способ ее использования. Пузырек, пробка, сургуч. Как при консервировании. Чтобы избежать ботулизма. От него рвота, возможен даже летальный исход… Хватит глупостей. Не до дурацких шуток. Закупорить и упаковать в пенополистирол. Проблема не в этом, а в самой ярмарке… Тут придется поломать голову. Нет! Хватит ходить кругами. То, что сработало с Барнардом, сработает с кем угодно. И довольно. Приступить к подготовке. Не отвлекаться от главного. Перестать бриться. Никакой прически. Я должен слиться с тамошней толпой. Какая отвратительная необходимость! И все же… Раствориться в толпе. А пока дать отдых голове.

Здрасьте.

Добрый день.

Вы надолго?

Еще не решил.

Вы на ярмарку?

Куда?

Ну, на окружную ярмарку.

Возможно. Там видно будет. А как туда доехать?

По Тридцать седьмому, за заправкой увидите развилку. Там налево. Указателей полно. Это всего несколько миль.

Спасибо. Может, и съезжу.

Комнатка ничего себе. Есть где повернуться. Немножко поваляюсь, а потом взгляну, что за ярмарка. Захватить пузырьки? Всю дюжину? А что, все равно их никто не увидит. Никто ведь не полезет ко мне во внутренние карманы. И поменьше смущаться, чтобы не обращать на себя внимание. Постоянная готовность. Возможность может подвернуться в любой момент, так что надо быть во всеоружии… Проверял сотни раз и не пролил ни капли. Без проблем. Беру дюжину.

Черт, на стоянке всего несколько легковых автомобилей, зато грузовичков добрая тысяча. Начинается. Прогуляюсь в надежде на путеводную нить Провидения. Если воды Красного моря и те разверзлись, то почему бы мне не найти в этой толпе всего нескольких славных парней?.. Как вкусно пахнет! Пора перекусить. Поставлю-ка здесь машину и прогуляюсь. Все вокруг на одно лицо. Не думал, что столкнусь с этой сложностью. Не хочу ошибиться. Это не террор, а возмездие. Месть в руках Господа, а я оказываю ему посильное содействие. Поброжу в толпе и… Завтра соревнования в стрельбе по тарелкам. Полезно осмотреть территорию. Ох, извините, надеюсь, — (Боже, это Лес!), — я вас не…

Ничего, пустяки.

Старость не радость, я становлюсь неуклюж. Позвольте, я поставлю поднос и попробую очистить. Только сегодня надел, и вот, полюбуйтесь. — Пора вынуть пузырек… а она и впрямь настоящая бабушка.

Посторожите мой поднос, я схожу за салфетками.

Конечно, конечно. — (Немного подвинуться и… готово! Проще некуда.)

Потрем холодной водичкой. Высохнет — и ничего не останется.

Это вряд ли…

Чем это ты тут занята, Лес, заигрываешь с молодым человеком?

Не болтай лишнего, Клайд. И нечего ржать.

Можно к вам присоединиться?

Представляете — только сегодня надел, и вот…

Эй, вы что, уже уходите?

Извините, у меня встреча. Как бы не опоздать.

Да, опаздывать хуже нет.

Слушай, Клайд, хватить лыбиться, ты уже не школьник. Отпусти человека.

Приятно было познакомиться… с вами обоими.

Боже, иди прямо, не торопись, спокойно. Без паники. Улыбайся и продвигайся к стоянке. Быстрее в машину. Полегоньку, по шажку. Сначала одну ногу, потом другую. Дыхание по науке. Или как угодно, лишь бы дышать. Медленно, глубоко. Плевать на панику, главное — дышать и двигать ногами. С каждым вздохом, с каждым шагом машина все ближе. Бегом? Господи, я не смог бы, даже если бы хотел. Черт, где моя машина? Знаю-знаю, сектор «D-7». Спокойно, двигайся и дыши. Как печет солнце! Там, под козырьками, еще туда-сюда, а тут от жары царапает горло. Ну и куда подевалась машина? Она должна быть здесь! Нет, за грузовичком, отсюда не видать. Слава богу, вот она. Остались считанные футы. Ну и пекло внутри! Открыть окна, включить вентилятор. Уф, другое дело. Посидеть, отдышаться, успокоиться. Слишком сильно дрожу, чтобы ехать. Несколько минут передышки. Кружится голова. Спокойно, дыши глубоко и медленно. Надо сматываться, но сперва прийти в себя. Осторожно. Ехать медленно, но не тащиться, чтобы не привлекать внимание. Не дрейфить…

Господи, вот не думал, что это такое наслаждение — номер в задрипанном мотеле. Скорее в душ…

Для пущего блаженства высохнуть, не вытираясь. Еще светло, а у меня такое чувство, будто меня поколотили. Клайд и Лес вывели меня из равновесия. Но лиха беда начало. Впредь я буду спокойнее. Неожиданная встреча. Меня едва паралич не разбил. Но я взял себя в руки… и дело сделано. Если бы посмотреть на Гитлера, ласкающего любимую собаку, то первая мысль была бы: какой славный малый, как он любит своего пса! Убийцы по призванию не вешают себе на грудь предупредительную табличку. Прощать женщинам ужасные преступления — непростительный идиотизм. Необходимо выяснить, сработала ли культура. Как это сделать? С Барнардом было просто. Если я всех их обработаю, то как узнать результат? Залезть в Интернет? Если кто-то пронюхает, то обязательно поместит новость на страничке. Но сейчас есть заботы поважнее. Клайд удивил меня сильнее, чем Лес. Раньше я думал, что он окажется просто довеском. А у него хорошая улыбка. Нормальный мужик. Не суди по внешности. Посмотрим, что будет вечером. Узнают меня — и ладно. Фейерверк — самое время. Говорят, Верзила Джим их обожает. Поглядим. Время покажет.

Настоящее праздничное настроение. На то и вечер. Днем всегда рабочее состояние, даже на ярмарке. Вечером и ночью наступает время для игры. Фейерверк — классная штука, особенно для детей. И не только, их все любят, но дети особенно. Я тоже их любил. Самое лучшее воспоминание о лете. Каждый вторник в июле и августе… Кажется, я сидел на плечах у отца… Не знаю, фантазия это или так и было. Память — странная вещь. К тому же вечером прохладнее. Это помогает. Подобие ветерка. Жаль, что я отрастил щетину, как приятно было бы подставить лицо ветру! Надеюсь, скоро можно будет побриться. Что, если я с ними столкнусь? Они необязательно меня узнают. Вряд ли они меня запомнили. Запах еды тоже лучше воспринимается вечером. Наверное, воздух гуще, и аромат медленнее рассеивается. Все приятное становится вечером еще приятнее, даже работа. А мне надо поработать. Старые воспоминания накатывают, когда прячешься в тени. Мне тоже есть что вспомнить, только пришлось бы напрячься. Всюду прожекторы, мамаши с детьми на руках. Любопытно, не удлиняются ли у мамаш руки к тому времени, когда они поставят своих детей на ноги? Очень может быть, только об этом никто никогда не размышлял. Отдаться на волю текущей толпы. Похоже, они знают, что делают. Верзила Джим наверняка где-то неподалеку. Сколько народищу! Медленная прогулка, максимальная сосредоточенность. У каждого в руках фляжка или бутылка. Что, на ярмарке иначе нельзя? Не пора ли покончить с пустыми размышлениями? Надеюсь, его нетрудно найти. Он соответствует своему прозвищу. А вот и трибуна. Дети в восторге. Но он скорее всего не сядет, а останется стоять. Славный малый, уступит место ребенку. Пора бы его найти… Клайд! Неужели заметил? Смотрел как будто прямо на меня. Лучше свернуть сюда, за киоск с чили, на всякий случай… Не упускать его из виду. Хорошо, что он глядит в другую сторону. Ищет Джимбо, наверное. Лес пока не видать. Как его самочувствие? Наверное, неплохо. Неприятное ощущение в желудке? Когда он его почувствует? Неизвестно. У всех по-разному. Где же Лес? А остальные? С семьями, где же еще! Здесь центр притяжения. Только не снимали бы на телекамеру… Это что, он? Здоровенный. Клайд говорит с ним. Неужели они смотрят на меня? Нет, только не это, не уходите. Продолжать прогулку, не упуская их из виду. Нет, они просто оглядываются… не иначе кого-то ищут… спокойно иду… они в толпе… будь он на шесть дюймов пониже, я бы его потерял… кажется, у них определенная цель, как я и думал, подальше от молодежи… я в тебе не ошибся, Верзила Джим… а вот и другие… не помню имен… Лес нет, зато целых четыре чистейших души… не бежать, помедленнее, Боже, как колотится сердце… вдох — выдох… нельзя упустить такой великолепный шанс… вдох — выдох… теперь я точно знаю, как поступить… быстро вылить им в колу… смещаюсь в их направлении… а если Клайд меня узнает… ничего страшного… долой смущение… дождаться фейерверка, когда все задерут головы… помни, ты ни при чем, просто любуешься фейерверком… пусть толпа поднажмет, вот так… Отличный залп: рыба, бьющая в небе ослепительным хвостом, — а доза уже у Джима в стакане, теперь не расплещи, только бы не расплескал, вот так, умница, пей, выпей все, будь хорошим мальчиком… Не расслабляться, их еще трое. Клайд как-то странно поглядывает на меня. Но я на тропе войны… молодец, Джимбо, пей до дна. Красотища, залп за залпом, черт, чуть не пролил, осторожно, не попадись, смотри на долбаный фейерверк, но при этом и на стаканы… Все, культура у них в стаканах, только без истерики, вдох — выдох, все шито-крыто, медленное скольжение, еще один. Господи, ну и потливость, с рук прямо льет, пот выедает глаза, почта ничего не вижу, вдруг отрава попала мне на пальцы, не хватало только занести ее в глаза, Боже, помоги с этим стаканом, с последним, такое ощущение, будто у меня в руках скользкая свинья, глаза жжет от пота, да что это со мной, проклятая трясучка, вдох — выдох, не вижу, разлил или нет, нет, все в стакане, а теперь прочь! Делай ноги! Но небрежным прогулочным шагом. Готов поклясться, что Клайд сверлит мне глазами спину, все равно не поворачиваться, скорее в толпу, спрятаться в ней, отдышаться, сердце колотится прямо в башке, кажется, я сейчас ослепну, вообще свихнусь! Не пойму, что творится, но надо поторапливаться, не хочу привлекать внимание, гадство, перед глазами круги, не могу идти, сердце сейчас выскочит, да успокойся ты, по-мед-лен-нее… так, вперед, свернуть к стоянке, не бегом, одна нога, другая, шажок за шажком, я должен уехать до общего разъезда, фейерверк уже закончился, не хочу, чтобы меня зажало в этом стаде грузовиков. Почти дошел, я не один, так я не привлеку внимания, ну и что, я ничего не сделал, не совершил никакого преступления, не стрелял, не швырял бомб, комар носу не подточит, как с Барнардом, так что можно не бежать, просто ставь одну ногу перед другой, и все дела. Даже Клайд не знает, что произошло. И никогда не узнает. Никто не узнает. Просто несколько славных ребят (обоих полов) съели испорченное мясо и отправились на тот свет. Приятно слышать людские голоса, хлопанье дверей, скоро и я… Нашел. Неизменное удивление. Наверное, потому, что я всегда ищу мою собственную, а не арендованную машину. До чего же здорово сесть! Ноги неприлично трясутся. Ладно, главное — выбраться отсюда и вернуться в мотель. На стоянке все больше людей. Пора сматываться. Не слишком медленно, но без спешки. Ничего, застрять я не успею. Никогда в жизни не покидал стоянку с такой радостью. Водительская сосредоточенность. Не сбить никого из созданий, перебегающих дорогу. Среди моих жертв не должно быть енотов, оленей и прочей местной живности. Нет, радио не поможет, не нужна мне эта дергающаяся музыка. Просто дышать, не отключаться, вернуться в мотель и выпить банку холодной колы.

Лучше начать с мытья рук. Осторожность превыше всего. Вот он, напиток, роднящий тысячу верзил Джимов с остальным миром. За тебя, старина Джимбо! Что за вечер! Есть что вспомнить. «Какой я плут, а мнил себя рабом». Такое доступно только по-настоящему бесстрашным душам. А я включу дурацкий ящик и взгляну, что творится на свете.

Что за чертовщина! Канал за каналом — и сплошь болтовня о дьяволе и либеральных демократах. То есть как??? Продолжение охоты на коммунистов? Не могу поверить в это дерьмо. Господи, что происходит С ЭТИМИ ЛЮДЬМИ? Их мир превратился в сплошную стоянку трейлеров. Ненависть ко всем вокруг. Если не вешать гомиков, значит надо вешать феминисток. Слава богу что есть кнопка «выключить». Как же бьется сердце! Куда я попал? Неужели это страна, где я прожил всю жизнь? Невероятно. Головокружение, головная боль. От голода??? Не помню, а все из-за этих невежественных уродов. Господь их учит, что убивать «других», неверующих. — эк не грех. Боже, я сейчас подохну от боли в чертовой башке! Надо отдохнуть, завтра ответственный день. Впереди еще восемь человек. Револьверы, револьверы… Тренируйтесь. Иначе не отстрелить вонючую башку пидору, феминистке, ниггеру, католику, буддисту, иудею, мусульманину, всем им вместе. Без пушки ты сам покойник. Нет, больше не могу. Иначе в меня хлынет их яд. Мне надо готовиться к завтрашнему дню. Или к вечеру? В какой-то мере вечером это проще. Но узнать людей легче при свете дня. Тем более незнакомых. Черт, не хочу терпеть до вечера… Не знаю, не знаю… Что-то не так. Очень хочется смыться домой. Какого черта? Зачем? Предстоит еще убрать остальных. Я здесь для этого. Не могу красться в ночи, как последняя гребаная деревенщина. Но нельзя удрать и оставить эту восьмерку в живых. Культура наготове. Бояться нечего. Даже если Клайд узна… Ну и что? Хотя… Вдруг именно это и произойдет? Когда я не прислушиваюсь к внутреннему голосу, потом приходится об этом жалеть. А прислушаюсь — и все путем. Удивительно. Наверное, это просто возбуждение. Разные вещи. Сверхчувствительность от напряжения. Выброс адреналина. Ну и тошнота от всей здешней муры. Так недолго и тронуться. Теперь я уже не остановлюсь. Вот черт. Черт! Безумие. Полнейший психоз! Пройтись. Пробежаться по шоссе. Что угодно. Плевать, что обо мне подумают.

Давненько я не гулял по обочинам. В последний раз — ребенком, в детском лагере. Надеть белое. Светиться в темноте. Сосредоточиться. Следить за машинами и не лезть под колеса. Проще некуда. Может быть, кто-нибудь остановится и предложит меня подбросить. А то и развернется, чтобы отвезти, куда мне надо. Провинциальное гостеприимство. Ну да, у меня приступ аппендицита, трактор переехал мне ноги, но до больницы остался какой-то десяток миль, не беспокойтесь, сосед. Ну, как знаете. Табачку пожевать не желаете? Снимает боль. Вот спасибо, это как раз то, чего мне не хватало; пожевать или нюхнуть табачку. Проклятие, они тут, кажется, привыкли к гуляющим на обочине, несутся со скоростью восемьдесят миль в час, так и норовят снести башку боковым зеркальцем. Деревенское развлечение. Кого только не посылает на дорогу Господь! Ну и… нет, спокойствие, иначе станет еще хуже. Двигайся, дыши глубже.

Ни в коем случае не включать дурацкий ящик. Приятное спокойствие. Но внутри прежнее непонятное ощущение. Не такое жгучее, но есть. Провидение, Провидение… Но с какой стати удирать, когда… Нет, прочь сомнения. Уносить ноги. Подсказка проста и понятна. Значит, решено. Ничего не забыть. Тщательно упаковать оставшиеся пузырьки, обидно, что я уже не смогу пустить их в ход. Укладываемся, оплачиваем счет и трогаемся. Как гора с плеч. Счастливое ощущение во всем теле. Не чертовщина ли? Заранее такого не угадаешь. Хватит. Домой, домой, тра-ля-ля…

Странный вопрос дежурного за стойкой: что это вы так внезапно уезжаете? Почему он спросил? Следил за мной, что ли? Не хватало, чтобы следом увязался шериф… Нет, сзади пусто. Может, выкинуть пузырьки в окно машины? Нет культуры — нет улики. Так нельзя. Кто знает, что будет дальше? Еще отравлю местную кошку или собаку. Хотя… Не проблема. От отравы пора избавиться. Она мне больше не нужна. Хранить ее — непростительная глупость. А вообще-то… Кто знает. Неизвестно, зачем она может снова понадобиться. Полно людей, способных привлечь мое внимание. А вдруг они… Боже, спокойно! Вернуть машину, сесть в самолет. Меньше чем через два часа взлет, не успею оглянуться и — здравствуй, дом! Или я напрасно сматываюсь? Подозрения. Какие, скажите на милость? Никого не застрелили, не удавили. Лучше бы остаться и расправиться с остальными. Бегство лишено смысла. Можно переночевать в другом месте, а завтра вернуться. Столько мерзавцев живут и в ус не дуют. Нет, это безумие, полнейшее безумие. Когда я не слушаюсь своей интуиции, то всегда приходится об этом жалеть. Предусмотрительность ходит в обнимку с Провидением. Боже, быстрее открыть окно, впустить внутрь прохладный ночной воздух, может, хоть это остановит дурацкую бесконечную болтовню. Вернуть машину, зарегистрироваться, выпить кофе с круассаном, спокойно сесть в самолет. Хватит трепотни.

Ах, дом — это и впрямь место, где осталось сердце. Подозреваю, что сначала имели в виду очаг. Согреть сердце у очага. Флаг над фрегатом, фиг вам, фиорды, плещется парус, флагман в фаворе, пробка в переборку старый ром ни к черту, а на берегу тюрьма-а-а-а! Ты во мне соскучился, дом? Ты тосковала, кухня? Горевало, кресло? О тебе я уж и не говорю, подружка. Два дня бездельничала? Извини, сорвалось. Ты у меня трудяга. Не бойся, завтра за работу. А сейчас не до того, да и устал. Просто измочален. Скоро рассвет. К чертям будильник. Меня разбудит безумие нового дня. Я по всем вам соскучился. Завтра увидим… что? Кто знает. Что увидим, то и увидим. От моря и до моря. Боже, я готов. Доброй ночи, миссис Пустая Башка.

Он вернулся, но с победой ли? Узнает ли он о плодах своих стараний? Судя по его поступкам, постарается узнать. В свое время. Всему свое время.

…это ничего не значит. Еще даже суток не прошло. Попадет ли это в новости? Возможно. Но не сразу. Заглядывай в Интернет, но не тони в нем. Посмотри кино, ускорь бег времени, немного поработай. Все в руках Провидения.

О, как мне лестна его вера! Продолжай, сын мой.

Время, время, время… Хоть стой, хоть скачи, ему все равно. В сутках двадцать четыре часа. Совсем недавно время стояло на месте. Не хотело даже шелохнуться. Минуты были подобны часам, дни — бесконечности. Сейчас полегчало. Время все равно тянется, но уже не так, не так. Не то что раньше. И всегда найдется чем заняться. Помнится, я хотел завести собаку и играть с ней во дворе. Или ездить в парк, играть в летающие тарелки. Очень увлекательно. Можно приступить к новому проекту, по крайней мере продумать его. У каждого должно быть что-то в работе, так почему бы не наша милашка кишечная бактерия? В прошлый раз я ошибся, решив, что Барнард — единственный, альфа и омега моих трудов. Простота, сама очевидность. Как я раньше этого не видел? Тоннельное зрение. Шоры на глазах. И чрезмерная эмоциональная вовлеченность. Переход на личности. Несомненная оплошность. Хирург не оперирует собственных детей. Потеря объективности. Вот оно главное! Боже, я и не предполагал, как напряжен, как полон опасений. Нечего тратить жизнь на добычу сведений о Джимбо. Продолжать делать свое дело, иногда справляться, что творится на свете, ну и… Полегче! Тебя по-прежнему подстерегает безумие. Вдох — выдох, не трепыхаться. Волнения побоку.

Сюрпризам нет конца. Этот человек не только безгрешен, но и полон добродетели. Его благородство озаряет небо в ночи. О, сын мой, сын мой, какую радость подарил ты мне и через меня — всему миру!

…что за чертовщина? Последние пару дней что-то мелькало, но осталось неуловимо. Какая-то вспышка, гаснущая всякий раз, когда я глубже залезаю в новости. Чтобы найти, надо перестать об этом думать. Если Провидению угодно что-то мне сообщить, оно само все прояснит. Единственный способ ему помочь — не обращать внимания. Который час? Не думал, что так поздно. Пожалуй, прогуляюсь до «Деликатесов», поужинаю. Погрызу грудинку. Пошевелю ногами. Слишком заработался. Пора позаботиться о здоровье. Сбросить сто граммов по пути туда. И столько же — на обратном пути. Не ежик начхал. Чем чаще буду прогуливаться да «Деликатесов» и обратно, тем быстрее стану похож на Шварценеггера. Стоило об этом подумать — сразу слюнки потекли. Все, смываюсь. До скорого, моя ненаглядная.

Ох уж эта рыжая официантка! Смотреть на нее одно удовольствие, особенно когда она наклоняется. Сегодня здесь подают белую рыбу. Порция рыбы пойдет мне на пользу. Питание для мозгов. Напрасно Верзила Джим не ел рыбу. Треску, к примеру. Вот и выудил рыбку-бактерию. Вернусь ли я туда? Видно будет. Что было бы, если бы я там остался? В пасьянсе всегда можно поглядеть, к чему привел бы тот или иной несделанный шаг. А здесь — нет. Я…

Будете заказывать?

А что это за белая рыба?

Очень вкусная. Я пробовала. Нежная, жирная.

Звучит заманчиво. Салат. Соус «Тысяча островов».

Хорошо.

Забавно, что слово «жирный» может быть похвалой. Джимбо был жирдяем, треска, которую он не съел, тоже жирновата… Правильно ли я сделал, что сбежал? Разберемся. Можно было попытаться угробить еще нескольких, а то и всех скопом. Но после сегодня всегда наступает завтра. Желание удрать было таким сильным, что только круглый дурак не послушался бы. Не знаю почему, не желаю знать, но моя интуиция всегда права. Теперь я здесь в ничего не боюсь. Мне хорошо. И неизвестно, что будет дальше.

Пожалуйста, сиг и салат, соус «Тысяча островов». Приятного аппетита.

Спасибо. На вид эта рыба — пальчики оближешь. И на вкус? «Жирно» в положительном смысле. Пир вкуса. Услада для взора.

Так, посмотрим, что происходит, кто кого замочил. По ком звонит колокол. Приятно узнать, что люди по всему миру не перестают убивать друг дружку без всякой видимой причины. Большинство пытается, как видно, доказать, что их бог больше и лучше, чем чужой. Непроходимая тупость. Совсем как ребятня на школьном дворе: мой брат надерет уши твоему брату! А мой папаша — твоему папаше! Люди не взрослеют. Мир остается одной большой детской площадкой, где все пытаются надрать друг другу уши. Убийство из любви к убийству, убийство из любви к грозной богине Кали… А что поделывают те, кто столько времени готовился мочить коммуняк во имя Христа? Теперь это не модно. Но для них главное — иметь объект для ненависти и мишень для убийства. Им жилось куда проще, когда свою злобу можно было выместить на коммуняках. Теперь пригодных для ненависти приходится искать, а это тяжкий труд. Ах, добрые старые времена! Скоро они остановятся на исламе. Новая мо… Не верю собственным глазам! Слава тебе, лысая мороженая треска! Секунду не прыгай… Нет, сказано определенно не «как сообщается», а совершенно однозначно. Все равно не торопись, вдруг это ошибка? Боже, пусть это окажется правдой, полной, безоговорочной истиной! Прошу тебя. Я сотру язык благодарственными молитвами, да не минет меня чаша сия, даже приму иудаизм, сотворю любую молитву, спляшу танец любой народности… Как же добр, как милосерден Господь! И как же я рад, что ты мертв, мерзавец, как же я рад! Начнем с заголовка: «ВСПЫШКА КИШЕЧНОЙ ИНФЕКЦИИ ВАЛИТ НА ЯРМАРКЕ ЧЕТВЕРЫХ». Дальше все очень подробно, на хорошем ковбойском языке. «Валит»! Разве не прелесть? А все потому, что никто не слушал меня… и других. Говорили же вам: говядина опасна, не ешьте говядину и останетесь живы. Даже если вы едите мясо разумных животных, говядину надо исключить. Сколько можно повторять? Тем более ребрышки, как они ни вкусны. Что, я был не прав? Не отрицайте. Вы еще не слезли со своих грузовичков, а я уже предупреждал: только не ребрышка! Сами знаете, что случилось с миром, стоило Адаму расстаться с одним-единственным ребром. Никакие пилюли не помогли. Но вы точно глухие, вечно гнете свое. Сколько я ни объясняю, сколько ни умоляю, вы всегда поступаете по-своему. Ну и чего вы этим добились? Нет, глядите, вашу мать! Хотя что вы можете разглядеть? Как говорится, когда б поднять могли вы рыло… Не сразу, конечно. Вас не сразу засыплют землицей. Но долго ждать не придется. Потерпите. Четверо свалились. Теперь продуктовые компании покрутятся. Начнутся проверки мясных лавок и комбинатов. Правительственные чиновники сотрут колени и задницы. Вот и славно. Ваши задницы не заслуживают пощады. Пострадали невиновные? Издеваетесь? Из-за своей проклятой говядины они обрекают на голод миллионы. На то, что тратится ради производства одного (1) фунта говядины, можно было бы накормить восемьдесят (80) ртов. Чем больше боен закроют, тем лучше… А вот и дополнение, на которое я даже не рассчитывал — имена. Не верю своим глазам. ВСЕ ЧЕТВЕРО! И только те, кто мне был нужен! Бай-бай. И никаких догадок. Ни слова об убийстве, расследовании, барбекю и так далее. Связи не подмечено. Что будет, когда их осенит? Подозрения подозрениями, но вскрытие покажет пищевое отравление, и делу конец. Трагическое совпадение. Я правильно сделал, что смылся. Еще восемь трупов — совсем другая была бы история. Тогда они там вывернулись бы наизнанку. И так до крови чешут себе затылки и задницы, но еще восемь??? Это вызвало бы форменный психоз и неизвестно, как отразилось бы лично на мне. Теперь все это в прошлом. В настоящем мне хорошо. Лучше, чем после Барнарда. Подлинный повод для торжества. Спасибо тебе, Господи… Пора взять себя в руки, а то лопнет какой-нибудь сосуд или еще что-то в этом роде. Никогда так не радовался. Это ж надо, вся четверка! Не поместить ли чего-нибудь на интернет-страничке Верзилы Джима? Таинственную запись о происшедшем — ничего определенного, сплошной подтекст? Некоторые запляшут, как черти на сковородке. Остальная восьмерка продрищется. Это непременно попадет в какие-нибудь новости. Хорошая мысль. Только не со своего компьютера. Из библиотеки, из интернет-кафе. Замечательно. Я переполнен силой. Только не сегодня. Пусть все успокоится, устаканится. Можно было бы послать таинственные посылки всем восьмерым или не всем, выбрать наугад. Но когда следствие протянет ниточки, они побоятся вскрывать то, что пришло не из универмага «Сирс». Коробку конфет? Сандвич с ветчиной? Коробку сандвичей. Представляю, как засуетятся полицейские и разные умники над этими сандвичами… Босс, я тут кое-что нашел, выглядит подозрительно…

Это называется «горчица», дубина!

Вариантов может быть миллион, но все равно — не сегодня. Сегодня все и так слишком хорошо. Трудно усидеть на месте. Поможет прогулка. Или дурацкий ящик. Он меня усыпит. Хороший вечерок для прогулки, не слишком жарко. Удачная мысль. Но именно прогулка, а не беготня, не высокие прыжки или чечетка. Никаких баров и трепотни с барменами. Прогулка. Моцион. Сила и здоровье.

Истинно говорю вам, человек сей безгрешен. Радость моя беспредельна. Гуляй, сын мой, наслаждайся прохладным ветерком. Какое бы испытание ни выпало тебе, одиночество тебе не грозит. Взгляни же на звезды в небе, разве они не стали ярче, хотя бы немного? Благословение ночи ложится на тебя, сын мой. Истинно говорю, все твои свершения во имя мое ждет успех.

Новый день, новый день. Что ты готовишь мне? Скажешь прямо сейчас или будешь подсказывать постепенно? Чувствую себя немного как Сирано, но могу обойтись и без подсказок великих. Конечно, блондиночка, обслуживавшая меня нынче утром… но это другое дело. Она восхитительна. Такие музыкальные движения… но не как метроном, вовсе ист. Скорее как ручей. Впору спеть и сплясать в духе Фреда Астера или Джина Келли. Еще немного, и я почувствую себя как герой песни, державший на ниточке весь мир… Предположим, но кому нужен мир? Сойдет и одна единственная миленькая блондинка. Проверить и Интернете. Только позже. Нет, сейчас, страшно не терпится. Довольно неведения! Щелчок, еще щелчок… Вот оно! Джимбо! В конец, в конец… Так, некоторые уже пораскинули мозгами. Поразительно, сколько же часов они тратят на поиск и пересылку сведений! Боже, благослови этих трудяг! Чего только не лезет людям в головы, какие дикие домыслы: заговор, заговор, божий гнев, вот это уже лучше… Лысая треска! МЕСТЬ НИГГЕРОВ! Полное помутнение рассудка. Зато бесконечный выбор: Национальная ассоциации прогресса цветного населения, Джексон, Фаррахан, какие-то SLC, SNCC и так далее. Это как убийство Кеннеди: никто не хочет верить, что Освальд, жалкий неудачник, взял и совершил исторический поступок. Ну, в этот раз событие не историческое, до Кеннеди не дотягивает, к тому же это действительно надо было сделать. Но я — это всего лишь я, а все заговоры — от лукавого. Предложить подсказку в Интернете? Нет, не надо испытывать судьбу. Ни передачи информации, ни даже распечатки. Всего лишь внимательное чтение, и то не слишком долгое. Ровно столько времени, чтобы ускорилось сердцебиение. Да. это великолепно! Буря начинает стихать, а он мертв. Верзила Джим Кинси мертв, старина Клайд тоже… Какой адрес у того, кто об этом сообщил? Бумага горит, электронная почта тает. Метко. Завернуть их в «мыло»? Через несколько сот лет это будет смахивать на Туринскую плащаницу. Запрограммированное замешательство в будущем. Что ж, нам недоумевать, а им нет? Хотя можно им не помогать, они сами все сделают не хуже нас. Пусть E равно M, помноженное на C в квадрате, но невежество непоколебимо. И хватит тратить свое время на эту веб-страничку. Весело, конечно, но дел невпроворот. Страница не желает закрываться, вот это фокус… Прощай, Джимбо. Раз — и нету. Щелчок мышкой и Верзилы Джима как не бывало. Возвращаемся к новостям. Черт, вытащить бы наружу подтачивающего меня червя! Что-то мелькает у меня прямо перед носом, а я не вижу… Нет, первым делом остыть. Иначе недолго и свихнуться. Поработаем несколько часов, пообедаем, а там поглядим…

Прогулка вокруг квартала. Медленно дойти до «Деликатесов». Хорошо поработал. Так всегда бывает, когда увлечешься. Но как прикажете не думать о разной чепухе, когда она сама лепет в голову? Кстати: надеюсь, рыженькая сегодня на месте. Рыже-белый блюз. Утром блондинка, вечером рыжая, а мне так одино-о-о-ко… Необходимо отвлечься. Но не две сразу, а по одной. Тщательно. Цель доставить удовольствие, и тогда… Только не часто, жадничать ни к чему. Просто исполнять свой рыже-белый блюз. И мягкое приземление. Уверен, они мягкие и… уютные. Это важно. Вот она, легка на помине. Неудивительно, что я так размечтался, стоит только взглянуть на эту музыку… Лучше не садиться за столики, которые обслуживает она, а то я за себя не отвечаю… Лучше боготворить на расстоянии, чем вообще не боготворить.

Чего-нибудь желаете?

О да, милая, я хотел вам сказать…

Что будете есть?

Грудинку и салат.

С какой заправкой?

С итальянской.

Сию минуту.

Вот так всегда: у тебя есть все, кроме того, что нужно именно в эту минуту. Но я не жалуюсь. Слабенькое желание вьется надо мной, как дымок выбирая место для посадки. С ним разберется Провидение. Рано или поздно.

Пожалуйста, ваш заказ. Что еще? Будете что-нибудь пить?

Нет, спасибо. Достаточно.

Она чудесно ходит и… Неважно. О, Рыжекудрая… Кто это сказал, что лучше быть мертвым, чем рыжим? С ума сойти. Рыжий — цвет волос моей любимой… гм, а грудинка ничего. Салат тоже. Забавно, что заправки имеют в разных заведениях разный вкус. Рубленый салат везде один и тот же, но итальянский соус частенько приобретает вкус ирландского. Майонез, кетчуп, немного «табаско»… Уважающий себя итальянец этого не одобрит, но если отвлечься и принять все как должное, то вполне терпимо. Скажем, спагетти из банки. Обожал их в детстве. До настоящих спагетти им далеко, но если отвлечься… Хотя трудно, конечно, спутать подлинник с беспомощной подделкой. Или старина Джимбо. Не забывать, что он тоже был подделкой, найденной в канаве и по недоразумению прозванной человеком. Мир кишит подобными ходячими оскорблениями роду человеческому. И не все они политики или телевизионные проповедники. Или даже водители грузовиков. Среди моих хороших знакомых есть водители грузовиков… только не надо в это углубляться. Эти мерзавцы… Из-за них приходится переплачивать за буханку хлеба и пакет молока. Все, пора на прогулку, потом — за работу.

Господи, фотографии королевской семьи — на первой странице газеты. Что такое? Если им нравится сохранять этих паразитов, то пусть себе, но зачем замусоривать наши газеты рассказами про душку принца Чарли и этого, который написал «Государя»… А, вспомнил: Макиавелли. Разделяй и властвуй. Чтобы правая рука не знала, что делает левая. Что происходит? Все-таки свежий воздух — это наслаждение. Если он действительно свеж. Итак, разделяй и властвуй, завоевывай, но не зарывайся. Ничего не хапай. Королевская семье. Почему это вертится в голове? Королевская семья, королевская семья… При чем тут она? Королевское шило в заду. Кто кого обманывает? Почему??? Какая связь с королями? Королевская оплеуха? «Цинциннати Роялз»? Совсем свихнулся. Сумасшедшая, конечно, но никак не связанная со мной… Нет, все же семья. Что за семья? Чья семья? Семья. Семья???

Семья!!! Уже теплее. Как я оказался в парке, на скамейке под деревом? До чего тихо! Приятное местечко. В считанных кварталах от дома. Непонятно, почему я не бывал здесь раньше. Очаровательно. Черт, птички и все прочее… Гнезда. Самое место гнездиться — густая листва… Удобно прятаться от хищников и защищать семьи. В природе много энергии уходит на защиту семьи, клана. Одни кланы носят юбки, другие — балахоны. Так, внимание! Все правильно. Всякий стремится защитить свою семью, кого бы или что бы он ни считал своей семьей. От безмозглых уличных лоботрясов до мафии. Все это семья, семьи. Всех не перечесть. Специальные законы, прокуроры, следователи, тайные агенты, программа защиты свидетелей, целая законная субкультура по борьбе с незаконной субкультурой. Пойте себе, птички, чирикайте во все дуло, или как там говорилось в старых гангстерских фильмах. Эдди Джей и Каши никогда не пели, а подсказывали своим «быкам», куда тыкать дулом. Все постепенно увязывается. Запоем же, как птички: чирик-чик-чик… Сэмми Бык. Недурно для начала. Сколько бы времени это ни отняло, я раздобуду все необходимые сведения. Я уже чувствую, что в голове складывается система. Главное — снять шоры и впитывать информацию. И предоставить Провидению подводить итоги. Когда пробьет час, я буду знать, как поступить. Я всегда это знаю… А теперь вернуться к работе. Не торопиться. Пусть зреет. Завтра будет сколько угодно времени. Само все вырисуется. Как всегда.

Не отрадно ли любоваться человеком веры? Воистину всякая душа во Вселенной радуется и поет ему хвалу. Одного человека, проникнутого верой, достаточно, чтобы изменить мир, как изменяет мир самовлюбленности и всеобщего осмеяния мой сын. О, мой безгрешный сын, однажды ты услышишь небесную песнь, и звезды посыплются к твоим ногам. Но ты не помышляешь об этом, ты занят только своей задачей. Хорошо ее обдумывай, сын мой, ибо все уже дано тебе. Отдавайся и впредь своему делу, и каждый шаг твой будет вести к новому просветлению. Ты — свет очей моих.

Что же мы имеем? Множество семей, связанных или соперничающих друг с другом, множество защитников закона и его нарушителей. Нью-Йорк полон вражды. Как и другие города. Для меня преимущество здесь в том, что не надо делать убийство похожим на естественную смерть, хотя убивать друг друга в Нью-Йорке естественно. Они все равно помрут раньше срока от своих бесчисленных сигарет и кофе «эспрессо». Но постараемся хотя бы минуту оставаться серьезными. Опасность в том, что выследить меня может и мафия, и полиция. Но на моей стороне преимущество: мне не нужно так уж таиться. Важно, чтобы это походило на очередную гангстерскую разборку. Видит Бог, примеры для подражания имеются в изобилии. Безопаснее всего действовать на расстоянии, но все же не слишком издалека, чтобы не промахнуться. Это не может походить на несчастный случай. Пусть думают, что это дело рук другой семьи. Давненько не было хорошей гангстерской перестрелки Я еще не успею закончить, а они примутся делать друг из дружки морковку. Откуда только берутся такие дурацкие выражения? Ладно, пошутить не вредно, добрый смех — лучшее лекарство, но мне нужно сохранять серьезность, планы слишком грандиозны. Нью-Йорк привлекает главное внимание, с него и начну. Но нужно заранее решить, куда будет нанесен следующий удар. Прежде чем начинать, надо все определить и организовать. Только так. Много городов мне ни к чему. Важно, чтобы создалось впечатление, будто кто-то пытается истребить банду. Черт, может, необязательно мочить одних старых добрых бандитов? Эти психованные русские тоже поперек горла стоят. Пристрелить одного-двух из старой гвардии, а потом заняться «русским клубом». Они ведь хуже сицилийцев. Так, начинаю с какого-нибудь «клуба отдыха», может быть, с того, куда хаживал Готти, сею смуту. Надо, чтобы все поверили: это дело рук русских. Что они любят больше всего? Просто убивать, чего же еще? Но у них должен быть излюбленный способ, а не просто несколько выстрелов в голову. Да, но как мне… Долой такой подход! Долой мысли: «Не могу то, не могу это». Найти правильный метод — и дело пойдет. Еще им нравится все взрывать, бабах — и все разлетается в клочья. Но как… спокойно. Всему свое время. Минирование машины исключается — для этого пришлось бы подкрасться слишком близко. К тому же это старо как мир. И слишком чисто. А русские — психи. Им надо вскрыть кокосовый орех, а они подрывают целый дом. Все должно выглядеть спонтанно. Вроде как шел отморозок по улице и решил от нечего делать метнуть гранату. Такая вот тонкость. На кого же подумать, если не на гребаных русских? Никаких «поцелуев смерти», никаких пуль в лоб и в горло, никакого дозволения наесться перед смертью. Чтоб никто не сомневался — русские. Мафия лучше организована. Она за считанные минуты выводит на улицы целые армии. Так откуда начать??? Ненадолго отвлечемся. Сделать перерыв и перекусить. Не напрягаться. Я ни с кем не бегу наперегонки. Полегоньку…

…все как будто устроилось… во всяком случае пока. Ушлые ребята вздохнут с облегчением. Ведь моя цель — погладить их по шерстке. В меру сил, так сказать, помочь их знакомству. Взорван клуб на Кони-Айленд, у русских на Брайтон-Бич гости. Пройдет несколько дней, пока все в это въедут. Тогда русским непоздоровится. Кто знает, что учинят эти психи? Главное — тщательно просчитать время. Малберри-стрит… Звучит неплохо. И не засиживаться на месте. Следующие пункты — Сент-Луис и Новый Орлеан. Организационных трудностей не избежать, но города что надо. Представляю, какой там будет хаос! Но и работы непочатый край. Все движется стишком медленно. Прошел уже месяц, а я все еще в самом начале. Впрочем, никуда они не денутся. Главное — тщательность. Заняться проверкой следующих двух городов. В Интернете есть почти все, но потрудиться придется. Замысел расширяется, план наклевывается… Пора выяснить, как собрать бомбу, такую миниатюрную, гладенькую… И как привести ее в действие, чтобы не пострадать самому. Небольшой заряд. Конечно, оружие массового поражения мне ни к чему. Я рискую собственной головой. Взрыв сильный, но не ужасный. Так, уже проще. Прилежание — вот главное. Все устаканится. Никогда еще не просиживал так долго в Сети. Знал, какой это кладезь, но не представлял всей бездонности. Не отвлекаться на мелочи. Взрывчатка.

Боже правый, зачем я все это читаю? Они доведут меня до белого каления. Эти люди больны, я от них тоже заболеваю. Отучиться читать эту гадость. Стоит увидеть заголовок — и я уже собой не владею. К черту невежественных кретинов. Хватит, закрываю. Нельзя так беситься, от этого страдает работа. Вернуться к формулам простой взрывчатки, взрывать все правительство ни к чему… Забавно, я превращаюсь в яростного сторонника правительства. Но в этом нет ничего странного. То, что я взял на себя труд истребить мерзавца, издевавшегося над нашим братом-ветераном. еще не значит, что я готов свергать правительство и убивать невинных людей. Боже, свыше ста шестидесяти человек! Не говоря о тех, кто получил увечья. Дети, вдруг оставшиеся без родителей, родители, вдруг лишившиеся детей. Господи, невинные дети, грудные младенцы… нет слов. Ну ты посмотри, я уже убрал эту кровавую страницу, а из головы никак не выходит то, что на ней красуется. Хватит мазохизма, не буду больше изучать происшествия. Пора приступать к делу: Надо все так продумать, чтобы получилось легко и просто. Минимум ингредиентов. Пара дощечек. А испытания? Гм… хороший вопрос Найти безлюдное местечко и подорвать совсем немного, чтобы бабахнуло не громче шутихи. Но всегда остается опасность привлечь нежелательное внимание. Нежелательное? Всякое внимание нежелательно. Куда деваться? Как куда? В густой лес. Чтобы никто не видел. Впрочем, так же невидимы и все остальные. Одному Богу известно, какие могут быть последствия. Вдруг начнется пожар? Меньше всего мне хочется губить лес. К тому же меня могут заметить. Не знаю… Черт. Не подозревал, что это создаст трудности. В прошлый раз я запросто осуществил свой замысел. Но сейчас все по-другому…

Или не усложнять? Просто явиться в клуб и взорвать его? Что я потеряю, если не получится? Меня могут увидеть. Не исключено. Хотя чего бояться, если взрыва не произойдет? Это гораздо лучше, чем поджог леса. Правильнее сразу взять быка за рога. Раньше у меня получалось. Ладно, можно подождать с решением. Ложись спать, утро вечера мудренее. Утром меня всегда осеняет. Сейчас я слишком взвинчен сообщениями о разных кровожадных психах. Успокоившись, я найду решение. До завтра.

Ну вот, новый день — новый доллар. Или полтора. Небывалый птичий хор, одни зяблики чего стоят. Вспоминается стишок про птичку на подоконнике, приветствующую рассвет своей песней, и про то, как рассказчик тихонько затворяет раму и раскалывает певице головку. Наверное, я не жаворонок. Хотя скорее жаворонок, чем сова. Не возражаю против птичьего пения. Приятная музыка. Особенно хороши пересмешники. Скоро вступят и они. Славно. Не пойму, откуда берутся любители отрывать птицам головы? Милейшие создания. Жестокость и грязь. Хватит. Обойдусь без испытания своего взрывного устройства, каким бы маленьким оно ни получилось. Взорву, и дело с концом. Сначала соберу «устройство доставки». Как официально! Напечатать проспект и предложить министерству обороны. Пусть финансируют мой проект. Или даже предложить свои услуги ЦРУ. На время. Пока мне не приспичит выйти из игры. На пенсию от этих подонков лучше не рассчитывать. И на анонимность — тоже. Зато полная безопасность… Но довольно топтаться на месте. Пора в гараж, мастерить арбалет.

А теперь проверим, могу ли я поразить цель. Сначала зарядить… тоже нелегкий труд. Та-а-ак… О-па, как говорят в мультиках. Могло быть и хуже, гораздо хуже. Хотя заряд ушел в «молоко». Мне надо всего-навсего попасть в дверь или в окно. Надо же, эта штука вонзилась в доску на добрых два дюйма. Еще немного потренироваться — и я добьюсь своего. Обернем чем-нибудь острие. Опасностей не счесть. Придется дождаться пока между мной и целью не будет помехи. Болтаться в ожидании перед заведением — недопустимый риск. И разъезжать вокруг со взрывчаткой, как бы мало ее ни было, — тоже риск. Арбалет должен быть компактным, чтобы его легко было спрятать в штанине или в рукаве Нехитрая задача, но проблемы не исключены. Однако я спокоен. Лишен наивности и самодовольства Сложа руки не сижу. Весь проект вызывает, меня чувство уверенности. Как и прежние. Только на этот раз я сильнее волнуюсь. Мишень и способ ее поражения чреваты опасностью. Я должен усилить бдительность, водностью изменить свою внешность. Смахивать на русского. Активно тренироваться. Ничего не усложнять. Поменьше грима. Шляпа. Продуманное расписание. Нью-Йорк, Сент-Луис, Новый Орлеан. Смена гардероба. Внешний облик. Осторожность. Простота. Сперва закончить с «оборудованием». Технология не подводит. Грубый вид, как у них. Бесчувственность. Мистер Хамелеон. Но — не увлекаться. В невидимку мне не превратиться. Выдать себя за кого-то еще — пожалуйста. Кто этот тип в маске? Паршивое видение из кошмара. Пришествие Чистильщика. Уборка мусора. Чтобы все сверкало. Подобрать кое-какую одежку в Армии Спасения, на развалах. С миру по нитке. Чтоб никаких подозрений, никаких связей. Обыкновенный горожанин. Очень занимательно. Простор для фантазии. Полицейские и грабители. Бах-бах, падай, ты убит. А я живой, ты промазал. Ты чего, я тебе всадил пулю прямиком промеж глаз. Пошел ты знаешь куда, ты промахнулся на целую милю, долбаная деревенщина.

Виртуальное перемещение — полезная штука. Без подробностей, зато полное представление о расположении. Позволяет познакомиться с городом. Побывать в зоне удара. Изучить расположение улиц. Синхронизация действий. Всякий раз — новое обличье. Не вызывать подозрений. Чтобы допрошенные свидетели не могли передать ничего, кроме общего впечатления: «похож на русского…» Никто никогда не узнает, какой я замечательный актер. Или стратег. Или подстрекатель. Или провокатор. Может, начать вести дневник? Судовой журнал. Заметки для потомков. Мемуары о служении обществу. Соблазнительно, даже очень. Но слишком глупо. Идиотизм. Вот когда все останется позади… Это вдохновляет — быть злым гением, стоящим за бедствиями. Никто никогда не узнает о моей гениальности актера, мыслителя, стратега, о моей силе, сеющей добро. Прочь с дороги, «эго», не мешай! Уступи место Провидению. Никаких манифестов, дневников, объяснений. Унести все это с собой в могилу. Какой великолепный план! Простота. Долой любые сложности. Маленький деревянный арбалет. Легкая разборка. Резинка. И мощная фара.

Ух, как здорово, что я снова дома! Насыщенный, чрезвычайно продуктивный день. Быстрее войти в Интернет, пусть знают, что я здесь.

Проверим, хорошо ли я их запомнил. Краткие характеристики. Нет, развернутые. Со всеми подробностями. Не гадать. Дойти до мелочей. Так-так, неизбежный мусорный бак. В Новом Орлеане фонарный столб далеко от угла. Мелочи. В Сент-Луисе дорожный знак закрывает угол. Мелочи — общая картина.

На фотографиях видны те же детали, которые я отметил в своих зарисовках местности. Отлично. Держать в памяти все подробности. Вплоть до граффити на помойке. Значит, я полностью готов. Флаг в руки. Остыть. Вдох — выдох. Несколько дней рутинной работы. А потом… Утром — Кони-Айленд, вечером — Сент-Луис, утром следующего дня — Новый Орлеан. Раз-два-три, бах-бах-бах. Дым рассеивается, каша заваривается. На Кони-Айленд я русский. В Сент-Луисе — итальянец. В Новом Орлеане — невесть кто.

Ага, видели мы тут одного, верно, Джои?

Видели, подозрительный тип.

Что он делал?

Да так, ошивался тут. Как-то подозрительно. Я прав, Джои?

Ну да. Мерзкий такой.

Мерзкий.

Ну. Похож на русского.

Русский, как пить дать.

Вернемся на несколько дней к обычной работе. Проясним мозги. Отдохнем. Но — бдительность. Каждую цель можно поразить с той или другой выгодной точки, где я со своим арбалетом останусь незамеченным. Мелькну — и исчезну. Оружие будет разобрано и спрятано. Если меня заметят, то это еще больше усугубит обман. Взрыв вызовет смятение. Любая необычная деталь, оставшаяся в памяти свидетелей, будет мне на руку. Они будут уверены, что я такой, какой нужно для меня. За взрывом всегда следует массовая растерянность. Но сильные взрывы мне не нужны. Не нужны жертвы среди невиновных людей. Сильная магниевая вспышка вызовет мгновенную слепоту. Довольно. Пора подкрепиться. Потом посмотреть кино. Сменить темп. Расслабиться.

Как он прекрасен в своей простоте, твердости, уверенности, как он радует Небеса! Разве его сосредоточенность на выполнении своей задачи, пристальное внимание к мельчайшим подробностям не соперничает красотой с живописью Ренессанса, с фугой Баха? Разве не прекрасно, когда все это соединяется в одной отважном сердце? Полюбуйтесь, как легко шествует он по аэропортам, не спеша, но и не нарушая своего расписания. Мне дарят радость все его движения, его внешняя невозмутимость, безразличие к окружающему и умение все замечать. Ни один отец не гордится сыном так, как я горжусь им. От начала времен не бывало сына, настолько любезного отцовскому взору.

Невероятно! Я вернулся. Не могу поверить. Меньше двух суток. А кажется, что прошло несколько недель. Напряжение. Чувствую его только теперь. Начинаю чувствовать. Поддаюсь. Холодное пиво, кресло. Ух, до чего хорошо! Сколько опасностей! Но все прошло отлично. Бах! Бах! Бах! Прямо так: раз! два! три! Все получили по заслугам. А у меня ощущение, будто я три дня бежал не останавливаясь. Она смотрела прямо на меня, пока я целился. Рот разинут, как тоннель, глаза навыкате. И моргают… Мой грим ее ошеломил. Взрыв — тем более. Я тоже шлепнулся. Небольшой недочет. Хорошо, что я занял позицию за углом. Бабах! Да!!! Бомбометатели обычно не жалеют свои барабанные перепонки. А клуб придется долго ремонтировать. Что называется, поднимать из руин. Не могу сидеть. Еще пивка. Войти в Сеть, взглянуть, что говорят, что показывают по телевизору…

«…о взрыве на Мотт-стрит в среду. Власти сообщают, что следствие исключает версию утечки газа и склоняется к тому, что сработало взрывное устройство. Целью служил, очевидно, Итало-Американский клуб, получивший сильнейшие повреждения. К счастью, окружающие магазины почти не пострадали. Пятеро посетителей клуба госпитализированы. В больнице нам сказали, что Бенджамин Лазарно (Бенни Одно Яйцо) и Луис Нагарно (Привидение Люк) находятся в критическом, но стабильном состоянии. У тебя есть новости, Салли?

Да, есть, Став. Я нахожусь на месте происшествия. Рядом двое молодых людей, как будто видевших виновинка взрыва. Пожалуйста, расскажите, что вы видели.

В общем, мы видели одного типа.

Настоящий псих.

Точно, с такой идиотской бородой.

Но не как у этих хасидов.

Да, он был не еврей.

Конечно, это был русский.

Ага, блондин, весь такой лохматый. Да еще с акцентом.

Что он сказал?

Откуда я знаю, это же по-русски.

Вот и очевидцы, Стив.

Спасибо, Салли. Полагаю, он имел в виду не „горячая и лохматая…“

Какой ужас, Стив!

Прошу прощения. О других новостях…»

Представляете? Они считают, что это был русский. Боже, как же просто заронить сомнение и ввести в заблуждение! Что ж, посмотрим, что происходят на Западе и на Юге. Так-так… ВЗРЫВ УБИВАЕТ ОДНОГО И РАНИТ ШЕСТЕРЫХ. Взрывное устройство, клуб… хватит об этом, что-что?.. «Судя по всему, погибший пересекал помещение, когда произошел взрыв. Он принял на себя всю силу удара, буквально разорвавшего его на куски — (какая прелесть!) — благодаря чему остальные получили серьезные, но не опасные для жизни ранения». Чего только не случается на свете! А он герой, отдал жизнь за друзей. Наибольший подарок друзьям, какой только можно представить, — сама жизнь! Вот что мне нравится в этих парнях — их преданность. Один за всех и все за одного. И прочая чушь. Покойся с миром, брат, ибо все люди мои братья. Любое падение птицы с небес исторгает у меня слезу. Отправляйся с миром к своему создателю, дуралей. Взглянем, что там дальше. Ничего, гангстерская война еще не началась. Ключевое слово здесь — «еще». А как там наши друзья, наши бедняги в Луизиане? Ну вот, так я и знал, еще один взрыв. И пожар. Его тушили целый час. Восемь человек попали в больницу, трое в критическом состоянии. Неизвестно, переживут ли ночь. Не собираюсь за них волноваться. Все равно вас рано или поздно замочили бы, так чего тянуть? Тем более что вы уже в больнице. Не зря же вас туда отвезли. Раз уж вы подсуетились, чтобы подорваться, то лучше отправляйтесь прямо сейчас в небесный клуб отдыха. Хотя решать вам. Хотите жить — старайтесь выжить. Какие классные фотографии! Снимал очевидец. Только все его внимание было приковано к зданию, поэтому он не поймал выражения лиц. Не профессионал, наверное. Тут наверняка должно говориться и о… Вот: женщина-очевидец, госпитализированная с острым нервным расстройством, утверждает, что видела человека, устроившего взрыв. Тот якобы походил на Граучо Маркса и целился в здание из оружия космического вида. По ее описанию, это было лучевое ружье из особого материала, какого она никогда прежде не видала, возможно, инопланетного. Она твердила о физиономии и усах Граучо… Ха-ха-ха, я это предвидел! Изощренность зовется очевидностью. Гениальная находка — очки Граучо с носом и усами. Когда она появилась из-за угла, я прямо окаменел: один случай из миллиона! Я как раз целился из своего арбалета. Когда она вытаращила глаза, я догадался наморщить лоб вместе с идиотскими бровями и сказать: «Волшебное слово!» И спустил курок. Бабах! Один шанс из миллиона. Угораздило ее оказаться не в то время не в том месте! Надеюсь, она придет в себя. Понимаю, какая это травма: нарваться на Граучо с лучевым ружьем через много лет после его смерти. Так можно бросить пить, какие еще бывают вредные привычки? Может, навестить ее? Нет, это ее доконает… «Говорю вам, доктор, вчера у меня побывал Граучо!» Нет, лучше не рыпаться. Зачем усугублять ее состояние? Не волнуйся, бедная, я даже не отправлю тебе глянцевые фотографии Граучо размером 8x10 с дарственной надписью. И довольно. Пора похрустеть попкорном, откупорить еще пивка. Волшебная ночь. Завтра прибавится подробностей. Скоро возможны акты возмездия. Кто знает? Знает тень. Всезнайка-тень. Какое превосходное состояние? Неужто это счастье? Праздник. Это необходимо отметить: я царю надо всем, что лицезрю. Я венчаю собой мир. Да, вакханалия взрывов. А в моей собственной жизни наибольшее приближение к взрыву — щелчок воздушной кукурузы. Старое кино. Мультик про крольчиху Банни, белку Рокки, лося Буллвинкла. А там посмотрим. Расслабляюсь и начинаю чувствовать усталость. Надо как следует выспаться. Завтра новый чудесный день, возвестят о нем наши пернатые друзья или нет. Но сначала поглядим, что происходит на добрых старых телеканалах…

…вот оно: чирик-чик-чик. Чирикайте себе, пернатые черти. Это вам внимал Бетховен, гуляя по своим любимым рощам… пока не оглох. Долго ли он мог вас слышать? Уши ему уже отказали, а он продолжал наслаждаться вашим пением. Но что его не волновало — это что вы оставите свои визитные карточки на свежевымытой машине. Наверное, вокруг нет ни одной кошки, то-то птички беззаботны. Ладно, надрывайтесь, но знайте, я договорюсь с соседскими кошками, чтобы они заставили вас облетать стороной синий «лексус». До чего же славный денек! Время завтракать. Потом прогуляюсь до той скамейки, посижу, послушаю пташек, полистаю газетку. Никогда об этом не думая, а ведь газета — все равно что усовершенствованный почтовый голубь. Средство связи. Связь — почти самое главное на свете. Ротшильды огребли состояние, узнав о поражении Наполеона раньше английского правительства. Барабаны, костры, крики, голуби, телетайп, радио и прочее — а мы все равно недалеко ушли от времен, когда огонь добывали трением. Информация передается и узнается в одно мгновение, но это не останавливает бойню. Тогда в чем смысл??? В обогащении? Мы знаем о своих задницах все, но до сих пор не умеем общаться. Хотя меня это больше не волнует, мой способ общения вполне меня устраивает. Жаль, конечно, что я не могу сообщить об этом другим, но такова уж жизнь. По крайней мере я знаю, что мое послание получают нужные люди. И ладно. У меня на очереди прогулка, еда, чтение. Работает ли нынче рыженькая официантка? Кажется, что я не был там несколько месяцев. Уже не помню, когда ее смена. Возможно, они меняются. В любом случае поесть не мешает. Пора присоединиться к птичкам и начинать день с песни, особенно когда все хорошо…

Замечательный уголок. Жаль, что я не нашел его раньше, но ничего не поделаешь. Сегодня я им наслаждаюсь. Далекий шум машин не мешает слушать ветер среди ветвей. Надеюсь на уважение со стороны птиц. Я приду сюда и теплым вечером, полюбоваться на сияние звезд над деревьями. Нет, пора обуздать свои порывы. Надо все время быть настороже. Это должно войти в привычку. Вот газета: миллионы голодающих; сотни тысяч убитых; женщины и дети сожжены и забиты до смерти… Не важно, сегодняшняя это газета, вчерашняя, за прошлую неделю, прошлогодняя — картина не меняется. Таков наш мир. Сплошное насилие, увечья, убийства — все, кроме покоя. Человек совершенно негуманен… О нет! Я не верю своим глазам. Что за безумие? Сколько можно это допускать? Необходимо принять меры, чтобы немедленно положить этому конец. Немедленно!!! Невыносимый позор. Полнейший беспредел. Прыгающая Лысая Треска! Вот это денек так денек! Власти опасаются вспышки гангстерской войны в Бруклине. Вчера в 21.42 взрыв бомбы… Это мы и без них знаем, переходим к самому вкусному, вот оно: бар, известное прибежище русской мафии на Брайтон-Бич, был атакован с применением гранат и автоматического оружия. Отлично, вашу мать! Судя по первым сообщениям, бар уничтожен, четыре человека погибли, пятеро серьезно ранены. Пожарные… все понятно. Господи, вот это да! Крепись, вдох — выдох, вдох — выдох. Полегче. От возбуждения того и гляди башка лопнет. После стольких трудов глупо погибнуть ни за грош. Спокойнее, обойдемся без сердечного приступа. Господи, мне так хорошо, что даже больно. Перед глазами туман. Вся надежда на правильное дыхание. Боже, люди так предсказуемы! Так торопятся делать выводы! Война с пол-оборота. В Бруклине не воевали уже много лет. Они, наверное, даже не помнят, что это такое. Сегодняшние умники не умеют даже матрасы выбивать. Чудесно, упоительно! Так и знал, что они попадутся. Знал, но все равно удивлен, в каких болванов их превратила жадность. Ну и слава богу. Какие еще события? Газета ничего не сообщает. Дома надо будет заглянуть в Интернет. Там наверняка есть что прочесть. Грудь еще вздымается, но дело идет на поправку, сердце бьется спокойнее. Лучше посидеть еще. Какой приятный ветерок! Еще несколько минут — и я приду в норму. Никогда на меня не обрушивалось столько радостных, возбуждающих известий сразу. Они убивают друг друга! Это достижение, о каком я не мечтал. Чувствую, меня еще долго не будут держать ноги. Ничего, теперь можно сколько угодно сидеть без движения. Зри я не принес орехов для белочек. Можно бездельничать сколько влезет. Я тащусь. Но если забыть про все остальное, как вам пьеса, миссис Линкольн? Вот именно, пьеса! Каков дальнейший репертуар? О, кандидатов хоть отбавляй. Банкиры, юристы и прочие, все заслуживают внимания. Или этот страховщик Квокенбуш. С такой фамилией любой превратится в мерзкого хорька. И сбежит на Гавайи. Не обращай внимания, детка, это такая птичка, страшно шустрая. Недаром говорится: кому на месте не сидится, тот добра не наживет. Хотя на самом деле он очень даже заслуживает внимания. Только не даром. Не наказывать ради самого наказания, хотя это так по-американски: наказывать, наказывать, наказывать. Не желаю угодить в эту карательную ловушку. Боже, мне это совершенно ни к чему, пусть этим балуются христиане. Не буду тратить на них время, на сковородку просится более важная рыба. Поджарить рыбку — какая грандиозная идея! Если бы я лучше разбирался в электричестве, то сумел бы ее осуществить. Страховая индустрия кишит достойными экземплярами. На первом месте «Эйч-Эм-Оу». Вот бы за кого взяться! Вот по кому плачет циркулярная пила. Самые желанные гости к ужину. «Скажите, Альберт, сколько тысяч служащих вы уволили за сегодня?» Беда в том, что стоит только начать составлять список гадов — и он растягивается до бесконечности. Ничего, у меня много времени, вся жизнь. Теперь, когда я знаю ее цель, можно не тратить силы попусту. Осуществлять акции возмездия с максимальной эффективностью. Всякой жизни нужна цель. Даже жизни такого вредителя, как Барнард. Но нужно и высшее предназначение. Да, благородство. Благородство в помыслах и поступках. Единственный путь к достойным результатам. Кажется, волнение стихает. Скоро пойду домой. Неплохая идея — отправиться в путешествие. Новые впечатления. Польза для ума… и для души. Багамы, Коста-Рика. Звучит заманчиво: Коста-Рика. Несколько недель восторга, забвение последних месяцев… вернее, почти целого года. Возрождение тела, ума и духа Спасительное опустошение. А потом Провидение укажет путь к следующему свершению. Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

…черт, слыхал я, что Коста-Рика хороша, но чтобы до такой степени… Какой вид! Деревья, кусты, океан, солнце сияет в небе и отражается в воде… и никакой стрельбы. Куда там раю! Завтра отправлюсь в джунгли. Дальше — видно будет. А они упорно друг друга мочат, теперь уже в Чикаго и в Майами. Красота! Теплое солнце, прохладный ветерок, холодные напитки, а эти болваны, итальяшки и русские, охотятся друг за другом. Да, жизнь — стоящая штука.

Аминь

Книга оцифрована специально для сайта RuTracker.Org и группы ВКонтакте «без контекста».

За финансовую поддержу выражаю благодарность Хикке.

Примечания

1

V.A. — Администрация по делам ветеранов; Н.М.О. — Государственная организация медицинского страхования. — Прим. перев.

Content

Хьюберт Селби
Глюк

Примечания