Юрий Михайлович Семецкий

Душа в тротиловом эквиваленте

22 августа 2016 года

25 лет, как не стало великой Державы. Ну, или около того. Жаркий день на исходе лета.

Я вдруг ощутил, что день сегодня будет не из лучших. Возможно даже, что совсем плохой. А как хорошо начиналось утро! Солнышко, предвкушение завтрашней рыбалки, неспешная прогулка с собакой. И тут вдруг соседский Изя со своими вопросами. Книгочей, блин, малолетний…

— Доброе утро, дядя Юра!

— И тебе, малыш!

— А Вы в Чернобыльской Зоне были?

— Давно, Изик, году в восемьдесят третьем. Так, пару дней по работе. И не на самой станции. Да там тогда еще ничего и не взрывалось.

— Но Вы — сталкер?

— Изя, ты же разумен! Ну какой я тебе сталкер! Я — давно вышедший на пенсию бывший специалист по машиностроению и промышленной автоматике. Сталкеров не существует и никогда не было. Их Стругацкие придумали.

— А что такое промышленная автоматика?

— Предок современного компьютерного управления. Управлять можно чем угодно. Главное, знать, чего ты добиваешься. Так понятно?

— Примерно понятно. Но не все.

— И что тебе осталось неясным?

— Да много чего. О Вас, Юрий Михайлович, совсем не Стругацкий писал. У старшего брата целая полка книг про Чернобыльскую Зону. И игрушка компьютерная. Мне он сильно играть не дает, а книжки я прочитал почти все. Так вот, разные люди, пишут, что Вы — самый настоящий сталкер. Бессмертный. Правда, там по тексту Вас каждый день убивают и об этом всем СМС приходят. Тут как-то не сходится. Мне таких СМС не приходило. Вы здесь живете и еще ни разу Вас не убивали. Но ведь все остальное так! Зовут Вас Юрий Михайлович. Фамилия правильная — Семецкий. И в Чернобыле Вы были! Только что ведь признались! Ну не может быть, чтобы в разных книгах разные люди ни с того ни с сего писали одно и то же!

— Да врут они все твои фантасты как…! — вот же, чуть кривое слово не сорвалось. Эх, дознаватель сопливый… Похоже, я стал жертвой ненаучной фантастики и фантазии Изи.

— Да не врут! Смысла им нет. Рост — правильный. Даже то, что Вы, дядя Юра, слегка шепелявите, они тоже знают!

— Это я недавно. И ненадолго. С зубами проблема. Старый я стал. Но скоро я их починю, и шепелявить не буду!

— Но ведь знают же!

— Господи, Изя, откуда ты на мою голову свалился? И что тебе таки надо!

— Скутер! А отец говорит — не нужен он тебе. Мал ты. Рано. Опасно. А я Хочуууу! И ничего не рано! Я уже катался! Пацаны попробовать давали! А Вы злой и жадный!

— Эк тебя разрывает! Опять же, подумай, какое отношение я имею к твоему желанию кататься на скутере?

— Знаю! Никакого! Вы только себе бессмертие добыли! А остальным про камень ничего не сказали! Даже бате! А ведь он говорил, что Вы еще до моего рождения дружили!

— Какой к чертям собачьим камень?! — я начал злиться. Судя по всему, малолетнее чудо перепутало реальность книжную с реальностью повседневной, ужасно расстроилось и пришло добиваться справедливости. Как оно ее понимало.

— Такой! Не притворяйтесь! Исполнитель желаний! Он либо у Вас есть, либо Вы к нему дорогу знаете! Ну не надо всем, хоть мне или отцу скажите!

— Изя! Брось эти сказки и не делай мне больную голову! Ничего из того, что ты хочешь, невозможно. Ты все сам себе придумал! Потом сам поверил и теперь сам страдаешь. Опять же, все — сам. Иди, лучше поиграй с пацанами, полезнее будет. А я вечером зайду к отцу и попрошу его, чтобы тебе поменьше попадало в руки дурных книжек.

С тем я и ушел. Но настроение уже было серьезно испорчено, прогулка как-то перестала радовать. Вдруг заболело колено. Расхотелось ехать на рыбалку. А тут еще этот странный звонок…

— Здравствуйте! Могу я говорить с Юрием Михайловичем Семецким?

— Да, это я. Говорите. Но пока Вы не представитесь, слушать я Вас не буду.

— Это Вас беспокоит Александр Иванов из адвокатской конторы «Доверие».

— У меня нет дел в суде. Соответственно, не нуждаюсь в адвокате или целой их конторе. И я не знал до сего момента, что в Городе есть контора с таким названием. Оно буквально кричит о том, что Вы просто занимаетесь разводом и ищете лохов. Так что всего хорошего!

— Погодите!

— Разговаривать с Вами не буду, — произнес я с нарастающим раздражением и нажал на красненькую кнопку телефончика. Практически немедленно последовало еще два вызова с того же номера. Подумав, я вообще выключил аппарат.

Чувство дискомфорта продолжало медленно нарастать. Что-то внутри буквально физически ощутимо елозило по внутренностям. Захотелось курить. Сломав пару спичек, я прикурил сигарету. Как на грех, фильтром. Дыхание перехватило. Во рту стал явственно ощутим горький привкус желчи, горелой пластмассы и еще чего-то невыразимо мерзкого. Пришлось идти к киоску за пивом.

Взяв пиво и орешки, я посидел с мужиками. Спасибо доброму человеку, что поставил рядом с ларьком пару лавок и тент с рекламой «Черниговского».

Особо не разговаривали. Все знакомы были давно, острых тем не было, новостей тоже. К чему попусту сотрясать воздух? Просто было приятно ненапряжно молчать и грызть соленый арахис под горьковатый «Янтарь». Собака крутилась рядом и тянула поиграть. Потому засиживаться не стал. Пошел к дому.

Буквально за моим забором был заросший травой пустырь с оплывшими остатками стен рухнувшего еще в тридцатые годы цеха. С тех пор народ успел капитально, буквально по кирпичику растащить развалины. Но кое-что оставалось. Сглаженные фрагменты бетонных конструкций, куски плит, провалы, щерящиеся рваным камнем. Но место для выгула собак там было удобное. Любители дрессировки поставили бум, сгородили пару барьеров и лестницу, расчистили маленькую игровую площадку. Возвращаясь домой с собакой, я обязательно туда заходил. И псу развлечение, и с людьми поговорить.

Собачники, если кто не знает, это особая группа людей. Так же впрочем, как филателисты, нумизматы или любители аквариумных рыбок. И отношения у них неформальные. К иному бюрократу и на прием не попадешь, а для друга-собачника он и без просьб все организует. Но это так, к слову пришлось.

Странности, преследовавшие с утра, получили продолжение. На пустыре суетились.

— Видать, замышляют стройку, — подумал я. — Только зря они это. Пробовали тут уже. А вот интерес ко мне со стороны адвокатской конторы уже понятен. Скорее всего, поговорить придется. Строители — люди конкретные и просто так не отцепятся.

Дошел до площадки. Провел пса по снарядам, покидал апорт. Понаблюдал, как геодезист гоняет парнишку с оптической рейкой. Потом приехал микроавтобус. Затормозил резко, подняв тучу пыли. Выгрузилось человек шесть. Двое в светлых рубашках, скорее всего, ИТР. Четверо в оранжевых спецовках с надписью «Перлина» на спине. Выгрузили ящики с каким-то барахлом.

По спине пробежал холодок. Фирма эта в городе была известна слишком хорошо. Реклама доступного жилья от этой навозной жемчужины висела на каждом втором столбе, по телевизору ее крутили тоже часто и почти на всех каналах.

Дома от «Перлины» строились в разных районах города, но по одному принципу. Чтобы не тянуть коммуникаций далеко, выкупались частные дома, ветхие склады, пустующие цеха максимально близко примыкающие к еще советской постройки многоэтажкам. И редко какому владельцу жилья удавалось отказаться от откровенно грабительских предложений застройщика. Дома особо упертых несогласных горели, их хозяева пропадали и в итоге договор подписывали либо наследники несчастных, либо город, которому доставалось выморочное имущество. Также поговаривали, что руководство «Перлины» и сектанты печально известного «Вознесения» — одни и те же люди.

Дело дошло до того, что в Городе даже появился «Горелый квартал», поджоги в котором совершались в течение пары лет. Людей выживали нагло, не скрываясь. Немного поорала пресса, фирма наивно отмазалась, что все там и так ветхое, само горит. А она-де, выкупая такое, просто филантропствует. Власти угрюмо отмолчались. И через год масса облеченных властью чиновных людишек в погонах и без получили через третьих лиц квартиры в новеньком жилом комплексе. О бомжах, пропавших и погорельцах старались больше не вспоминать.

Охочие до сенсаций журналисты периодически поднимали вопрос о законности и моральности действий агрессивного застройщика, но дальше отдельных публикаций дело не шло. Власть была прикормлена, терять источник дохода ей было неинтересно. Что до малых сих, то это исключительно их проблемы.

Переезжать из дома с садом в однокомнатную клетушку на поселке после того, как в дом заходили юристы «Перлины» считалось достойным вариантом. Бывало и так, что люди съезжали в брошенные дома или просто пропадали. Некоторые сбегали или шли бомжевать, не выдержав психологического давления.

— Получается, чувства врут реже разума — подумал я. — Ощущение близкой гадости оказалось верным. Вот это и называется: «попал». Теперь самое время подумать, что делать дальше.

Я пошел домой. Теперь, когда проблемы стали реальны, думалось спокойно, холодно и логично.

— Попытка противостоять ТАКОЙ структуре изначально обречена. Хорошо, хоть дети вовремя из этого кошмара эмигрировали. А мы с домом обречены. Собственно, сам виноват. Всю жизнь боялся неудач, хотя их-то как раз почти не было. Все время старался жить, не слишком напрягаясь, хотя чувствовал, что могу больше чем делаю. Избегал серьезных дел и серьезной ответственности. Хобби вместо Дела. Приятели вместо Команды. В итоге, все по моему желанию и получилось. Благополучие оказалось не прочнее мыльного пузыря. Силы за мной нет. Посочувствуют конечно. Но и порадуются, что меня, а не их… Соседям, впрочем, тоже придется несладко.

Почти не обращая внимания на вертящуюся под ногами собаку, двигаясь на рефлексе, как механическая кукла, я дошел до дома. Механически открыл калитку, повесил кепку на вешалку, снял обувь, прошел на кухню.

— Ладно. Неприятности решаем по мере их возникновения.

Что бы Вы делали в такой ситуации? Правильно, я так и поступил. Построгал мяса на сковородку, сделал салат. И разумеется, налил полстакана в соответствии с традицией народной психотерапии.

Минут через пятнадцать полегчало. Повторил и полез в Интернет с целью развеяться и новостей глянуть. Вспомнил про Изю, набрал в поисковике «сталкер Семецкий» чисто с целью поржать.

Интернет вывалил целую кучу книг. Обычно такой литературы я не читаю, но тут, раз уж был разговор, решил ознакомиться с парочкой образцов изящной словесности. Поржать не вышло. Читал я, конечно по диагонали, но прочитанное не порадовало. Меня, такого хорошего, убивали в каждой книге и каждый день. Степень садизма, с которой авторы предавали меня лютой смерти, ограничивалась только их буйной фантазией. И да, потом обитателей Зоны добросовестно оповещали о том, что сталкер Семецкий сегодня погиб так-то и так-то.

Жесть, короче. Особенно неприятно, когда тебя сначала объявляют нежитью, нет, дескать людей с таким ФИО в СНГ, а потом многократно убивают.

Неизвестно зачем, я снова включил мобильник.

Старенький «Самсунг» пискнул, включился и показал наличие СМС.

— Так, и что там за рекламка пришла, — пробормотал я, открывая папку входящих и готовясь стереть мусорное сообщение.

На экране высветилась часть текста: «Сталкер Семецкий убит ренегатом…» Но команда на удаление уже прошла, так что дочитать сообщение мне было не суждено.

— Либо это балуется Изя, либо чертовщина, в которую я угодил намного гадостней, чем можно предполагать, — подумал я, мысленно уже примеряя на себя шкуру бессмертного сталкера. Стало как-то нехорошо, аж выветрился хмель.

Раздался телефонный звонок, прозвучавший как колокол громкого боя.

— Ну да, — подумалось — мобилку-то я выключал. А выяснить номер стационарного при известном адресе и фамилии — дело плевое. Что же, поговорим. Теперь главное — выяснить, каким резервом времени я располагаю.

Телефон в кабинете продолжал надрываться. Я не спеша подошел к старинному гибриду телефона и факса, оснащенному к тому же диктофоном с маленькой кассетой. Вспомнил, как на работе собирались этот аппарат выкунуть, но удалось уговорить начальство и унести агрегат домой. Не потому, что в хозяйстве нужен был факс или я записывал все разговоры, а просто так, нравилась мне солидная техника и добротные вещи.

— Семецкий слушает, — сказал я, подняв увесистую черную трубку антикварного аппарата. Палец как-то сам ткнул кнопку записи. Стало видно, как под прозрачной крышки перематывается пленка на микрокассете.

— Здравствуйте, Юрий Михайлович! Это говорит секретарь генерального директора «Перлины». Меня зовут Дора Львовна. Вы можете уделить мне немного своего времени?

— Могу, Дора Львовна. Тем более, что мне понятен Ваш интерес ко мне. Почти что под моим заборам лазают мальчики, у которых на спецовках крупными буквами написано «Перлина». Значит, Вы хотите дом у меня купить. И естественно, крупно обидеть старика. Я прав?

— Рада, что Вам понятен наш интерес. А вот обижать Вас никто не собирается. Вы получите либо новое жилье, либо денежную компенсацию в соответствии с выводами независимых оценщиков.

— Мне бы вообще хотелось отказаться от столь заманчивых предложений.

— Фирма будет настаивать.

— Да, я слышал, что это вы умеете.

— Ну видите, Вы прекрасно все понимаете.

— Предложение неожиданное, мне хотелось бы подумать над Вашими вариантами. Сколько у меня есть времени? — произнес я неожиданно севшим голосом.

— Затягивать не стоит, нам скоро начинать работы.

— Хорошо, уточните сроки.

— Нас устроит, если Вы примете решение до конца следующей недели. Лучше раньше. Ни в коем случае — позже. Вы знаете, где наш офис?

— На Маршала, в бывшем автосалоне?

— Да. Как только что-то решите, позвоните мне. Потом я назначу время, приедете, подпишем договор. У нас удобная парковка. Прямо перед офисом. В любом случае, мы совершенно бесплатно поможем перевести Ваши вещи. Дадим грузчиков, машину.

— Спасибо…

— До свиданья, Юрий Михайлович. Думайте быстрее.

И секретарь повесила трубку.

— Итак, у меня есть 8 дней, — подумал я. — Это и много и мало. Надо думать так, чтобы и времени хватило, и дальнейшее не превратилось в схватку помидора с кухонным комбайном. Видно ведь, что я у них такой не десятый даже. Уверены, спокойны, разве что довольны понятливостью клиента. Как бы всю эту кодлу удивить, чтоб им до печенок дошло? Думай, Юра, думай! Но сначала мы сварим кофе…

Как и следовало ожидать, остаток дня прошел в почти бесплодных размышлениях, а ночь — без сна. Под утро стало окончательно понятно, что жить осталось не более оговоренного срока. А скорее всего, меньше. Поскольку не могу я так просто согласиться отдать в руки бессовестным наглецам дом, построенный еще прадедом и восстановленный отцом и дедом, пришедшими с Великой Войны. Дом, где я родился. Дом, где родились мои дети.

Просто так, по чужой прихоти, переехать куда-то, где жизни уже не будет, а будет — существование — невозможно. Перестав себя уважать, мужчина и человек умирает. Остается сохраняющая видимость жизни оболочка, механически совершающая рефлекторные действия. Раздавите человека морально, и вот вам готовый зомби, созданный без всякой магии.

— Будем пробовать подержать ребяток за горло, — подумал я под утро. — Таки вы запомните про Юру Семецкого. Как выражался старшина Лещенко на срочной, настало время поглядеть, у кого яйца стальные, а у кого — так, серебрянкой слегка присыпаны.

Решение было принято, следовало лишь продумать детали грядущего веселья. Некоторое время я еще посидел за письменным столок, бездумно перебирая бумаги. Погас экран компьютера. В комнате воцарилась тишина, было слышно как потрескиваетзабытая сигарета, сгорая в пепельнице.

Под руки попался кусок базальта, которым я много лет прижимал записки, чтобы их не уносило сквозняком.

— Действительно, малой частично прав. Это камень из Зоны. Однажды он меня чуть не убил. Правда, Зоной она тогда еще не была. И желаний он никогда не исполнял. Ну, да я и не просил.

Этот окатанный кусок базальта смутно напоминал человеческую фигуру, вписанную в усеченный конус. Время сгладило острые грани. А случай, раскрутив между задними колесами ЗИЛа, забросил прямо в ветровое стекло «Рафика», на котором бригада наладчиков возвращалась из командировки. Стекло осыпалось, камень пролетел через весь салон и ударился в мой рюкзак.

— Юра! Этим камнем тебя могло прибить! Ответственно заявляем! Оцени момент! Ты получил сувенир от старушки Фортуны — смеялись мужики.

Шоферу, правда, было совсем не до смеха. Камень прошел сантиметрах в десяти от его головы. Но на него почему-то никто внимания не обращал.

Совершенно логично общество пришло к выводу: «С тебя бутылка, Юра! С днем Рождения!»

Да, было дело! Новый, с иголочки город энергетиков. Припять, пляжный волейбол с девчонками, пока водитель мотался невесть куда за новым стеклом. Бутылкой дело не кончилось. Их было в количестве, благо накануне получили премию. Вечером никто уже никуда ехать не хотел, жгли костер, нестройно пели Визбора и Окуджаву под расстроенную гитару. С кем я тогда проснулся? Как ее звали? Аня, Лена? Забыл, вот ведь какое дело. В памяти остались только ситцевое платье в горошек и каменной крепости чашечки лифчика, который долго не получалось расстегнуть. Ладно, не о том думаю.

Я вообще-то атеист. Но, как говорил кто-то из великих: «В нечистую силу я верю, коли ей обстоятельства благоприятствуют. Чего и все другим советую».

Вот и я, вспомнив про шаманские обычаи, взял канцелярский ножик, чиркнул по ладошке и намазал камень кровью. Стоило также сказать: «Поехали», но это стало понятно чуть позже.

Пролог.

… Странный, тяжелый сон. Большой зал, освещенный мечущимися языками огня. Оранжевое, густо коптящее пламя факелов, бросающее причудливые тени на неровно тесанные глыбы известняка. Стоны, приглушенные ругательства, плач. Запах смерти.

Теперь я знаю: смерть плохо пахнет. В основном, дерьмом и мочой. И совсем немного — кровью.

Я был мальчишкой, забившимся в самый дальний угол этого жуткого места. Мне было хорошо слышно, о чем говорили мужчины. Явно восточный, с обилием горловых звуков язык был понятен.

Тот, что во сне, чувствовал себя трусом и предателем. Ватные ноги не могли сделать шаг навстречу смерти. По ним вяло протекла теплая струйка.

Хорошо, что спрятавшись, я только пил воду. Редко, всего по нескольку глотков из старой кожаной фляги. Иначе было бы совсем стыдно.

Я то открывал, то закрывал глаза. Смотреть было страшно, не смотреть совсем — невозможно. Сердце часто стучало прямо под горлом. Каждый вдох отдавался в ушах громким эхом. Мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Тело отчаянно хотело жить. Я не верил старшим. Они сказали, что смерть лучше, намного лучше того, что придет завтра.

Внутри была уверенность, что смерть — это очень плохо. А добровольная смерть — это еще и грех перед Ним. Некоторые из взрослых говорили так. Вот им я верил.

Почему отец, разомкнув объятия матери, бьет острым железом ей в грудь?! Зачем он убивает сестру и брата?! Почему они так покорны, почему не убегают, как я?!

Я закрываю и снова открываю глаза. Голова идет кругом. И вновь провал в то же проклятое место, пахнущее смертью. Это же сон! Но я принимаю его как реальность и проснуться почему-то не могу.

Люди, вооруженные странными, резко изогнутыми кинжалами, убивают своих близких.

Дядя Эльзар, дядя Авраам, весельчак Борух — я знаю их. Это добрые и хорошие люди. Но они творят смерть. Я не понимаю, что это. Это безумие? Морок? Кошмар? Или так надо?

Но если так надо, то почему? Мутится взгляд, щеки щиплет. Я вижу, но принять видимое не могу. Это бред, кошмар, это немыслимо!

Тем временем, люди кидают жребий. Они выбрали десятерых. Некоторые ложатся на каменный пол. Некоторые кладут головы на колени своим близким. Всех трясет крупной дрожью, но они стараются оставаться неподвижными. Некоторые даже вытягивают шеи, как будто подставляя их под удар. Большинство закрывает глаза. Я — тоже.

По плитам вновь текут ручейки крови, на вытоптанных местах собираются темные лужицы. Становятся резко видны швы между камнями. Там — тоже кровь.

Десятеро снова кидают жребий. Остается один. Остальные ложатся. Все повторяется.

Последний обходит зал с факелом в руках, внимательно всех осматривает. У меня вдруг на мгновение обостряется зрение, и я вижу его лицо. Подробно, как под увеличительным стеклом. Оно в копоти и в пыли, глаза налиты кровью, на коже и в бороде застывают мелкие красные капли. На виске нервно бьется синяя жилка.

Этого не может быть, но мы встречаемся взглядами. Кажется, мне конец. У него в руках длинный кинжал. На руках — кровь. Он сейчас ко мне подойдет, и все…

Затем я слышу:

— БАРУХ АТА АДОНАЙ ЭЛОГЕЙНУ МЭЛЭХ Г`АОЛАМ ШЕГЭЙНУ ВЭКИЙМАНУ ВЭИГИАНУ ЛАЗМАН ГАЗЕ.

И он коротким движением всаживает кинжал себе под челюсть. Себе — как врагу в шлеме, точно под ремень. Брызги крови. Я обессиленно сползаю вниз. Оказывается, во сне тоже можно потерять сознание.

Когда небо начало сереть, с моря пришел туман. И я попытался бежать. Мимо разбитой вчера стены, чадящих остатков сожженного добра, бассейнов с водой.

Подальше от смерти. В серо-коричневую каменистую пустыню, где так редка вода, но так много пещер. Туда, где меня не найдут.

По скользким от росы камням удалось выскочить на Змеиную тропу. Другой дороги все равно не было. Я спешил изо всех сил, пока сумерки, нет жары и можно бежать.

Добежать удалось лишь до первого поворота. В живот несильно ударили тупым концом копья, я сел на задницу и заревел, размазывая грязь по лицу. Патрульные незло смеялись. Привели в чувство парой затрещин, дали глотнуть разведенного водой вина и повели обратно в крепость.

Выживших было немного. Две старухи, трое маленьких девочек, еще одна девушка постарше. Ну, и я. Всех собрали в наскоро установленном шатре. В крепости было нечем дышать от вони и гари. По крайней мере, так говорили солдаты.

Нас опрашивал низенький плотный человечек. У него было неожиданно худое для такой комплекции лицо и большие грустные карие глаза. На голове — украшенный камнями тюрбан мудреца. Ему подчинялось двое писцов и трое солдат. Он велел рассказать все, что мы видели за последние сутки.

Мы рассказали обо всем. Как могли, ответили на вопросы. Фактически, у всех нас была одна история.

Писцы непрерывно царапали покрытые воском дощечки. Мудрец только слушал, иногда задавая вопросы. Их понимали только старые женщины. Вопросов было немного, и опрос скоро был завершен.

Первым важно удалился толстяк в тюрбане. За ним, деловито собрав свое добро, ушли писцы. Солдаты принесли воды и немного хлеба. Велели ждать. Я ждал. Это было легко — чувствовались лишь усталость, пустота и безразличие.

Мудрец вернулся много часов спустя. Его черный силуэт возник в проеме шатра, когда склоны гор уже были окрашены красными лучами закатного солнца. Мне показалось, что его голова и плечи тоже залиты кровью. Достав пергамент, он велел всем внимательно слушать, есть ли неточности в записи:

«Всеми овладело какое-то бешеное желание убивать жен, детей и себя самих; каждый старался предшествовать в этом другому, всякий хотел доказать свою храбрость и решимость тем, что он не остался в числе последних. При этом ярость, охватившая их, не ослабела, как можно было бы подумать, когда они приступили к самому делу, — нет! До самого конца они остались в том же ожесточении, в какое привела их речь Элеазара. Родственные и семейные чувства у них хотя сохранились, но рассудок брал верх над чувством, а этот рассудок говорил им, что они таким образом действуют для блага любимых ими существ. Обнимая с любовью своих жен, лаская своих детей и со слезами запечатлевая на их устах последние поцелуи, они исполняли над ними свое решение, как будто чужая рука ими повелевала. Их утешением в этих вынужденных убийствах была мысль о тех насилиях, которые ожидали их у неприятеля. И ни один не оказался слишком слабым для этого тяжелого дела — все убивали своих ближайших родственников одного за другим. Несчастные! Как ужасно должно было быть их положение, когда меньшим из зол казалось им убивать собственной рукой своих жен и детей! Не будучи в состоянии перенесть ужас совершенного ими дела и сознавая, что они как бы провинятся перед убитыми, если переживут их хотя одно мгновение, они поспешно стащили все ценное в одно место, свалили в кучу, сожгли все это, а затем избрали по жребию из своей среды десять человек, которые должны были заколоть всех остальных. Расположившись возле своих жен и детей, охвативши руками их тела, каждый подставлял свое горло десятерым, исполнявшим ужасную обязанность. Когда последние без содрогания пронзили мечами всех, одного за другим, они с тем же условием метали жребий между собой: тот, кому выпал жребий, должен был убить всех девятерых, а в конце самого себя. Все, таким образом, верили друг другу, что каждый с одинаковым мужеством исполнит общее решение как над другам, так и над собой. И действительно, девять из оставшихся подставили свое горло десятому. Наконец оставшийся самым последним осмотрел еще кучи павших, чтобы убедиться, не остался ли при этом великом избиении кто-либо такой, которому нужна его рука, и найдя всех уже мертвыми, поджег дворец, твердой рукой вонзил в себя весь меч до рукояти и пал бок о бок возле своего семейства».

Все подтвердили, что было именно так. Только я добавил, что у последнего был не меч а кинжал. Потом мудрец дал каждому несколько медяков, и нас отпустили, разрешив набрать воды и взять что-нибудь из сохранившейся пищи.

Я твердо знал, что ненужных пленников убивают, нужных — обращают в рабство. Потому оказанная нам милость — дело необычное и странное.

Я не мог решить, куда теперь идти, как жить, что делать, во что верить и к чему стремиться. Но все же пошел — в Великий Город, к людям. С надеждой, что кто-нибудь расскажет правду о том, как следует жить и ради чего погибли близкие.

* * *

Проснувшись, я долго не мог осознать, что залитый кровью и непереносимо, до рвоты воняющий зал из желтоватого, в пятнах копоти тесаного камня — это сон, всего лишь сон. А вот белые простыни, манная каша и завтрашний обход, на котором обязательно будет профессор — это реальность. И может быть, он меня выпишет!

Я лежал на застиранных больничных простынях. Спина слегка провисала вниз.

— Старая сетка, хоть доску бы под спину подложили!

Надо мною был высокий беленый мелом потолок с лепной розеткой в центре. Взгляд бездумно скользил по разводам побелки и мелким трещинкам, оставленным торопливым маляром.

Глянув чуть ниже, я заметил на грядушке кровати рамочку и в ней какую-то, заполненную неразборчивыми каракулями. Наверное, лист назначений. Или температуру записывают.

Посмотрев ниже, я обнаружил, что стал намного моложе. Совсем мальчишкой. Примерно того же возраста, что и во сне. На первый взгляд, новому телу было 7–8 лет, оно было достаточно худое, но без видимых дефектов. На всякий случай оттянул резинку трусов и заглянул внутрь. Вроде, все нормально.

Хорошо хоть так… По крайней мере, я не стал девочкой, или, хуже того — старухой.

У меня была куча вопросов. Во-первых, почему все мои воспоминания начинаются с какого-то античного триллера? Очень хотелось знать, финал какой истории я видел. Опять же, я не еврей ни разу, так почему во сне имена такие характерные?

Во-вторых, я в теле мальчишки. И во сне, и теперь. Кто этот мальчишка и какое он отношение имеет к почтенному и пожилому человеку, которым я привык себя чувствовать?

И наконец, какое сегодня число? Вероятно, есть смысл также поинтересоваться месяцем, годом и страной. Почему я знаю об обходе, каком-то профессоре, шансах на выписку?

В конце концов, как меня здесь зовут?

В голове какая-то каша из боли и образов. Вот-вот что-то вспомню. Пока — не могу. Надеюсь, это не шиза, не «белочка» и не склероз. Что-то подсказывает мне, что ни дурью, ни водкой я не злоупотреблял.

Больше похоже на реабилитацию после ранения с большой кровопотерей. А откуда я, кстати, знаю о том, как оно, после ранения?

Несомненно только одно, я попал. В лучших традициях альтернативной истории. Значит, мне предстоит в соответствии с законами жанра, как минимум, спасать страну. О максимуме даже не хочется задумываться.

А пока что надо привести себя в порядок. Хотя бы умыться и стереть пот. Вот, в углу палаты есть раковина. Так, встаем.

Сделав всего лишь шаг, я увидел, что все вокруг сливается в сером водовороте. На втором шаге ноги подкосились. Я упал лицом вниз.

Поверьте, это больно — носом в линолеум. И совсем плохо для здоровья — головой об пол!

Сознание вновь решило милостиво удалиться. Ненадолго, всего лишь на пару дней. Все это время я провел в палате интенсивной терапии, питаясь через капельницу глюкозой и витаминками. Так потом сказали. Сам-то я не помню. Помню только сны, и то обрывками.

… В следующем сне я был стариком.

Я — старик аккуратно припарковал неприметный «Матиз» в первом ряду парковки. Вышел, не закрыв дверь с водительской стороны. На замечание сторожа, что вот-вот приедут важные гости, сказал, что уеду через пару минут, а важные, они меньше чем на полчаса не задерживаются.

Затем я вернулся к машине. Не торопясь, одел бэйджик курьерской службы. Настоящий курьер был лет на сорок младше и сейчас мирно похрапывал на лавочке в трех кварталах отсюда. Да и заказа ехать сюда у него не было. Просто мне очень надо пройти на этот корпоратив.

Так, квитанции не забыть…

Затем на руль, педаль газа и сцепления были одеты странные конструкции. Во сне я знал, что это сервоприводы и действовал вполне уверенно. Тем более, что все было подогнано заранее.

В завершении я подал питание на контроллеры цепей подрыва двух баллонов, по виду, с пропаном. Правда, баллоны были слегка доработаны, и в них был не пропан, а окись этилена. С тем же успехом я мог использовать MAPP-газ, окись пропилена, метан. Да много чего, на самом-то деле.

Открыл бардачок, вынул аккумуляторную сборку и защелкнул ее в жилетном кармане.

И наконец, последний штрих — целая корзина шикарных белых роз. Внизу, под цветами, краешек карточки. То ли визитка, то ли галантное послание.

Сами знаете, когда цветов много, их враз не посчитаешь. Но посчитав внимательно, посторонний наблюдатель пришел бы в замешательство. Живым как-то не принято дарить четные количества.

Да, об этом еще никто не знал, но существ, собравшихся выпить и закусить в хорошей компании, живыми можно было считать уже чисто условно. Даже если до нужного человека не дадут дойти, он уже все равно в радиусе поражения.

Правда, клиенты об этом ничего не знали. Они отрывались «по полной». В фиолетово — черное небо Города, треща, рвались разноцветные фейерверки. Гремела музыка. Истошно орал ведущий. Пахло жареным мясом, вином, косметикой. Бархатный сезон. На свежем воздухе выпивать приятнее. Оно и к лучшему.

Я шел, с наслаждением дыша прохладным воздухом, приносящим запах йода, соли и водорослей, который не перебить на мангалом, ни парфюмерией.

Перейдя дорогу, я неспешно потянул на себя калитку. Скучавшие до того момента секьюрити слегка напряглись.

— Ты куда, дед?

— Так я к хозяину вашему, с цветами и поздравлением.

— Давай все сюда, квитанцию отметим, и катись.

— Велено лично передать, да и на чай вы мне, что ли, дадите? Дождешься от вас, иродов, как же.

— А ладно, иди. Хотя, постой-ка.

Меня наскоро охлопали. И видать, у стражей возникли вопросы. Чтобы их предупредить, я страдальчески скривился и сказал:

— Да не лупите по корсету, и без вас позвоночник болит! А еще работать надо.

Ребята не поленились позвонить по телефону на бэйджике. Да, такой курьер есть, сказали им. И они меня таки пропустили.

Да, что ни говори, а наглость — второе счастье. Опять же, ну кто ждет от старика силовых акций? Правильно, никто. Иду. Пора идти.

Смешно, никто не обращает внимания на зашедшую к ним Смерть. Принимают за курьера. Нет, я в уме. Я — не она. Но сейчас она смотрит на обреченных моими глазами. И это забавно.

… Вы думаете, что я какой-нибудь фанатик или просто псих? Да нет, просто надо решить пару проблем. Разобраться с негодяями и избавиться от тела. Авантюра, конечно, но Проводнику я верил.

Да и все равно, вилы мне выходили что так, что эдак. Господин Липачев С. П., к которому я шел в гости, был руководителем строительной фирмы. По совместительству — лидером сектантов и олигархом областного уровня. А в совсем уж доисторические времена — вторым секретарем горкома по идеологии.

Его шустрой компании — застройщику потребовался мой дом и еще несколько по соседству.

В таких случаях бизнесмены бывают чертовски убедительны. Бизнес, располагающий зомбированными боевиками — убедителен вдвойне. В Городе с Липачевым и его командой старались не связываться. Фирма с нежным именем «Перлина» решала вопросы жестко. Как назидание несогласным, в Городе образовался горелый квартал старой застройки, методично застраиваемый многоэтажками. Истории о пропавших, утопших, забитых хулиганами и бежавших в никуда рассказывали вполне открыто.

На момент, когда прямо под окнами начали делать разбивку площадки ребята в оранжевых куртках, украшенных логотипом «Перлина», я отвечал только за себя и собаку. Жена умерла, дети уже успели устроиться далеко за океаном.

Шансов, сами понимаете, никаких. Но утереться — это не по нашему. Ни отец, ни дед такого бы не поняли. Унас в роду все мужчины были солдатами. Иногда, они занимались контрабандой или ехали за моря. Чтобы, так сказать помочь с землицей местным крестьянам. Например, в Гренаде, Корее или Китае. Прадед умудрился даже повоевать за буров.

Я прихвачу с собой столько подонков, сколько смогу. Иных вариантов нет.

О корпоративчике я узнал случайно. Проверил. Оказалось, правда. Гуляет высший и средний менеджмент, а также примкнувшие к ним. Прекрасно, как раз они-то мне и нужны. Все остальное было делом техники.

Как там пел Высоцкий о нужных книгах? Я читал их. И Веннина, и Горста, и Штетбахера, и Карпова. А уж лабораторный курс профессора Солонины был детально проработан в ранней юности. Так что не сомневайтесь, все было сделано быстро.

Серная кислота теоретически запрещена к продажам в руки частников. Но в портовом городе масса транспорта и аккумуляторных погрузчиков. Значит, есть и аккумуляторные, и аккумуляторщики. Друзья на пенсии, но есть их дети. Им совсем не жалко пары канистр для дяди Юры.

Мог бы, кстати, и электролит ректифицировать, оно несложно. Азотная кислота — свободно продается. Чтобы она стала пригодной для нитрования, достаточно перегнать ее с серной. Только работать надо под тягой или в саду. Коричневый парок оксида азота — штука неприятная.

Лед из морозилки и соль — прекрасная охлаждающая среда. Кухонный миксер на малой скорости прекрасно заменяет лабораторную мешалку. Надо только сделать лопасти из толстого фторопласта.

Этиленгликоль — ни разу не дефицит. Как-никак, это основной компонент антифризов. Действуя строго по методичке, не допуская роста температуры смеси, получаем этиленгликольдинитрат. Мощность — вдвое от тротила. Связующее — любая мелко тертая сухая органика, да хоть жареная насухую мука. Итог — некое подобие пластита. Хранится такое не слишком долго, но мне оно и не надо.

Нет этиленгликоля? Читаем букварь. Выбираем, что доступно. А хоть бы и нафталин.

Что? Детонаторы? Ну тоже мне, проблему нашли. Ртутный контакт или пара битых градусников, немного спирта и азотной кислоты — и вот вам фульминат. Добавляем сульфид сурьмы, запихиваем в латунный стаканчик, и вот вам капсюль-детонатор системы Нобеля. Поджиг — от электровоспламенителя для пиротехники. Можно паяльник разорить и сделать то же самое из тонкого нихрома. Мажем нихром растворенным в ацетоне нитропорохом. Сойдет кинопленка или старая целлулоиднная линейка — это тоже нитроклетчатка. Готово. Можно проще. Использовать триперекись ацетона, aka кису. В детстве ее делали как минимум, тремя способами.

Система автоматики — совсем не бином Ньютона для радиолюбителя с моим стажем. Да и делов — то с жилетом шахида особо никаких и нет. Я лишь добавил в схему подрыва датчики положения и инерции, так что бить и ронять меня теперь нельзя.

…Лавируя между столиками, осторожно проталкиваясь между танцующими, я приблизился к цели.

— Добрый вечер! — произнес я, перекладывая корзинку из правой руки в левую.

— Добрый, — без всякого выражения ответил мне господин Липачев. — Цветы вон туда поставьте.

И ткнул сигаретой в желаемом направлении. Но ничего такого я делать не собирался. Левая рука перехватила корзинку, правая вытянула из рукоятки стилет. Затем корзина полетела на ботинки хозяина праздника. Он рефлекторно нагнул голову. Моя правая рука пошла навстречу, и стилет с усилием вошел Липачеву в горло. Брызнула кровь.

Как чаще всего и бывает, охрана среагировала с некоторым запозданием. Они ринулись меня ронять и крутить руки. Сработал инерционный датчик.

В фильмах такое показывают в замедленном темпе. Так интереснее. На самом деле, в таких случаях смотреть особо нечего, просто не успеваешь. То ли дело сон…

Сервопривод отжал сцепление. Машина осторожно тронулась под уклон. Коротко взгвизгнул стартер, двигатель Матиза взревел на максимальных оборотах.

Никаких чудес, это сработала система, предназначенная для прогрева двигателя зимой. Стандартная, в принципе, вещь. Линейный актуатор плавно, но быстро бросил педаль сцепления.

Рулевой сервопривод настроился на максимум сигнала. Мостовая схема, в лучших традициях.

Маленькая красная машинка рванулась вперед, легко выбив калитку и положив на землю хлипкий декоративный заборчик.

После этого рывка Матиз лишился бампера, радиатор потек, из правого переднего колеса с шипением забила струя воздуха, но это было уже совершенно неважно.

Срезанная детонирующим шнуром крыша малолитражки невесомым красным лепестком спланировала на ухоженный газон, по дороге как ножом срезав альпийскую горку и водопроводную трубу. В небо рванулся фонтан.

Затем баллонах глухо хлопнули вышибные заряды. За доли секунды они выбросили в воздух полцентнера мелкодисперсной смеси. Развеселую вечеринку стало быстро затягивать туманом.

Замечу, что термобарический взрыв единицы массы высококалорийного топлива даже на пропане может иметь эквивалент 10–12 массовых единиц тротила. Коэффициент в каждом конкретном случае высчитывается предельно просто — через энтальпию. Для водорода он, к примеру, достигает 30.

На практике, равномерно распылить горючее получается не всегда. Теоретические коэффициенты — это всего лишь теория. Но в случае использования окиси этилена на шестикратный коэффициент рассчитывать можно твердо.

Отработали детонаторы жилета. Всего шесть кило по тротилу и пара сотен гаек М8, а всем уже приятно.

Первая группа целей поражена.

Боли, считай и не было. Я успел почувствовать лишь тупой удар. Оно понятно, сверхсильный раздражитель, но все-таки удивляет, когда на практике. Финал пришлось досматривать уже сверху, в бестелесном, так сказать, состоянии.

Облако взвеси накрыло примерно 14–15 метров по диаметру. Больше всего оно напоминало белесый блин высотой около 3,5 метров.

Ровно 125 миллисекунд с момента распыления. Поджиг. Взрывная волна с давлением под два миллиона паскалей крушит все на своем пути. Остальное горит.

Пылью разлетается стекло и камень, испаряется пластик. Железо, вдруг ставшее мягким, взрывная волна корежит, рвет, вытягивает в самые неожиданные формы.

Все штатно. Все как задумано, но все равно впечатляет. Не был бы бестелесным, так снова бы стал им. Внизу бушует шар оранжево-желтого огня.

Радиус сплошного поражения порядка сорока метров. В радиусе 150 метров — не видно ни одного целого окна. Вдоль улицы и на стоянке — искореженные автомобили. Некоторые перевернуты, часть горит.

Вторая группа целей поражена.

Кажется, я все-таки хлопнул дверью… И знаете, уходить действительно лучше всего в большой компании, к которой неравнодушен!

… - Еще один дурацкий сон, — подумал я. — Это же натуральное мучение, смотреть во сне весь этот 3D-action. Да и еще подозревать, что это часть твоего же прошлого или наиболее вероятного будущего. Прошлого? Будущего? Ни там, ни там меня нет, это точно. Впору задуматься о душе и ее памяти. Что-то помнится, но смутно. Легенда какая-то о колодце душ. Который, якобы находится в Старом Городе Иерусалима, в аккурат под мечетью Аль-Акса. Кажется, я когда-то смотрел один странный фильм на эту тему…

Имеют ли какой — нибудь скрытый смысл виденные мною сны? Зачем я обрел чужую память? Или мне просто щедро черпнули из Колодца Душ? Остается только надеяться, что дальше я увижу что-то более полезное. Или хотя бы что-то не из разряда катастроф и ужастиков.

Раздумья были жестко прерваны. Вымотавшаяся к концу смены медсестра механически вколола мне положенную порцию лекарств, помогла совершить гигиенические процедуры и обтерла лицо влажной марлей.

— Похоже, меня зовут Юра, — продолжил я размышлять. — И в прошлой жизни я явно был неплохим инженером. Судя по виденному во сне, практиком высокой квалификации с некоторыми очень и очень специфическими навыками. Всякие страшные слова типа энтропии, энтальпии, сервопривода, актуатора и прочего, невыносимого для гуманитария, меня не пугают. Более того, они интуитивно близки и понятны.

Остается только подождать, пока я вспомню больше. Я понимал, что процесс уже идет, потому что закрыв глаза, увидел обложку методички, отпечатанную на грубой оберточной бумаге довоенным газетным шрифтом.

На обложке было написано: «издание военно-технической академии РККА, проф. А. А. Солонина, лабораторное приготовление взрывчатых веществ». Ниже и более мелко: «пособие для практических занятий в лаборатории». Внизу — «Ленинград 1925». И зачем оно мне?

Негромко хлопнула дверь соседней палаты. Выходя, врачи живо обсуждали на корявой латыни диагноз недавно поступившего страдальца. Прислушавшись, я хорошо понял, о чем идет речь. Похоже, со мной поделился и тот несчастный мальчишка. Интересно, какой язык был у него родным? Иврит? Арамейский? Получается, те солдаты были римлянами, и я достаточно легко выясню, описана ли в литературе привидевшаяся мне история.

Сколько читал фантастики, все, кого переносили в иное время, чувствовали себя превосходно. Я же ощутил на собственной шкуре, каково это, воссоздавать нейронные сязи и срочно наращивать недостающую нервную ткань.

Утешает лишь чувство, что мои воспоминания, опыт, моторные навыки — спасибо Проводнику — никуда при переносе не делись. Наверное. Пока я этого точно не знаю.

Только вот неясен вопрос, сколько всего личностей со мной поделились. Надеюсь, что это не шизофрения. Да наверняка! Там речь идет только о раздвоении личности, а нас во мне, как минимум, трое.

Нет, я все же один. Остальные души так, по дороге присоединились.

И кстати, кто такой Проводник? Пока он молчит, но присутствие чувствуется.

Ближе к обеду ко мне прорвались родители. Какая же это была радость! Сам не ожидал, что способен чувствовать нежность и любовь такой силы!

Мама, изящно поддернув длинную юбку, почти невесомо присела на краешек кровати. Отец остался стоять. Он часто поправлял слишком маленький для него белый халат, наброшенный на плечи. Наверное, мамин. Вряд ли казенные халаты так крахмалят.

Я без малейшего напряжения вспомнил, что меня зовут Юра. Кажется, это моя основная личность.

Отца зовут Михаилом Юрьевичем Семецким. Маму — Софьей Павловной. У меня есть дед Юра и сестра Вера. Сестра старше на десять лет. Она у нас умница, в этом году успешно поступила в МГУ. И не куда-нибудь, а на физико-математический факультет. А дед, он вообще — лучший на свете!

Чужая (или все же моя?) память вдруг начала раскрываться как много раз прочитанная книга раскрывается на нужной странице. Оказывается, это очень больно.

Представьте себе человека, который как смог, уже прожил одну жизнь. Вырастил детей, даже стал трижды дедом. Деда похоронил, пережил боль от смертей отца и матери. Поставил оградку, красивый памятник из белого мрамора, много лет ходил на могилу как в гости. Поправить оградку, убрать листья и лишнюю траву. Принять по капельке, поговорить в конце концов, даже зная, что никто не слышит.

И вот ко мне, еще не свыкшемуся со своим новым опытом, пришли папа и мама. Такие тревожные, но молодые, здоровые и многое у них еще впереди. А часть меня помнит их болезни, угасание и финал.

Не успевшая адаптироваться нервная система не выдержала, и я зарыдал в голос, буквально захлебываясь слезами и плачем.

И тут же был утешен и обласкан. Мама вытерла мне слезы платочком, пахнувшем «Красной Москвой», и тихо сказала:

— Ты так напугал нас, Юрочка.

— Я понимаю, мам. Сам не знаю, как это получилось. Но я правда, больше не буду! И скажи, какое сегодня число, а то у меня все в голове перемешалось.

— Ох, горюшко мое. Сегодня воскресенье, 7 сентября 1952 года. В больнице ты с первого числа. Врачи говорят, что ты, наверное, набегался здорово перед построением на линейку, а воды не попил. Жарко же было, вот и не выдержал.

— Я потерял сознание?

— Да, и еще сильно ушибся. Врачи подозревают сотрясение мозга. А потом ты снова упал. Уже в больнице.

— Мам, мне уже легче. Почти все прошло. Ты же сама — доктор! Может, заберешь меня домой? Мне тут скууучно!

— Не могу, родной. Не отпустят тебя. Я и сама бы не отпустила. А как еще один криз, а дома ни лекарств нужных, ни кислорода. Ты полежи еще денька три тут, лишнего держать не станут, просто убедиться надо, что у тебя уже все в порядке.

— Потерпи немного, сын — хрипло сказал батя. — Мы тоже скучаем. Дед особенно. Извелся весь, аж сердце прихватило. В общем, выздоравливай.

Оставив сверток с домашней едой и фруктами, родители ушли. Я же остался под наблюдением врачей. Их беспокоили явные нарушения мозгового кровообращения, скачки давления, странные анализы крови.

Не мог же я им объяснить, что это все уже ерунда, страшное позади. Просто сознаниям старика, мальчишки и Проводника поначалу было тесновато в маленьком теле. Да и кто бы такому поверил.

По мере восстановления нервной системы, улучшалось и общее состояние здоровья. Все чаще и чаще я просматривал память, доставшуюся мне от старого инженера Семецкого. Листал его учебники, наслаждался воспоминаниями о его дамах, гулял в тех местах, где ему случалось бывать.

Остальные вели себя тихо. И никак не проявлялись. Ну, разве что я неплохо стал понимать врачебную латынь.

Благодаря молодости и усилиям докторов, у меня не было ни возрастной, ни токсической, ни какой-либо другой формы энцефалопатии. Я вспоминал, систематизировал, усваивал, пропуская через себя чужой опыт.

Не верьте тем, кто скажет, что можно записать знания в мозг напрямую. Это далеко не так. Просто запомнить мало. Любую информацию надо усвоить, выстроить связи, переработать и сделать по настоящему своим достоянием.

Проще говоря, все как в спорте. Можно сколь угодно точно знать, как выполнить, к примеру, простейший выход силой на турнике. Но если тело не готово, то ты так и будешь висеть, зацепившись за перекладину, потому как подтянуться, и то сил нет.

Знания и навыки нельзя получить в дар или украсть. Их можно только усвоить. Чужая память — это подаренная тебе редкая книга. Можно просмотреть, но лучше изучить.

Аэды могли наизусть рассказать историю Троянской войны, иудеи имели традицию устной торы. Христианские богословы помнили Библию наизусть. И это имело смысл.

Мы способны анализировать только то, что способны удержать в памяти. Память — основной капитал профессионала. Поэтому те, кто слишком надеются на Сеть и справочники, по большей части лишены способности анализировать многовариантные процессы. Поэтому тренировка памяти — это не тупая зубрежка, а путь к самостоятельному мышлению.

Мы так устроены, что помним все, просто не всегда можем эти воспоминания извлечь. И уж тем более, использовать. Замечено, что проще всего вспоминается что-нибудь, связанное либо с сильными эмоциями, либо с местом.

В больнице все воспоминания моих «доноров», стали эмоционально значимы. Они были связаны с крайне противоречивыми ощущениями.

С одной стороны, нервная ткань обеспечивала меня в процессе взрывного роста болевыми ощущениями в широком ассортименте. С другой стороны, «вспоминая», я испытывал острое чувство радости, прекрасно понимая, чего стоят знания из прошлого и будущего.

В итоге, однажды «вспомнив» и осмыслив, я мог потом извлечь из памяти любую значимую информацию. Примерно, как мы делаем это, кликнув мышкой по иконке файла. Даже двухтомник Фихтенгольца по матанализу, выпивший немало крови из основного «донора», я мог теперь цитировать, начиная с любой станицы.

Я наслаждался, долгими часами воспроизводя в памяти стихи, слушая музыку еще не случившихся в реальности концертов, гуляя по улицам еще не построенных и уже занесенных песком городов. Беседовал с людьми, которых в этой жизни мне, скорее всего, встретить не суждено.

Абсолютная память оказалась бесценным богатством. Она с лихвой окупала все пережитые неприятности, но с полной определенностью предвещала нелегкое будущее в этом варианте Судьбы. С некоторыми блоками информации, доступными спустя полвека всем, ткнувшим мышкой по гиперссылке, следовало вести себя как с перегретым нитроглицерином или азидом серебра. Не дай Б-г, к примеру, обнаружить знание жизнеописаний и сущности отдельных ответственных товарищей. Могут закатать в психушку, но скорее всего, просто уничтожат.

Нет, не зря ехидные индусы считали перерождение наказанием за грехи. Изменить что-либо по крупному сложно, а мучиться от знания неизбежного придется обязательно.

С точки зрения врачей, вел я себя немного странно. Часто отвечал невпопад, надолго задумывался, застывая в неподвижности. И все это наблюдалось при отсутствии какой-либо объективной патологии. Мой лечащий врач, Яков Семенович, объяснял все последствиями сотрясения мозга и опасался рецидивов. Я же не мог никому ничего объяснить. В лучшем случае, меня бы дополнительно обследовали в областной больнице, в худшем — я вполне мог оказаться в психиатрической больнице. Ни того, ни другого не хотелось.

Поэтому с выпиской из больницы пришлось подождать еще неделю. Большую часть времени я валялся на кровати, закрыв глаза. Но, будучи неподвижен внешне, я не спал. У меня была ответственная работа. Я строил дворцы памяти, систематизируя доставшиеся мне сокровища.

Если бы я так работал раньше, никогда бы не возникло нужды прожить жизнь заново.

14 сентября 1952 года

Я валяюсь в больнице и в лучших традициях жанра АИ обдумываю способы преобразования общества в нечто приемлемое.

Чаще всего мы рассуждаем так: «Вы дайте мне возможность, а я уж ей воспользуюсь наилучшим образом». Только вот, когда приходит время действия, мы толком не знаем, к чему приложить силы. Я оказался именно в таком положении.

Думать без листа бумаги и карандаша я в прошлой жизни не умел. Наверное, это свойственно инженерам тех специальностей, которые думают объемными формами, и у которых чертеж — средство передачи мыслей. Ну, например, архитекторам, строителям, корабелам, конструкторам машин, системотехникам, извините, кого не упомнил.

Так что пришлось идти в ординаторскую и просить у тети доктора пару листиков бумаги и карандаш.

— Порисовать хочешь, малыш?

— Да, очень. И еще домой.

— Домой тебе пока рано. А лист бумаги и карандашик я тебе дам — с улыбкой сказала строгая тетка в старомодных круглых очках. — Но долго не сиди, у тебя все же постельный режим. Час и не более того. Я зайду, напомню.

— Спасибо! — ответил я и пошел в палату.

Через час или около того мне удалось построить блок-схему, описывающую ситуацию на 1952 год в той мере, в какой я помнил историю. Когда в коридоре раздалось цоканье туфелек дежурной врачихи, листик я быстренько спрятал под подушку.

И тут же понял, ко мне прямо вот сейчас может возникнуть множество вопросов, отвечать на которые трудно. К примеру, тяжело было бы обяснить, почему из-под рук семилетнего ребенка выходят на бумагу столь странные рисунки. Что это за символы, стрелочки и кружки.

Видя, как я прячу бумажку, доктор спросила, почему. Удалось отговориться, что рисунок будет маме подарком, потому показывать его не хочу. Прошло. Но эта тетка все-таки загнала меня в постель и велела до процедур не вставать.

Итак, — думал я, — что там должен сотворить настоящий попаданец? Как же, как же, помню. Перепеть Высоцкого, прорваться на прием к Сталину, придумать промежуточный патрон, автомат Калашникова и загнобить Хрущева. Ах да, польстить Берии тем, что тот, мол, лучший менеджер всех времен и народов. А потом долго нудеть над ухом конструкторов о всяких технических чудесах, развитии микроэлектроники и химпрома. И еще напомнить, чтобы полимеры не просрали!

Мне приходилось читать, что попаданцы с неимоверной легкостью добивались контакта с высшим руководством страны, демонстрировали им «Аватара» с вражьего компьютера, заранее сообщали о датах смертей, катастроф и всяких других событиях.

Нет, ребята. Не надо мне этого. Даже если Юре Семецкому и поверят, хотя ни ноутбука, ни телефона у меня нет, то быть ему особо охраняемой лабораторной крысой. Хорошо, если сгоряча не прихлопнут или не порежут в каком-нибудь засекреченном виварии. Не мой это путь.

Опять же, страну разнесло на куски совсем не по причине отсутствия головастых людей. C момента возникновения СССР был управляемым извне проектом, который при Сталине на некоторое время вышел из-под контроля финансового интернационала. Потом все вернулось на круги своя. С течением времени не оправдавший себя бизнес-проект был закрыт.

Истинные причины мне неведомы, но скорее всего, отдача стала непропорциональна мала по сравнению с управленческими и иными расходами. Или приказчики возомнили себя самостоятельными, или просто оказались не в меру вороваты.

Да и сейчас, при Хозяине, в казнокрадстве и мародерстве замазано практически все высшее руководство страны. Партийная верхушка имела счета за рубежом, начиная с тех времен, когда страна меняла музейные ценности на паровозы. Или раньше. После Победы, тот же Жуков тащил барахло эшелонами, кто поменьше — вагонами, совсем маленькие начальники — чемоданами. Как тут бессмертное не вспомнить: «Пришла страна Лимония/Сплошная чемодания…» Как, с каких пор и сколько тащили партократы, у меня конечно данных не было и быть не могло. Но почему-то я уверен, что брали они всяко не меньше военных.

Потом, разумеется, людям захотелось все сохранить. Они уже видели в Европах, как можно жить. И хотели жить еще лучше. «И чтобы все было, но ничего за это не было». Это — либо уже измена, либо ее зародыш.

Не зря же лысый кукурузник, едва придя к власти, запретил КГБ брать в разработку партийных чиновников, начиная с уровня райкома. Именно при нем вновь набрал силу процесс вывода за рубеж достояния страны. Разумеется, все делалось под благовидными предлогами типа, оказываем помощь братским компартиям и угнетенным народам.

Мы же знаем, что состояния, в дальнейшем легализованные перестройкой, начинали складываться после Октябрьской революции. Не зря в секретном сейфе честнейшего большевика Якова Свердлова оказались не партийные бумаги, а золото, валюта, бриллианты и стопка паспортов разных стран.

Я помню мертвое спокойствие, с которым партия встретило объявление о своем роспуске и лишении ее руководящей и направляющей роли. Тихо было аж до звона. Ну распустили, и распустили.

Это значило только одно. Экономика СССР к тому моменту была выдоена досуха, всем мало-мальски значимым персонам выданы золотые парашюты и в грядущее они смотрели с полной уверенностью.

Дефицит всего перед крахом страны был всего лишь одним из заранее запланированных мероприятий, сопровождавших ее демонтаж.

Большевиков выкинуло на вершины власти только потому, что их деятельность кем-то неплохо финансировалась. Почему бы потом этим некто, коль они способны рушить империи, в дальнейшем не свернуть проект под названием СССР?

Тот же Троцкий, приехав летом 1917 года из Америки с рвущимся от налички кошельком, кагалом соратников и пароходом оружия, сразу вошел в состав ЦК и стал чуть ли не главным творцом революции. По логике вещей, он был для тогдашней большевистской верхушки кем-то вроде представителя от «смотрящих».

Лев Давидович был послан в Россию Джейкобом Шиффом, чего последний никогда не скрывал. Люди Шиффа в 1904–1905 годах распространили среди пленных русских солдат 1,5 тонны большевистских воззваний. Впоследствии сам Шифф с гордостью вспоминал, что за время русско-японской войны им было потрачено на большевистскую пропаганду ни много ни мало 20 миллионов долларов (по тогдашним ценам, цена 60 000 автомобилей!).

Еще один пример. Типографии «Искры», как выяснилось впоследствии, были, как минимум, в каждом губернском городе. Это ж подумать только, сколько средств надо вложить!

В 1929 году Хозяин был вынужден отпустить Троцкого. Хотел уничтожить, но пришлось позволить Льву Революции набить эшелон барахлом и отправиться в сторону ласкового Мраморного моря. Только набрав силу, заручившись поддержкой другого закулисного центра силы, с Троцким удалось рассчитаться без опасений.

Рассорившись с теми, кто исходно финансировал революцию, Сталину удалось многое. В том числе, выиграть войну. Но двадцать лет пришлось ходить по лезвию, ежеминутно ожидая ножа в спину.

Менее чем через год, уже в марте, Сталина все равно достанут. И вновь истинные ленинцы бросятся бесконтрольно грабить страну. Они же подготовят и перестройку, и СССР развалят. Эти ребята точно знают чего хотят, точно знают, как этого добиться и в итоге своего добьются. Нужны ли им подсказчики? Очень сомневаюсь.

Игры, в ходе которых рушатся и возникают империи и смещаются центры силы на планете, ведутся без излишней огласки. Светиться с пророчествами ни к чему, сотрут и не заметят.

Нет, я таки пойду другим путем. Почти как Ульянов. Точно, что не консультантом к властям. За всю прошлую жизнь они не дали мне ни одного повода их уважать. Чего только стоит любимец вождя Жданов, жадно жрущий эклеры, а потом сгоняющий жирок на теннисном корте в блокадном Ленинграде.

Что там по списку? Технический прогресс? Хорошее, конечно, дело. Но, во-первых, я не так и много знаю. Явно недостаточно, чтобы увязывать ход развития десятков отраслей. Опять же, если позволят, что только в плохой фантастике бывает. Да и польза выйдет сомнительная. Страны с более разворотливой экономикой моментально подхватят инновации, и может получиться по всякому. Новшества всегда и везде сначала приспосабливают к своим нуждам военные. Тут надо трижды подумать, чтобы невзначай не сделать хуже.

Все решают люди. Хотя бы взять историю с Беловежским сговором. Если бы тамошний начкар элементарно пристрелил заговорщиков, увидев явные признаки измены, многое могло бы пойти по-другому. По Уставу, такое право у него было, присягу человек давал. А там все ясно написано. Если хотя бы военные на момент развала Союза все выполнили свой долг, ни одной меченой сволочи со всей ее кодлой ничего сделать бы не удалось.

Фактически, Союз разрушили руками его граждан. Которые, наслушавшись грамотных и подлых сказочников, захотели этого сами. Измену высшего руководства подтверждает то, что эффективнейшая идеологическая машина вдруг стала странно пробуксовывать или откровенно играла в поддавки с новоявленными гуру демократии и либерализма. И все это на фоне разнузданного воровства верхушки и мелкого воровства практически всех. Это же нельзя забыть: «Тащи с завода каждый гвоздь!/Ты здесь хозяин, а не гость». Пожалуй, последние годы следили только за тем, чтобы воровали в строгом соответствии с занимаемой должностью. Стоило ли удивляться, что в последующем народ довольно спокойно воспринял сдачу вполне эффективных предприятий на металлолом.

Перед кончиной державы, вдруг реанимировали националистов, которые добавили к сказкам о шикарной жизни на Западе еще свои. Типа, что если бы не Центр, то они бы тут в масле катались. Хотя на самом деле, все республики сидели на дотациях.

Стоит вспомнить про искусственно организованные сложности с продовольствием и товарами первой необходимости, и становится понятно, почему среднестатистический гражданин спокойно или даже с одобрением воспринял гибельные для него же перемены.

Как просто и с камим вкусом! Главное, никого ничего не насторожило. Сначала террор — отучаем людей думать, затем плавно превращаем идеологию в ритуальные заклинания, не несущие практического смысла. После чего убиваем этику демонстрацией вседозволенности для власти и мелким воровством работяг. Создаем сложности со снабжением, параллельно рассказывая, как здорово за бугром. Завершающий штришок — пускается слух, что все вывезено в Москву. Активизируем ребят в национальном шмотье и, вуаля, граждане своими руками разрушают государство до состояния древних развалин. И даже спустя пару десятилетий не совсем понимают, как это вышло.

Итоговый вывод будет тривиальным: важнее всего то, что происходит в душах. Крылатое выражение «кадры решают все», нам здесь повторяют при каждом удобном случае. И не скажешь ведь, что Отец Народов был не прав. Но он строил систему под себя, потому с его уходом начался развал. Да и осталось ему всего ничего — до марта.

Как минимум, создать что-то вроде клана я смогу. С этого и начнем.

Когда рушатся государства, с их системами социального обеспечения и правоохранители становятся бандитами при погонах и оружии, одиночка обечен. Выживают только группы. И чем они больше и сплоченнее, те больше у них шансов. Посмотрите на сообщества, организованные по родоплеменному принципу. Они были до исторического материализма и скорее всего, переживут постиндустриальное общество. Скажу больше, там, где люди бесплодно надеются на доброе государство, кланы, семьи, тейпы чувствуют себя как волки в овечьей стае. За ними — веками отлаженные способы жизни и общения как внутри сообщества, так и вне его.

Непревзойденную живучесть являет миру жестоковыйный народ Книги. Их преследовали египетские фараоны, и где теперь фараоны? Их угнетала Римская Империя, и где теперь она? В Средние Века их гоняли по всей Европе с периодичностью лет в двадцать. Немногие государства дожили до наших дней и все они в итоге смирились с иудеями. Фашисты уничтожали их миллионами, но как-то быстро кончились сами. В Союзе за пятую графу еще прижимают, но я-то знаю, что это не мешает самым активным евреям карабкаться на вершины власти, да и недолго осталось тому Союзу.

Нет, их опыт — это тоже не вариант. Еще до краха Союза, иудеи побежали из него с невероятным энтузиазмом. Пусть не все, но многие. Значит, перспектив у государства рабочих и крестьян действительно никаких не было.

У этого государства, действительно нет перспектив. А вот у людей как раз есть! Задача вполне решаема, если народ не путать с людьми.

Народ — это всего лишь химера, созданная политиками из некой популяции хомо сапиенс. Никаких интересов он иметь не может. Но все же они есть. И по странному стечению обстоятельств, полностью совпадают с интересам власти и «элиты». Именно поэтому любая власть так заботится о «народе».

На самом деле, свое видение будущего имеют только люди, структурированные в коллективы. Чаще всего они просят: «Хотя бы не мешайте».

Кажется, я начал задумываться о построении нового мира. Поэтому, как минимум половина того, что удастся придумать, будет чушью. Но есть то, в чем я твердо уверен: наилучшего проекта нет и быть не может.

Новое общество будет не жесткой иерархической структурой, а организмом. Новый мир должен стать всего лишь стартовой площадкой, на которой могут рождаться и начинать свое развитие более совершенные способы организации людей. Люди выберут сами.

Похоже, я знаю, что делать.

17 сентября 1952 года, среда

«Правда» опубликовала текст советско-китайского коммюнике. Первый день после больницы.

В первую очередь, говорили мудрецы, единомышленников следует искать среди близких. Для начала я решил поговорить с делом. Наверное потому, что он всегда возился со мной больше чем родители, полагая наши забавы наилучшим для себя отдыхом.

Ага, именно так: первый ребенок — последняя игрушка, первый внук — первый ребенок.

— Дед вообще молодец — подумал я. Ровесник века. Совсем молодым рубился во 1 Конном корпусе Червоного казачества у Примакова. Выжил в Проскуровском рейде. Пришел домой, организовал артель механиков «Новатор». Добровольце вырвался на испанскую войну, и понеслось. Остановился, когда скинули в море самураев. В армии, как и после Гражданской, оставаться не стал, вернулся в город, к любимомой работе. Можно, сказать, детищу.

Артельщики штамповали петли, делали гвозди, шурупы, замки, водоразборные колонки, фонари, лопаты, столы, стулья, всякую мелочевку для железной дороги. В общем, многое. Фото деда было на городской Доске почета и Орден Трудового Красного Знамени он получил именно за работу артели.

Я помнил, что артелей на начало 50-х числилось аж 114 тысяч. Они давали государству 6 процентов промышленной продукции, при этом мебели артельщиками производилось 40 процентов, а металлической посуды — 70 процентов. А чего бы не работать, при подоходном налоге в 4 процента!

— Да, — внутренне улыбнулся я, — рэкетиры и взяточники здесь бы не прижились. Мужики, прошедшие Отечественную сначала бы их не поняли, а потом бы просто удавили.

Только вот разогнал лысый артельщиков. Даже компанию такую специально придумал «борьбы с артельщиной». Надо будет деда предупредить. А то в аккурат перед пятьдесят шестым, артель станков на свои кровные купила. Которые потом канули в бездонные государственные закрома. Дед тогда жалел, что его пай на те станки по цене «Победы» вышел.

Но просто сказать про чужую память — это немного слишком даже для закаленной нервной системы Юрия Михайловича. Он ведь может и решить, что у меня опять не все в порядке с головой, и разговора не выйдет.

А чтобы вышел, пойдем-ка мы на прогулку.

— Дед, ты вечером не сильно занят? — спросил я.

— Да нет, вроде.

— А пошли на берег, заодно картошки испечем, донки поставим!

— А мама против не будет? Ты же еще не выздоровел.

— Да выздоровел я! А у мамы сегодня дежурство, батя во вторую смену, так что никто нам ничего не скажет. Куртку теплую возьмем. Все нормально будет. Только пошли на старый причал, а?

— Ладно, пойдем. Ничем тебе свежий воздух не повредит, — заключил дед. Рыбачить он любил.

Я настоял на том, что плавник собирать не будем, а сразу возьмем дрова. И тут же набил ими вещмешок. Затягивая солдатский узел, дернул вещмешок вверх и поймал удивленный взгляд деда. Мы взяли котелок, удочки, всякую рыбацкую мелочь и пошли, благо было недалеко. Пара улиц, спуск по глинистой тропинке, причудливо вьющейся между выходами ракушечника, и вот оно, море.

Смеркалось. До самого горизонта море уже было затянуто сиреневой дымкой. Волна лениво плескалась у полусгнивших опор.

Взяв удочки, дед пошел на причал. Серьезные рыбаки с него ловить даже не пытались. Мы тоже пришли туда лишь потому, что это место было не слишком далеко от дома, ну и еще по одной причине.

Я же вытащил саперную лопатку и вернулся к тропинке, по которой мы спустились на берег моря. Рядом с ней из глинистого склона торчала изъеденная ветром глыба ракушечника. Она нависала над берегом так, что создавалось впечатление, что вот-вот упадет и покатится к морю. Обманчивое, кстати, впечатление. Этому камню было суждено так простоять еще не одно десятилетие.

На берегу было пусто. Вода уже остыла, да и не ходили сюда любители купания — песка на берегу почти не было — все уносило в море штормами в межсезонье. Рыбаки же предпочитали ловить не со старого причала, а с волнорезов примерно в километре от нас. К тому же, смеркалось, поэтому я принялся за работу без опасений быть замеченным.

Вы, конечно, не слышали о заначке анархистов, найденной при берегоукрепительных работах. Теперь уже и не услышите. Причина в том, что ее утащили мы с дедом.

Почему пара мешков с дорогостоящим добром оказалась зарыта совсем рядом с берегом и так неглубоко? Да все просто. В Городе в очередной раз менялась власть, и идейный анархист товарищ Чернявский принял решение делать ноги за кордон. Громыхала Гражданская, не было ни береговой охраны, ни пограничников, потому он договорился с греками на рейс до Румынии. Но не сложилось. То ли сами адепты «безмотивного террора» не поделили чего меж собой, то ли попали на французский патруль, но на берег никто не вышел. Греки ушли без пассажиров.

Копал я минут двадцать. Наконец, лопата сначала провалилась в пустоту, а потом глухо ткнулась в обтянутый тканью металл. От возбуждения меня начало знобить. Побежал к деду.

— Дедуль, хватит рыбачить, — срывающимся голосом сказал я. — Помоги!

— Чего тебе, Юра?

— Мало времени и желательно, чтобы не увидел никто. Так что пошли — скомандовал я.

У камня дед спросил:

— Юра, а что там?

— Дед, там захоронка Чернявского.

— Анархиста из Союза моряков? — удивленно спросил дед.

— Нет, из «Черной гвардии», приятеля Мамонта-Дальского. Давай потом поговорим, а? Надо все вытащить, у меня силенок мало.

— Ох, Юрочка, — удивлено протянул дед. Но замолк и принялся вытаскивать просмоленный мешок. Я прорыл слишком узкую яму. Дед кривился, пыхтел, но тянул. Лицо его покраснело, со лба потек пот. Просмоленная ткань цеплялась за шершавый ракушечник. Наконец, первый мешок лег на землю.

— Тяжелый, килограмм сорок будет, — отдышавшись, сказал дед через некоторое время.

Подумав, мы решили разложить содержимое по рюкзакам, а за вторым мешком прийти позже. В итоге, нам пришлось, взяв велосипед, три раза ходить до дома и обратно, рискуя привлечь чье-то излишне бдительное внимание. Но обошлось. Да и то сказать, фонарями наш район не изобиловал и в более поздние времена.

Через тридцать минут хождений туда-сюда я почувствовал, как по спине, в самой ложбинке, течет. Лицо у меня горело. Да и дышали мы с дедом как загнанные лошади, часто и глубоко.

Наконец, все было сложено в мастерской и прикрыто хламом. Не спрятано, а так, чтобы случайно никто не наткнулся. Я умылся, и едва перебирая налившимися тяжестью ногами, побрел спать. Подошел дед, я пожелал ему спокойной ночи, закрыл глаза, и стал стремительно проваливаться в сон без сновидений.

— Деда, — напоследок пробормотал я. — Никому, даже родителям — ни слова!

— Да все я понимаю, Юра! Только и ты мне все это объяснить должен.

— Завтра — сказал я. И отключился.

До сих пор не понимаю, как дед не сорвался с работы, не дождавшись конца рабочего дня. Я бы не утерпел. Но то я. А вот он смог.

Мы снова пошли к морю. Дед закинул удочки. Я разжег костерок. Быстро опускались сумерки. Было тихо, волны накатывались на берег с легким шорохом. Пахло дымом, солью и гниющими на берегу водорослями. Время от времени над нами раздавались крики чаек. Самое время поговорить.

— Ну рассказывай, внук.

— Ну слушай, деда… В общем, я получил в подарок чужую память. И не от одного человека. Нет, в основном, от одного. Он был инженером, и по возрасту постарше тебя. Второй — мальчишка. Жил давно. Присутствие кого-то третьего я ощущаю, но пока оно никак не проявляется. Такие дела…

Неожиданно я буквально физически ощутил эмоции деда. Всю эту причудливую смесь любви, веры, сомнений, легшую на его плечи тяжелым грузом. Я встал, обошел костер, обнял деда за плечи и тихонько прошептал:

— Надеюсь, ты не начал думать, что и с твоей головой что-то не так.

— Чуть было не начал, Юра, — ответил он. Потом вздохнул, повернулся ко мне. И добавил:

— Тогда ответь еще на пару вопросов.

— Ладно, задавай.

Дед рассудил просто. Если любимый внук сказал, что ему досталась память инженера, то нет ничего проще, чем в этом убедиться. Минут двадцать мы говорили о матанализе, обработке металлов резанием, сварке, методах расчета прочности и тому подобных вещах. В конце концов, ему пришлось согласиться, что ничего подобного семилетний ребенок знать не может. В конце концов он произнес:

— Ладно. Факты — вещь упрямая. Верю, что ты действительно стал носителем чужой памяти. Как ты думаешь, почему это случилось?

— Тот человек прожил жизнь как все вокруг, не хуже и не лучше. А к концу, когда что-то изменить было сложно, оказался в полном дерьме. В итоге, он пожелал прожить еще раз, чтобы все исправить. И смог не только пожелать, а суметь расплатиться за переход. Типа, дал Харону не просто монетку, а мешок золота, потому его память не канула бесследно, а воплотилась во мне.

— А ты не знаешь, чем от расплатился?

— Знаю. В таких случаях принимается только одна валюта — смерть в бою. Чем больше врагов с собой заберешь, тем больше шансов воплотиться. Легенды о Валгалле, если отбросить художественные преувеличения, содержат в себе истину. Только вместо рая ты получаешь вторую попытку. Смерть врага, точнее, ее энергетический эквивалент, это и есть шанс на перерождение…

— При чем тут энергетика? — брови у деда возмущенно взлетели «домиком».

— Очень даже при том! Некие ученые проводили опыты с умирающими. Выяснилось, что тело при смерти неожиданно легчает на 7-10 граммов. Если вспомнить о принципе эквивалентности, то получится, что выделяется бездна энергии. Эйнштейн заявил, что энергия покоя E=mc^2. Если ему верить энергия, выделяемая в момент смерти равна так, навскидку, 4,5 х 15^14 джоулей. Если грубо принять, что душа имеет массу 10 грамм. Хватит, чтобы вскипятить 1 миллион тонн воды. Это же больше, чем выделилось при атомной бомбардировке Хиросимы! Там было всего-то около 6х 10^13 Дж. Энергию 1 килотонны тротила помнишь?

— А как же, 4,18х 10^12 джоулей. Любой подрывник в курсе.

— И чего тогда душа весит в тротиловом эквиваленте?

— Порядком, сто с лишним килотонн тротила! — подсчитав, удивленно протянул дед.

— Теперь понимаешь, какая энергия уходит со смертью человека на тонкие планы? Взрывов и пожаров не наблюдается, море не кипит. Но люди-то умирают считай что непрерывно, при том, что закон сохранения никто не отменял. А эквивалентность массы и энергии — факт доказанный.

— Отчетливо. Получается, опасное это занятие, быть шаманом. Примерно, как заниматься взрывными работами или лезть в распределительный щит без резиновых перчаток и не ведая, что там не обесточено. А уж шарлатанам вообще не позавидуешь. Самозванцам технику безопасности при выполнении магических действий явно не доводят.

— Ладно. С энергетическим эквивалентом души мы разобрались. Фактически, это энергия функционирования потоков тонкой энергии. Твой опыт, память, чувства — все это энергия. Чтобы перетащить душу в новое тело, надо иметь солидный запас энергии и благоволение существа тонкого плана, способного это проделать. От тела при переносе положено избавляться. На данный момент наработано только два ритуала перехода — во время массового жертвоприношения и во время гибели в бою. Расстрел из пулемета тусовки слепоглухонемых не подходит. Нет ни боя, ни ритуала. Скажу больше, многие события военной истории, преподносимые нам как результат ошибок командования, по факту — в чистом виде жертвоприношения. Но это тебе сейчас не интересно.

— Да. Неинтересно — без выражения, каким-то тусклым голосом сказал дед. — Видел. Цепями, в рост — на пулеметы. Помню, потому как забыть не получится.

— А пойдем домой! — коснулся я его плеча. — А то мама беспокоиться будет, да и не переговорим мы сегодня на все темы. Много их.

— Много. — эхом отозвался дед, и встал с песка, слегка упершись руками в колени. У него явно затекли ноги.

По дороге домой разговор продолжился.

— Откуда узнал про захоронку? Почему уверен, что она от анархистов?

— Чужая память. Через тридцать лет здесь будут облагораживать берег. Свернут камень бульдозером. Народу рядом тогда случилось много, поэтому присвоить находку никто не решился. Ну, а когда разбирались с вещами, среди них оказались и музейные. А их как раз присвоили ребята Чернявского то ли в 18, то ли в 19 году. Тот, чьей памятью я воспользовался, интересовался такими находками, вот я и узнал.

— Ага, и повесил на деда проблем. Ты себе представляешь, что мы себе вчера в дом пару тяжелых статей принесли. Ты уже спал, а я не выдержал и бегло посмотрел. Там помимо золота и камушков, есть английские фунты и оружие. И в довершение бед, бланки иностранных паспортов. Серьезные были ребята, эти анархисты.

— А кто говорит, что несерьезные? Они и в британское консульство наведались как-то. Наверное, паспорта оттуда.

— Юра, а зачем тебе все это? Ты же мог подождать, мне не говорить, да и вроде, не бедствуем мы.

— Зачем, говоришь? А затем, чтобы ты отнесся к моим словам серьезно. Затем, что времени у нас мало. А деньги очень пригодятся. Возможно, что и оружие лишним не будет.

— Оно никогда не лишнее.

— Да я знаю. Ты и сам однажды предпочел получить не орден, а наградной «Маузер».

— Откуда?… Опять память?

— Она. Как, кстати, хорошая машинка?

— На любителя. Мне — нравится. Да и патрон к ней от ТТ, так что проблем — никаких. И еще: есть у старых «Маузеров» особенность, открываешь крышку кобуры, и пружинка подает пистолет вверх. Немного, только чтобы взять, но как удобно! Только ты мне зубы-то не заговаривай, а лучше расскажи, почему у нас мало времени.

— Так отравят отца народов в марте. И он, конечно, не подарок, но те, что придут, вовсе дерьмом будут. Ты с батей как-то о знатных трофейщиках говорил, так вот это — цветочки. Ягодки вскорости будут. Своих начнут грабить, как будто чужие они. Артели, вот, в 1956 разгонят. Крестьян опять мордовать будут. Дальше — больше. Обложат налогом фруктовые деревья. Заставят яйца сдавать вне зависимости от наличия кур и так далее. Стране угрохает жуткие деньги в целину, а урожай — сгноят. Зерно станут закупать за границей. Дойдет и до крови. 1–2 июня 1962 года расстреляют голодных работяг в Новочеркасске. Так что вот тебе сразу пища для размышлений, стоит ли предупреждать корифея всех наук о грозящей ему неприятности.

— А потом что?

— Потом под уклон. 26 декабря 1991 года СССР прекратит свое существование. Республики станут самостоятельными государствами. Беды, голод, гражданские войны. Вкратце, так.

— Подробности знаешь?

— Помню.

— И кто ты теперь, Юра, с такой памятью?

— Твой внук. А еще — носитель неприятного для многих знания. А что до памяти, так таких много. Бывает ведь и так, случайным людям достается из Колодца Душ чуть больше положенного. Плюс те, кто перенесли память намеренно. Ну, я тебе говорил, бой или ритуал. Большинство пользуется знанием для того, чтобы теплее устроится. Пророчествуют, выдают себя за вундеркиндов. Кто-то приспосабливается, некоторые пропадают. В общем, мне нужна твоя помощь.

— Все, что смогу. Кстати, по твоим словам выходит, что ты не один такой?

— А откуда, скажи на милость, берутся пророки, оракулы, сверхудачливые биржевики, вундеркинды всяческие. Тонкие миры — не палата лордов. Попробовать приобщиться может любой. И пробуют ведь! Но вот что я скажу. Начинают они все широко, да у большинства не хватает характера и элементарной готовности тяжко тянуть лямку за других. Чаще всего дело кончается созданием максимума комфорта для себя, любимого и релаксом до окончания жизни. Некоторые засвечиваются раньше времени и кончают в психушке или попадают в автокатастрофу. И это еще в том случае, когда что-то успевают. Если нет ни известности, ни имени, могут просто задавить в подворотне как источник чрезмерных возмущений.

— А как с теми, кто уходит без боя или ритуала?

— Информационное поле сохраняет их опыт как часть общечеловеческого. Душа при реинкарнации памятью прошедшего не наделяется, хотя это полностью не исключено. Чаще всего людям достаются обрывки, случайные воспоминания. Воспринимается это как сон, грезы, дежавю… Но и обрывков чужого знания иногда бывает достаточно.

— Так, понятно. Остался лишь один вопрос. Изменяя прошлое, ты меняешь будущее, в котором тебя же самого может потом не оказаться. Как быть с причинностью?

— Все немного сложнее, чем принято думать. Мир содержит значительно больше трех измерений и времени. Да и сам принцип причинности — вещь лукавая. В отличие от принципа неопределенности, сформулированного Гейзенбергом в 1927 году. Если кратко, чем точнее определяешь один параметр, то менее точно определение другого. Следствие корпускулярно-волнового дуализма. Соотношение неопределённостей задаёт нижний предел для произведения среднеквадратичных отклонений пары квантовых наблюдаемых. Для элементарной частицы, даже если измерения точные, Неймановские, скорость и положение одновременно знать нельзя. Локализация положения с точностью до области пространства. Где-то так.

— Так ты это что хочешь сказать?! Что нет ни однозначного прошлого, ни определенного будущего.

— Примерно это самое. Прошлое и будущее — вероятностные процессы. Скажу больше — мы страна с самым что ни на есть непредсказуемым прошлым. Если качественно убедить людей, что никогда не бывшее — было, то небывалое станет в людском сознании самой настоящей реальностью. Примерно так же, как совершенно реальный Юра Семецкий для большинства граждан значительно менее реален, чем книжный Мальчиш-Кибальчиш.

— Пожалуй, ты прав. Прошлое непредсказуемо ровно в той мере, в какой это нужно властям. Следовательно, мы, по силе и возможности, вправе менять еще не случившееся будущее.

— Именно так.

— Ладно. С чего начнем?

— С решения насущных проблем. Для начала, вопрос со школой. Там мне точно делать нечего. Пойдем по пути Коли Дмитриева.

— Кто это?

— До крайности интересный человек. Вундеркинд. В 1933 году Колю Дмитриева, тогда ему было 9 лет, вызвали из Тобольска в Москву по запросу Наркомпроса. Цитирую: «Комиссия (под председательством А. С. Бубнова и Н. К. Крупской) была немного удивлена широтой интересов Коли: он хорошо знал древнюю, среднюю и новую историю Виппера, Диккенса и „Одиссею“ в переводе Жуковского, „Записки охотника“ и „Войну и мир“, „Миргород“, „Вечера на хуторе“, „Женитьбу“ и „Мертвые души“, — в общем, экзаменаторы не смогли установить, чего он не знал. Профессор Чистяков, один из специалистов, экзаменовавших Колю, заявил: „У ребенка чрезвычайно большой объём знаний. Несомненно, мы имеем дело с исключительной одаренностью. Такие явления встречаются раз в столетие. Этот ребенок — типа Паскаля“».

— И впрямь, вундеркинд.

— Все проще. Дмитриеву, как и мне, досталась чужая память. Для начала, мы его найдем.

— А что, известно, где он живет?

— Комиссия постановила выделить Коле Дмитриеву три комнаты в Доме на Набережной, где жил Ойстрах, а напротив — Чкалов и Папанин, назначила стипендию в 500 рублей (зарплата отца была 250), и он раз в десять дней приходил на занятия к Н. Лузину — основателю московской математической школы, а преподаватели французского и английского приходили к нему домой (немецкий он изучал в школе, а польский выучил самостоятельно).

— Да, с ним носились, как с писанной торбой.

— Именно так. Лузин обращался к нему на «Вы» и разъяснил секреты законов теории относительности и квантовой механики: имеются колебания, но нет того, что колеблется; в уравнениях выбрасываются главные члены, не меняя уравнений ни в чем другом. В Московский университет он поступил, будучи еще пионером, и удивлялся лекциям по физике академика Л. Мандельштама, не ощущавшего потребности какого-то объяснения уравнений Максвелла, сведения их к чему-то более глубокому и общему. По окончании университета — аспирант Колмогорова; они публикуют в Докладах Академии наук статью о ветвящихся процессах, здесь впервые и появился этот термин.

— Ветвящиеся процессы — это о бомбе?

— Горение и взрыв — разновидность ветвящихся процессов. Продолжу. В 1946 году Дмитриев всё бросает, он должен защитить страну от надвигающейся угрозы, в 1948-м создает модель рабочего процесса в бомбе, позволяющую, опираясь на доступный набор экспериментальных данных, разработать алгоритм определения оптимальных параметров изделия и формулировать техническое задание на эксперимент таким образом, чтобы по его результатам можно было бы уточнять как алгоритм, так и свойства рабочего тела. Регулярно читает лекции руководителям КБ-11 (Арзамас-16) по физическим основам ядерных и термоядерных бомб. Харитон слушал внимательно, записывал лекции в большую тетрадку. Зельдович говорил:

— Мы все трепещем перед ним, как перед высшим судией, — и никогда не печатал ни одной статьи, не показав Дмитриеву (когда Зельдовичу передали данные, полученные КГБ от Фукса, он увидел, что разработанная Фуксом теория возмущений для уравнений переноса — один из элементов модели Дмитриева).

Дмитриев впоследствие вспоминал, когда ему стало стыдно впервые: когда Берия назначил Сахарова академиком, и тот решил защитить докторскую (пресловутая «слойка»), он присутствовал на этой защите и с тех пор категорически стал отказываться от наград, званий, премий, — просто вычёркивал себя из списков. Было одно исключение, в 1972 году, к нему пришла сотрудница и сказала:

— Если вы откажетесь, то этой премии не будет, и я её не получу, а мне было бы очень приятно, — и он согласился.

— Как искать будем? Кто этим займется? Явно же, что к такому человеку просто так не подойдешь.

— Сестра. Она как раз учится на физфаке. Отправим ей письмо, а заодно позвоним по телефону. Никто не пройдет мимо второго такого вундеркинда.

— Так и сделаем, — сказал дед, со скрипом отворяя калитку. Мы вернулись домой.

18 сентября 1952 года, четверг

Сегодня Финляндия завершила выплату репараций. Полагаю, финны слишком легко отделались.

С вечера написал сестре. Внутри письма еще один нераспечатанный конверт — для передачи Дмитриеву. Будем надеяться, передадут.

О моих вдруг открывшихся талантах папу и маму в известность поставил дед. И с утра ушел на работу, а вот мне пришлось аж три часа разговоры разговаривать. Что это было, словами не опишешь! Изумление, недоверие, осознание — все этапы столкновения с новым были пройдены. Батя в итоге хоть как-то успокоился, а вот мама то смеялась, то ругалась, то демонстративно хваталась за сердце. Я же попеременно ощущал себя то партизаном в гестапо, то умником, декламирующим с табуреточки стихи на детском утреннике. Мы выпили ведро чая, а я еще и съел полбанки варенья. И это сошло мне с рук, хотя обычно мама внимательно следила, чтобы дитя ело правильно и сбалансированно. А тут я за разговором мазал себе на хлеб варенье большими ложками, и на это никто не обращал внимания. Вот как оно было!

И то сказать, у любых родителей такое бы вызвало сильнейший стресс. Мои исключением не были. Сначала они здорово переволновались, когда меня «по Скорой» увезли в больницу, и тут ребеночек, едва выздоровев, преподносит новый сюрприз. Оказывается, что он вдруг уже взрослый и много чего знает.

Экспресс — опрос по темам школьной программы занял примерно час. Так, по верхам проскочили. Потом долго беседовали с отцом по всяким инженерным вопросам. Мама слушала умные слова и волновалась.

Неприятнее всего родителям было слушать экспресс — обзор истории СССР до его развала в 1991 году. Батя аж закаменел лицом и начал медленно, до хруста, сжимать и разжимать кулаки. Мать плакала. Я их прекрасно понимал. За эту страну дед с отцом воевали. У обоих награды и ленточки за ранения. У отца — две красных, у деда — одна. Мать плакала.

Они оба прекрасно понимали, что обнаружить знание ТАКОГО будущего — смертельно опасно. Я обещал, что никому лишнего не скажу. Мы решили, что будем придерживаться версии о том, что я начал читать в три года и до семи много чего прочел и запомнил. Ну, вундеркинд я, бывает и такое…

Представьте, никто из моих — ни дед, ни отец, ни мама, так и не спросили меня ни о своей судьбе, ни о том, сколько им еще отпущено. Уважаю!

Допили чай. Отец долго курил на крыльце, потом пошел собираться на работу. Эту неделю он работает во вторую смену. Мы с мамой остались за столом и пытались немного поговорить о вещах легких и приятных. Перекурив, батя вдруг вернулся, и не садясь за стол, жестко и спокойно спросил:

— Почему так вышло? Если уж ты смог вернуться, чтобы попробовать прожить снова, то объясни, явно ведь думал.

Наверное, таким голосом он разговаривал на фронте со струсившим солдатиком, у которого в последний момент хватило ума вернуться в окоп. Я чуть не задохнулся от стыда. Меня окатило волной жара и брезгливой ненависти к себе тогдашнему. Нам же объясняли, ласково и точно, что ничто не падает с неба. Что все оплачено кровью вот таких как отец с дедом. И детский садик, и дом, и школа, и больница, где вылечат и не возьмут ни копейки. Все это сделал кто-то большой и добрый, тот, кто не знал ни меня, ни мою семью. Он построил детский сад, кино и больницу, привез компот и мороженное, поставил качели и насыпал в песочницы чистого речного песка. И самое главное — он отогнал врагов так далеко, что я до самой службы в армии считал врага чем-то далеким и нереальным. А я что в ответ сделал, чем отблагодарил, к чему стремился? Мебель, костюм, машина, заработать — страшно вспомнить. Получается, большую часть жизни ничего человеческого во мне-то и не было. Какая же я мерзость! Промотал жизнь на пустяки, и теперь, находясь в исходной точке, на маленькой кухне родительского дома, рассказываю, как оно случилось…

— Сына, — сказал отец, — речь не о тебе. — Постарайся просто сформулировать, коротко и точно, что произошло со страной. Не отвлекайся на даты и персоналии, только выводы, кратко.

— Крысы, батя. Страну съели крысы. Оказывается, справедливое общество — оно не для всех. Некоторых надо по дороге к счастью уничтожать. К тому же, людей заставили забыть, что это их страна, а не вотчина всякой номенклатурной сволочи.

— И что же, никто не сопротивлялся?

— А нечему было сопротивляться. Никто не нападал. Процесс разложения растянули на годы. Это как в болото затянули. Все же прекрасно понимали, что стоит им хоть наполовину всерьез нас задеть, мы так ответим, что мало не будет. Здесь нам равных нет. Сам знаешь.

— Знаю. Равных в драке нам нет. Но как же вы согласились терпеть рядом этих, крыс, как ты выражаешься?

— А нас самих в них превратили. Какое — то количество хвостатых было изначально — революцию не ангелы делали. Вспомни мародерство высших чинов — это тоже большие и жирные крысы. Жуков тот же.

— Да знаю, эшелонами тащили. И золото, и картины, и автопарки целые.

— Именно. Сталин, он из высших — последний, которого купить не смогли. Ну может, есть еще кто, не знаю, разбираться надо. Только он уже в плотном кольце и мало что сделать может. А остальных — купили, как пальто в комиссионке. Скоро на царство Никитка залезет, оно как раз из купленных. Так и пойдет. И станет у нас все устроено по-крысиному. Люди людьми быть не смогут. Попытаешься — убьют, посадят, закроют в дурку. Хуже всего то, что голову людям начнут забивать с малолетства. Они захотят жить богаче, всего-то, а устроено будет так, что станут крысами. А потом устроят большие крысы вечные дефициты, и голову поднять никому не дадут. То мыла нет, то сахар по талонам, то антиалкогольную компанию объявят, то кризис какой или дефолт. Не хочешь пилить завод на иголки? Никто не заставляет, иди и сдохни. А если охота кушать и кормить детей, будь добр, веди себя как крыса. Тут и самый твердый человек воровать станет. Спроса-то не было. Я тоже мог крысой стать, просто, не успел, наверное. Но хвост уже отрастал, отрастал. То банку краски с работы, то болтов россыпь. Так и шло. Ели досыта, никто не прессовал. Люди перестали понимать, кто они и зачем живут. В результате, большинство научилось жить и пищать по-крысиному. Страну развалили, и на ее останки пришли гражданские войны. Чтобы главные крысы стали еще жирнее. Мы это позволили, мы. Вспоминать можно много, да бестолку это.

— Есть толк. Еще ничего не сделалось, из того о чем ты говорил. Тебе дана вторая попытка. По-другому все будет.

— Если сможем, батя. Кто мы, а кто — они. Понимать надо разницу.

— Должны смочь. А о крысах я еще все на фронте понял. В любом подразделении они бывают. Но надо сделать так, чтобы ни у кого не было и мысли о том, что у своих можно украсть и жить дальше. Вор остановиться не может, он будет красть всегда. Он перестает быть человеком, становясь гнилью в человеческом теле. И думает он уже не по-людски. Он думает о том, как убить бывших товарищей и скрысить все. Крыса в доме, в стране, в части — да где угодно — это смерть. Тебя и всех твоих. Я тебя понял, сын.

— Бать, а времени — то уже три часа. Давай, провожу. Мне все равно письмо отправить надо.

— Проводи, сына, не откажусь.

Пятиминутная прогулка по разбитой брусчатке Веселой Слободки. Нет, все-таки я родился и жил в хорошем месте. Если бы была возможность выбирать, то и в третий раз, и всегда, я бы выбирал для себя только эти места. Проводив отца до перекрестка, я повернул к почте. Провернувшись на оси, крышка синего ящика открыла узкую щель, и письмо мягко скользнуло внутрь.

Я шел и смотрел на город. Улицы мягко ложились мне под ноги, ветер играл с листвой не успевших пожелтеть платанов. Ласково пригревало солнце. В моем сердце больше нет ни боли, ни страха. Прошлое принято до конца и не имеет значения — значение имеют только сделанные в прошлой жизни долги.

Вы хотите сделать наш Город мертвым и населить его нежитью? А потом убивать и грабить, грубо, нагло и быстро, зная, что никто с вас не спросит? Вы хотите видеть бывших победителей, собирающих бутылки на мусорниках, скверы, замусоренные шприцами, девочек-проституток, развалины цехов, брошенные деревни? Вы надеетесь без боя усыпить великий народ, как будто это безнадежно больная собака или облезший от старости кот?

Это зря, господа. Вы ответите. Все. Это без вариантов.

Ах, вы думали что некому будет спросить? Но вот он я, вот мои близкие, скоро люди подтянуться, так что спросим.

19 сентября 1952 года, пятница

Алан Бомбар на надувной лодке «Еретик» отправляется через Атлантический океан. У него все получится. Ценой собственного здоровья он докажет, что потерпевших кораблекрушение в большинстве случаев убивает не океан, а страх и неумение себя вести.

Я стою перед закрытою дверью учительской. Вдыхаю запах школы. Любуюсь пылинками, пляшущими в солнечном луче. Душновато. Огромные окна, составленные, как было модно в тридцатых, из небольших листов стекла, уже не открывают, так как по ночам холодно. А днем вовсю греет солнце. Юг все-таки.

Педсовет шумит, как камни в прибое. Из-за плотно прикрытой двери слышны возбужденные голоса. Двери тяжелые, звук гасят хорошо, разобрать можно только отдельные слова. Вот бубнит низкий басок директора, вот вступили высокие женские голоса. Меня то зовут, то выгоняют. Картина маслом: педагоги в когнитивном диссонансе.

Я вполне мог еще неделю не ходить в школу, но мы с мамой решили, что от этого проблемы сами не рассосутся. Пошли просить о домашнем обучении для одаренного мальчика и возможности сдачи экзаменов экстерном.

Директор школы, Николай Николаевич, был весьма колоритным дядей. Повадки неоспоримого лидера женского коллектива, блеклые, поросячьи голубые глазки, полувоенный френч из офицерского диагонального сукна и усы «под Буденного», которые, казалось, жили своей отдельной жизнью. Прочитав заявление, он долго молчал, а потом приступил к опросу, надеясь посадить самонадеянного юнца в лужу. Позже я узнал, что он преподавал физику в старших классах. А сначала просто обратил внимание, что он в основном, спрашивает по физике. Его усы сначала шевелились в предчувствии триумфа, а после моих ответов поникли, как спущенные флаги. Кажется, некоторых нюансов он не понял. Но понял главное — мальчик физику знает.

Через некоторое время выяснилось, что физику я знаю лучше Николая Николаевича. Моменты инерции он рассчитывать не умел и даже не представлял, для чего оно нужно. Потом, по одному, пригласили преподавателей математики, истории, географии, литературы. Я отвечал, стараясь держаться в рамках школьной программы. В маленьком кабинете стало душно и жарко. К тому же, пользуясь правом хозяина, Николай Николаевич так курил, что скоро под потолком стали плавать клубы сизого дыма и у меня запершило в горле. Я не выдержал и сказал:

— Николай Николаевич, не знаю, как другим, а мне дышать уже нечем. У меня, между прочим, слабое здоровье, я только из больницы. Может, я выйду, а вы как-то тут проветрите.

Учителя, большинство из которых было женщины, меня пожалели. Я был отпущен подышать, а все остальные переместились в учительскую, где места было больше.

Скоро я начал понимать, что меня совершенно не хотят отпускать на «домашнее обучение», хотя всем присутствующим было очевидно, что в школе, по большому счету, мне делать нечего. Начались умные речи типа:

— Мальчик одаренный, но его знания необходимо систематизировать, — это директор.

— Да, одаренный, да, талантливый, но как на это посмотрит гороно? — это раскрасневшаяся тетка восточного типа с пушком под носом. Кажется, историк.

— Мы составим программу, и мальчик будет заниматься по ней, — это, вроде бы, завуч.

Так, все ясно. Педагоги желают кусочек счастья и возможность бить себя в грудь, говоря, что именно они нашли и огранили чудный талант. Им хочется почетных грамот, премий, орденов и оваций. Ну и еще чего бог пошлет. Мама устремлений педколлектива, кажется, не понимает. Она настаивает на простом и разумном:

— Составьте список вопросов, Юра подготовится и ответит. Зачем методики и прочие сложности? Мой сын учится сам, и делает это хорошо.

Педагоги не уступают. На них уже лежат отблески будущей славы. Вы пробовали вырвать кусок мяса у злого соседского кобеля? Вот и здесь то же самое.

Меня поймали на неправомерном использовании интегрального исчисления при определении объема шара и неточных формулировках правил употребления деепричастных оборотов. Я перечислил не 109, а 106 притоков Волги — но кто их помнит?

Учителя единодушны. Талант подлежит огранке! Я сопротивляюсь, напирая на то, что все это мелочи, которые неизвестны большей части выпускников, успешно получивших аттестат. Меня снова выгоняют подышать. Учительская намного больше директороского кабинета. Но время-то послевоенное, дамы тоже курят. Причем много, особенно, когда волнуются. Вскорости полд потолком точно так же повисают пласты табачного дыма. Торг продолжается.

Неясно, сколько сорвано уроков ради этого педсовета. По коридору гуляют ученики и с интересом смотрят на меня. У подоконников собираются группки девчонок. Они что-то обсуждают, с интересом поглядывая на меня. Понятно, что обсуждают — меня, любимого. Отдельные старшеклассники подходят ближе и обсуждают опять же меня, рассматривая чуть ли не в упор и ничуть не стесняясь своей бесцеремонности. Рефлекторно краснеют уши. Вот этого мне как раз не надо, но так получается.

— Юра, иди к нам!

Снова зовут в учительскую. Захожу. Похоже, достигнут некий компромисс. Все понимают, что мне нечего делать в классе, где все еще только начинают коряво выводить крючочки и палочки. Тем более неуместно мое появление в старших классах, где я буду упираться одноклассникам взглядом в пупки.

Принято соломоново решение — буду учиться дома по программе, утвержденной в учебной части. Учителя в журнале будут отмечать, что я все-таки в школу хожу. Программа обучения будет выдана маме под расписку, с обязательством ее неукоснительного выполнения. Зачеты — раз в две недели, по пятницам.

Передовики народного образования получают своё в случае успеха, а он неминуем. Нам тоже удобно. Я как раз хочу побольше времени уделить физкультуре.

Возможность сдачи экзаменов за среднюю школу будет определять городской отдел народного образования — это в его компетенции. Но этот вопрос директор поднимет перед инстанциями только в случае успешной сдачи зачетов. Логично.

Все. На сегодня — точно все. Довели до головной боли. Приду — завалюсь спать. Маме — не лучше, ей можно только посочувствовать, ей предстоит суточное дежурство.

20 сентября 1952 года, суббота

Каннингхэм обнаружил астероид номер 6939 Lestone. Сообщат об этом только в понедельник, 22 сентября.

Я пошел в школу за списком вопросов и учебниками. И уже в вестибюле понял, что всякая известность имеет свои негативные стороны. А известность после вчерашнего педсовета у меня, как видно, уже была. Проходя по школьному коридору, я время от времени ловил длинные взгляды, которыми награждали меня учителя и учащиеся. Спиной я тоже чувствовал, что смотрят. И не говорите мне, что надо было быть Мессингом, чтобы такое почувствовать.

«Выскочка, зубрила, нахал» — самые мягкие определения, которые читались во взглядах встречных. Но вот и библиотека. Захлопнулась дверь, отрезая меня от вечного школьного гама. Я оказался в узком пространстве между стеной и барьером, за которым стояли стеллажи с книгами и шкаф с карточками каталога.

Заполнил карточку, познакомился с библиотекарем. Милая, слегка полноватая женщина средних лет в вязаной кофточке. Глаза чуть навыкате, карие.

— Юра, тебя какие книги интересуют?

— Пока что учебники по математике до восьмого класса включительно.

— Так ты тот самый…?

— Ох, не говорите, Нина Егоровна, я — тот самый. И мне от этого почему-то уже нехорошо.

— То ли еще будет, Юрочка, — с грустной улыбкой сказала Нина Егоровна. — Самое интересное у тебя впереди. Люди, они ведь редко любят слишком одаренных или просто умных. Терпи, милый. Давай вот, я тебе книги веревочкой обвяжу, все легче нести будет.

— Спасибо Вам на добром слове, Нина Егоровна, — сказал я и пошел домой.

Это я так думал, что домой пошел. Не успев дойти до лестницы, я понял, что неприязненные взгляды вот прямо сейчас материализуются в побои. От идущей навстречу группы мальчишек отделился их вожак и, неприязненно щурясь, произнес:

— А вот и наше юное дарование, жиденок Семецкий! Слышь, Семецкий, таланты все в Москву едут, хочешь покажу?

— Чего покажешь? И с чего ты взял, что я еврей?

— Москву! Иди сюда! Шибко умные, они завсегда жиды, так что ходь сюды, пархатый!

Я оторопел. Во-первых, такого отношения к себе я как-то не ожидал. Во-вторых, в той жизни я знал этого Колю. У него даже клички не было. Так и звали по фамилии — Брыч. Классе в шестом он переехал от нас в лесную школу для трудных подростков, откуда плавно переселился на зону. По слухам, там он в итоге и сгинул.

Я развернулся и пошел обратно, терпеть издевательства не хотелось. Драться было бесполезно — их много. Что толку в моих навыках и рефлексах, если у меня масса всего-то килограмм двадцать пять, а ребята, как минимум, на пару лет старше.

— Че, зассал? — с невыразимым презрением выплюнул в мою сторону Брыч.

Я успел отойти на пару шагов и положить связку с книгами на широкий подоконник. Пара пацанов быстро прошла дальше по коридору и остановилась, отрезая пути к бегству. Все, окружили.

— Дайте пройти, ребята, — без особой надежды попросил я.

— Не, сначала Москву посмотришь, — мерзко улыбнулся Коля.

Он не спеша подошел ко мне и нагнулся, чтобы взять руками за голову. Если кто не знает, «показать Москву» — это взять жертву за уши и тянуть вверх или просто тянуть вверх, схватив за голову поверх ушей. В обоих случаях — неприятно. Во втором — есть опасность травмировать шею. Но какой малолетний урод будет задумываться над такими вещами? Коленька почти коснулся моей головы. Сопротивления не ожидалось, кодла расслаблено наблюдала. Да и кто бы ждал получить отпор от щуплого заучки-первоклашки, который, по слухам, еще и слаб здоровьем?

Мгновения стали медленны и тягучи. Мои сложенные ковшиком ладошки звонко ударили Брыча по ушам. От боли и неожиданности Коля привстал на цыпочки. На мгновение его положение стало неустойчиво. Что ж, покачнувшегося — уроним. Захват за пиджак, рывок вперед. Массы у меня мало, рывок слаб, но, кажется, вполне хватило и того, что имею. Сразу ухожу вправо. За спиной — звук бьющегося стекла. Проход в ноги, и еще одно тело рушится на пол. А не надо было мух ртом ловить, друзья мои! Отчаянный рывок по коридору, и я снова в библиотеке.

— Нина Егоровна, там пацаны меня побить хотели!

Библиотекарша, не говоря не слова, тенью выскальзывает в коридор. А она быстро двигается! Я за ней. На подоконнике куча осколков стекла. Оставленные учебники забрызганы кровью. Бледный как полотно Коля сидит на полу, привалившись к стенке. Голова и одежда у него в крови, глаза полузакрыты. С носа свисает капелька крови. Уже и на пол накапало!

Остальные куда-то делись. Оно и понятно. Кодла решила держаться подальше от возможных неприятностей.

Бегу за врачом. В школе есть врач! Только бы она была на месте!

Колю под руки уводят в медпункт. Порезов много, но они, по счастью, неглубокие. Крови вытекло порядочно, но все обошлось, гаденыш будет жив.

Мне приходится объясняться с директором и вдруг набежавшей толпой педагогов. Это не слишком трудно. Колю уже знают как отъявленного хулигана. Серьезных порезов у него нет. Мысль о том, что белобрысое чудо с честными глазами может намеренно причинить кому-то серьезные травмы, никому в голову не приходит. Поэтому всех, в конечном итоге, мои объяснения удовлетворяют:

— Он решил мне показать Москву, потянулся схватить за уши. Я рванулся бежать, а он упал.

Домой иду в сопровождении пионервожатой. Так, сказать, во избежание. Меня крепко держат за руку и периодически задают глупые вопросы о том, как это я столько успел выучить. Поинтересовавшись, какой язык тетя изучает, узнаю, что немецкий. Тут же выдаю анекдот:

— Vater, Mutter und der kleine Harald sitzen im Gasthaus. Vater zur Kellnerin: «Bitte zwei MaЯ Bier». Sagt der Kleine: «Und Mutti, kriegt die nichts?»

Полное непонимание. Приходится переводить:

— Папа, мама и маленький Харальд сидят в ресторанчике. Папа обращается к кельнеру: «Пожалуйста, мне две больших кружки пива». Малыш говорит: «А что, маме не достанется ничего?»

Девушка смеется. Долго и искренне. Курчавая головка откидывается назад. Натягивается ткань блузки, подчеркивая контур высокой груди. Я гляжу и получаю чисто эстетическое удовольствие. Забавно, когда вполне сформировавшаяся тетя одета по пионерски. Белая блузка, темная юбка, пионерский галстук, звездочка и комсомольский значок в сочетании крупной грудью и широкими бедрами — это нечто! Хорошо, что уровень тестостерона у меня в крови пока что нулевой.

За ужином рассказываю домашним о своих злоключениях и вношу предложение:

— Я не сильно боюсь этого хулиганья, но учебников много таскать надо. Хорошо бы ходить за ними с кем-то из вас.

Все согласны. Раз в неделю сходить за порцией учебников проблем не составляет, да и за ребенка спокойнее, коли уж такие дела. Дед ехидно улыбается и спрашивает:

— Юра, а ты знаешь, чем отличается плохой ученик от хорошего?

— ?

— Плохого ученика лупят родители, а хорошего — одноклассники, — смеется дед.

— Сам придумал? — недовольно спрашивает мама.

— Нет, — отвечает дед. — Еще в гимназии при старом режиме такой анекдот ходил.

— Почти любой анекдот — это состоявшаяся правда жизни! Плохо лишь то, что персонажам, над которыми смеются, по большей части бывает не смешно, — подводит итог батя.

24 сентября 1952 года, среда

В Румынии пересматривается конституция. Запрещена деятельность всех политических партий и объединений за исключением рабочей партии и связанных с ней организаций. Коммунисты закручивают гайки. Правильно, кстати, делают.

Позднее утро. Я не спеша просматриваю список вопросов по математике. У калитки требовательно рявкает клаксон. Визитов моторизованных граждан не ждал. В те годы автомобилей в городе было немного, а имеющиеся в основном возили руководителей достаточно высокого ранга. Ну кому, спрашивается, придет в голову приезжать в гости к первокласснику на машине?

Оказалось, такие люди были. Шофер сказал, что ему велено доставить меня, и, по возможности, родителей, к заведующему областным отделом народного образования товарищу Карпинскому.

Я быстренько оделся, мы заехали в больницу за мамой, и буквально через полчаса предстали перед очами ответственного товарища. Он нам не представился, будучи в твердой уверенности, что такого важного человека все знать просто обязаны.

В просторном кабинете, за столами в форме буквы Т, помимо ответственных товарищей и нас с мамой, обнаружился Николай Николаевич. Директорские усы грустно свисали. Он шумно сопел и вытирал со лба пот несвежим носовым платком, хотя в кабинете было нежарко. На меня директор старался не смотреть. Даже по осанке было видно, что товарищи явно делали с ним что-то нехорошее как раз перед нашим приходом. Может даже, вогнали в зад клизму со скипидаром и патефонными иголками.

Похоже, теперь наша очередь.

— Почему облоно узнает о ваших художествах с ускоренным изучением школьной программы в последнюю очередь? — гневно осведомился ответственный товарищ.

— Каких таких художествах? — спросил я. — У нас что, уже вне школы учиться запрещено?

Меня поддержала мама. Дальнейшее вылилось в бурное обсуждение антиобщественного поведения Семецких. Как же, не поставили в известность инстанции! Скрыли талант, отдали вундеркинда в лапы москвичей! Ничего не сделали для любимого города и его руководства!

Из отдельных реплик, щедро сдобренных цитатами классиков марксизма-ленинизма понемногу вырисовывалась картина маслом. Чиновники были недовольны. Особо сильно расстраивался их главный, товарищ Карпинский. Логика его была проста.

Родители виновны в том, что позволяли юному дарованию учиться бесконтрольно. Директор школы тоже проявил преступную халатность, считая возможным составлять какие-то свои программы обучения меня в обход руководства. Наверное, предполагали ответственные товарищи, преступному директору хотелось дешевой популярности и дутой славы.

Но прегрешения Николай Николаевича были, по мнению Карпинского, несравнимы с антиобщественным поведением моих родителей, которые чуть чего, начали писать в Москву. И теперь ничего поделать нельзя. Школьника Семецкого приглашают в МГУ для оценки его знаний. То, что звонил ректор и академик, это еще ничего. Но почему о Семецком стало известно министру просвещения товарищу Каирову Ивану Андреевичу?

Общественности и руководству было очень обидно, что их обошли вниманием. Они тоже могли создать условия для талантливого мальчика! А университет в Городе ничуть не хуже московского. А так получается, что об их трудах на ниве просвещения никто и не узнает!

Министрам не отказывают, поэтому мне надлежит уже завтра отбыть в Москву, билеты куплены, их следует получить у секретаря. В Москве меня встретят и разместят.

Никто из этой публике не поинтересовался, чем мне помочь. Может, у меня нет приличных брюк или в семье тупо не хватает денег — времена-то неизобильные? Нет, товарищи сожалели только об упущенном интересе.

В конце концов, настал момент, когда начальство выговорилось и слегка устало. Я скромно, как примерный школьник, поднял руку. И случилось чудо: мне таки дали вставить в разговор свои «пять копеек».

— Товарищ Карпинский! Мои родители ни в чем не виноваты, сестре писал я. Вы наверное не интересовались, но она как раз учится в МГУ. Она-то, наверное, и ходила в ректорат. Даже не знаю, почему она так поступила, но я ни о чем не просил. Теперь о главном: мне предстоит встречаться с уважаемыми людьми, часть из которых — прямое ваше начальство. Я готов говорить о вас только хорошее или то, что Вы мне подскажете, но и с вашей стороны должно быть кое-что сделано.

— Да ты нахал! — побагровел чиновник.

Но затем вдруг улыбнулся, махнул рукой и поинтересовался:

— Так что тебе надо?

— Если облоно так внимательно относится к воспитанию талантливой молодежи, то неплохо бы снабдить меня продуктами на неделю. А то в Моске неизвестно как оно повернется. Руководители, они такие. Могут и забыть покормить. Вы нам вот, даже чаю не предложили! Но здесь я дома. А там мамы не будет, а сестра живет на стипендию. Родителям мне тоже дать особо нечего. И надо договориться о том, чтобы по улице водопровод протянули. Так я за водой ходил, а теперь маме тяжело будет к колонке бегать. А она доктор, ей руки беречь надо! Вы же все можете, я знаю. А я все что положено, в Москве скажу! И всем хорошо будет!

— Ну ты прохиндей, Семецкий! У тебя в роду евреев не было? Или родители подучили? — раздраженно спросило ответственное лицо.

— Евреев, скорее всего, не было, — отвечал я. — Были греки, украинцы, русские. Родители меня ничему такому не подучивали. У них просто не было на это времени. Еще утром никто не знал, что мы с Вами здесь говорить будем. И вообще, все люди — братья!

С последним тезисом чиновник спорить не стал. На мгновение его лицо сморщилось, отражая напряженную работу мысли. Затем товарищ Карпинский изрек:

— Фонды изыщем, продуктами тебя снабдим. Цени заботу, малой! Трубу в дом проведем. Действительно, врачу негоже с ведрами бегать. Всей улице помочь с водопроводом точно не сможем. Перед поездкой проинструктируем. Похоже, ты далеко пойдешь, вымогатель малолетний!

— Ладно, пусть так, — согласился я.

Наконец, все закончилось. На радостях, даже забыв получить билеты, мы с мамой поспешили домой. Конечно же, везти обратно нас никто не собирался. Пришлось добираться на трамвайчике. По дороге много говорили, реконструируя последние события.

Воистину, почта СССР работает прекрасно! Когда я писал в Москву? Восемнадцатого? А сегодня всего лишь двадцать четвертое. И за это время Вера не только успела получить письмо, но и навестила ректорат. Явно, что там она и попросила передать письмо Дмитриеву.

А уж его-то историю в университете помнили хорошо, поэтому появление нового юного дарования сразу вызвало в ректорате неподдельный интерес.

Получается, что сегодня обо мне уже наводил справки Иван Георгиевич Покровский. Да, тот самый, ректор МГУ. Великолепный математик и просто добрый человек, оставивший впоследствии добрую память о себе у нескольких поколений студентов. Что интересно, членом партии он не был, его назначение на должность ректора состоялось по личному приказу Хозяина.

Логично предположить, что секретарша ректора позвонила в областной отдел народного образования. Там, разумеется, о Семецком ничего не знали. Но на всякий случай принялись выяснять, где такой может учиться. Подняли списки учеников и нашли.

Параллельно в Москве у моей сестры спросили, в какой школе учится ее брат. В результате, у Николай Николаевича в кабинете сначала раздался звонок из Москвы. Не успел он поговорить с академиком и лауреатом, его нашло начальство. Но вот каким боком в моей истории возник товарищ Каиров — непонятно.

Впрочем, все это не так уж и важно. Главное — я еду в Москву. Именно в столице мне следует искать людей и возможности корректировки этой ветки истории.

Вернувшись домой, мама начала собирать меня в дорогу. Шкаф с моими вещами был беспощадно выпотрошен. Затем была предпринята попытка запихнуть все его содержимое в чемодан.

Вы явно знаете, сколько вещей на все случаи жизни способна собрать любящая мать, поэтому воцарившийся в доме хаос описывать не буду. Пришлось вмешаться и собрать вещи самостоятельно. Заодно избавил погреб и кладовку от тотального разграбления.

— Не дадут паек — слезу с поезда. И свалю всю вину на Карпинского лично, — хладнокровно сказал я.

Истошным лаем зашелся Рыжик.

— Кто бы это мог быть? — поинтересовалась мама.

Я сбегал посмотреть. У калитки стояла ничем не примечательная тетка лет тридцати пяти с напряженным лицом и нервно поджатыми губами. У ее ног стоял приличных размеров картонный ящик, обвязанный бельевой веревкой. Оказалось, что к нам пришла гостья из облоно. Она чопорно представилась:

— Сибирко Раиса Николаевна. Заведую делопроизводством в облоно.

— А я Юра Семецкий! Проходите в дом, Раиса Николаевна. Я только помогу вам ящик донести.

Мама, едва увидев нежданную гостью, помчалась греть чайник. После того, как мы чинно выпили по чашечке чая, Раиса Николаевна оттаяла. Оказалось, неплохая тетка, только ей было неприятно инструктировать мальчишку о том, как именно ему предстоит восхвалять в Москве товарища Карпинского. В картонном ящике оказались продукты. По этому поводу Раиса Николаевна скупо обронила:

— Мальчик, я не знаю, чем ты Карпинского зацепил, но у него не всякий зимой снега выпросит.

— Как чем? — хмыкнул я. — Разумеется, обещанием его безудержного восхваления, а также намеком на огромные перспективы сего деяния. Проще говоря, зацепил я его тенью возможности будущих благ.

— Всего лишь тенью будущих благ? И даже не тенью, а лишь возможностью тени? — недоверчиво переспросила гостья. А я привезла тебе продукты по первой категории и поменяла билет, который вы с мамой забыли получить с плацкартного на купейный. Вот, оказывается, что тень будущих благ с нашим завом делает!

— На дурака не нужен нож, — пропел я.

Потом спохватился, поняв что мультфильма с лисой Алисой и котом Базилио еще нет, и закончил:

— Ему с три короба наврешь, и делай с ним что хошь!

А потом мы втроем пару минут не могли просмеяться. Что маме, что Раисе Николаевне показалось, что напетое — чисто импровизация. Разубеждать не стал. Несколько напряженная атмосфера на кухне разрядилась. Гостья расслабилась и начала улыбаться. Я поспешил воспользоваться моментом:

— Раиса Николаевна, а вы мне напишите слова, что велел товарищ Карпинский заучить!

— Ох, Юрочка, — засмеялась гостья. — Давно я так не хохотала! И откуда в тебе, таком маленьком, такое чисто женское коварство? Ладно, сейчас напишу. Мне исполнительной дурой прослыть нестрашно, вот барин-то наш настоящий дурак, ой дурак! Вот ведь, связался черт с младенцем!

— Вы полагаете, что у черта есть шансы? — смиренно вопросил я.

— Моя школа! — гордо, но невпопад прокомментировала мама.

Периодически давясь смехом, Раиса Николевна составила бумажку, из которой следовало, что товарищ Карпинский заботился обо мне, начиная чуть ли не с периода внутриутробного развития. В частности, он лично занимался со мной развивающими играми, приносил в дом игрушки и дидактические материалы, распорядился о пособиях и книгах, а также оказывал материальную поддержку.

— Вот, Юра, смотри ничего не упусти.

— Спасибо, Раиса Николаевна! Смотрю, любите вы своего боевого зава!

— Ох любим, Юрочка, — все так же посмеиваясь сказала гостья. — Всем коллективом любим! Смотри уж, не подведи нас!

— Не подведу, будьте благонадежны! — отвечал я, напустив на себя вид лихой и придурковатый.

Просмеявшись и выпив еще чаю, гостья достала из сумочки командировочное предписание и тоненькую пачку денег.

— Командировочные, аванс, — пояснила она. — Специально получила и привезла, чтобы у вас завтра день был свободен. Вернешься — отчитаешься. Срок окончания командировки не проставлен. Аванс дали из расчета на две недели. И запомни, что день приезда и день отъезда считается за один день. Собирай счета, если поселят в гостиницу, можно приложить билеты на общественный транспорт и электричку. А так, здесь только суточные. Счастливой тебе дороги, Юра!

— Спасибо, Раиса Николаевна, — серьезно ответил я.

— Для тебя — просто тетя Рая! — она снова улыбнулась.

Мы проводили гостью до трамвайной остановки, потом вернулись домой и сразу же принялись потрошить ящик с продуктами. Нам было интересно, что же дал мне в дорогу предводитель педагогов всея области. От чтения этикеток на банках с консервами нас оторвал дед, вернувшийся с работы.

Мы быстренько ввели его в курс дела. Дед помолчал и спросил:

— Юра, а нам-то тут чем заниматься?

— Новыми технологиями выращивания еды.

— А подробнее?

— Ты может быть обратил внимание, что пища, точнее, ее распределение — это тот поводок, на котором власть держит подданных?

— Да, это всегда так было.

— Так вот, основная задача власти на данный момент — держать в повиновении народ, выигравший Отечественную войну. Люди, сломавшие хребет нацистам, еще живы и в силе. Это либо твои ровесники, либо их дети. Кадровой армии не стало в 1941. До сего дня дожили либо тыловики, либо интенданты. Так?

— Так.

— Теперь главное. Любые новые способы производить продукты питания идут в дело только в одном случае — если они служат целям удержания власти. Смена способа производства однозначно порождает смену общественных отношений.

— Это политграмота. Что у тебя есть конкретно сказать?

— Профессор Герике еще до войны выращивал растения без почвы. Получалось неплохо. В условиях Калифорнии куст томатов давал за пару лет 127 килограммов плодов.

— Но у нас же не Калифорния.

— У нас тоже неплохо. Под Ленинградом экспериментальные теплицы дают с квадратного метра по тридцать килограмм. Скажу больше, когда противостояние ядерных держав чуть не дошло до взаимных бомбардировок, разрабатывались методы способы прожить в убежище многие годы, питаясь тем, что выращено искусственно. Работы велись как той, так и другой стороной. Проект «Ковчег», «Биосфера» и так далее — так это называлось.

— И что?

— А то и выяснилось, что прокормить человека можно с четырех квадратных метров.

— Да не может быть!

— Может. И не только может, но и было. За счет гидропонных технологий маленькая Голландия в будущем будет снабжать весь мир цветами и всю Европу — самым качественным картофелем.

— А что сделали наши?

— Ничего кроме крайне удачных опытов. Власти это было невыгодно. А теперь представь, что люди за год-другой перестанут зависеть от распределительной системы.

— Это немыслимо! Сразу начнутся запреты, конфискации и прочее. В итоге — новая Гражданская. Нас просто сотрут!

— Не сотрут. Я не зря сказал о том, кто выиграл войну. Если мы дадим людям кусок хлеба побольше, то в данный момент отобрать его никто не сможет. Это тебе не террор по политическим вопросам! Такие дела касаются каждого! Поколение победителей еще живо. И многие из них служат, так что просто так нас нагнуть через пару лет уже не получится. Армия не то чтобы совсем не станет стрелять, но многие — не станут. Более того, перейдут на нашу сторону. Чтобы начать, средства у нас есть. Понадобится еще — знаю, где взять.

— Придется хорошо покататься, чтобы не слишком светиться с этим золотом.

— Справишься?

— С этим справлюсь. Но что делать дальше?

— Дальше — создавать артель, занимающуюся тепличным хозяйством. Пусть этим займется отец. Для инженера гидропоника — дело несложное. Эскизы ванн я нарисую, инструкции напишу. Надеюсь успеть до отъезда.

— Какие материалы будут нужны?

— Цемент, гравий, битум, стальные трубы, насосы. При отсутствии сети — мотопомпы. Если сумеем, поставим таймеры на полив. Нынче они громоздкие, но нам их не носить.

— С этим проблем не будет. А что будем выращивать?

— Можно проконсультироваться с местными агрономами, но лучше съездить в Ленинград к Чеснокову. Но вообще-то растет все, что бывает на огородах. В пустынях даже приловчились сажать сады таким методом. Важное добавление — одну установку поставь во дворе и надо найти людей, которые согласятся разместить оборудование на своих участках. Если они увидят пользу — дело наше точно не пропадет. Потом внедрим технологии интенсивного животноводства. Да что там говорить, если бы тот же Махно в 1918 году больше внимания уделил не быстрому успеху, а крестьянам, то неизвестно, стоял бы Мавзолей на Красной площади! Большевики победили, дав крестьянам землю. Мы победим, дав людям новые технологии.

— Что собираешься делать в Москве?

— Подготовкой обоснования грядущих перемен. Поиском союзников, созданием команды. Цель — обретение обществом собственного сознания, создание самообучающейся структуры, которой не нужны Вожди и учителя. К тому, что в итоге родится, будет неприменимо понятие государства. Говорить следует, скорее, о сетевой структуре.

— Такое было?

— Было. И ты это помнишь. Коллектив, объединенный общей идеей, опасностями и полностью уверенный в справедливости своих действий становится страшной силой. Такими были партизаны в войну 1812 года, ополченцы, перемоловшие белополяков, Вермахт с его блицкригом. Такой была ваша конная армия и орды Чингисхана, дошедшие до последнего моря.

— И где те герои?

— Как будто ты не видел… Но я знаю, как избавить справедливое общество от распада.

— Я догадываюсь. Многим будет больно. Народ может не принять такое.

— Народа, строго говоря, не существует. Народ — искусственное образование, творение госаппарата. Эта структура образуется позже государственной и моментально разрушается при крахе породившего его государства. А люди есть всегда. Учитывать следует не интересы мифического народа, а желания конкретных людей. Настоящих вояк, пахарей, ученых-практиков. Что-то похожее сделал Ленин в 1917, и старый мир содрогнулся.

— Ты еще Гитлера вспомни!

— И вспомню. Его действия, по сути, не отличались от того что делал Ленин. И он тоже выполнил пожелания фронтовиков. Что бы о нем сейчас не говорили, фюрер пользовался народной поддержкой до самого финала. Тут не все просто.

— Так люди любое государство видали в гробу в белых тапках! И начальство свое там же, до кучи.

— Говорил же, это будет не государство.

— Немыслимое затеваем!

— Иначе мы никогда не выйдем к звездам, а Земля скоро станет мала для Человечества. Это все-таки колыбель цивилизации, а не общежитие для прямоходящих приматов.

— Вот смотрю я на тебя, Юра и понимаю, что ты чистой воды идеалист. И это самое страшное…

27 сентября 1952 года, суббота

Аренд обнаруживает астероид № 3346.

К билету в купе, как оказалось, прилагалась пересадка в Киеве, поэтому дорога затянулась на сутки.

Но все когда-то кончается, и вот, наконец, я выбираюсь на перрон Киевского вокзала. Сначала вагон покидают самые торопливые. Мне спешить ни к чему — я еще мал, могут и углом чемодана задеть и толкнуть в спешке. К тому же, вещи весят как бы не столько же, сколько я сам. Приходится не идти, а переступать, переставляя то чемодан с вещами, то ящик с продуктами.

Едва ступив на перрон, попадаю в руки сестренки. Меня бесцеремонно крутят, осматривают и наконец делают вывод:

— А ты подрос! И выглядишь не на семь лет, а как-то постарше! Познакомься, это мой друг Андрей!

Надо мной нависает крупный молодой человек в полувоенной одежке. Протягивая руку, представляется:

— Андрей Чугунов. Староста группы. Отпросился с Верой встретить ее талантливого братца.

— Очень приятно, Юра Семецкий. Тот самый талантливый братец. А вы, Андрей, должны как староста знать, что Вера не менее талантлива. Она у нас читать научилась в три года, в школу пошла в шесть, в МГУ поступила с первой попытки!

Андрей без видимого напряжения подхватывает одной рукой ящик с продуктами, а другой — чемодан. Медведь, натуральный медведь! Молодой человек двигается с ленивой грацией крупного кота. Чувствуется, что он очень, очень силен. И голос соответствующий. Глубокий, низкий. Такие очень нравятся женщинам. А что, сестренка умеет выбирать!

— Юр! — вступает в разговор Вера. — Ты только скажи, точно ли все так, как ты писал, а то мне может быть неудобно, я же и декана, и ректорат на уши подняла.

— А ты спроси чего-нибудь, и успокойся, — отвечаю я.

Верочка скашивает глаза вверх, смешно морщит носик и выдает:

— Юра, а вот скажи своей необразованной сестре, что такое интеграл!

— Предел отношения частичных сумм при отрезке разбиения, равном нулю, — с деланной грустью отвечаю я. — Пошли уже, а то Андрей вещи держит, а они тяжелые.

Деньги у меня были, поэтому в общежитие, где на период собеседования мне выделили комнату, мы поехали на такси. Шикарная, еще пахнущая свежей краской и кожзаменителем «Победа» довезла нас за считанные минуты. В те годы в Москве пробок еще не было. Что удивительно, водитель со студентов взял строго по счетчику, то есть копейки!

Мы едва успели расположиться в выделенной мне комнатушке. Получили постельное белье у коменданта, поставили чайник, и было приступили к пиршеству, как раздался стук в дверь, после чего ее бесцеремонно распахнули.

— Кто тут Семецкий, — осведомился зашедший в комнату парень.

— Я Семецкий!

— Тогда пошли. Тебя декан ждет.

— Вер, Андрей, вы оставайтесь, кушайте, а меня вот молодой человек проводит, — сказал я. И пошел, куда было сказано, с сожалением оставив уже разложенное на столе изобилие. Желудок, уже приготовившийся к приему пищи, тихо возмущался.

— Меня зовут Арсений Александрович Соколов, — представился строгий мужчина в сером костюме. На правом рукаве у него виднелись крошки мела. Такое часто бывает с одеждой преподавателей. — Я взял на себя риск пригласить Вас на собеседование и сейчас попробую выяснить, так ли высок уровень ваших познаний. Заранее предупреждаю — если я останусь недовольным, вы этим же вечером выедете домой, а мне будет крайне неудобно перед товарищами.

Мы расположились в его кабинете, и собеседование началось. Через некоторое время стало ясно, что я свободно ориентируюсь в школьном материале. Арсений Александрович оказался занятым человеком. Его внимания попеременно требовали студенты, секретарь, лаборанты. Поэтому через некоторое время он перестал спрашивать меня устно. Нам принесли сборник задач по математике для поступающих в вузы, и он, пролистав его, отчеркнул номера задач, которые мне следовало до конца дня решить. Выдав мне стопку бумаги и ручку, он погрузился в повседневную текучку.

Я сидел и добросовестно решал задачи. По моим подсчетам, количество задач примерно вдвое превышало возможности среднего абитуриента. С этого момента мы молчали. Он работал с документами, я ожесточенно царапал бумагу. К концу рабочего дня все примеры были решены.

— Семецкий, похоже, ты действительно что-то знаешь, — удивленно протянул Соколов. — Завтра будем проверять твои познания в физике.

— Хорошо, — устало ответил я. Было уже восемь вечера. Я плохо выспался в поезде, весь день не ел, и на долгие разговоры сил уже не было.

— Сейчас мы выпьем по стакану чаю, — улыбнулся Арсений Александрович. — И ты тоже сможешь меня о чем-нибудь спросить. У тебя же наверняка есть вопросы, на которые ты пока не смог найти ответа?

— Конечно есть. Только Вы вряд ли сможете мне ответить, — сказал я.

— А давай, проверим!

Некоторое время мы в молчании пили чай. Затем я собрался с мыслями и начал говорить.

— Мы сегодня весь день занимались математикой. Я когда ее изучал, вдруг понял, что самое важное в этой науке взялось как бы ниоткуда. Если хотите, это была серия догадок. Сначала люди вдруг понимают, что такое числа и как их складывать. Но это никак не объясняет появление понятия об отрицательных и тем более, мнимых чисел. Логически их существование никак нельзя вывести из факта наличия или свойств действительных чисел. Евклид вдруг додумывается до того, что параллельные прямые никогда не пересекутся. Доказать это невозможно, но все согласны. Нам это интуитивно понятно. Появляется классическая геометрия. Потом, снова вдруг, Лобачевский заявляет, что прямые все-таки пересекутся, и появляется столь же логичная, но совершенно другая геометрия.

В список загадочных находок можно включить изобретение колеса, закон всемирного тяготения, рычаг, парус! Да в конце концов, кто может сказать, в результате какого озарения придуман водолазный колокол или способ сделать огонь из дымовых труб незаметным для вражеской авиации всего лишь при помощи добавки в пламя солей меди — медного купороса!

— Эти находки называются эвристическими, — сказал Соколов. — Действительно, никто не знает механизма их появления. Хотя есть один изобретатель по фамилии Альтшуллер, он вроде бы разработал некие правила, по которым можно изобретать.

— И что, по его правилам кто-нибудь изобрел что-то, что можно поставить в один ряд с открытием колеса?

— Нет, конечно. Ты, кстати, еще не задал вопрос.

— Я только его формулирую. А вы меня перебиваете.

— Ладно, говори.

— Итак, мы легко можем убедиться, хотя бы и на примере математики, что имеющийся математический аппарат ни на одном этапе развития ни разу не позволил логично перейти к следующему этапу развития науки. Выходит, что вся математическая логика служит только внутри сложившегося математического аппарата. Иначе говоря, только для внутреннего потребления математиков. В природе нет рассматриваемых математикой точных форм и количественных соотношений. И мы в свое деятельности опираемся на приближенную науку, по какому-то недоразумению считающуюся точной.

С физикой еще страшнее. Она оперирует неточно определенным метром, непонятно откуда взявшейся секундой, странными законами квантовой механики, никем не доказанными постулатами классической механики.

— Ты не сообщил мне ничего нового. Карта всегда не соответствует местности, но пользуясь ей, мы приходим к цели. Квантовая механика — достаточно странная вещь, но ядерные бомбы исправно взрываются. Я все же хочу, чтобы ты сформулировал вопрос, а не перечислял общеизвестное.

— Если наука приблизительна, то я хотел бы знать способы увидеть мир не тем, чем он кажется, а тем, что он есть. И найти способы генерировать понятия, ранее считавшиеся эвристическими. Вот, собственно, и весь вопрос.

— У меня действительно нет на него ответа. Как я понял, идея Бога и божественного откровения тебя не устраивает?

— Не устраивает. Она требует веры без рассуждений и ничего не объясняет. Одни слова просто подменяются другими. Понятие эвристической догадки тупо заменяется неким откровением. Получается как-то кисло. И ничего не меняет в сложившейся ситуации. Академики строят теории, ничего не стоящие после нового озарения или, если хотите, эвристической находки. И, ради сохранения своего статуса не желают воспринимать тех, кто находит что-то новое. Получается, что за счет государства, то есть нас всех, мы тормозим свой же прогресс. Странно как-то получается.

— А ты сам пытался разгадать эту загадку? — с усмешкой спросил Арсений Александрович.

— Пытался, конечно. Только я ни до чего конкретного не додумался. Разве что, в голову пришла мысль о том, что люди как-то могут обмениваться мыслями с теми, кто жил до них или имеет больше опыта. Получается что-то вроде похода в громадную библиотеку, просто туда не всех пускают. А наука пусть будет исключительно прикладной. Дал результат — все правильно. Не дал — иди гулять. А фундаментальные теории это от лукавого.

— Сожалею, но это тоже не то. Считается, что фундаментальная наука все же нужна. Про одушевленную среду обитания писали мистики начала двадцатого века, о ноосфере много рассуждал Вернадский, но это опять же совсем не рядом, — задумчиво произнес Соколов.

— Вот и у меня разгадки нет, — грустно сказал я.

— Я с удовольствием буду тебя учить. Возможно, что разгадка спрятана где-то глубоко, например, в физике микромира. Возможно, что это лишь вопрос философии, разрешение которого принципиально невозможно. Но мы все же поищем ответ, — заканчивая разговор, произнес Арсений Александрович.

30 сентября 1952 года, вторник

Совет Европы принимает план Идена по превращению Совета в организацию, в которую могут быть включены Европейское объединение угля и стали и Европейское оборонительное сообщество.

Меня опрашивают преподаватели с различных кафедр. Таких страшных по напряженности экзаменов в той жизни не было никогда. Ухожу в университет вместе с сестрой, а возвращаюсь не ранее восьми вечера. Иногда — позже. Для семилетнего ребенка, в теле которого приходится жить — это натуральная инквизиция.

Особенно достали естествоиспытатели с кафедры психологии. Цветные картинки из клякс, тесты на сообразительность, проверки каких-то рефлексов и непрерывные попытки представить меня психом. Как я понял из их латинской тарабарщины, на кафедре всерьез обсуждалась версия, согласно которой мои способности к обучению объяснялись сложнейшим сочетанием психических расстройств. И весь этот бред даже соответствовал некой теории.

Буквально с первой встречи я стал всерьез ненавидеть естествоиспытателей — душеведов. Если вы когда-либо были в шкуре солдата первогодка или отдыхали в пионерлагере, то знаете, как порой грубы бывают забавы подрастающих мальчиков. Так вот, ответственно заявляю: издевательства стариков над первогодками не идут ни в какое сравнение с тем, что способны придумать исследователи душ человеческих.

Мое терпение лопнуло быстро, уже на второй встрече с доцентом Воскобойниковым. Думаю, он был тайным поклонником Фрейда. Говорил доцент неожиданно высоким вкрадчивым голосом, в котором буквально сквозило презрение. Голос явно не гармонировал с фигурой циркового борца, заросшими до глаз буйным диким волосом щеками и низким бугристым лбом крупного примата.

Этот дядя не нашел ничего более разумного и деликатного, чем в присутствии парочки студенток поинтересоваться у меня, люблю ли я дергать себя письку, не злюсь ли, когда папа обнимает маму, не думал ли я о возможности секса с собачкой или козочкой. Я спокойно вылил ему в рожу стакан воды и голосом, полным холодного бешенства рекомендовал поискать извращенцев в зеркале. После чего встал и пошел отмечать командировочное, выданное в облоно. Мне важно было сразу и надежно прекратить все контакты с Воскобойниковым и ему подобными.

Ничего мне, разумеется, не отметили. Зато я получил прекрасную возможность поведать в деканате, какими вопросами интересуется доцент. Пара молодых преподавателей, переглянувшись, исчезла за дверью.

— Ой, что сейчас будет, — ни к кому не обращаясь, тихо прошептала секретарь Соколова Тамара Ивановна.

— Да ничего не будет. Я поеду домой, и все — сказал я секретарю.

— Юрочка, ты никуда не поедешь, собеседования не закончены, третьего числа тебя будет слушать комиссия из министерства. А вот что сотворит эта парочка, я не знаю, — ответила мне Тамара Ивановна.

Немного помолчав, она добавила:

— Эти двое ушли на фронт зимой 1941, а вернулись только после победы над Японией. Мало того, что у обоих неоднократные контузии, они еще и во фронтовой разведке служили. А Воскобойников всю войну в Ташкенте провел, здоровье у него слабое.

— Слабое? — удивился я, вспомнив богатырскую фигуру доцента.

— Слабое, Юрочка. И возможно, ухудшится, — улыбнулась секретарь.

До меня тут же дошел весь черный юмор ситуации. Я побежал спасать несчастного. Но, несмотря на то, что бегал я быстро, найти никого не удалось. Воскобойникова я увидел только через три недели. Неприязненно глянув на меня, он отвернулся и куда-то быстро ушел, явственно прихрамывая. Больше с психологами общаться не приходилось.

Отношение ко мне меняется. Сначала я был просто неким информационным фантомом, потом во мне предполагали увидеть что-то вроде живого магнитофончика, много запомнившего, но почти ничего не понявшего. Теперь наконец-то во мне увидели просто человека! Ладно, не по годам развитого, но своего мальчишку!

3 октября 1952 года, пятница

За неимением нормальной авиабомбы, англичане решили пожертвовать старым корытом — фрегатом «Плим». Они погрузили на него ядерное устройство, которое не прошло бы ни в один бомболюк, и подорвали его у северо-западного побережья Австралии, невдалеке от островов Монте-Белло. Великобритания все еще отчаянно пытается выглядеть великой державой.

Сегодня сделана первая в мире запись видеоизображения на магнитную ленту в Лос-Анджелесе.

СССР потребовал у США отозвать посла Джорджа Кеннана.

Меня опрашивает комиссия. Она не менее представительна, чем та, что собиралась в 1933 году. Просто, у нее другой состав. Крупская в преддверии больших чисток как-то сама умерла, Бубнова расстреляли в октябре 1939 года.

В Комиссии образца 1952 года — ректор МГУ Петровский, министр просвещения Каиров, декан физфака Соколов, молодой коммунист Хохлов (ректором МГУ он станет в 1973) и еще масса товарищей, чьих портретов я никогда не видел. Нет, некоторых все же знаю. Вот Петр Капица, а за ним, кажется, блестит увенчанная сединой лысина Давида Франк-Каменецкого.

Лекционная аудитория физического факультета. Их еще называют «поточными». Амфитеатр. Комиссия сидит в первом ряду. Я — у доски, будто лектор. Пускают всех желающих, поэтому все места заполнены — многим интересно посмотреть на малолетнее чудо советской педагогики.

Бесспорно, это формальность. Более того, это формальность в кубе! Прежде чем выпустить меня сюда, мои знания проверялись в течение всей прошедшей недели по 8-10 часов в день. Но кто-то решил, что народу нужно шоу, и оно состоялось.

Начать решил с юмора. Подняв руку, как благовоспитанный школьник, получил слово. И сказал:

— Я кое-что обещал завотдела Карпинскому. Он дал мне консервов немного и обещал маме водопровод. Поэтому, послушайте меня, пожалуйста.

И не дав никому опомниться, вытащил из кармана тот самый листок бумаги и принялся быстро зачитывать сагу о подвигах предводителя педагогов.

Просто представьте: маленький светловолосый мальчик, тихим голосом читающий с бумажки явную ахинею в течение добрых пяти минут! Это очень много — пять минут.

Уже на второй минуте публика недоуменно притихла. Потом те, до кого юмор ситуации дошел, улыбнулись. К концу моего монолога весь зал вел себя, как на концерте признанного комика. Иначе говоря, давился от хохота, не обращая особого внимание на произносимое, просто по инерции.

Воспитанный Петровский прикрыл рот. Соколов и Хохлов попросту ржали! Франк-Каменецкий оказался особо впечатлителен. Он хохотал, раскачиваясь на стуле и стуча кулаком о стол. Лишь Капица, демонстрируя достойную лорда сдержанность, казался невозмутимым.

Товарищ Каиров, посмеявшись, вполне серьезным голосом попросил:

— Юра, а подари-ка ты нам свою замечательную бумаженцию!

Все правильно, в конце долгого смеха бывает печаль. Настроение собравшихся резко сменилась.

Наклонившись, я всунул исписанный лист в руки секретаря. Бумага пошла по рукам. Комиссия недобро замолчала. Если я что-нибудь понимаю в выражениях лиц, выводы, сделанные по отношению к товарищу Карпинскому, были окончательными.

Маленькая ненужная месть. Она ничего не меняет, мне просто не нравится товарищ Карпинский, потому я делаю то, что делаю. Hinc illae lacrimae.

В голове вертится бессмертный хит Меркури. «Show must go on!». По мере сил, я помогаю устроителям. Запоминаю по тридцать-сорок вопросов, а потом по команде секретаря отвечаю на них в порядке поступления. Когда-то давно, во времена темного Средневековья, так защищали свои дипломные работы и диссертации выпускники университетов.

Наглядная демонстрация тренированной памяти имеет бешеный успех. Ответы приветствуют аплодисментами. Более всего людям нравится, что я сначала называю имя спросившего, а затем цитирую вопрос. Спасибо старой книжке, усвоенной еще в той жизни! «Риторика для Герения» — так она называлась.

Аудитория, в основном заполненная студентами, придирчиво оценивает ответы и попутно прикидывает, смог бы кто вот так — без подготовки запоминать вопросы и спрашивающих. Судя по восторженной реакции, это могут далеко не все.

Так, пошла следующая группа вопросов. Надеюсь, последняя. Работать живым аттракционом до вечера неинтересно.

Большинство вопросов неинтересны ни мне, ни комиссии, ни даже задавшим их. Раз пять меня спрашивали о биноме Ньютона, просили перечислить столицы союзных республик, сказать, сколько атомов в моле вещества и так далее.

В конце концов, мне все-таки задали несколько вопросов, ответы на которые действительно могли позабавить собравшихся. Самый трудный из них задала стройная девушка в белой блузке, представившаяся студенткой 1 курса Викой. Ответ на этот вопрос действительно выводил меня из роли дрессированного попугая у доски:

— Юра, что Вы думаете о предназначении науки?

Каверзный, как ему казалось, вопросик задал студент второго курса Боря Гройсман. Его интересовало, может ли синус быть больше единицы.

Последний из заслуживающих внимания вопросов был задан преподавателем кафедры истории. Очень милой женщиной в строгом деловом платье, сидевшей в третьем ряду.

— Ольга Николаевна Лович. Юра, а тебе никогда не хотелось вместо занятий просто поиграть с другими детьми? Мне кажется, что либо ты себя лишил детства, либо это сделали твои родители.

Наконец, снова пришло время отвечать. Я стою у доски под взглядами сотен глаз и верчу в пальцах кусок мела. Шоу продолжается. Кажется, недоверие сменилось восторгом. Ответы принимают благожелательно. От этого ощущения усталость проходит, сменяясь прямо-таки подъемом. Теперь я понимаю трибунов и ораторов. Эмоции слушающих меня людей вызывают эйфорию и придают желания сказать еще что-нибудь… эдакое.

— Вопрос студентки 1 курса Вики: «Юра, что Вы думаете о предназначении науки?».

Вика, наука не есть нечто отдельное. Это всего лишь, пусть и существенная, но часть нашей общей культуры. Культура, в свою очередь, создана людьми, поэтому может рассматриваться как порождение разума. Фактически, предназначение разума и науки почти тождественны.

Любое человеческое сообщество выживает за счет разума его вождей. В обществе разум служит для разрешения конфликтных ситуаций. Следовательно, инварианта любого разума — стремление к победе, а назначение — изыскать способы победы в борьбе за существование. Все остальное — побочные следствия.

Таким образом, Вика, главная цель науки — обеспечить уничтожение большего числа врагов за меньшие деньги. Вспомните историю открытия газовых законов. Я написал на доске уравнения Менделеева-Клайперона и Ван-Дер Ваальса.

Посмотрите, Вика: оба этих уравнения — отражение потребностей артиллерии и энергетики. Дальнейшее развитие науки привело к применению боевых отравляющих веществ и ядерным бомбардировкам. Открытие способа связать атмосферный азот дало кислоту для производства порохов и взрывчатки. Даже в эпоху неолита, изобретение зернового земледелия в первую очередь было использовано воинами. Они смогли нести пищу с собой, и потому двигаться быстрее.

Любой значимый результат научной деятельности предназначен либо для применения в военном деле, либо для захвата-удержания власти. Таким образом, Вика, предназначение науки — обеспечить нужные власти результаты. Все остальное, как мы уже говорили ранее, побочные результаты.

Интеллектуальные усилия ученого эквивалентны некой порции тротила, сброшенной на головы врагов. Надеюсь, мой ответ достаточно полон?

На первых рядах начали шептаться члены комиссии. Кажется, им не слишком нравится мое пренебрежение «фундаментальной», как ее называют, наукой. Аудитория сдержанно загудела, ее явно заинтересовала моя трактовка предназначения науки. Из зала донеслась реплика:

— А о каких побочных эффектах шла речь?

Я коротко ответил:

— Наука важна, поэтому успешных ученых неплохо кормят. Следовательно, появляются побочные следствия в виде шарлатанов и людей, которые не собираются рвать звезды с неба, но и тяжелое им таскать неохота. Но мы же строители коммунизма, правильно? Значит, у нас таким места нет.

Смех в зале. И тот же самый, полный иронии голос с задних рядов:

— Это ты зря так думаешь. Поискать — найдем!

Опять смех. Нет, на этот раз — хохот. Подождав, пока зал немного утихнет, в первом ряду поднимается Иван Андреевич и серьезно резюмирует:

— В целом, правильно. Но, Юра, ты совершенно не понимаешь значения фундаментальной науки. Так что сказанное — далеко не вся правда.

Не став спорить, замечаю:

— А она нам нужна, вся? Вся правда — слишком большой кусок торта, что и в руки не возьмешь, и откусить неудобно. Нам нужно только то, что полезно и нас интересует.

Каиров только покачал головой. Воспользовавшись паузой, я продолжил:

— Вопрос Бориса Гройсмана, студента второго курса о том, может ли синус быть больше единицы.

Я подхожу к доске и пишу на ней формулу Эйлера е^iz=cos(z)+isin(z), оборачиваюсь и продолжаю:

— Маленьких обижать нехорошо! Надо задавать область определения явно! Потому как обычно синус меньше единицы, но вот если аргумент функции — комплексное число, то он может быть как угодно велик.

Борю в зале видно сразу. Он становится похож светофор. То есть, сначала зеленый, потом желтый, и наконец, красный. Вера поднимает руку, сжатую в кулак, и показывает поднятый вверх большой палец.

Все, остался последний вопрос.

— Отвечаю на вопрос преподавателя Ольги Николаевны Лович. Формулировка вопроса: «Юра, а тебе никогда не хотелось вместо занятий просто поиграть с другими детьми? Мне кажется, что либо ты себя лишил детства, либо это сделали твои родители».

Итак, ответ: Ольга Николаевна и все, сидящие в этом зале, загляните в себя! Я уверен, что вы найдете там все тех же мальчишек и девчонок! Лично я уверен, что пока мы нормальны, не занимаемся ничем, кроме игры. Просто игры различны в разном возрасте, у разных людей и на разных стадиях развития личности. Мы так устроены. Люди, как я заметил, играют всегда — и всегда в жизнь. Они выбирают роли пожарных, ученых, политиков, жен, мужей…

Заставить нас заниматься тем, что называется «работой» сложно. Для этого необходимо принуждение — либо физическое, либо экономическое. Ни тому, ни другому я не подвергался. Отсюда ответ на ваш вопрос: детства меня не лишали, я делал то, что хотелось больше всего.

Хочу лишь добавить, что тезис о том, что люди испытывают от работы удовольствие — неверен. Некоторые даже считают, что это проклятие человека, связанное с необходимостью прокормиться. А вот если в труде есть элемент игры, азарт состязания, некая хаотическая составляющая, то он способен приносить радость. Самовыражение, чувство значимости, получение признания и успеха — это, в конечном счете условия игры, в которую личность играет с обществом. Ольга Николаевна, Вы удовлетворены ответом?

— Да. Вполне, — слегка кивнула дама.

Неожиданно для всех во втором ряду вскочил с места сухощавый мужчина. Обвиняюще блеснули стекла очков. Указав на меня пальцем, он выкрикнул:

— А я не удовлетворен! И многие товарищи — тоже! Но они почему-то молчат. Мальчишка! Что ты себе позволяешь? Статус в обществе зарабатывается тяжелым трудом, который может быть и неприятен!

Скандалист сел так же резко, как и вставал. Я тяжело вздохнул и ответил:

— На выкрики, да еще и со стороны человека, не давшего себе труда представиться, отвечать не стоит. Но я все же это сделаю из уважения к его возрасту.

Первое. Налицо подмена понятий. Статус ставится в прямую зависимость от тяжести труда и отвращения к нему. Вот, к примеру, каторжник…

Зал загудел. Я махнул рукой, и продолжил, несмотря на то, что в аудитории слышались смешки и неразборчивая скороговорка.

— Ну, с тяжестью труда все ясно. А вот о понятии статуса надо сказать отдельно. Сразу оговорюсь, что по отношению к человеку, поступающему правильно и делающему хорошо, лично я предпочитаю сказать об уважении. А статус — понятие гаденькое. Думаю, спросивший точно читал Дарвина, который писал о статусах в стае павианов. О том, как они много миллионов лет реализовали принцип иерархии статусов. Вот вожак — ему достается все. Вот его прихлебатели — им перепадает меньше. Лестница статусов заканчивается на изгоях, которым приходится довольствоваться отбросами. Ценность павиана в стае определяет его статус, и более ничего. Сомневаться в том, что смысл в таком порядке вещей был, не приходится. Так или иначе, но обезьяны стали людьми.

И все повторилось. У гетмана — булава, у короля — корона. Этим подчеркивается их статус. Пьяный купчик поит медведя шампанским — это деяние для него статусное. Боярин удавится, но сядет в совете исключительно в соответствии со статусом — а иначе урон его чести. И будет потеть в жарко натопленном зале, поскольку снять кафтан и шубу — урон статусу. Это такая глупость и грязь — ваш статус…

Оппонент, как чертик из табакерки, снова вскочил с кресла.

— Протестую! — громко, но все же несколько спокойнее заявил он. — Нельзя приравнивать человека к обезьяне. У нас душа! У нас идеалы! В конце концов, это просто непристойно! Тут собрались не обезьяны, а люди!

— Так я и поясняю для людей, — пришлось продолжить. — Там, где статус доминирует над личностью человека, жди беды. Люди просто вынуждены насиловать свою душу, они борются за статус. А значит, предают, подличают, убивают, копят золото, хвастают ненужными им, но «статусными» вещами. Думаю, нам такое не нужно. Мы строим правильное общество, где человека ценят именно за личные качества!

Так и не представившийся мужчина быстро уходит. Выходя из аудитории, пытается хлопнуть дверью. Но в Университете — добротные двери и на них стоят доводчики. Хлопнуть не получилось, получилось смешно. Незадачливый критик, повисший на дверной ручке — это забавно. И аудитория снова веселится.

Итог собеседованию подводит Тамара Ивановна, исполняющая привычную роль секретаря.

— Перерыв пять минут. После перерыва комиссия объявит свое решение.

Собравшиеся с шумом покидают аудиторию. Опустив руки, я стою у доски. Понимаю, что все хорошо, но сил радоваться нет.

Незаметно наступили сумерки. В аудитории включили свет. Наконец-то закончилось мое шоу. В горле сухо, тело налилось тяжестью. Пульс отдает в висках короткими толчками боли. Все, устал.

Перерыв заканчивается быстро. Опоздавших не пускают. Комиссия озвучивает решение. Оно явно заготовлено заранее, поскольку секретарь читает его с машинописного листа.

А у них большие полномочия! Примерно, как у тех, кто заседал по аналогичному поводу в 1933 году. И решение примерно такое же.

Я, с некоторыми оговорками, получаю аттестат зрелости. Поверьте, это было непросто. Когда в течение недели уровень твоих знаний выясняют лучшие университетские профессора, в них всегда найдутся зияющие прорехи.

Меня обязывают в течение года ликвидировать пробелы в образовании. Все справедливо! Правда, никто не задавался вопросом, сколько бы выпускников средних школ смогли бы ответить на те вопросы, на которые отвечал я…

Мне выделяют квартиру. Три комнаты и всего в пяти минутах ходьбы от здания физического факультета.

Назначают стипендию. Две тысячи пятьсот рублей. Это много. Лейтенант получает тысячу двести.

Ответственным за мою подготовку к поступлению на физический факультет назначают декана физического факультета Соколова А. А… Это называется, попробуй теперь не поступить!

Я уже собирался уходить, когда меня окликнул Иван Георгиевич:

— Молодой человек, подойдите ко мне!

Я подошел. Ректор протянул мне руку и сказал:

— Поздравляю! Вы прекрасно выступили и показали высокий уровень знаний. Думаю, что после некоторой дополнительной подготовки, мы сможем принять Вас на третий курс.

— Спасибо!

— Скажите, Юра, а Вы случайно не пользовались при самообучении какими-либо методиками, могущими быть полезными всему Университету.

— Вы угадали, Иван Георгиевич, пользовался. Сами знаете, способности это далеко не все.

— А не могли бы Вы мне о них рассказать?

— Так сразу, наверное, нет. Надо привести голову в порядок, что-то записать, обдумать.

— Прекрасно! Готовьте доклад. Двух недель Вам хватит?

— Должно хватить. Только вот кто меня слушать будет?

— Будут, поверьте, — произнес неожиданно тихо подошедший к нам товарищ Каиров. — И я тоже приду. Вы — явление, Юра, теперь я в этом уверен точно. Главное — не загордитесь сверх меры!

13 октября 1952 года, понедельник

Заключено соглашение о Ниле между Египтом и Суданом.

В этом времени все совершается быстро. Вроде бы, только что было принято решение о выделении мне жилья. А я уже с утра получил ордер и ключи от квартиры в университетском доме. И где в этом времени прячутся бюрократы? Ау?

Нет, бюрократов не видно. Утром мне отдали ордер и ключи прямо в ректорате. И вот мы с Верой в нашей новой квартире. Приятно, черт побери! Месяца нет, как я в Москве, а собственное жилье уже есть!

Пожив в комнате с тремя соседками и туалетом в конце коридора, Вера вошла в наше новое жилье, как входят в сказочный дворец. Разумеется, сестре достанется самая уютная комната, как же иначе!

Однако, тут просторно! Это вам не норки хрущевско-брежневских времен. Это — старый фонд. Самая маленькая комната — 24 квадратных метра. А в кладовке можно устроить хоть спальню, хоть лабораторию. Да и не поворачивается язык назвать помещение 2 на 3 метра кладовой. Ну и что, что без окна!

Да, до наступления торжества исторического материализма знали, как строить надо! Высоченные, под четыре метра потолки, просторная кухня с газовой плитой. На кухне есть четыре табурета, шкаф и обеденный стол.

Гостиная пуста, зато там есть настоящий камин. Представляете, камин почти в центре Москвы?! Сейчас из него несет холодом, но это вполне поправимо. И заслонку приведу в порядок, и дров притащу. Будем пить кофе и смотреть, как по рубиновым уголькам прыгают язычки пламени!

В комнатах поменьше стоят кровати, тумбочки, письменный стол и три старых гнутых венских стула со слезшим от старости лаком. Люстр пока нет ни одной, но и пыльные лампочки на фоне лепных розеток меня пока устраивают.

Первый раз за две жизни жизни узрел сохранившуюся с дореволюционных времен здоровенную купель на львиных лапах. Ванной это назвать невозможно. Это именно купель! Ну-ка, поскоблим эту зеленоватую грязь… Да она еще и из меди к тому же! Это ж сколько цветного металла предки перевели на сантехнику! Зато — никаких сколов эмали не может быть даже в принципе. Но придется часто и старательно чистить. Странно строили предки. В более поздние времена ванны точно не размещали по центру комнат.

Туалет я нашел по звонкому стуку капель. Там меня до глубины души поразил эмалированный чугунный унитаз с монументальным сливным бачком, установленном на высоте метров так примерно двух. Ни крышки, ни откидного сиденья нет. Трубы покрыты вздувшейся краской и конденсатом. Оценив силу сливающийся с такой высоты струи, я с интересом посмотрел на противоположную стену. Нет, вроде все чисто…

В общем, все это великолепие я теперь, как ответственный квартиросъемщик, старательно привожу в порядок. Вечером к этому чудному делу присоединится Вера, а пока что она упорхнула на занятия.

Меня заставило бросить тряпку противное треньканье в прихожей. Тоже, кстати, ничего себе помещеньице, примерно четыре на четыре метра!

Наш звонок — шедевр примитивизма и функциональности. Гибрид трещотки и колокольчика. Чтобы подать звуковой сигнал, надо провернуть ручку снаружи двери. Тогда то ли звякнет, то ли тренькнет. Я как первый раз услышал, так вспомнил о армянских будильниках «Севани». Те тоже издавали похожие звуки, когда пружина звонка раскручивалась почти полностью.

Зато — никаких проводов, динамиков, и упаси Господь, микросхем! Проще — только средневековый дверной молоток. Снова тренькнуло.

— Да иду я, иду! Открыто же!

Вместо сестры с подружками или Андреем на пороге стоял худощавый молодой человек лет так это двадцати пяти-тридцати. Безукоризненно модный плащ, широкополая шляпа с повисшими на ней капельками дождя, белый шелковый шарф и лакированные туфли. Его вполне можно было бы принять за праздного гуляку, завсегдатая ресторанов и ипподрома, одного из множества избалованных деток новой знати. Образ подкреплялся терпким ароматом дорогой туалетной воды и коробкой конфет, причудливо украшенной ленточкой.

К этому человеку стоило присмотреться внимательнее. Его темно-коричневые, почти черные глаза смотрели на мир с выражением, которое мне до того приходилось видеть лишь на картинах Великих мастеров у воинов и святых. К тому же, не бывает прожигателей жизни с такими аскетически-худыми, сосредоточенными лицами. Гостю не стоило представляться, я и так знал, кто это.

На пороге стоял Николай Александрович Дмитриев, двадцати восьми лет от роду, дважды орденоносец, лауреат Сталинской премии и прочая, и прочая. Истинный отец атомной и ядерной бомб, всю жизнь сторонившийся публичной известности.

— Здравствуй, Юра! Поздравляю с новосельем! У меня когда-то все было почти так же. Жаль, что у нас всего полчаса, я в Москве проездом.

— Проходите, Николай Александрович! Повесьте пальто вон та тот гвоздик, у нас уже топят. Ботинок не снимайте, мы еще не обжились. Полы не мыты, тапочек для гостей нет. Лучше всего нам поговорить на кухне.

Я поставил чайник, и пока он грелся, задал гостю вопрос:

— Из какого вы года?

Острый вопрос в условиях дефицита времени способен ввести почти любого собеседника в состояние замешательства. Но только не этого. Именно про Николая Александровича академик Колмогоров говорил, что задачи, стоящие перед разработчиками ядерного оружия, Дмитриев решал, задумчиво крутя ручку арифмометра назад и вперед. Как будто вспоминал уже известное ему решение. Будто стесняясь, он всю жизнь сторонился премий, известности и почестей, отдавая славу своих разработок совершенно никчемным людям типа Сахарова. Факты однозначно говорили: душа этого человека, так же как и моя, прошла сквозь время, но сохранила память.

Я решил рискнуть, и оказался в выигрыше. Мой собеседник — великолепный математик, и с логикой у него все в порядке. Пару мгновений на кухне стояла мертвая тишина. Дмитриев морщил лоб, хмуро разглядывая меня. Губы сжались в нитку. С минуту подумав, он просчитал ситуацию и неохотно ответил:

— Из 1947, который не наступил. На долгие воспоминания у меня совершенно нет времени, я действительно зашел всего лишь на полчаса. Из них осталось 24 минуты. Скажу лишь главное. В том 1947 бывшие союзники вступили с нами в войну. Они еще и собрали недобитых нами фашистов, так что было тяжело. В марте бомбили Москву и Ленинград. Войска противовоздушной обороны сделали все возможное, но две «Летающих крепости» с атомными бомбами на борту все же прорвались. В пределах Садового кольца были сплошные развалины, ближе к Кремлю — покрытая стеклом равнина.

— Что было потом?

— Не знаю, я погиб. В городе началось страшное. Было много мародеров. Люди ринулись грабить продовольственные склады, магазины, сводить счеты с ближними и дальними. На одну из таких шаек я и попал. Сам понимаешь, мало что можно было сделать. Все-таки я математик, а не солдат. Вернулся в 1931. Снова стал семилетним ребенком. Через два года добился, чтобы на мое имя пришел запрос из Наркомпроса. Дальше ты знаешь.

— Да, дальше я знаю. Может, рюмку коньяка?

— Я-то не против, но с алкоголем почему-то не дружит моя печень. Лучше скажи, из какого года пришел ты и чем я тебе могу помочь. Учти, у меня довольно ограниченные возможности.

— Я из 2016. СССР развалился в 1991.

— Что, война?

— Хуже. Аппарат, использованный корифеем всех наук как дубина при дележке ленинского наследия, уже при его жизни превратился в монстра. Держать его в повиновении получалось только у Хозяина, да и то не в полной мере. Если помнишь, он ведь так и не смог продавить альтернативные выборы, предусмотренные Конституцией 1936 года.

— Мало времени! Давай, поговорим о подробностях позже, не последний раз ведь встречаемся.

— В моей истории его отравили в марте 1953 года. Партократы решили стать аристократами. Уже готовится.

— Понятно. Потом новым господам хочется жить не хуже чем их коллегам с Запада.

— Уже. Превратить идеи справедливости в никчемную болтовню, организовать трудности с продуктами, устроить брожения на национальных окраинах — дело техники. Затем пару компаний типа «сухого закона», гласности и прочих благоглупостей, и дело сделано. Мерзавцы рушат Союз руками его граждан, и наслаждаются бесконтрольным грабежом его богатств. При полной поддержке этих мероприятий из-за рубежей. Шлюхи гнутся под непосильной тяжестью бриллиантов, народ вымирает и бедствует. С момента развала СССР до 2016 года, население союзных республик сократилось процентов на 20–25 только по официальной статистике. А ей верить — себя не уважать. Вот и все, если совсем кратко.

— А люди — то почему безмолвствовали…

— Люди все понимали. А народ не сопротивлялся, даже приветствовал перемены. Ему тоже какое-то время дали поучаствовать в разграблении нажитого страной. Протестовать сначала было как-то не с руки, а потом поздно. Безработица, гражданские войны и прочие прелести колониального статуса.

— Как колониального?

— Да так. Это и в Конституции записали. Яркий пример: статья 15.4 о главенстве решений международного «сообщества». Все это действительно долго рассказывать.

— У тебя есть лекарство?

— Да, есть и лекарство, и план действий. Кое-что уже делается. Но желательно выиграть время. Совсем немного, хотя бы пару лет.

— Как, кстати, к нему относятся потомки?

— Как и ко всем великим политикам. Сначала оплевали с головы до ног. Потом мнения разделились. Некоторые вспомнили, что он принял СССР с сохой, а оставил с ядерной бомбой, и наследства после него всего-то и было — мундир да пара костюмов. Так что спорят, спорят, спорят. Думаю, и на Небесах не могут решить, где Иосифу Виссарионовичу находиться, в аду или в раю. И так выходит правильно, и эдак вроде тоже справедливо, и страшно столпам небесной канцелярии, что куда его не помести, он везде переворот учинит, и социализм строить станет.

— Значит, собираешься его предупредить. Только вот кто тебе поверит?

— Значит, собираюсь. Я же ему обязан многим, да хоть бы и этой квартирой, не говоря уже о стипендии. Он последний из лидеров страны Советов, который не был врагом народа. О том, что поверят, не беспокойся, аргументы у меня есть, надо только чтобы письмо ему лично в руки попало.

— Это возможно. Был у меня один знакомый, рассказал кое-что… — задумчиво протянул Дмитриев.

— Сам же говоришь, нет времени, так что не томи душу.

— На улице Грицевец, это район Арбата, на стене желтого двухэтажного особнячка, он там такой один, висит почтовый ящик. Почта СССР из этого ящика писем не вынимает. Они вообще в ящике не остаются, а сразу попадают на стол к дежурному офицеру Особой Экспедиции при ЦК КПСС. Чтобы письмо попало к Иосифу Виссарионовичу, должны быть соблюдены правила. Отправление должно быть упаковано в два конверта. На внутреннем — личный номер отправителя. У тебя его нет, потому нарисуешь любую двухзначную цифру. На внешнем напишешь: «Товарищу Иванову лично». Писать следует, не пользуясь отведенными для этого на конверте строками, в одну линию, сверху. В нижнем правом углу поставишь тот же номер, что и на внутреннем конверте. Дежурный имеет право только вскрыть верхний пакет и убедиться в совпадении номеров. В журнал входящей корреспонденции такие письма тоже не записывают. Через пару часов твое письмо будет в Кремле. Думаю, такой ящик в Москве не один, но знаю я только об этом. Каковы у тебя шансы благополучно оттуда уйти после отправки письма, я не знаю. Ведется ли наблюдение за почтовым ящиком, неизвестно. Но это все, чем я тебе могу помочь. Все остальные пути передачи письма связаны с чьим-нибудь посредничеством и не так надежны.

— Спасибо! На такую информацию даже надеяться не приходилось! — искренне поблагодарил я. — В качестве ответной благодарности могу подсказать, что термоядерные заряды большой мощности тактически неэффективны. Значительно проще и дешевле внедрить в конструкцию обычных боеприпасов систему термоядерного усиления. В качестве топлива есть смысл применять дейтерид лития. Меньше заражение местности, чище взрыв. Если надо, чтобы навсегда, то в оболочку добавляют кобальт. Это уже оружие последнего ответа, когда терять нечего.

— Откуда знаешь?

— Изучал, обслуживал, мог подготовить к боевому применению. Короче, уровень пользователя.

— Ладно, подумаем. А что помнишь о деталях конструкции?

Помнил я не слишком много, но и мои знания, судя по довольному выражению лица Николая Александровича, были как нельзя кстати. Он лишь спросил:

— Войны с применением ядерного оружия в вашей истории были?

— Слава Богу, нет. По неизвестным причинам, их сочли бессмысленными. Даже придумали страшилку о наступлении ядерной зимы. Запад боялся проиграть, очень боялся.

— Что за ядерная зима?

— Бред сивой кобылы о том, что частицы сажи закроют солнце на десятилетия, и все вымрет как в новый ледниковый период.

— Ну да, а как они объяснили, что пыль не осядет? Мелкодисперсные пылинки будут становится крупнее под действием электростатики, влаги и просто осядут.

— Говорили, что, мол, суперкомпьютер посчитал. Не осядет пыль, так как высоко летать будет.

— Действительно, бред.

— Последний вопрос. Как думаешь, нас таких много?

— Думал, искал, пытался составлять математические модели. Даже с теологами по-тихому общался. В результате пришел к выводу, что нет, не много. Не более двух-трех человек. Слишком жесткие условия перехода, слишком трудно выжить. Я — едва смог. Извини, мне надо бежать, увидимся, Юра.

Николай Александрович в пару глотков допил стакан чаю и стал прощаться. Его шаги быстро простучали по лестнице, гулко хлопнула дверь парадной. До меня донесся приглушенный хлопок закрывающейся автомобильной дверцы, короткий визг стартера. Гость уехал.

Сейчас домою полы и сяду писать письмо Отцу народов. Он далеко не ангел, но жизнь тем и отличается от фантастики, что это не борьба Добра со Злом. В большинстве случаев, это всего лишь выбор наименьшего из зол.

Вера с занятий пришла не одна. По квартире рассыпалась целая стайка ее подружек. Комнаты наполнились веселой суетой и девичьим смехом. У меня изъяли тряпку, накормили кашей с молоком и отправили заниматься. Оказывается, Соколов велел напомнить о моем обещании ректору. Поэтому вместо письма вождю пришлось писать доклад о эффективных методиках обучения.

К ужину квартира сияла чистотой. Даже купель оттерли до нестерпимого медного блеска. Помню, с таким тщанием мы в армии начищали бляхи солдатских ремней. Дружно сели ужинать.

За столом я услышал реплику:

— Вер, а твоему братику точно всего лишь семь лет? У меня тоже есть младший, так он по сравнению с твоим ну просто ребенок. А Юрочка выглядит, как минимум, лет на двенадцать!

— Самой удивительно. Уезжала, оставляла дома нормального ребенка. А теперь рядом со мной вполне взрослый человек, только маленького роста. Серьезный, и почти незнакомый — задумчиво ответила сестра.

А я и сам замечаю, что что-то не так с моим возрастом. За последний месяц я здорово вырос, по ночам болят мышцы, ем как не в себя. Наверное, сказываются дополнительные нейронные связи, заставляющие организм ускоренно перестраивать тело. У меня постоянно слегка повышена температура тела, что бывает при воспалительных процессах или в случаях, когда резко ускоряется метаболизм. Шатаются четыре молочных зуба. Пятый я вчера перед зеркалом вынул собственноручно. Это расплата за ускоренное взросление. Чего доброго, скоро в кровь попрет тестостерон и срочно потребуется бритва.

Вспомнив туман в мозгах и испорченное белье, сопутствующие взрослению, я слегка приуныл и пропустил, как разговор сменил тему.

Девушка с русыми волосами, уложенными в корону, томно произнесла:

— Жаль, что пришлось родиться не в том времени и не в том месте. Мечтаешь о рыцарях, а их тут совсем нет.

— Тома, что ты несешь, какие рыцари? Ты уверена, что была бы прекрасной дамой, а не подневольной рабыней? — спросила сестра.

А я добавил:

— Девушки, вы сказки-то европейские внимательно читали? Братьев Гримм или Шарля Перро? От них же мороз по коже!

— Это почему же? — спросили меня спортсменки и комсомолки.

— Так вам объяснить? — ехидно поинтересовался я у дам.

— Расскажи нам, Юрочка.

— Тогда слушайте и не перебивайте. Фашизм и нацизм возникли не на пустом месте. Они, европейцы, всегда были такими. Рыцарские легенды о почитании прекрасных женщин — всего лишь сказка, удачно придуманная негодяями, чтобы выглядеть в глазах света чуть лучше.

Вот, к примеру, в пятом веке был такой король в Бретани, Кономон Проклятый. Неплохо звучит прозвище, а? Как по мне, оно здорово напоминает клички урок.

Так вот, в один прекрасный день его Прекрасная Дама Трифина спустилась в подвал и обнаружила там несвежие трупы то ли трех, то ли пяти своих предшественниц. Вероятно, запах там был…. В итоге, Кономон отрубил голову и Трифине.

Истинный запах рыцарства, о котором мечтает Томочка — это запах дерьма, крови и гниения. Проще говоря, запах смерти. Шарль Перро слегка приукрасил, у него жена Синей Бороды нашла семь окровавленных трупов. Вот такие сказки, девочки…

Король Англии Генрих Восьмой, правивший в шестнадцатом веке, казнил всего лишь двух из своих шести жен. По тем временам, он был настоящий гуманист.

Жену Людовика Десятого, Маргариту Бургундскую, удавили матрацем за отказ развестись с супругом. Дворяне помельче вели себя точно так же, просто их деяния для историков были не так интересны и в хрониках не отражались. Прекрасных Дам топили, вешали, жгли, мучили.

Ну что, кто-нибудь еще мечтает стать Прекрасной Дамой?

— Да нет, пожалуй, — нервно хихикнула красавица Тома, — Мы уж лучше тут как-нибудь.

— А почему они такие звери? — спросили меня. За столом прекратились смешки. Девочки смотрели на меня очень серьезно.

— А ведь действительно, братик, — сказала Вера, — я же тоже читала эти сказки. Но почему-то никогда не думала, насколько они… страшные, недобрые. Но если вдуматься, то и «Кот в сапогах» — рассказ о злодействе и обмане. Почему они такие?!

Меня готовы были слушать, не обращая внимания на возраст. Что ж, грех не воспользоваться случаем.

— Сегодня не время для долгих разговоров, постараюсь быть кратким, — начал я. Во-первых, что мы, что они — потомки одного народа — бореалов. Этот народ разделился в глубокой древности, но все же стоит помнить, что все народы Европы — наши заблудшие братья. У нас тоже негодяев хватает, но их все же поменьше, чем в якобы просвещенной Европе. Знаете, Европа, она не столько источник просвещения, сколько всепланетный рассадник подлости и грязи.

Сказки и народные герои — верное отражение души народа. Европецы распространяют слухи, что русские склонны к воровству и обману. Бред. Это именно про них. Таких воров и разбойников, как в старой доброй Европе еще поискать надо. Вот символ старой Англии — браконьер Робин Гуд. Любимый герой фламандских легенд — громила по кличке Железный Зуб. Что уж говорить о милых обычаях использовать как лекарство части тел казненных. Кстати, это делалось вплоть до конца девятнадцатого века. Где уж нам до них с нашими говорящими щуками и самодвижущимися печами…

Их мечта — неограниченный грабеж. Так они и живут последние полторы тысячи лет. Рим, Великий Рим пал не под ударами варваров. Он сгнил, изведя леса и растратив доступные природные ресурсы. Герои погибли в многочисленных войнах, а в метрополии остались трусы и извращенцы. Нынешняя европейская цивилизация — творение выживших подлецов.

Великие географические открытия совершались с голодухи. Народу в Европе было много, а еды — мало. Вот и плавали они по морям — по волнам, и смотрели, где что плохо лежит, у какого негра банан отнять.

Как ведет себя русский человек, взявший под руку свою новые земли? Правильно, строит школы, больницы, заводы. Как ведет себя европеец? Европеец раздает зараженные оспой одеяла, грабит древние храмы, травит народы опиумом. Вспомните о судьбе индейцев, ацтеков, инков, китайцев. Да что говорить, европейцы не считают людьми даже своих ближайших соседей, таких же европейцев.

Разгромив Наполеона, русские войска ушли домой из Парижа. Взяв Берлин, мы в итоге оставили его немцам. Европейцы никогда бы так не поступили. Если бы в Париж и Берлин зашли, к примеру, английские солдаты, то вскоре ни французов ни немцев как нации бы не осталось. Это только у нас считается недостойным добивать поверженного врага.

Вот, к примеру, история ирландцев. Просвещеннейший король Джеймс Шестой для начала продал в семнадцатом веке 30000 рабов-ирландцев в Новый Свет. А в 1625 году повелел так делать и впредь. В итоге, ирландцев за море продали уже 300000. Можете представить трагедию народа, насчитывавшего полтора миллиона человек, из которых пятьсот тысяч убили, триста тысяч сделали рабами, а тысяч сто-сто пятьдесят умерли от голода? В девятнадцатом веке англичане снова устроили в Ирландии голод. Так стоит ли удивляться тому, что творят боевики ИРА? Похоже, у них есть причины не любить англичан.

Практичные ребята эти англы. В 17 веке раб-негр стоил до пятидесяти фунтов. Ирландец — всего пять. Так ушлые плантаторы придумали использовать ирландских женщин не только для собственного удовольствия, но и производить детей от негров. Цена на мулатов была высока. Как вам такое, девочки?

— Жутко.

— Это еще цветочки. Концлагеря — тоже английское изобретение. Так они в начале века приводили буров к покорности. Немцы — просто подражатели. Так что, ничего еще не кончено. Нам или нашим потомкам все равно предстоит или погибнуть, или выжечь каленым железом весь этот европейский сброд, забывший о человечности. Нам не слишком любят об этом говорить, но на стороне Гитлера сражалось как минимум, пятьдесят тысяч французов, а также испанская «Голубая дивизия». Все помнят о зверствах венгров, подлости и вороватости румынских вояк. Люксембург, и то каких-то клоунов присылал. На стороне гитлеровцев дрались югославы, поляки и под два миллиона вспомогательных войск из наших собственных предателей. Эта публика лет на двадцать-тридцать затихнет, а потом снова придется выяснять, кто кого. Говорят, мы воевали с гитлеровской Германией. Да нет, неправда это! На самом деле мы воевали с Объединенной Европой. А бывшие наши союзнички в равной мере помогали что Гитлеру, что нам. У них задача была — больше народу извести. И чтобы не дай Бог, никогда немец не стал другом русского. Это — вообще кошмар англосаксов.

Говорят, мы пользуемся достижениями европейской цивилизации, а сами — косорукие дикари. Это не так, поверьте. Да, у нас всегда был ниже уровень жизни. Но он не покупался за счет страданий захваченных колоний. Да, мы отстаем. Но, помилуйте, мы опиумом с кокаином по всему миру не торгуем. Мы не морили голодом пришедшие под нашу руку народы. А если уж голодали, то голодали вместе.

Русским никогда не приходило в голову использовать пепел печей крематориев в качестве удобрений. И уж точно, мы никогда не шили перчаток и абажуров из кожи военнопленных. Это делали просвещенные европейцы.

Поймите, мы имеем дело с потомственными людоедами. Думаете, в сказках просто так наблюдается изобилие персонажей, норовящих закусить своими ближними? Да как бы не так! Братья Гримм четко знали, о ком пишут. А Ганса Христиана Андерсена родители угощали свежей кровью казненного. Вот так! Для европейских добрых сказочников людоед или вампир был вовсе не вымышленной фигурой!

Посмотрите на гравюры Теодора де Брай! Что видим? Испанцы отрезают части тел повешенных. Представляете картинку, приходит глава семьи домой и говорит:

— Дорогая! Грей сковородку, сейчас свежей человечинки покушаем!

Да, вот так и бывало! Исторический факт: захватив в 1098 году сирийский город Маарру, крестоносцы сожрали живших там мусульман. Один из рецептов немецкого фармаколога Шредера звучал так: «Человеческое мясо следует нарезать на мелкие кусочки, добавить чуточку мирры и алоэ, несколько дней выдержать в винном спирте, а затем провялить в сухом помещении». Историк медицины Ричард Сагг утверждает, что части трупов и кровь имелись в каждой аптеке. Черепа служили для прекращения кровотечений, жир помогал при ревматизме. В 1754 году проповедник Джон Кеоф рекомендовал при головокружениях толченое человеческое сердце «по щепотке с утра на голодный желудок». Про бойкую торговлю мумиями вообще говорить не стоит — тема часика на три.

Откуда, как вы думаете, брались сказки о вампирах? Да эти вампиры были у сказочников прямо перед глазами. В 1492 году для папы Иннокентия Восьмого выкачали кровь из трех несчастных мальчишек. Король Англии Карл II в 1685 году и его племянница королева Мария II в 1698 году любили кушать человеческие мозги из свежерасколотых черепов. Разве это не людоедство? Кстати, последний случай медицинского каннибализма был зафиксирован в Германии в 1865 году.

В общем, фашисты не творили ничего нового, все это было в порядке вещей в Европе всего лишь сто — сто пятьдесят лет до них. Они лишь вспомнили «хорошо забытое старое».

Есть еще одна причина нашего отставания — разбойники с Запада частенько приводили к власти откровенных врагов. Но так или иначе, гениев в нашей земле родилось не меньше, чем во всем окружающем мире. Более того, не о все мы знаем.

Теперь, когда Отечественная Война выиграна, есть возможность все расставить на свои места. Тесная, маленькая и подловатая Европа представляется мне такой себе крысиной норкой, куда несколько столетий стаскивалось награбленное.

Опережение в уровне развития науки — всего лишь следствие избытка неправедно нажитого добра. Но мы окрепнем и эту ситуацию скоро разъясним.

В общем, война эта не была последней, — грустно закончил я импровизированную политинформацию.

— Кошмарно, обрывисто, не все понятно, но общее направление мыслей какое-то есть. — оценили девушки мой импровизированный доклад.

Что ни говори, странные получились посиделки. С женщинами вообще не стоит говорить о серьезных вещах, на то они и женщины. Ими надо восхищаться, их надо любить, развлекать и одаривать. Похоже, у меня успел сформировать рефлекс бродячего проповедника. Говорю, пока слушают. Наверное, оно и правильно.

Когда-то идейные парни в рубищах и с крестами построили Церковь, существующую уже пару тысячелетий. Они тоже говорили о своих идеях со всеми, кто был готов уделить им немного внимания. Ну и что, что некоторым было неинтересно?

14 октября 1952 года, вторник

Завершает работу XIX съезд КПСС, который открывался как съезд ВКП (б). В последний раз с речью выступает И. В. Сталин.

В последний раз — это совсем не радует. Опять же, если до власти дорвется лысый, будет плохо. Артели проживут всего четыре года. Социальные лифты отключат. Сокращение армии превратят в расправу с неугодными. Про «освоение» целины и кукурузу даже думать не хочется… Мне бы времени немножко!

Сан Франциско до Паула, Бразилия. Самолет Douglas DC-3 компании REAL задевает возвышенность и разбивается. Из 28 человек на борту погибают 14. Ошибка навигации в условиях плохой погоды.

«Нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется». Положа руку на сердце, говорил я о статусах из чистого хулиганства! А оно вон как повернулось… Буквально с понедельника детям зажиточных родителей студенты попроще стали говорить, указывая на дорогие вещи:

— Что, золотые часики — это у тебя способ указать на статус родителей? А сам-то ты, что из себя представляешь?

— Да я что, я ничего такого, — слабо отбивалась очередная жертва. — Родители вот, на день рождения…

— И ты, как тот павиан, рад выделиться из коллектива?

Активисты пошли дальше и выдвинули лозунг: «Забота о статусе — признак классового врага». Вышел перегиб чистой воды. Любителей золотых украшений и дорогих вещей, упорствующих в своих заблуждениях, стали бить.

Комсомольская организация в стороне не осталась. В группах прошли собрания, где всем, увлекающимся модными и дорогими вещицами, отсутствующими у большинства, было указано на недопустимость такого поведения. И было предложено не демонстрировать статус, а заниматься учебой и зарабатывать уважение коллектива реальными делами. Богатеньких буратин стыдили:

— Слышал, что Семецкий сказал? Ведь семь лет всего парню, а как он вас таких припечатал! Одно слово, наследники худших повадок приматов! Давайте, растите до человека, статусные вы наши!

Энтузиасты наглядной агитации и поборники социальной справедливости выпустили пару стенгазет, где любителей выделиться наглядно заклеймили. Особо впечатляло изображение противной обезьяны с красным задом и золотыми часами на левой ноге.

Горком комсомола счел правильным распространить опыт МГУ и на другие высшие учебные заведения. И это все за каких-то десять дней! Поэт, конечно, был прав, но видит Бог, я никого бить не призывал!

Большую часть времени пришлось провести дома, готовясь к контрольным занятиям. Работать приходится много, помимо всего остального я успел составить план работ по квантовому генератору. Лазером в этой ветке истории его звать не будут. Сплю мало, устаю зверски. Прийти в себя утром помогает только холодный душ и зарядка.

Вчера, в понедельник, свободного времени стало еще меньше. Соколов напомнил о моем обещании прочитать доклад. Сижу, пишу. Надо успеть до субботы.

Утро принесло новость. Вера решила праздновать новоселье. Иначе, мол, коллектив не поймет.

— Когда?

— Сегодня!

Да, не было печали…

…Места на вешалке не хватило, гости завалили одеждой обе кровати. В квартире стало тесно. Девушки выгнали меня с кухни. Я обиделся и пошел жарить мясо в камине, жестко пресекая все попытки дам воспрепятствовать порче продуктов.

— Отойдите, дамы! Вы и шашлык несовместимы!

Сначала за мною наблюдали с некоторой долей скептицизма, однако все переменилось, как только по гостиной поплыл дразнящий аромат жареного мяса. Не зря говорят, что любой безнадзорный коллектив моментально скатывается на уровень самого молодого и шкодливого из его членов.

Толстая проволока, найденная в кладовке, вполне заменила фирменные шампура, а старинный камин ничем не хуже мангала, а в чем-то даже и лучше. По крайней мере, я теперь точно знаю, что за счет отражения тепла от стенок, мясо там пропекается лучше.

Пещера, очаг, троглодиты или камин в московской квартире и студенты-физики — это примерно одно и то же, если и те, и другие дружно жарят мясо. Я уверен, что ничто так не способствует сплочению коллектива и не роднит мужские души, как охота, рыбалка, и совместное пожирание жаренного мяса. Думаю, всем известно, что в таких случаях, водка материализуется прямо из воздуха. Даже мне налили, правда, по малолетству, на донышке рюмки. Чисто символически.

Душа воспарила, и я стал мурлыкать себе под нос веселую песенку про голубой вагон. Народ прислушался и стал подпевать. Андрей приволок баян, моментально подобрал мелодию, стали петь хором. Я не удержался от мелкого хулиганства, и через пару минут мы хором исполняли альтернативный вариант детского шлягера. Тот самый, про хлорциан и остатки Америки в голубом вагоне.

Веселье набирало обороты. Мелкие бытовые проблемы типа отсутствия нужного количества посуды или нехватки стульев решаются легко и изящно. Метнулись к соседям и заняли, заодно пригласили в гости хороших людей.

Проверено опытом поколений: расставить бутылки-стаканчики у нас во все времена могли быстро. Те, кому не хватило места за столом, использовали подоконники, благо они у меня широкие.

Мне налили лимонаду и предложили что-нибудь сказать. Как хозяину дома и виновнику праздника. Чуть подумав, я провозгласил:

— За наше прекрасное будущее!

И грянул пир! Неважно, что на столах разнокалиберная посуда, несущественно, что стол не так уж богат. Самое главное то, что у нас вдруг возникла атмосфера праздника и благословенного студенческого братства.

Пили, кстати, немного. Больше говорили, шутили, смеялись. Вскоре у одного из парней в руках оказалась гитара. В общем, все было так, как бывает, когда за столом собираются молодые люди.

Когда веселье было в самом разгаре, салатики были в основном съедены, но до горячего дело еще не дошло, вновь хрипло тренькнул дверной звонок. Прибыла делегация от профессорско-преподавательского состава. Арсений Александрович, Тамара Ивановна как его секретарь и постоянный спутник, и еще три молодых преподавателя.

— Познакомься, Юра, — сказал Соколов. — Это Михаил Николаевич Мещерский, кафедра общей физики, ассистент, это Хуан Антонио Карранса, с кафедры физики твердого тела…

— Можно просто Иван, — улыбнулся гость. — Хуаном меня кроме Арсения Александровича, давно никто не зовет.

— … И наконец, представляю последнего неизвестного тебе, Юра, гостя. Николай Моисеевич Рубин, кафедра общей физики, ассистент.

— Очень, приятно. Семецкий Юра.

Меня снова поздравляли, желали, выражали надежду и все такое. Обычное советское новоселье, просто хозяин дома очень молод. Прибывшие принесли подарки — ткань на занавески и чайный сервиз на шесть персон.

Я, в свою очередь, высказал надежду, что у нас еще будут поводы собираться такой хорошей компанией. В общем, все как бывает всегда…

Через некоторое время, собравшиеся потянулись на перекур. Кто-то пошел на лестничную площадку, кто-то решил стряхивать пепел с балкона. Официальная часть закончилась, коллектив разбился на мелкие группы, чтобы говорить о разном, и выпивать без тостов.

Обо мне как будто забыли. Все правильно. Так случается на любом торжестве. На свадьбе или юбилее — неважно. Отдав долг вежливости, люди всегда начинают говорить о своем и развлекаться небольшими компаниями.

Прошелся по комнатам. Заметил, что гости совершенно явно образовали несколько групп «по интересам». В гостиной голосили под гитару. На кухне шептались девочки. Из коридора выскочил сразу — там уже целовались две трудно различимые тени.

Подумал, что неплохо было бы прибиться к музицирующим и спеть им что-нибудь эдакое, из будущего. Но тут вдруг услышал обрывок разговора о том, как злые власти вдруг, буквально за несколько дней, вывезли инвалидов-фронтовиков куда-то в лагеря.

В моем кабинете собрался небольшой Гайд-Парк. Открытое окно, переполненная пепельница, рюмки, бутылочка — куда без нее, родимой… И разумеется, пяток интеллигентных собеседников обоего пола, обсуждающие что-нибудь умное. Классика жанра, однако…

— Я тебе точно говорю, для увечных лагерь специальный построили, — горячился Рубин.

— Да не может такого быть, чтобы фронтовиков, да без вины — в лагерь! — возразил Мещерский, рубанув кулаком воздух.

— Может, может! У нас все могут, — не унимался Рубин. — Им, видите ли, не хотелось, чтобы инвалиды войны, вымаливающие милостыню, портили вид московских улиц, не ночевали на вокзалах.

Надо же, восхитился я, нет на них «кровавой гэбни»! Если верить воспоминаниям записных сторонников общечеловеческих ценностей, то на сегодняшний день за подобные речи с ходу всаживают десять лет без права переписки, и вперед, граждане, в рудники или на лесоповал!

А вот ведь, треплются, и ничего, судя по всему, не боятся. Ситуацию надо срочно разруливать.

Подхожу поближе, и задаю вопрос:

— Хуан, Тамара Ивановна как-то говорила, что Вы — фронтовик. Вы действительно воевали?

Дернув плечом, Карранса неохотно отвечает:

— Было.

Продолжаю задавать вопросы:

— Вы тоже, Миша?

— С Хуаном вместе.

— Тогда вопрос. Вот если бы с вами беда случилась, вы бы надели ордена, медали и пошли молить о копеечке?

У бывших разведчиков каменеют лица. Чувствую, что Миша готов хватануть меня за грудки. Но я маленький, а солдат ребенка не обидит. Хуан, успокаивающе положив другу руки на плечи, со льдом в голосе произносит:

— Нет, Юра, не пошли бы.

— Что и требовалось доказать, — говорю я. — Вы — воины, бойцы, явно смерти в глазки заглядывали. Потому унижаться до милостыни ни при каких обстоятельствах не будете. Так почему же вы верите этому уроду, что всех фронтовиков в грязь опустил? Вот ты, Хуан, как думаешь, что бывает, когда вдруг выясняется, что ордена на калеке — ворованные?

— Если по горячке выяснится, то и прибить могут.

— Так теперь скажите мне, почему для попрошаек с орденами отдельную зону построили? Собравшиеся притихли. Рубин вдруг встал, и не прощаясь, выбежал из квартиры. Глухо хлопнула дверь. Вывод был очевиден, его озвучила незнакомая мне девушка с добрым крестьянским лицом, до этого момента тихо сидевшая в углу.

— Спасали их. От смерти спасали.

— С выводами согласен, — подытожил я. — Возражений ни у кого не будет?

— Ты странный парень, Юра, — медленно проговорил Михаил. — Я же чувствовал, что чушь несет Коля, но как-то сразу ответить не получалось, потому и злился. Но знаешь, сегодня ты нажил себе первого врага.

— Надеюсь, что и друзья у меня тоже будут! — ответил я.

— Почему будут? Есть! — широко улыбнувшись, сказал Хуан Антонио Карранса.

Вытаскиваю из верхнего ящика стола стопку исписанных листов бумаги, протягиваю Хуану, и прошу:

— Почитайте, похоже, будет нужна Ваша помощь.

— Что это, Юра?

— Это дальномеры, прицелы, бескровный скальпель, нивелир, резак для сверхтвердых материалов, устройства для напыления сверхтвердых покрытий. Читайте.

И пошел в гостиную развлекаться. Была у меня еще одна идейка — запечь в камине пару картофелин. Оказалось, меня опередили. Родной декан, разворошив угли, выкатывал из камина умопомрачительно пахнущие картофелины. Девушки чинно пили чай с тортиком.

Затем соседи принесли патефон и стопку пластинок. Ребята начали расчищать комнату. Народ готовился к танцам.

В этот момент в гостиной появился взволнованный Мещерский, что-то тихо сказал Арсению Александровичу. Тот удивленно на него глянул, и оба преподавателя быстро вышли.

Минут через пятнадцать меня позвали. Зайдя в свою комнату, я обнаружил, что рукопись уже распотрошили, отдельные листы ходят по рукам. Карранса терзает логарифмическую линейку, Мещерский что-то втолковывает Соколову. Праздных слушателей, судя по всему, выгнали.

Арсений Александрович, испытующе посмотрев на меня, спросил:

— И как это тебе пришло в голову?

— Не мне. Эйнштейну, — ответил я. — Причем еще в 1916 году. Просто на его статью никто не обратил особого внимания.

— Хорошо. Мы попробуем экспериментально проверить возможность постройки этого твоего когерера.

— Нашего.

— Хорошо, нашего. Как думаешь, с чего проще начать?

— С газового варианта. Мы вряд ли сможем достать нужный нам рубин со строго параллельными торцами. К тому же, это достаточно сложная схема. Не в принципе, а по деталям ее реализации. Не уверен, что у нас есть импульсные лампы. А результат надо дать быстро. К тому же, с твердотельным прибором мы, скорее всего, получим только сверхлюминесценцию и ничего более. А вот хороший углекислотный прибор будет способен разрезать кирпич. Продемонстрируйте его военным, и нам дадут денег на продолжение работ. Только прошу учесть, мне помогала Вера, и я бы хотел видеть ее в составе группы разработчиков.

— Врешь конечно, не могла она тебе помогать. Ну да ладно, желание помогать своим понятно. И много у тебя еще таких идей, Юра?

— Будет много, хорошее к себе отношение надо отрабатывать.

На следующий день в моем кабинете установили сейф.

— Пока не настаиваю, но если так пойдет дальше, будешь писать в прошнурованных тетрадях и на учтенных листах, — сказал дяденька из первого отдела, передавая мне ключ.

17 октября 1952 года, пятница

Заседание Совета Социалистического Интернационала в Москве.

Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и горевать об упущенных возможностях. Вот и тащусь к секретному почтовому ящику, хотя погода такая, что приличный хозяин собаку на улицу выгонять бы не стал.

«Ах Арбат, мой Арбат, ты мое призвание», с нежностью пел Окуджава. Сегодняшним промозглым утром Арбат никаких нежных чувств не вызывает. Московская осень во всей красе. В покинутом мной городе — бархатный сезон, а здесь уже идет дождь со снегом. Набухшие влагой снежинки сразу тают. Кругом лужи и мокрая листва. Брусчатка скользит.

Хлюпают промокшие ботинки. И пальтишко у меня тоже явно не по сезону. Хотя, какая разница, в такую погоду промокло бы любое. Мокрые полы пальто, подчиняясь порывам ветра, звучно шлепают по промокшим до колена брюкам. В такую погоду хорошо сидеть дома, пить горячий чай, топить камин и слушать завывания ветра в дымоходе.

Я уже не обхожу лужи и особенно не выбираю дороги — все равно промок. Кепка надвинута чуть ли не на уши, воротник пальто поднят, но это не спасает от пропитанного влагой холодного ветра. Редкие снежинки прилипают к коже и сразу тают, стекая холодными струйками. Хорошо, что письма, замотаны клеенкой и спрятаны в кармане пиджака. Почему-то я не чувствую холода. Более того, от избытка адреналина время от времени накатывает волна жара. Вот и дом Пушкина. У следующего перекрестка надо повернуть направо, в мешанину кривых переулков, где меня ждет заветный почтовый ящик. Интересно, удастся ли мне сегодня вернуться домой?

Биение сердца отдается в висках короткими злыми толчками боли. Я не спал две ночи, а кроме чая и кофе в доме никаких стимуляторов нет. Поэтому и желудок тоже слегка побаливает. Бесчисленные чашечки кофе и черный как деготь чай не прошли безнаказанно. В общем, чувствую себя мерзко. Но сил на волнения нет. Есть только усталость. Двое суток я портил бумагу. Сначала писал, что приходило в голову, потом сходил на почту, прикинул, какой толщины пакет пролезает в почтовый ящик. Получилось, что не слишком толстый, листов так на пять-шесть. Начал сокращать текст. Получилось слишком кратко. Дописал. Потом снова сократил. И так раза четыре.

Хуже всего, что в той жизни я привык пользоваться текстовыми редакторами и их возможностями по части редактирования. Теперь я портил бумагу десятками листов, извел чуть ли не пузырек чернил, но в итоге все же написал устроивший меня текст. Но он все же оказался слишком велик, и письмо пришлось разделить на два конверта.

Вопрос о том, как заставить адресата поверить в серьезность информации, не стоял. Конец октября будет богат событиями. Англия взорвет свою первую атомную бомбу, Штаты — первую водородную, пройдут испытания грузового вертолета, Иран разорвет с Англией дипломатические отношения — простое перечисление этих событий с точной привязкой по времени — сильный аргумент для понимающего человека. Во второй части письма я писал то, что непосредственно касалось адресата и его семьи. Вот и посмотрим, как дело повернется.

На мгновение я пожелал, оказаться у этого треклятого синего ящика как можно скорее. Пожелал настолько сильно, что боль, стучавшая в виски, резко усилилась. Перед глазами появилась серая дымка. Мир укутался в серую пелену. Сделав еще пару шагов, я обнаружил, что уже пришел. Вот особнячок, вот и почтовый ящик. Странно. Но о странностях я подумаю позже. Сначала — дело.

Засунув моментально впитавшие мелкие капли воды конверты в узкую щель, развернулся и пошел обратно. Проверять наличие слежки счел излишним. Если против меня будут играть профессионалы, то шансов оторваться нет. Поэтому, не стоит дергаться. Будет то, что будет. Лишь где-то на краю сознания появилась и мгновенно пропало ощущение тревоги.

Задумавшись о планах на ближайшие дни, даже не заметил, как оказался у ближайшего к дому хлебному магазину. Уловив запах свежей выпечки, решительно потянул на себя дверь. Мучное и сладкое — первое дело после выброса адреналина! Значит, покупаем вон тот тортик, кулек сладких булочек, и еще коробку конфет Верочке. Она тоже сладкоежка.

Боже, что я творю?! Ведь клялся, что власть консультировать не буду, а делаю все наоборот.

… То, чего я не мог видеть. Вечером того же дня.

Мое письма дошло до адресата. Сейчас оно лежало на дубовом письменном столе, стоявшем под портретом Ленина, читающего «Правду». Хозяин кабинета уже ознакомился с его содержанием, встал и пару раз медленно прошелся по кабинету, держа в согнутой руке известную всему миру трубку.

Его очень интересовала личность отправителя, но из доклада следовало, что установить ее не удалось. Объектив фотоаппарата, автоматически срабатывавшего при подъеме крышки почтового ящика, был залеплен мокрым снегом. На спешно отпечатанной фотографии получилось лишь размытое серое пятно. Оперативного наблюдения не велось, он сам когда-то запретил это делать. Службам, занимающимся наружным наблюдением, не стоило давать возможность видеть спецкурьеров Особой Экспедиции.

Иосиф Виссарионович был твердо уверен, что призраки не пользуются письменными принадлежностями и уж тем более не имеют привычки предупреждать коммунистов о неприятностях. Хотя элемент какой-то чертовщинки, безусловно, присутствовал. Нет в мире людей, достоверно, с точностью до дня и места предсказывающих места ядерных испытаний и судьбы вождей.

Письмо, принесшее недобрые вести лежало на столе, и отправителя следовало найти как можно быстрее.

18 октября 1952 года, суббота

Сегодняшнее мероприятие называется так: «Открытое обсуждение методик ускоренного обучения». Все та же лекционная аудитория. Первый в моей новой жизни доклад на тему о том, как учиться. Против ожиданий, все места заполнены. В первых рядах сидят преподаватели. В основном, физического факультета. Как и было обещано, пришли Петровский и Каиров.

…Накануне Арсений Александрович отказался перечитывать тезисы моего доклада, объяснив свою позицию просто:

— Ты же будешь говорить как есть, а не то, что от тебя хотели бы услышать?

— Да.

— Ну вот, а я ничего заранее не знал. Не успел, закрутился. И так с когерером дел по горло! Делай так, чтобы физфаку за тебя стыдно не было. В общем, иди от меня!

Я так надеялся на совет старшего товарища, а тут вон оно как… Ладно, буду делать, как считаю правильным…

Докладчик, он мало чем отличается от проповедника. Кафедра, статичная поза, умные речи, от которых неудержимо накатывается зевота. А люди-то пришли за эмоциями! Следовательно, моя задача — обеспечить слушателям массу впечатлений.

Неважно, кто тебя слушает, университетское сообщество или крестьяне на ярмарке — элементы яркого циркового представления и короткие фразы, не оставляющие возможности второго толкования — залог успеха выступающего.

После небольшой вступительной речи Ивана Георгиевича, мне дают слово. Итак, представление начинается!

Темные брюки, ярко-красная шелковая рубаха, белый шарф здорово контрастируют с серо-белой гаммой одежды собравшихся в зале. Начинаю говорить:

— Товарищи! Советская система образования на данный момент по праву может считаться лучшей в мире. Результат деятельности наших учителей — это специалисты всех отраслей народного хозяйства и просто грамотные люди. Именно они обеспечили прирост валового национального продукта, который превышает 30 процентов в год…

Собравшиеся пригорюнились и начали засыпать.

— Согласитесь, друзья, и слушать тошно, и не слушать нельзя, хотя все сказанное — чистая правда. Худо другое. Сделанного недостаточно. Хорошая жизнь европеца обеспечивается грабежом 8-10 жителей колоний. Мы не грабим никого. Получается, что для достижения похожих стандартов жизни нам требуется работать не вдвое, а в десять раз лучше. Чтобы на равных драться со всеми врагами, наши специалисты должны думать четче, быстрее, задачи, встающие перед страной — решать эффективнее. Теперь она должна измениться качественно, иначе мы проиграем. А это такая игра, где принимается одна ставка — жизнь.

Система образования во многом досталась нам от прежней, царской России и ее не грех было бы улучшить. Резко, в разы! Кто-то из Великих сказал: «Мы обязаны изыскать способ… превращать безразличных и ленивых молодых людей в искренне заинтересованных и любознательных — даже с помощью химических стимуляторов, если не найдётся лучшего способа».

Сейчас я вам кое-что продемонстрирую. Без всяких стимуляторов!

Перед доской в аудитории стоит несколько столов, предназначенных для демонстрации опытов и размещения наглядных пособий. Мои помощники расставляют реквизит. Мне завязывают глаза.

Я не могу видеть сидящих в зале, но обращаюсь именно к ним.

— На столе расставляют наглядные пособия. Я их не видел. Вы готовы дать мне тридцать секунд?

— Да — говорит зал.

Полминуты — это совсем мало. Но не для меня. Обернувшись, внимательно смотрю на расставленное разнообразие. Сидящим в аудитории становится интересно. Это мне и было нужно! Помощники быстро меняют на столе порядок, в котором расставлены наглядные пособия. В их числе — чучела животных, книги, минералы, инструмент и многое другое. Время пошло! Тридцать секунд, это совсем немного!

— Чтобы запомнить много предметов, можно спеть себе песенку или расказать сказку, — обращаюсь я к аудитории. Мне завязывают глаза.

— Например, сказку о том, как пронырливый лисенок и его друг, Лосиная Голова, вместе защитили неуклюжего увальня жабу, который успел заметить, как суслик и хомяк утащили огромный кристалл горного хрусталя…

Проще говоря, я видел чучело лисы, голову лося, чучело крупной южноамериканской жабы, суслика, хомяка, друзу горного хрусталя и так далее… Я перечислил более сотни предметов без единой ошибки. Собравшиеся примерили сделанное на себя, и им стало интересно.

Скептический вопрос из зала:

— И для чего это нам?

— Можешь помнить — сумеешь проанализировать! — ответил я. Снижение эффективности научного поиска во многом определено снижением качества мысли тех, кто ищет ответы.

На импровизированную сцену выносят несколько карточных колод и ворох книжек. Шоу продолжается.

Мне в течение двадцати секунд предъявляют 52 карты. Отворачиваюсь, и перечисляю все. Ошибок нет.

Интерес собравшихся нарастает. Из зала слышится завистливый комментарий:

— С этим пацаном играть на интерес лучше не садиться!

Затем мне демонстрируют таблицу десятичных логарифмов. На разворот таблицы я смотрю всего лишь минуту. Затем зал тщательно поверяет результаты запоминания. Все сходится до шестого знака.

Это только начало. Жаль, что у меня не было времени подольше позаниматься с ребятами, о чем я во всеуслышание и заявляю. Но тем не менее…

Андрей Чугунов безошибочно цитирует текст на 5 тысяч знаков. При этом, язык ему незнаком. Вера без единой ошибки воспроизводит десяток выбранных случайным образом страниц телефонного справочника Москвы… Олег, никогда не читавший Бхагавадгиты, пишет на доске текст на чистом санскрите… Немое обалдение зала…

Мы — победили! Скепсис слушателей сломлен. Напоследок цитирую разворот неизвестной книжки, которую показали всего лишь на пару секунд:

«Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным.

Это не только гнилая теория, но и опасная теория, ибо она усыпляет наших людей, заводит их в капкан, а классовому врагу даёт возможность оправиться для борьбы с советской властью.

Наоборот, чем больше будем продвигаться вперёд, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы, как последние средства обречённых.

Надо иметь в виду, что остатки разбитых классов в СССР не одиноки. Они имеют прямую поддержку со стороны наших врагов за пределами СССР. Ошибочно было бы думать, что сфера классовой борьбы ограничена пределами СССР. Если один конец классовой борьбы имеет своё действие в рамках СССР, то другой её конец протягивается в пределы окружающих нас буржуазных государств. Об этом не могут не знать остатки разбитых классов. И именно потому, что они об этом знают, они будут и впредь продолжать свои отчаянные вылазки».

Повернувшись к аудитории, я произношу:

— Эти слова были сказаны давно, 3 марта 1937 года, но они своей актуальности не потеряли. Новые методы обучения — осиновый кол в спину мировой буржуазии!

Мы не просим помощи! Мы говорим — не мешайте! Студенты Физфака МГУ готовы поднять эффективность образования многократно, просто дайте нам это сделать!

Аудитория подготовлена к окончательным выводам. Время заколотить последний гвоздь в систему аргументации.

— Система подготовки специалистов искусственно тормозится. Вы, педагоги, выступаете сторонниками устаревшей системы обучения! Возраст свершений для человека — это 20–25 лет. Искусственное затягивание процесса обучения следует приравнивать к идеологическорй диверсии! Это натуральная инфантилизация, растянутое во времени истребление потенциальных конкурентов.

Получается, что маститым опасны молодые оппоненты? Наша инициативная группа готова показать всем, что подготовка специалистов может быть ускорена в три-пять раз!

Немое молчание зала. Кажется, ничего подобного не планировалось. Но я — рад.

Время задавать вопросы. Из третьего ряда поднимается благообразного вида мужчина средних лет. Холеное лицо, грива зачесанных назад седых волос, очки в тонкой позолоченной оправе. Покровительственным тоном, обращаясь не столько ко мне, сколько к собравшимся, он поизносит:

— Доцент Крашенинников. Преподаю философию. Молодой человек! То, что мы видели — в высшей степени впечатляющая демонстрация цирковых фокусов, скорее всего, заранее организованная. Никаких серьезных предложений по совершенствованию учебного процесса не прозвучало. Все продемонстрированное — не более чем иллюстрация к совершенно ошибочному тезису: «зубрите, зубрите, зубрите, и вам воздастся». Думается, вы зря занимаете время научных работников. Попробуйте предложить свои услуги Союзгосцирку — там самое место для демонстратора карточных фокусов.

Довольный собой, доцент садится. Не дожидаясь следующего вопроса — отвечаю.

— Уважаемый преподаватель философии может сказать, какими словами начинается священная книга большевика, «Капитал»?

Преподаватель молчит. Но даже через несколько рядов слышно, как он напряженно выдыхает воздух сквозь зубы.

— Значит, затрудняемся ответить? А ведь Маркс начал свою книгу так: «Труд, первый том которого я предлагаю вниманию публики, составляет продолжение опубликованного в 1859 г. моего сочинения „К критике политической экономии“. Длительный перерыв между началом и продолжением вызван многолетней болезнью, которая все снова и снова прерывала мою работу».

Итак, с одной стороны мы имеем самонадеянного зубрилку, место коему — в цирке и нигде более. С другой стороны — почтенного доцента, не знающего первоисточников. Какого цвета книга, спрашивать не буду — товарищ Крашенинников давно не студент, тройка в зачетку ему не светит.

Дело даже не в этом профнепригодном товарище — дело в системной ошибке. Представьте, что этот дяденька участвует в публичном диспуте, например с богословом, который цитирует Библию и комментарии к ней с легкостью и дословно. Результат, думаю, очевиден. Будучи сто раз правым, наш спорщик окажется косноязычен, слаб в аргументации и в итоге — сядет в лужу. Просто потому, что он не владеет материалом.

В зале вспыхнули шепотки. Несчастный доцент сменил цвет лица на ярко-розовый. Он явно не предполагал, что можно так жестко нарваться. Думаю, что присутствие Министра Просвещения дополнительно прибавило ему хорошего настроения.

— Тренированная память — это оружие, — продолжил я. Еще раз повторяю, что сравнить и сделать выводы можно только лишь относительно тех фактов или утверждений, которые ты способен удержать в памяти. Предполагать иное — смешно! Получается, что существующая система образования позволяет отдельным не слишком разумным приматам, обманом и интригами занявшими господствующее положение, устойчиво сохранять свои позиции. Доцент сладко спит и неплохо питается. Заметим, за счет народа. Не пора ли нам, коммунарам, встряхнуть это сонное болото?

Первым отреагировал Иван Георгиевич. Он спросил:

— Семецкий, по вашим словам, в организации системы образования есть системная ошибка?

— Именно так, ответил я. Прежде чем учиться, следует осознать, как это делать правильно. Есть законы, по которым функционирует наше мышление. Есть механизмы запоминания, известные со времен Симонида Киосского, это примерно 460 год до нашей эры. Игнорировать их — глупо, не использовать в построении нового Мира — преступно. Точно так же, как преступно затягивать процесс обучения — высококвалифицированные специалисты нужны уже сегодня. А взамен них мы получаем ребят, проживших пять лет по принципу «лучше красная морда, но синий диплом». Такие тенденции надо ломать уже сейчас, а то недоучки-учителя и еще более невежественные ученики угробят страну не хуже фашистов.

Столкновение нового со старым — не мушкетерская дуэль с секундантами! Это — остервенелое мочилово заточками в подворотне. Историю напишет тот, кто останется жив, поэтому попрошу прощения за резкость формулировки, но все-таки скажу: обосремся — потомки не простят! Враждебное окружение — это не шутка. Недоучки окажутся восприимчивы к идеологической заразе и обязательно продадут Новый Мир за чечевичную похлебку, как когда-то было продано первородство. В итоге они не получат, ни похлебки, ни достойной жизни. И все, ради чего надрывались большевики, окажется преданным и проданным.

В зале загудело. Понимаю, это шепотки присутствующих, но с расстояния кажется, будто включили высоковольтный трансформатор. С преподавательских рядов ощутимо потянуло ненавистью. Зал замолчал, нехорошо так замолчал.

— П…ц, — подумал я. — Договорился…

Неспешно, как баллистическая ракета со старта, встал Каиров. Тщательно подбирая слова, он медленно и очень серьезно произнес:

— Юрий Михайлович! Думаю, что Вы полностью отдаете себе отчет в сказанном. Готовы ли Вы предложить программу неотложного реформирования системы образования по всем уровням, начиная с дошкольного образования? Обращаю Ваше внимание, что скидок на возраст не будет, отговорки о недомыслии также будут неуместны. Вы уже продемонстрировали свой полемический талант здесь. Готовы ли Вы сказать что-либо подобное на заседании ЦК партии? Что до доцента Крашенинникова, так неосторожно вам подставившегося, им займется аттестационная комиссия. Здесь двух мнений быть не может. Некомпетентность, особенно агрессивная, категорически недопустима.

Ага, вот и начали звать меня по имени-отчеству! Мля, морозит меня, однако! Ну что ж, знал на что иду, когда затевался. Пряча дрожь в голосе, отвечаю:

— Программа готова.

Вера передает Ивану Андреевичу серую коленкоровую папку. Хмыкнув, он углубляется в чтение, игнорируя попытки соседей заглянуть в документ.

Придавив рвущийся наружу страх, чуть не доведший до дрожи в коленях, продолжаю.

— Я хочу передать слово старосте 11 группы Андрею Чугунову. Он один из первых на практике ознакомился с предлагаемыми мной методиками обучения. И поверьте, поначалу был настроен более чем скептически. Прошу сделать скидку на то, что человек к выступлению не готовился.

Андрюха подходит к кафедре. Помявшись мгновение, начинает говорить:

— А что я скажу? Будто взяли, и открыли глаза. Как какому котенку слепому! Я-то поначалу думал, что Юрины методы обучения только ему и подходят. Ну, он же вундеркинд, а мы так, погулять вышли. Оказалось, что нет! Я могу, Верочка может, Тома, Коля, да все — кого ни возьми! Мы ж за неделю как фокусниками стали — запоминаем разворот учебника за один взгляд. Правда, потом ночь ворочаешься, спать не можешь, плохо, мозги горят. Но результат того стоит!

А теперь прикиньте, Юра сказал, что о способах учиться он читал в старой книге, купленной дедом на развале. Значит — ничего секретного. Значит — умолчание о таких приемах обучения — чистая диверсия!

Но самое главное другое. Вот, сейчас ребята закатят. Это наш Юре подарок. Сюрприз, так сказать! Живая иллюстрация метода интуитивного осмысления. Но отметьте, два десятка человек неделю ради этого момента ночами работали.

В лекционную аудиторию затащили пару тяжелых ящиков. Во мгновение ока были сняты стенки. Народ недоуменно зашептался.

— Да, — подумалось. — Меня, похоже, разыграли втемную. Это же углекислотный лазер! Тьфу, нет такого слова, это — наш советский когерер!

Через пару минут сотворенный в лабораторных условиях уродец с торчащими проводами уверенно разрезал глиняный горшок и слегка прижег занавеску. Ее, впрочем, быстро потушили.

Довольный как слон Андрюха сказал, будто забил гвоздь:

— А если у кого есть возражения, пускай придумает что-нибудь получше!

Так, хорошая новость: у меня уже есть команда. Вдруг вспомнилось: «А мы сохраним в сердцах наших брата Шарана, брата Серого и брата Хасана Беззубого. Не хоронить! Некогда! Вперед!». Только я не безумный Раххаль из гениальной книги Стругацких. Это — мои люди и я не собираюсь разменивать их жизни по пустякам! Слегка сдавило сердце.

Аудитория испытывает ничем не замутненный восторг. Свет монохроматичен. Об этом свидетельствуют дифракционные решетки. Вопрос, а их-то откуда взяли?

Быстрое перечисление возможных применений устройства заставляет присутствующих серьезно задуматься. Арсений Александрович Соколов просит слова, и, не дожидаясь разрешения говорить, произносит:

— Если кто-то не понял, это было сделано группой Семецкого за неделю. Шесть студентов, ассистенты Мещерский и Карранса, трое лаборантов. Повторяю для непонятливых: им просто не мешали. Я выступил исключительно как администратор. Теоретическое обоснование делал Семецкий, доводили до ума — Карранса и Мещерский. Это — открытие мирового уровня, готовое к использованию, как минимум, в десятке отраслей народного хозяйства. Я склонен оспорить решение комиссии от 3 октября. Семецкий честно отработал и стипендию, и квартиру, и диплом с отличием. Впрочем, как и все те студенты, которые смогли всего лишь за неделю создать работоспособный квантовый генератор.

Снова поднимается Каиров.

— Итак, мы убедились воочию, что высказанные Юрием Михайловичем соображения о реформе образования более чем обоснованы. Я доложу их на ближайшем заседании ЦК партии. Пока же, своей властью, я приказываю руководству Московского университета официально оформить существование инициативной группы и предоставить ей права аттестации преподавательского состава и изменения учебных планов. Руководитель группы — Семецкий, его заместители — Соколов, Чугунов. Ректорату предлагаю выдать дипломы с отличием все студентам, участвовавшим в разработке квантового генератора. Вопрос о Семецком будем решать отдельно. Мне представляется, что он заслуживает несколько большего.

О том, что такое метод интуитивного осмысления, будем говорить позже. Любые технологии работают только в комплексе.

Юрий Михайлович, Вы готовы взять на себя эту ответственность?

Едва сиплю, пропихивая воздух через горло, сжатое спазмом:

— Готов, если раньше не прирежут. Вы мне, Иван Андреевич, столько сейчас искренних доброжелателей организовали, что аж голова кругом идет. До утра дожить бы…

В эту ночь свет в моей квартире так и не погас. В камине пылал огонь, а мы сидели за столом в гостиной, и беседовали. Как водится, о судьбах мира, любви и войне. В тот момент казалось, что вот еще немного, и мир начнет становиться иным. Он просто не может остаться прежним, ибо мы хотим перемен!

Сначала отправили спать сестру. Потом мне сказали:

— Приляг, Юр, завтра вставать рано.

— А вы?

— Мы тут побудем, тревожно что-то, — ответил Хуан.

Миша Мещерский согласно кивнул:

— Ты ему верь, у него чуйка есть, сколько раз убеждались.

Остальные сделали вид, что им просто приятно посидеть в хорошей компании. Только теперь я обратил внимание, что одиноко стоящая на столе бутылка «Ркацители», легонького белого компота, так и осталась недопитой, а к коньяку никто даже не прикоснулся.

— Хуан, я давно тебя спросить хотел, про Дестрезу.

— Откуда знаешь?

— Так фамилия…

— Понятно. И что ты хотел бы знать?

— Научишь?

— Потом, пока я лучше рядом буду.

Все, приплыли. Я уже принимаю служение. Точнее, мне его буквально навязывают. А эти, собравшиеся за столом, кто тогда? И куда приведет меня эта дорога?

— «Двадцать бывших таридов, изгоев без роду и племени, двадцать телохранителей, двадцать поэтов, двадцать побратимов, преданных друг другу по последнего и почитающих его, Раххаля, как самого бога. А может быть, как дьявола».

Боже, зачем мне это, подумал я…

22 октября 1952 года, среда

Иран разрывает дипломатические отношения с Великобританией из-за спора о нефтяных месторождениях. M. B. Protitch обнаруживает астероид #2244 Тесла. Завтра будет испытан грузовой вертолет — летающий кран Хьюз ХН-17. Пока что возмущений в этой ветке истории не наблюдается. Впрочем, поработал Кассандрой, и хватит, хорошенького понемножку.

… Тихий кабинет на Старой площади. Скидок на старую дружбу здесь никогда не делали. — Иван Георгиевич, Иван Андреевич! Объясните, что происходит?! На вас и раньше писали, но в последнее время жалоб, в том числе и коллективных, на ваше самоуправство приходит настолько много, что мы уже теряемся в догадках!

— И что, все обращаются к Вам, Матвей Федовович? Прямо вот так сразу, в партконтроль? — спросил Каиров.

— И к нам, и в ЦК, и в госбезопасность. Вот!

Хозяин кабинета взвесил на ладони толстенную папку и раздраженно швырнул ее на покрытый зеленым сукном письменный стол. Жалобно и тонко звякнула ложечка в стакане с недопитым чаем.

— И что же нам вменяется? — смиренно спросил Иван Георгиевич.

— Групповщина, несоблюдение партийной дисциплины, левацкий уклон, призывы к погрому советской научной школы, несоблюдение режима секретности с этим, как его… когерером.

Шкирятов отхлебнул холодного чая, поморщился, прошелся по кабинету и продолжил:

— Военные, так те после демонстрации этого чертового гиперболоида вообще пришли в ярость! Это же оружие, способное резать танки, а вы так неосторожно его показали!

— Я, знаете ли, физик по образованию, — раздраженно ответил Каиров. — И совершенно ответственно заявляю, что это — не оружие, и в обозримой перспективе оно им не станет. Думаю, Вы обратили внимание, что резали не металл, а керамику, и на небольшом расстоянии?

— И что? Увеличить мощность, будет резать металл издалека. По крайней мере, мне доложили так.

— «Яду мне, яду!», — процитировал Покровский. — Те, кто готовил Вам доклад — обыкновенные недоучки, коих у нас, к сожалению развелось с избытком. Иван Андреевич говорил, что вопросы о низкой отдаче средств в научные иссследования обсуждались в ЦК не раз и не два. Фактически мы кормим ораву дармоедов, умеющих красиво говорить о трудностях научного поиска. Капица, тот ведь прямо сказал, что эффективность советского научного работника многократно ниже, чем у его английского коллеги. И что? Прислушались? Да как бы не так! Фактически, загнали человека в ссылку, пусть и на собственной даче! Этот гадюшник, называемый академическим сообществом давно следовало разворошить. А теперь и повод появился. Хороший такой повод!

А что до когерера и его военных применений, то ваши специалисты, вероятно, забыли, что поле боя — не лаборатория с кристалльно чистым воздухом. Луч сфокусировать на цели не удастся. А вот прицелы, дальномеры, средства ослепления вражеских снайперов и промышленные установки для раскроя металла, тканей, фанеры — очень даже получатся!

— Яду не дам, — с усмешкой произнес хозяин кабинета. — Я этой интеллигентщины не люблю. А вот по пятьдесят граммов нам, похоже, не повредит. Примете?

— Матвей Федорович! Теперь стоит сказать о якобы планируемом научном погроме. Пожалуй, это даже слишком мягкое определение. Но уверяю, интересы дела не пострадают! — вставил Иван Андреевич.

— Вот даже как? Тем более, стоит за это дело слегка выпить, — неожиданно ухмыльнулся хозяин кабинета. Его брови, и так стоящие «домиком», еще чуть приподнялись, делая лицо Шкирятова чуть комичным.

Впрочем, маска доброго клоуна ничуть не ввела в заблуждение собеседников — они слишком хорошо знали, КАКИЕ приказы частенько отдавал хозяин кабинета после таких вот непринужденных бесед.

А вот слегка расслабиться — это хорошо, это как раз вовремя. Нервы-то не железные. Мужчины махнули по рюмке, выдохнули, слегка расслабились, закурили.

Помолчав, Шкирятов произнес:

— С этим документом я ознакомился, — и желтый от никотина указательный палец ткнул с серую папку. — Никакого искривления линии партии нет. Наоборот, все вполне разумно. В инициативные группы включаются хорошо успевающие студенты, обязательные к изучению предметы сдаются, причем даже раньше срока. Способы тренировки памяти к контрреволюционной деятельности отношения не имеют, как бы они ни выглядели. Результаты работы первой из этих групп — впечатляют. Где подвох? Чего я не понял, но поняли жалобщики?

— Дело в методиках, — ответил Каиров. — На самом деле, Семецкий умудрился запустить процесс ускоренного обучения без потери качества знаний. По большому счету, это оружие. Быстро научить человека — сложно. Чаще всего учат долго и плохо.

Но дело не только в обучении, ребята успешно решают сложные эвристические задачи. Уже получены первые результаты. Из обилия идей отбираются те, что могут быть реализованы на имеющейся у университета производственной базе.

Фактически, отрабатываемы в университете методики — это не просто новые способы обучения, а важный резерв народного хозяйства. Радикальное сокращение сроков подготовки позволяет быстрее получить нужных нам специалистов. Полагаю, что если распространить наш опыт на среднюю школу, то завтрашние выпускники по объему полученных знаний сравняются как минимум, со студентами старших курсов. Работников будет просто переучивать на необходимые в данный момент или дефицитные специальности.

У светил педагогики от раздражения аж волосы на загривках встают! Их же обязательно теперь спросят, а чем вы, дорогие наши, столько лет занимались?

— Ну, волосики-то мы им пригладим. И спросим, возможно и по всей строгости… Вы продолжайте, Иван Андреевич.

— Студенты горят энтузиазмом. Групп поиска сформировано уже три, думаю, через неделю их число будет измеряться сотнями. Методики тренировки памяти просты и доступны. Их освоение занимает считанные дни — дальше идет процесс самосовершенствования.

Считаю своим долгом подчеркнуть, что это не просто тренировка памяти. Изучаемый материал усваивается не как бессмысленная считалочка, а во всем комплексе его связей с другими предметами. Лично проверял!

Жалобщики беспокоятся с полным на то основанием — их низкая квалификация и полная творческая импотенция скоро станут на общем фоне слишком заметны. Опасаются люди остаться без работы, многие в возрасте. Вот вам и погром…

— Без работы не останутся — жестко прокомментировал Шкирятов. — У нас в сельских районах большая нехватка учителей начальных классов, если уж они в университете не нужны! Теперь о полученных студентами результатах. Чем обрадуете?

— Позвольте мне, — в разговор вступил Петровский. — Сверхчистые материалы, изолирующий противогаз для горных спасателей, легководолазное снаряжение, новые типы печей — это только то, что сразу пришло на ум. Думаю, что пока мы тут беседуем, появилось что-то еще.

— Семецкий занимается когерером?

— Уже нет. Все материалы переданы оптикам. Они начали работы по твердотельным излучателям, но кроме сверхлюминесценции пока ничего не получили. Как, собственно, и предсказывалось. Семецкий со своей группой занимается вычислителем, я разрешил привлечь к работам Брусенцова, у него масса собственных идей. Пока что отрабатывают теоретические вопросы, но при наличии финансирования, будет и результат в железе. К кибернетике работы отношения не имеют, пусть Вас в заблуждение не вводят.

— Да мне ученые склоки до… Короче, абы пес, лишь бы яйца нес. Если студенты показывают более эффективную чем профильные институты, работу, то вопрос, кого финансировать в первую очередь, не стоит. Военные испытывают в вычислителях острейшую нужду, так что средства вам изыщут. Вот что, обратитесь к Андрееву, я его предупрежу. И последнее. Постарайтесь объяснить, что это за «способ погружения», при помощи которого пацаны ваши науку двигают? В ваших документах о нем ни слова, а вот в этих бумажках — разное написано. — Палец снова уткнулся в стопку доносов.

— С этим как раз просто. Если изъясняться в привычных Вам, Матвей Федорович, терминах, способ погружения позволяет обойти формальные, но принятые в той или иной дисциплине ограничения способа изложения.

— А попроще?

— Можно и проще. Ученые поколениями создают систему формализованных описаний мира. Так сказать, карты. В определенный момент сложность и неопределенность описаний начинает не столько помогать, сколько вредить. Карта подменяет местность. Абстракция громоздится на абстракцию, и начинается теория ради теории.

— Просто сказать, что мудрецы забрехались и практических результатов от них можно не ждать, не хватает духу? — Можно и сказать и так. Но, подчеркиваю, это не обо всех.

— Но о многих. Хорошо, а каким боком здесь возникли сектантство и религиозный дурман?

— Как всегда, прицепились к словам. Стоило употребить термин «медитация», вместо того, чтобы сказать «сосредоточенное размышление», и понеслось. Поймите, людям терять нечего, у них из зубов вытаскивают кусок мяса. Годами надувать щеки в самое ближайшее время станет невозможно! Вот они и действуют, как могут и как умеют.

Не скрою, интересовался, многое в приемах обучения и осмысления заимствовано из религиозных практик, но вы там что-то про пса и яйца говорили, и мы тоже так думаем. Лишь бы работало, а придумать, как назвать — большого ума не потребует!

— С религиозной составляющей разобрались. Теперь прошу сказать пару слов об инкриминируемом вам сектанстве.

— Тип научного мышления, как ни крути, определяется типом предшествующего ему религиозного мышления. Добросовестно заблуждавшиеся религиозные мыслители тоже пытались осмыслить мир. У нас и на Западе это делалось, в силу многих различий в верованиях, по разному. Но в силу объективного нашего научного отставания, был принят именно западный подход. Поколения выписанных из-за границы специалистов…

— Понимаю, переходи к сути.

— В Восточном православии была такая разновидность — психасты. Они свято верили, что при посредстве «умной молитвы», человек может созерцать Мир в его истинном виде, избегая пользования формальным научным инструментарием. Понимаете, Матвей Федорович? Познание напрямую, в рамках поставленной перед собой задачи! Прочувствовать реальность — это и есть метод работы групп поиска. Слиться с объектом изучения, отстраниться от собственных субъективных оценок, идей, страхов, ожиданий. Так возникает возможность увидеть изучаемое предельно объективно, а не в виде собственного отражения. Со стороны это несколько напоминает молитвенное сосредоточение. Отсюда и обвинения в сектанстве.

— А по сути?

— А суть в том, что геометрия Евклида, гончарный круг, колесо, теория относительности — все это не могло быть выведено логическим путем из прежнего опыта. Налицо то, что называют озарением. Предлагаемые Семецким практике позволяют в разы увеличить численность таких вот озарений. Боюсь даже предположить, во что это разовьется. Советский человек сможет стать вровень с Богами из сказок. Да, пожалуй так!

— Вот и говорили бы, что ребята вовсе не молятся, а просто думают, не отвлекаясь на посторонние вещи! А то медитации всякие… Пока что будем считать, что вы организуете промышленное производство гениев из вчерашних раздолбаев.

— Так и есть. Только следует уточнить: не организуем, а пытаемся организовать. Саботаж, знаете ли…

— Ну, с этим явлением бороться мы умеем. И последнее: тут с вашим гением решили познакомиться некоторые ответственные товарищи.

— К сожалению, на данный момент это невозможно. Юра сейчас в хирургии. Состояние средней тяжести. Прогноз благоприятный, но вот говорить с ответственными товарищами он точно не сможет. Утром в него стреляли.

23 октября 1952 года, четверг

Теперь я осознаю, что делают научные сотрудники при возникновении резких разногласий по некоторым, чисто теоретическим вопросам педагогики. Они пытаются эти разногласия устранить! Зачастую, вместе с носителем заразных идей. В моем случае, в качестве последнего аргумента был использован Бергманн-Байярд, дамская игрушка калибром 6,35. Видать, доносы не помогли, а просто отравить не получалось.

Этот криворукий урод… Впрочем, все по порядку. Если Вы, паче чаяния, все-таки захотите кого-нибудь пристрелить, то хотя бы делайте это методически правильно.

Во первых, стоило озаботиться чем-то посерьезнее, например ТТ или Наганом. Да сейчас в Союзе много чего на руках болтается. Можно было и Люгером за недорого обзавестись, а это вообще агрегат для особо точной стрельбы. Ну да не о том речь.

Во вторых, из любого оружия, будь это хоть слонобой полудюймового калибра, в человека стрелять ни в коем случае нельзя. Стрелять надо в пуговку, кармашек, брючный ремень и так далее. Проверено на практике и записано в наставления! Частью они закрытые, но мне-то их читать приходилось. Вот, делюсь!

В третьих, если уж волею судеб в руках оказался пистолет со слабым патроном и коротким стволом, надо быстро и часто стрелять в нижнюю часть корпуса. Надежнее.

Голова по сравнению с туловищем, относительно мала. Попасть в нее сложнее. Клиент может вдруг дернуть головой, и выстрел пропал. Опять же, малый калибр по ливеру работает намного эффективнее, чем по костям.

И последнее: если вынул ствол, не стоит произносить прочувствованных речей типа: «Да будь ты проклят». Не стоит, даже если очень хочется. Пуля — это само по себе послание. Ни в коем случае нельзя пользоваться дуэльной стойкой аля Дантес — чревато. Хотя бы тем, что резко возрастает время наведения ствола на цель. Моментов инерции, знаете ли, никто не отменял. Поэтому стрелять следует из стойки, напоминающей треугольник. И делать это надо быстро, не глядя на прицельные приспособления, тем более, что на пяти метрах в них никакой нужды нет.

Стрелявший нарушил все эти правила, поэтому я отделался до изумления легко. И несмотря на то, что ему удалось выстрелить аж три раза, я отделался сорванной вместе с прядью волос кепкой и пулей в плече. И это результаты стрельбы с пяти, если не с четырех метров! Правда, зверски болит голова и крови потерял достаточно, но все могло быть гораздо печальнее. Не Москва, а прямо какой-то Дикий Запад!

Стрелял, как вскоре выяснилось, любимый аспирант Крашенинникова, некто Рафаевич, костлявый белобрысый тип с галицийским местечковым акцентом. Он явно продрог в своем легком пальтишке, дожидаясь меня, потому как свое «ненавииджу» произносил, чуть ли не под лязг зубов. Может быть и так, что его просто бил мандраж, но теперь уже спросить не получится.

Увидев, как в трясущейся руке поднимается ствол, я сразу же метнулся вперед-влево, сбивая прицел. Чуть раньше меня начали двигаться Миша с Хуаном. Остальные, в том числе и сестра, еще спускались по лестнице, поэтому подставить кого-нибудь под пулю я не боялся.

Первый выстрел ушел в молоко, но гаденыш все давил и давил на спусковой крючок. С головы снесло кепку, затем, когда я уже летел к вражине под ноги, тупо ударило в плечо. Миша еще раз оттолкнул меня с линии прицеливания. Что делал Хуан, я просто не видел. Просто встал и увидел подергивающиеся ноги, неестественно повернутую шею и начавшую натекать на асфальт темную лужицу мочи. Да, и этот дурацкий Байярд, ярко отблескивающий никелем на сером асфальте двора.

Сильно закружилась голова, ноги сразу потащило в сторону. Упасть мне не дали, донесли до родной кроватки, остановили кровь и вызвали карету «Скорой помощи».

Больно было уже потом, по дороге в больницу. Каждая кочка под колесами отдавалась в голове так, что я чуть не стер эмаль зубов. Утешает, что они у меня еще молочные.

Когда под местным наркозом извлекали пулю, было уже легче, но ненамного.

Потом я попытался захлебнуться завтраком, но врачи этого не допустили.

Теперь вот лежу и думаю о разном, тем более, что раньше, чем через десять дней выписывать меня никто не собирается. Второй раз за последние два месяца эскулапы подозревают у меня сотрясение мозга. Поэтому ко мне пока что никого не пускают. Лишь за стеклом двери я вижу смутную тень.

25 октября 1952 года, суббота

Книг не дают, газет нет, радио отключено. Голова после порции снотворного как с тяжкого похмелья. Донимает сенсорный голод. Почитать, что ли? Про красивых людей, дальние страны, высокие чувства…

— Юра, что с тобой?!

Меня трясут за плечо. Неохотно поворачиваюсь к вопрошающему. Раненое плечо напоминает о себе тупой, привычной болью.

— Что такое, доктор?

— С тобой все в порядке?

— Да, а что?

— А то, что ты на вопросы не отвечаешь, вид отсутствующий, на лице улыбочка. Ранбольные обычно себя ведут иначе. А вот контуженные — они по-разному чудят. Давай-ка вот, пустырничка выпьем!

— Да не надо мне этой гадости! Просто я задумался, точнее, зачитался.

— Что, так прямо и читал? Что-то я у тебя в руках ничего не видел. Так что с тобой что-то явно не так. Схожу-ка я, пожалуй, за невропатологом.

— Да не надо невропатолога. Вот, доктор, слушайте. Книга называется «Дикое сердце», она написана на испанском. Автор — Каридад Браво Адамс. Цитирую: La tormenta de octubra ruge sobre el inquieto Mar de las Antillas… Es de noche, y las ráfagas de un viento huracanado hacen estrellarse contra los acantilados de rocas las olas gigantescas, que caen luego, en hirviente manto de espuma, bajo el azote de la lluvia. Negro está el cielo; y la tierra, como sobrecogida. Es la costa brava que se abre, primero en pequeñas ensenadas, en playones estrechos, y luego, unos pocos metros más allá, se convierte en selva espesa… Tierra antillana sobre la que ondea la bandera de Francia…

— О чем это? Жаль, что я не знаю испанского, но звучит красиво.

— О любви, доктор.

— Так что, у тебя в голове библиотека?

— Можно и так сказать. Я так развлекаюсь, иначе тут со скуки помрешь. Задницу искололи так, что лежу боком, глушите меня снотворными, книг не даете, радио, и то отключили. Что мне, маленькому, еще остается делать?

— Талант, ничего не скажешь!

— Это любой может, доктор. Надо только один раз показать, как это делается.

— А не врешь? — молодой врач с серым от недосыпа лицом вдруг посмотрел на меня остро и заинтересованно.

— Да нет, зачем врать. Хотите, расскажу вам одну историю? Только сначала давайте познакомимся.

— Ледовский Вячеслав Андреевич. Только пока я интерн, — представился собеседник.

— Юра Семецкий. Числюсь слушателем подготовительного отделения.

В общем, слушайте: по легенде, это был 460 год до нашей эры. По какой причине рухнул пиршественный зал, греческие легенды не говорят. Обстановка там была как после бомбежки: осколки мрамора, куски дерева, кровь и изуродованные до неузнаваемости тела. Родственники рылись в развалинах, ища вещи, по которым можно было бы опознать близких. Ну там, кольцо, обрывок одежды…

— Понимаю. Бомбежки видел. Это ж было почти то же самое!

— Да не хуже. По словам историка строительства Коэ, за неимением леса, они в огромных количествах валили на крыши глину. Так что людей придавило мощно.

Буквально за мгновение до трагедии, Симонида Киосского вызвали из зала два молодых всадника с важной вестью. Так он и уцелел. Затем случилось удивительное. Поэт сосредоточился, отгородившись от криков, плача и хаоса царящего вокруг, и стал вспоминать.

Симонид сначала представил обстановку залы за мгновения до трагедии. А потом увидел гостей, сидящих за столом. Открыв глаза, он пошел к людям и показал им, где лежат останки их близких, называя каждого погибшего по имени. Так родилось искусство запоминания, так называемый, метод мест.

Но это всего лишь легенда, люди умели запоминать задолго до Симонида.

Техника, дополненная и переработанная Цицероном и Квинтиллианом, получила красивое название «дворец памяти». Фемистокл, к примеру, поименно помнил более 20000 своих солдат. Метод локи, он же «ars memorativa» получил широкое распространение в средние века. Ревностные христиане так запоминали Писание, молитвы, проповеди. Ортодоксальные евреи помнят все 5422 страницы Вавилонского Талмуда. В 1917 г. психолог Джордж Стрэттон опубликовал в журнале Psychological Review статью о группе польских талмудистов «Шас Поллак» («Талмуд поляков», если переводить дословно), которые изучили Талмуд так хорошо, что помнили, где в нем расположена каждая буква на странице.

«Царь Кир знал имена всех солдат в своей армии, — сообщает Плиний. — Луций Корнелий Сципион знал имена всех жителей Рима. Поверенный царя Пирра Эпирского, некто Кинеас знал имена всех римских воинов и сенаторов уже на следующий день после прибытия в Рим… Грек Хармад выдавал на память содержание любой указанной книги из библиотеки и делал это так легко, будто читал саму книгу». Сенека Старший мог повторить 2000 имен в том порядке, в каком их ему назвали. Святой Августин рассказывал о своем друге Симплиции, который мог декламировать наизусть Виргилия, начиная с конца произведения. Видать, цитирование в нормальной последовательности никого не удивляло.

За последние пару тысячелетий техники запоминания слегка изменились, но в основе своей, остались такими, как были изложены в коротенькой анонимной книжке «Rhetorica ad Herennium».

В основе профессионализма лежит память, а не наоборот. Память обязательно надо тренировать. В этом смысле мозг похож на мышцы.

Но изначально, любой психически здоровый человек является гением запоминания. Вот представьте, вы пришли к кому-то в гости. Предположим, хозяин попросили Вас немного подождать, и вышел. Скажем, вы сидите в гостиной. От нечего делать, начинаете разглядывать обстановку. Так вот, если вскоре вас попросить подробно описать виденное, то у вас при добросовестном подходе к делу получится небольшая книга. Человек прекрасно запоминает местность, предметы, запахи. С абстрактной информацией дело обстоит намного хуже. Методика запоминания в том и заключается, чтобы ассоциировать яркий образ и нужную информацию.

В общем, доктор, особые таланты — это дурацкий миф. Надо только знать несколько простых приемов запоминания, и пользоваться ими правильно. Это может любой нормальный человек, просто таким вещам стараются не учить.

— Почему?

— Да просто потому что по-настоящему памятливые люди неудобны. Мнемонике всегда учили немногих. Да и то, методики излагались в урезанном виде. Но до широкого распространения книгопечатания с энциклопедистами как-то мирились. Потом уже нет. Науку о памяти стали называть забавой для чудаков — вот же они, справочники! Были запущены идеологические вирусы типа «лучше короткий карандаш, чем длинная память».

Вся концепция современной пропаганды — неважно чего, неважно в какой стране! — основана на короткой памяти и повышенной внушаемости людей. За недолгое время газеты, радио и штатные брехуны способны черное представить белым, а еще через некоторое время — вообще зеленым. С настоящими мнемониками такие фокусы не проходят. Они помнят факты и специально тренируются в их анализе. Теперь прибавьте к этим возможностям развитую интуицию и сделайте следующий шаг: вообразите общество, в котором таких людей вдруг станет много.

Фу, устал. Рановато мне еще проповедовать — свежи еще раны. Уставший после ночного дежурства Вячеслав поднял на меня воспаленные от бессонницы глаза, криво ухмыльнулся и заметил:

— Пока ты не заговорил, я терялся в догадках, какому уроду пришла в голову мысль выстрелить в ребенка. Теперь искренне удивляюсь… — он вдруг скомкал фразу и замолк.

— Чему удивляетесь?

— Да малости использованного калибра!

— Поздно стрелять. Печати срезаны, бутылка разбита о камень. Джинн, протосковавший за зачарованным стеклом пару тысячелетий, дымком выполз на волю. Тряхнул плечами, осмотрелся, и теперь решает, с чего бы начать. То ли дворец построить, то ли кому в морду дать. Но обратно его уже не загонишь!

… Истинных хозяев мира знают немногие. О них не пишут в газетах, они не публикуют мемуаров и философских трактатов. Об их существовании можно только догадываться, сопоставляя известные факты. Только куда со всей этой логикой пойти! Правильно, по всем известному и почти непроходимому маршруту!

Президенты, Генеральные Секретари, короли и руководители транснациональных корпораций частенько совершают на первый взгляд, совершенно идиотские, самоубийственные действия.

Именно поэтому во все мире так модно кухонное обсуждение политики. Кухарки, плотники, токаря и педагоги увлеченно обсуждают, как бы они все устроили. По большей части, предлагаемые ими решения вполне разумны, даже если в ходе обсуждения собеседники успели прилично принять на грудь.

Налицо парадокс. С одной стороны, явно неразумные действия власти. С другой стороны явно правильное мнение подданных. Только парадокс этот — мнимый.

Чтобы прорваться во власть, человек должен продемонстрировать некоторые особые качества характера. А уж высшие посты — это область пространства, ограниченная, фигурально выражаясь, тремя кольцами минных полей и пулеметов. Кто попало, туда не прорвется. Так было, есть и будет. Во власти — не всегда самые умные, но и дураков там тоже нет. Более того, эти люди, в сравнению с теми, кто их обсуждает, значительно лучше приспособлены к жизни и чисто по-житейски мудрее. По большей части они абсолютно аморальны, но это — всего лишь профессиональная деформация. Важно отметить, что до вершин власти доходят лишь те, кто в самом начале карьеры был признан достаточно лояльным и управляемым.

Мы вынуждены сделать вывод: наивные кухонные мечтатели, удивляясь нелогичности и глупости власти, просто не имеют понятия о мотивах ее действий. Им неведома истинная картина мира. Они слепы, и таращатся в темноту.

… Здание в тихом центре в точности соответствовало скрытному характеру его хозяев. Несмотря на то, что к нему можно было проехать как минимум с четырех примыкающих улиц, ни с одной из них нельзя было видеть света из его окон. Безвестные строители идеально использовали рельеф местности.

Ни заблудившийся в месиве кривых переулков водитель, ни праздный гуляка не имели никаких шансов попасть к одному из входов этого образца архитектуры середины 19 века. Водитель, если бы он заехал не туда, просто уперся бы в закрытые ворота. Гуляка или исследователь московских улиц — в те же ворота, запертые двери или глухой забор. Большинству этого было достаточно. Тем, кто упорствовал, приходилось знакомиться с суровой охраной, что никому еще здоровья не добавляло. Участковые, коммунальные службы и прочий казенный народ обходили этот квартал стороной. Революция и война никак не отразились ни на доме, ни на благополучии его обитателей.

В одном из кабинетов шел интенсивный обмен мнениями. Как раз такой, когда приходишь со своим, а уходишь… Ну, вы знаете, как оно бывает.

— Итак, — хозяин кабинета встряхнул в воздухе тонкую папку брошюр, отпечатанных на газетной бумаге. — Что вы мне скажете по этому поводу?

— Аркадий Львович! — слегка подрагивающим голосом ответил подчиненный. — Виноваты, проморгали. А так — вполне заурядный случай. Дважды рожденный, который не стал таиться, а почему-то рывком полез искать себе беды. Уже нашел, кстати, лежит в хирургии с пулевым ранением и сотрясением мозга. Они ведь как обычно…

— И как же они обычно? — елейным тоном осведомились из-за массивного письменного стола.

Сжавшийся на краешке стула человек продолжил:

— Таятся они обычно. Потом — лотерея, на скачках играют, чужие стихи публикуют, чужие песни поют. Иногда пытаются проявить себя в науке или изобретательстве — примерно так. Коллектива вокруг них обычно не возникает, вреда особого они тоже не чинят. Заигрался — нейтрализуем по стандартной процедуре. Полезен — используем. А этот — с места в карьер! Ну, не ожидал же никто!

— Значит, говоришь, обыкновенный, как булыжник в мостовой, дважды рожденный?! — начал накаляться Аркадий Львович. — И как на грех, в аккурат в точку бифуркации?! Это, по твоему, что?

На стол с шелестящим звуком шлепнулась одна из брошюр. Вопрошаемый вздрогнул.

— Одна из версий «Риторики для Герения», адаптированная к современному восприятию, ничего нового.

— Так ты значит, уроки Гурджиева уже забыл? И читаешь по диагонали? Две минуты, и ты объясняешь, ЧТО это такое, или у нас возникает вопрос о чьей-то профпригодности!

В кабинете установилось тягостное молчание. Сжавшийся человек перелистывал страницы. Начальство было в чем-то право, но не до конца. Он умел читать. Глаза не скользили по строчкам, наоборот, взгляд застывал. Через пару секунд текст на обоих страницах усваивался, и отправлялся на анализ. Ровно через две минуты последовал вердикт:

— Это не «Риторика», это сплав считавшихся утерянными «Наставления Герению» и общеизвестного «Искусства оратора». Я не уверен, но судя по стилистике документа, обильно цитируется еще пара неизвестных мне источников. Разумеется, с поправкой на перевод и достаточно вольную интерпретацию исходных документов применительно к современной официально принятой фразеологии. Неизвестные мне источники явно старше и написаны не на латыни. Может, стоит произвести дополнительную экспертизу?

— Не стоит, считай, вывернулся. Но какая небрежность! Принять Воина за обыкновенного дважды рожденного.

— Виноват. Я искренне заблуждался. Считал, что это всего лишь теория. Ничем, кстати, до этого момента, не подтвержденная.

— Нет, уроки Гурджиева все-таки не пошли тебе на пользу. Подумай, когда и в каких случаях возможно, что реципиент не только сохраняет память прошлой жизни, но и еще способен зачерпнуть знаний из Колодца Душ?

— Однозначно, это не ритуал и не жертвоприношение. Остается только одно — хладнокровно организованная собственная гибель с полным уничтожением оболочки. Значит, были помощники.

— Или он ушел в пламя. Как вариант, качественно подорвался в большой компании. Но до этого он должен был каким-то образом встретить Проводника, пожелать, быть услышанным и принести кровавую жертву. Несоблюдение любого из условий — и ничего бы не было. Итак, кто перед нами?

— По принятой терминологии, Воин. Как по мне, чистая зверюга, аж мороз по коже! Которой либо помогли, либо повезло. Так сказать, вмешался один из демонов Максвелла. Их, конечно, быть не может, но все же…

— Когда обстоятельства нечистой силе благоприятствуют, я в нее верю, чего и тебе советую, — процитировал Горчакова хозяин кабинета. — А здесь явственно пахнет серой. Судя по количеству эйдетиков и интуитов, внезапно появившихся вокруг Семецкого, он просто инициирует людей! Возможно, что и не подозревая об этом.

— Какие будут распоряжения? Может, нулевой вариант?

— Наоборот, ты пылинки с него сдувать будешь! Если принять твое предложение, получится, что этот деятель окажется там, где мы предпринять ничего не сможем. Поступим по другому…

27 октября 1952 года, понедельник

Врачи констатируют — выздоравливаю. Испросил разрешение если не читать, то хотя бы слушать радио. Зав отделения пожал плечами, возвел очи горе, долго мялся, но все-таки разрешил. Уменьшили дозу успокоительных, и о чудо, голове еще больше полегчало. Пропало ощущение, что это котел, наполненный тяжелой влагой, болтающейся внутри при малейшем шевелении.

Сразу после обхода ко мне пришел Вячеслав. Заговорщицки улыбаясь, он положил на тумбочку стопку свежих газет. «Комсомолка», «Труд», «Известия». Положительно, где-то совсем близко перевернулся грузовик с печеньем!

— Доброе утро, — улыбнулся он.

— Доброе, — ответил я. — Что, через день на ремень?

— А что мне остается? — поинтересовался интерн. — Платят восемьсот рублей, а кушать хочется.

Просматриваю газеты. И почти сразу нахожу статьи о состоявшемся в Москве всесоюзном совещании младшего командного состава. Вождь и учитель почтил собравшихся своим присутствием, произнес совершенно дежурную речь и даже беседовал с молодыми офицерами. Скоро годовщина Революции, так что проходило это мероприятие под дежурным лозунгом «На страже завоеваний Октября!».

Но вот в чем загвоздка — раньше вождь мало общался с младшими командирами — по большей части его интересовали, как минимум, выпускники академий.

Так, повнимательнее, читаем «Труд». Точно. Есть! В коротенькой заметке сказано, что завтра и послезавтра пройдет всесоюзной слет ударников коммунистического труда. В коллективах уже выбрали лучших из числа рядовых работников, мастеров и бригадиров. Если вождь будет присутствовать и там, то… Но пока что подождем до завтра.

Веским подтверждением того, что врачи поверили в мое выздоровление, стал визит плотного cсредних лет мужичка с невыразительным, будто стертым лицом. О профессии посетителя гадать не стоило — из-под небрежно наброшенного халата торчали синие галифе, из кармана коих он вдруг достал огромное яблоко.

— Угощайся! — сказал он. — Меня зовут Валентин Михайлович.

И тут же хорошо отработанным движением махнул перед моим лицом красной книжечкой. Интересно, их специально учат так лихо предъявлять документы?

Приглядевшись, я заметил, насколько этот человек устал. И вовсе не стертое у него лицо, просто умотался он. Глаза добрые, от наружных углов век разбегаются морщинки.

Валентин Михайлович оказался прекрасным собеседником. Не давил, спрашивал исключительно по делу, быстро писал. И, что приятнее всего, стремительно откланялся.

Неловко ставя левой рукой на указанном месте закорючку, символизирующую подпись, я поинтересовался:

— Какое значение могут иметь показания несовершеннолетнего?

— Ты свидетель и потерпевший. А свидетель — это тот, кто может что-то показать по делу. Вне зависимости от возраста.

Снова забежал Вячеслав. Утащил газеты. И вернулся поболтать.

— Юр, — начал он. — Ты про заваленных камнями греках рассказывал. Я пришел домой, попытался лечь спать. Ну, ты не знаешь еще, но если сутки не поспишь, сразу заснуть не удается.

— И при чем тут греки?

— Да не про греков речь. Оказывается, я тоже помню, где кто лег.

— Ничего не понял!

— В общем, дело было в 42 году. Мне — четырнадцать лет. Здоровый уже парень, в принципе. Отец меня и пристроил на Придачу. На угольный склад. Официально или нет, просто не знаю. Денег не платили, но зато подкармливали. И нет-нет, да разрешали угля домой взять.

— Придача, это где?

— Воронеж, левый берег, недалеко от авиазавода. Немцы туда не дошли, линия фронта по реке проходила. Но бомбили часто. В общем, не перебивай, сейчас расскажу.

Я в тот день домой пораньше отпросился, и уже уходил. Но начался налет. Визг, вой, грохот. Но любопытно, смотрю. Даже не думал, что голову лучше не поднимать. И вижу, стену склада и бытовку, откуда я только что ушел, рвет в клочья. И тут — второй взрыв, прямо в облаке разлетевшегося в разные стороны угля. Наверное, что-то тяжелое сбросили, первый взрыв намного слабее был. Там, где только что был склад, встало облако желто-оранжевого пламени. В общем, такой был взрыв, что даже тел не нашли, так, кусочки.

— Страшно было?

— Не то слово. Стыдно вспомнить. Но я о другом хотел сказать. Понимаешь, оказывается, что я не хуже того грека вспомнил всю бригаду. Дядю Колю, дяду Вову, Николай Петровича — да всех! — его голос сорвался. — В деталях могу рассказать, где кто сидел, как выглядел, во что был одет. Я ж с обеда уходил, мужики еще на работу не встали, сидели, перекуривали. А потом я долго мечтал, чтобы такое же облако над всей Германией встало. И выжгло там всех, как клопов!

Я слегка подтолкнул собеседника.

— Долго мечтал?

— Долго. А вчера вдруг понял, что это было. Не было там никакой особо мощной бомбы. Бомба была обычная. То адское пламя — всего лишь от угольной пыли и кислорода. Получилось что-то типа оксиликвитов, о которых нам рассказывали и на химии, и на военной кафедре. Огромная поверхность горения, и никакой мистики. Та же взрывчатка. Топливо — почти чистый углерод, а окислитель — вот он, мы им дышим.

— Так выходит, в оксиликвитах особого смысла нет? Можно сделать проще?

— Ну да, получается, — пробормотал представитель самой мирной профессии. Создать облако и поджечь его. Только вот с углем будет неудобно.

— Похоже, ты неплохо знаешь химию, — польстил я собеседнику.

— Увлекался! — ответил он.

Некоторое время мы молчали. Затем Вячеслав, медленно подбирая слова, выдал:

— Значит так. Лучше всего будет расширяться сжиженный газ. Он и так стремится это сделать. Скажем, пусть это будет метан…

— Слишком высоко давление в баллоне. Боеприпасы будет сложно хранить.

— Тогда окись этилена, пропан.

Последний вопрос. Дальше он сам.

— Усилить действие взрыва можно?

— Почему нет? Слегка загустить и добавить, к примеру окись железа, она дешевая. Нет, пожалуй все же лучше алюминий или магний. Окиси нам не нужны.

— А теперь пиши заявку на патент! И никому ее не показывай. Только что ты придумал воистину страшное оружие! Его будут применять широко, оно дешево. Конечно есть ограничения — дождь, снег, ветреная погода. Но оно способно выкурить любого противника из щелей, окопов, подвалов, горных ущелий и даже городов.

— Понял, аэрозольное облако способно затечь куда угодно! — радостно подхватил мои слова Вячеслав, вытащил из кармана блокнот, сделанный из обрезка общей тетради, и начал писать.

— Как видишь, мечты сбываются, первый шаг ты уже сделал.

Похоже, молодой интерн, забил на дежурство. Он сбегал в ординаторскую, принес бумагу и ручку, и мы продолжили. Периодически его дергали к больным, и он выходил. Потом возвращался, и продолжал. К вечеру удалось составить черновик патентной заявки. Успели слегка проработать математику процесса. Отдельно оговорили применение термобарических боеприпасов при разминировании, застолбили вязкие смеси на основе окиси этилена с заполнителями, аналогичными бутадиен — стирольным каучукам. В качестве основного заполнителя сошлись на обыкновенном алюминии.

Куда только делся вечно задерганный и усталый интерн? В нем почти ничего не напоминало о мальчишке, бессильно лежавшего под бомбежкой в сухом бурьяне. Мальчик вырос и, как вдруг оказалось, ничего не забыл. Теперь он знал, как предъявить счета к оплате. Оставалось только решить — кому.

Глазами интерна Ледовского на мир глядел Демон Войны. А лопнувшие капиллярные сосудики в белках глаз уже не казались следствием бесконечной череды дежурств — в них отражалось ревущее пламя будущих пожаров.

29 октября 1952 года, среда

… Строительная бытовка на пустыре, продуваемом всеми ветрами. Под потолком плавают сизые клубы табачного дыма. Малиновым огнем светит намотанная на асбестовую трубу спираль самодельного обогревателя. Душновато, устоявшийся запах несвежей одежды, и влажного дерева. Перекур закончен, но никто не расходится. Сосредоточенное молчание бригады прерывает Веня Звягинцев, худенький и остролицый ученик штукатура:

— Петр Иванович, а что теперь будет? Как товарищ Сталин закончил выступать, так по радио — только военные песни и марши крутят. Ни новостей, ничего. Из парткома никого не было, а раньше-то как вождь чего скажет, бегом летели растолковывать.

Бригадир неспешно и основательно, аж с прокрутом, затушил окурок в самодельной пепельнице, уперся ладонями в колени, встал, и ни на кого не глядя, буркнул:

— Хорош ночевать, мужики. Что б там ни было, план никто не отменит. А тебе, Веня, я вот что скажу — слушай радио.

Как раз в этот момент крутили «Священную войну», и речь неоднократно битого жизнью бригадира наложилась на слова: «Отродью человечества сколотим крепкий гроб».

Не говоря более ни слова, Петр Иванович повернулся и толкнул дверь. Работу действительно никто не отменял.

Вопрос о том, как следует понимать сказанное Вождем и Учителем интересовал не только ученика штукатура Веню. Над ним ломали головы миллионы людей, не в силах поверить, что сказанное Сталиным — действительно сбудется.

…- Да вы закусывайте, закусывайте, Лев Николаевич, а ты уже восьмая рюмка без закуски, — говорил своему шефу секретарь-референт за столиком «Метрополя». — Даст Бог, образуется. Вот бутербродики, икорка. Не то переживали!

Собеседник перевел на него залитые водкой глаза и раздраженно осведомился:

— Что, уже рюмки считать начал?!

— Да никоим образом. Только погрузнели вы за последние годы сильно. Один я вас до квартиры не дотащу. Может урон репутации получиться! Опять же, супруга ваша…

Двойной подбородок и обвисшие щеки Льва Николаевича пришли в движение. Поперхнувшись, он произнес, отсекая слова кивками головы:

— Ты. Не. Понял. Ничего. Это — не конец карьеры сотен людей из высших эшелонов власти. Это — смерть. Так что не хер тут рюмки считать!

— Не сгущайте краски, Лев Николаевич, — осмелился возразить молодой человек. Мы живы, все остальное образуется. В конце концов, чистки пережили, войну переждали, сберегли и приумножили, так сказать. Что-нибудь придумаем, в конце концов, и он не вечен.

Лев Николаевич пару мгновений покачался на стуле. Затем рука вдруг вытянулась, и ловко опрокинула в широко раскрытый рот рюмку, заблаговременно налитую услужливым халдеем. Выдохнув, смахнул набежавшую на глаза слезу. Вновь проигнорировав закуску, он неожиданно трезвым голосом произнес:

— Вот потому-то ты секретарь, и боле звать тебя никак. А я — вижу! Ты говоришь, он не вечен. А я заявляю — он уже там! Чтобы стать бессмертным, надо либо правильно умереть, либо ярко прожить. Не каждый сможет! А наивный мечтатель Сосо — смог. Теперь память о нем будут хранить десятки поколений. И оболгать ее уже ни у кого не получится.

То, на что ты так неуклюже намекал, сделать никто решится, да и смысла в этом не стало! Разве что, кто-то решит сделать его святым великомучеником, но как раз это никому и не нужно. Он уже не при делах, он свое дело сделал… Ладно, чего уж там, домой пошли…

…В далеком южном городе на ту же тему говорили два пожилых человека, послушав которых, ни у кого бы не возникло вопросов об их национальности.

— Я таки вот что вам скажу, Абрам, и вы со мной обязательно согласитесь. Никого нельзя загонять в угол долго и методично. И уж тем более это нельзя делать с такими людьми. А что они? Они делали это долго и изобретательно!

— Таки да, Яков, могут быть неожиданности. И бывают! Особенно, если делать кого-то болваном, и пробовать иметь свой маленький гешефт от чужого имени. А что, в коммерции такое не редкость!

— Вот они и нарвались! Это ведь совсем не коммерция! А все почему? Эти поцы даже не подумали, что наш Иосиф не всю жизнь подписывал бумаги.

— Ты сказал наш? Первый раз от тебя такое слышу!

— Наш, дорогой мой, наш! Для каждого, независимо от национальности — наш! И ты не ослышался, — говоривший достал из бокового кармана пару густо исписанных стенографическими символами листков и слегка встряхнул ими в воздухе. — Идочка записала, пока я глазами хлопал. Таки я их перечитал трижды, и вот шо понял…

Отдаленный гарнизон. Ротная канцелярия. Печатая шаг, к столу, за которым сидит пожилой старшина-сверхсрочник, подходит молоденький солдатик.

Старшина Калиткин поднимает глаза от вороха ведомостей.

— Что за хождения после отбоя?!

— Разрешите обратиться с вопросом, товарищ старшина, а то заснуть не могу!

— Обращайтесь.

— Как он решился? Враги народа могли отключить радио!

— Глупый ты, Петренко! Отец наш вышел к своему народу. Это просто. А не отключили его от связи, потому что после первых фраз все ясно было: кто решится, тот всем нам враг.

Иди спать, завтра на склады столько народу придет — протолкнуться негде будет.

Понятно, где…

— Нет, Вячеслав Михайлович! В ваши игры я более не играю!

И смачный хлопок резко захлопнутой двери.

… Разговор под стук колес. Купе поезда?2 «Москва — Владивосток». Приглушенный свет, на столике два стакана чая в устойчивых железнодорожных подстаканниках и нехитрая снедь, купленная на вокзале.

— Давай спать, Игорь, ты что, в Москве не наговорился?

— Заснешь тут, как же. Ты сам-то представляешь, что теперь будет!

— Я ему верю. Правильно все будет. Ленина я читал, тот тоже был уверен, что государство будет отмирать. И партия — это только часть общества!

— Ленин не утверждал, что это будет, начиная с завтрашнего дня. Сначала, говорил он, построим коммунизм, а потом, потихоньку… А Сталин сказал, что вот сейчас и начнем. Как бы не вышло чего!

— Утомил ты меня, Костя. Все будет правильно. Про отмену налогов слышал?

— Так вместо них — взнос! То же самое, в принципе.

— Далеко не так! Но это тебе сразу не объяснишь. В общем, давай спать, глаза слипаются. А если беспокоишься, что выйти может криво, так тебе оружие дали. И не только тебе. Мне тоже. Завтра народ на склады придет. Фронтовикам — бесплатно, остальным — за деньги. Считай так — нужен обществу порядок, оно его и установит.

— А как кто по-пьяни, да в соседа?

— Обнажил ствол — стал мишенью. Когда у народа оружие, — при этих словах Игорь довольно покосился под подушку, — не забалуешь! Уроды быстро кончатся. Помнишь, как нам прямо в перерыве оружие раздали, и мы вернулись в зал. Кто-нибудь смог бы выстрелить в него? Возможность — то была!

— Да нет, кто б дал! Да я бы такого первый!

— Ну вот, сам себе и ответил, — сонно пробормотал Игорь, натягивая на себя одеяло.

Вечер 29-го — 30-е октября 1952 года

Старуха с косой подошла совсем близко. Он остро ощущал ее присутствие. Дальнейшее было вопросом времени. Может быть, минут, может — часов, в лучшем случае — дней. И то, если с ним захотят говорить. Но инстинкт гнал его в лабиринт арбатских переулков. Прочь от зеленого купола дома Второва, завершающего перспективу Каменной Слободы. От знаменитой полуротонды, от специально пристроенного концертного зала, где когда-то дирижировал Сергей Прокофьев и весело танцевали гости.

Побега на рывок не вышло. Все теперь в прошлом — и власть, и афинские ночи.

Живой труп двигался в неровном, рваном ритме, оскальзываясь, наступая лакированными туфлями в грязь и небрежно разбрызгивая лужи. На некогда благообразном, холеном лице, украшенном профессорской бородкой-клинышком застыла странная гримаса, причудливое сочетание ненависти, страха и отчаяния.

Все усилия оказались тщетны. Те, кто обещал и гарантировал, брезгливо отвернулись. Он стал для них отработанным материалом. Даже дверей не открыли! Лишь охранник, уютно устроившийся в будке, сказал, будто сплюнул:

— Велено передать, что в этом доме Ваше присутствие нежелательно.

Милиционер, стоявший рядом, просто отвернулся. От него! Который еще вчера мог его в порошок стереть! Вот именно, что вчера…

На мгновение остановившись, бывший человек достал из внутреннего пиджака серебряную фляжку и сделал пару щедрых глотков. Привычно обожгло пищевод. Скоро в теле появится приятное тепло, станет немного легче. Он давно и прочно привык к большим дозам алкоголя, поэтому выпитое взбодрило лишь самую малость.

Встряхнув опустевшую флягу, убедился, что на добавку рассчитывать не стоит. Потом зачем-то попробовал засунуть ее в туго набитый портфель. Не получилось. Опять не получилось!

Нервы не выдержали. Коротко размахнувшись, он попытался швырнуть портфель со всем его содержимым прямо на дорогу. Но руку перехватили, в лицо ударил свет. Слабенькая лампочка карманного фонарика показалась прожектором летящего по рельсам паровоза.

— А вот этого делать не стоит, Николай Александрович, — спокойно произнес человек, материализовавшийся из промозглых осенних сумерек.

— Товарищ Павел?! Павел Анатольевич?

— Да какой я тебе, сука, товарищ! В машину его!

Так завершилась карьера бывшего 1-го заместителя Председателя Совета Министров, куратора органов госбезопасности, члена Бюро Президиума ЦК и прочая Николая Булганина. Далее все пошло по стандартной процедуре.

Многоходовая комбинация, задуманная за океаном, с треском рухнула. Теперь не будет ни волны антисемитизма, ни дела врачей, ни Мингрельского погрома, ни траурного марта.

…Сначала ему не удалось связаться с собственным заместителем. При этом, никто из подчиненных не мог толком объяснить, куда это вдруг подевался Василий Степанович Рясный. Дозвониться до Булганина также не удалось. Даже Никита был не в курсе, куда запропастился его сосед.

Попытка что-нибудь узнать о происходящем от Эллы тоже не увенчалась успехом. Она просто бросила трубку. Перезванивать он не стал — все равно бесполезно.

Через пару часов пришли известия, расставившие все по своим местам. Ребята Маленкова, главное управление специальной службы при ЦК, наведались в Варсонофьевский переулок и изъяли из лаборатории ядов Сергея Ивановича /Огольцова/ и Григория Моисеевича /Майрановского/. И заодно, заветный конверт из сейфа.

Вы думаете, всесильному министру об этом доложили подчиненные? Да как бы ни так! Он для них был всего лишь надзирателем от ЦК. Позвонила жена и срывающимся голосом попросила включить радио. Оказалось, что Майрановский дает показания прямо в эфир.

Сжав кулаки, Семен Денисович начал метаться по кабинету. Возбуждение, охватившее его, требовало хоть какой-то разрядки.

— С-суки, — выдохнул он сквозь зубы.

Тем временем, Майрановский говорил, говорил, говорил.

— Основным мотивом моей преступной деятельности была алчность. Определенно судить о мотивах остальных заговорщиков не берусь, но полагаю, что ими двигало обыкновенное властолюбие.

Слишком многим в партийном руководстве не нравилась политика Сталина, направленная на поэтапную передачу власти от партийных органов — советским. Аппарат был недоволен планируемым сокращением затрат на его содержание, отменой денежных выдач в «конвертах» и тому подобными действиями вождя.

Было принято решение вытеснить из ближнего круга Сталина лично преданных ему людей, не останавливаясь ни перед их дискредитацией, ни перед физическим уничтожением.

Мы давали им яды через пищу, различные напитки, вводили при помощи уколов шприцом, тростью, ручкой и других специально приспособленных колющих предметов. Также вводились яды через кожу, обрызгивая и поливая ее.

На наших жертвах опробовались новые вещества как снотворного, так и смертельного действия. Мне была дана установка, что следует искать пути введения ядов через вдыхаемый воздух. Большую помощь в нашей работе оказывало посольство Соединенных Штатов Америки.

В частности, чтобы отравление Сталина прошло незамеченным, планировалось использовать антикоагулянт варфарин. Этот препарат предложил применить Этингер. Тогда следы отравления, говорил он, обнаружить не сможет никто. Ничего подобного у нас не выпускается, но Огольцов обеспечил. Как он обмолвился, его предоставили американцы. Конкретно, сотрудник посольства Гаррисон Солсберри.

— О ком из заговорщиков Вам известно?

— Насколько я понимаю, возглавлял заговор Булганин. Активными участниками, о которых мне известно, были Хрущев, Игнатьев, Этингер, Огольцов, Элла Каганович.

У Хрущева расстреляли сына, Булганин не справлялся с работой, но хотел власти. О мотивах остальных мне ничего не известно.

Поймите, я был очень занят в лаборатории!..

Теперь, стоя перед лицом народа, который я предал, мне остается только покаяться и честно сотрудничать со следствием. Я понимаю, что снисхождения не заслуживаю, но все же надеюсь на него. Я обращаюсь к великодушию русского народа, пожалуйста, сохраните мне жизнь!

…Представитель ЦК в министерстве государственной безопасности и член Президиума Семен Денисович Игнатьев, никуда бегать не стал.

Некоторое время он бездумно перебирал бумаги, пытаясь сосредоточиться на какой-то очень важной, но постоянно ускользающей мысли. В голову лезли сентиментальные сопли о семье, родне, детях.

— Нет, это дьявол! — подумал он. — Мы же уже его, как волка, со всех сторон обложили! А тут он вдруг обращается к народу, уходит за флажки и становится недосягаем.

В дверь постучали. Сначала вежливо, потом, не дождавшись ответа, ударили прикладом.

Не дожидаясь пока упадет дверь, Игнатьев быстро вытащил из верхнего ящика письменного стола новенький пистолет Макарова, и секунду поколебавшись, приставил ствол к виску.

— Кто же мне говорил, что в таких случаях флотские офицеры стреляли в рот, предварительно заполнив ствол соленой морской водицей? — мелькнула совершенно неуместная в данном случае мысль.

С треском лопнула доска. В пролом тотчас же просунулась рука, и принялась деловито нашаривать замок. Судя по уверенности, с которой производились эти действия, товарищ явно знал, где и что искать.

— А вот хрен вам! — решил Семен Денисович, и нажал на спуск.

30 октября 1952 года, вечер

Исполняющий обязанности посла, или, проще говоря, Charge d'Affaires Яков Бим обреченно забился в кресло.

— Будь проклята эта трижды fucked страна с ее трижды fucked непредсказуемыми лидерами! Они стократ хуже индейцев маори, глушивших своими дубинами англичан, несших свет цивилизации!

Стоило его учителю, Джорджу Кеннану, сказать в Берлине всего-то пару слов о необходимости сдерживания дикарей, что вообще-то понятно и даже оправданно, как его объявили «persona non grata»! И эти недолюди даже не дали почтенному представителю WASP забрать из Москвы семью! Просто выкинули, как грязную тряпку. Потому — нет им прощения!

Но пустить того идиота в резиденцию было просто неразумно. Тем более, идиот — проиграл. Слушая речь Сталина, приходилось вспоминать намертво врезавшиеся в память строки этого их поэта. Как его… Ага, Блока. Да, те самые, о мясе белых братьев…

Бим понимал, что Булганина, приходившего вчера за спасением, спасти не удастся. Эти fucked Russians все равно выковырнут его из посольства, не обращая внимания ни на какие нормы международного права. Короче, пустишь урода в дом — местные спалят всех!

У них теперь вооружен каждый первый! И он удивлен, что двум русским polismen у ограды удается сдерживать натиск многотысячной вооруженной толпы. Которая вот-вот сомнет вдруг ставший хрупким высокий забор, и вторгнется в резиденцию. Не иначе, эти polismen просто волшебники…

Говорят, что в этой стране происходят просто жуткие, с точки зрения цивилизованного англосакса, вещи. Добропорядочный протестант от такого вообще отведет глаза!

Общество всерьез восприняло тезис этого демона из Грузии, что человека нельзя унижать неволей. Может отработать ущерб, пусть живет. Не может — должен умереть. Может он действительно из древнего рода Сассанидов, и выбор псевдонима был вовсе не случаен? Или он — левит? Из тех, кого не обрезают?

Кто бы ответил… Только никто не ответит. Сами не знают, кто их царь. И взять с них нечего — дикари!

Нет, положительно, и чувство меры у них отсутствует напрочь!

Любой цивилизованный человек, в здравом уме и твердой памяти, не способен оспорить претензии к этим дикарям, накопившиеся у цивилизованного сообщества! У людей, единственно достойных войти в прекрасное завтра!

Только, судя по звукам на улице, им на это абсолютно наплевать.

Превосходный шотландский виски, ароматизированный горелым торфом до состояния дезодоранта, комом стал в горле.

Кинув взгляд в полуциркульные окна, скопированные с особняка Гагариных, Бим погрустнел. Никакого погрома не намечалось, будто бы дикари думали о реакции цивилизованных стран на свои действия.

Никто не собирался валять ворота и выдирать из нежных розовых ушек распутных секретарш золотые сережки. Все было намного страшнее.

Русские «grazdane» повели себя вполне цивилизованно. Они отрядили представителей, которые жестко потребовали:

— Все документы, касающиеся сотрудничества посольства и наших внутренних изменников — на стол!

Что поделать, пришлось отдать. В глазах пришедших явственно читались образы поднятых на копья голов, ножа в брюшной полости, заостренного кола в анальном отверстии. Было страшно. Он отдал все. Только ради того, чтобы эти страшные люди, наконец, ушли! Только для блага!

Судорожные, злые мысли покатились своей чередой.

— Polismen однозначно не смогут удержать толпу у ворот. И его жизнь, такая прекрасная и столь ценная для мира, вдруг прервется. С ним исчезнет мир! А этого допустить никак нельзя!

В конце концов, в туристических путеводителях составители прямо советуют отдать грабителю все, что он попросит — жизнь ценнее.

Правда, в «New York Times» однажды писали, что пожилой русский бухгалтер из делегации Внешторга, поняв, что требуют от него обдолбанные ниггеры, просто разогнал их при помощи металлической урны. Статья особого доверия не вызвала, поскольку там писали, что пожилой бухгалтер вырвал из бетона пару толстых анкерных болтов. Но автор особо подчеркивал, что этот толстенький лысый человек впал в боевой транс, что по слухам, умели только викинги. Или русские, даже если они башкиры, так их!

А я не викинг, да и никогда не стремился им быть! Поэтому я пойду и просто отдам им все, что они просят! Страшно же, в конце-то концов!

Нет, я не переоценил способности дикарей, из которых едва ли каждый десятый способен читать на языке Шекспира. Но такие были, есть и будут, поэтому шансы подсунуть закупочные ведомости вместо агентурных досье, отсутствовали напрочь.

Получасом позже.

— Странно, чего они так возмутились? — подумал Яков, когда жуткий стресс, вызванный посещением резиденции лучшими представителями местного этноса, прошел.

Мы же имели полное право предъявить им… претензии по нескольким пунктам:

Во-первых, их экономика стала слишком быстро обгонять нашу. Еще десять лет, и что прикажете с этим делать? Мы же рассчитали, что если темпы роста большевикам удастся сохранить, то к 1970 году советский объем производства в 3–4 раза превзойдет американский. То же самое произойдет и с потреблением.

Во-вторых, в 1950-52 годах Сталин предпринял меры по переводу рубля на золотое содержание и созданию недолларовой зоны торговли. Торговля — и без нашего доллара! Вы можете представить себе что-нибудь более абсурдное?

В-третьих, Сталин стал требовать назад залоговое золото, которое было присвоено после 1914 года Англией и Францией. Вдумайтесь, этот варвар посягнул на наш доллар! Просто так отдать 214 тонн золота и проценты за просрочку — это немыслимо!

Опять же, корейская проблема. И весь этот клубок противоречий приходится распутывать нам! Что ж они обижаются!?

Некоторые подумали: эта система работает только под Сталиным, возможно — Берией. Значит, обоих следует уничтожить. Мы взяли на вооружение принцип, выдвинутый великим Клаузевицем, безотносительно к тому, что немцев в итоге всегда били: «Россия — не такая страна, которую можно действительно завоевать, то есть оккупировать. Такая страна может быть побеждена лишь внутренней слабостью и действием внутренних раздоров».

А что, мы и ведем себя вполне по-добрососедски! В конце концов, поставляя летчикам и шоферам кожаные куртки по лендлизу, мы даже не стали ничем их заражать, хотя и могли. Дикие варвары должны были быть навеки благодарны нам за проявленный гуманизм! Между прочим, тушенку и яичный порошок тоже можно было…

Но что я вижу? Никаких признаков благодарности, скорее даже наоборот. А ведь то, что мы делаем — всего лишь вынужденные деловые меры. И ничего личного!

От напряженной мыслительной деятельности Якова отвлек секретарь.

— Что еще там? — усталым голосом поинтересовался исполняющий обязанности.

— Сэр, Вас просят подойти к телефону. Secretary of State.

Что ж, пришлось идти. И первые слова, которые он услышал, были:

— You stupid, ignorant fucked bustard, son of a bitch…

30 октября, продолжение.

…Небольшая деревня, прилепившаяся почти на краю обрыва. Внизу — отблескивает тысячами зеркал водная гладь пресноводного лимана. Баклан, тяжело махая крыльями летит к высохшему дереву на границе камыша. В таких местах любили основывать поселения еще древние греки.

К местной учительнице в гости пожаловал сам председатель колхоза.

— Ну, тетя Поля, кажи нам свою чудную кормовую машину, — с сочным малороссийским акцентом произнес Сергей Ефименко, коренастый и еще нестарый мужчина, донашивающий выданное в армии обмундирование. Только теперь на нем нет погон.

— Да какая там машина! Смотри Сережа, все просто, — отвечает тетя Поля. Вот рамки, вот на них рассыпано проращиваемое зерно. Насоса пока нет, но племянник скоро привезет, а пока внучка поливает. С килограмма зерна — 5 или 6 килограммов корма. Хочешь, покажу как телята за месяц подросли?

— Да что там смотреть, все уши уже продолбали! А это что плавает?

— Это салатик растет. Ему много воздуха не надо. Теперь каждый день — свеженькая зелень!

— А по стенкам что?

— В лотках, что ли? Там у нас помидорчики. Пока мало, себе да родне. Мы пока что питательный раствор ручным насосом два раза в сутки прокачиваем, да и протопить большую теплицу сложно. Но образуется. Уже заливаем на огороде ванны, чтобы к теплу все готово было.

— На какие шиши строишь, а Полина?

— Кооператив материл и семена дает, потом продукцией рассчитаюсь. С моих доходов, сам знаешь, не разбежишься. А пока пошли, покажу как оно устроено.

— А пошли!

Примерно через полчаса.

— Агронома к тебе пришлю. Пусть учится, в колхозе нам такое край как надо!

… Москва, добротный дом послевоенной постройки.

Ласковое шуршание струи пара из здоровенного чайника. Хала. Сладости. Бутылка коньяка.

— Борух, и как нам с этим жить?

— А ты думал, что все продлится вечно?

На столе лежит напечатанная на газетной бумаге брошюра с непритязательным названием «Как учиться». Рядом — вазочка с печеньем, мед, орехи, варенье. Невинное вечернее чаепитие.

— Ты же теперь предпочитаешь русское имя Игорь? Так вот, Игорь, послушай своего старого учителя. Здесь, — кончик чайной ложки уперся в брошюру, — не содержится ничего такого, чего бы ты не знал. Просто наш небольшой гешефт по оказанию населению образовательных услуг, накрылся медным тазом.

— Да какое он имел право…

— Я не буду называть тебя эпитетами, которые ты заслужил в полной мере. Ты мой ученик. Но о каком праве ты говоришь? Ты же видишь, текст составлен как минимум, тремя-четырьмя людьми. Он не имеет к этому отношения, мы вообще его не интересуем. Это учитель, и каждый рад записать хоть пару слов из откровений, коснувшихся их слуха.

— Это не учитель, Борух, это мерзкий маленький наглец, сыплющий под ноги гоев бесценные сокровища!

— Не стоит брызгать слюной, мой недалекий ученик. Лучше подумай о том, чем займешься в будущем. Лично я приду к его ученикам и попробую научиться новому.

— Он лишает меня хлеба! Я, да его..!

— Ты зарабатывал хлеб, заставляя гоев за три-четыре месяца выучить то, что они не смогли усвоить за предшествующие встрече с тобой годы. Физика, математика, химия, немецкий, английский, история и литература — только плати, и поступишь куда угодно.

Передо мной сидит всего лишь репетитор. Скажи, Игорь, а ты сам-то умен?

— Я чту мудрых и сведущ в Законе!

— Значит, считаешь себя умным… Тогда пойми, ты всего лишь сведущ, а он творит его! На наших глазах, здесь и сейчас! И потому твои терзания бессмысленны.

— Я подожду, и тогда…

— Что тогда?

— Я…

— Ты ничего не станешь делать. Хотя бы потому, что понимаешь больше, чем говорится.

— Борух, неужели это один из тех цадиков, на которых держится мир?!

— Возможно. Они приходят в мир незваные, их не любит никто, но без них все давно бы стало зловонной помойкой. Цадики, говоришь…

— Каковы они?

— Знаю лишь одно — они всегда разные. И никогда ни один из них не соответствовал людским ожиданиям. Ждали святого — приходил распутник и весельчак. Ждали аскета — получали бабника и пьяницу.

Что интересно, ходоков и бражников почему-то никто не ждал. Возможно, тогда хоть один из цадиков выглядел бы как классический святой!

Никто не знает, каковы они на самом деле, в чем состоит их предназначение. Что и как они делают, к чему стремятся…

Этот — походя ударил по нам. Но ты же не станешь обижаться на ветер, который вдруг вырвал из твоих слабых рук воздушного змея?

— Не стану, глупо.

— Ну вот, ученик мой, пренебрегающий своим истинным именем ради пятой графы, ты понял, не нам лезть в дела титанов. Он всего лишь показал людям краешек того, что мы таили столетиями. Но, зарабатывая на невежестве, имели ли мы на это право?!

— Простите, учитель.

— Я понимаю тебя. У всех нас есть дети, жены и старики, которых не накормить словами. Но, согласись, есть что-то грязное, неправильное в том, что избранный народ веками сохранял монополию на быстрое осмысление. Теперь ей пришел конец, и нам придется это принять.

— Вы учили меня терпению.

— «Четыре великих мудреца вышли в пардес: один из них, Бен-Азай бросил взгляд — и тут же умер. Бен-Зома вышел оттуда, помутившись разумом. Элиша бен Авуя стал вероотступником. И только раби Акива вышел таким же спокойным и просветленным, каким туда вошел».

— Вы уверены?!

…Город у моря.

Фарта вдруг не стало. Чуть не взяли за руку в трамвае-пятерочке, на котором лопоухие курортники разъезжались по санаториям. На вокзале тоже голяк. Мельком подумалось, что знакомых деловых, сутками отиравшихся между залом ожидания, кассами и буфетом, что-то не видно.

Расстроившись, он решил попытать счастья на Привозе. Там, в гаме, криках и толкотне, всегда найдется возможность подрезать сумочку или вытащить кошелек.

Но и там не повезло. Он уже зажал в кулаке дешевенький, из красного кожзаменителя, кошелек в форме сердечка, но руку из кошелки вытащить не получилось. Крепко перехватив его запястье, проклятая тетка набирала в рот воздух, чтобы через мгновение разразиться криком.

Этого допускать было никак нельзя. Согнув левую ногу в колене, Брыч потянул из сапога заточку. Один тычок, и она уймется. Так учил дядька Игнат. А он ужом скользнет в вечную рыночную толчею, и ищи ветра в поле!

И опять ничего не вышло. В голове будто взорвался праздничный фейерверк, и неудачливый воришка обвис в крепких руках, не давших ему упасть в жидкую, растоптанную тысячами ног, рыночную грязь.

Не обращая на Колю особого внимания, один из мужчин в пару фраз закончил разговор, начатый незадолго перед происшествием:

— Нам дали — мы обязаны. Так оно всегда. Оружие теперь у опчества, кто ж теперь мимо безобразия пройдет? Не по совести это!

К официальным властям теперь обращались только в сложных случаях. Когда действительно надо было разобраться, поломать голову. Когда все было ясно, решали на месте.

— Ты, мил человек, что ж к несчастной тетке в карман залез? — спросили Колю Брыча. — У нее же дети! Мал-мала меньше! А заточка в сапожке, опять же — зачем тебе она?

Малолетний карманник и, по совместительству, начинающий налетчик, неразборчиво мычал, отчаянно выдираясь из рук удерживающих его мужчин.

Слегка выкрутившись, но не ослабив захват полностью, он с ненавистью проорал:

— Волки позорные, ненавижу! Да вас дядька Игнат на полосы!..

— Ясно, — с грустью ответили ему.

Мужики, более не интересуясь мнением трупа, для очистки совести задали вопрос:

— Слышь, старшой, что с этим? Уж больно молод!

— В расход, толку не будет, — прозвучал ответ.

Тяжело вздохнув, они отвели Брыча к забетонированной площадке с мусорными баками. По неистребимой крестьянской привычке экономить, цирка устраивать не стали. Просто стрельнули в ухо, как поросенку. И кинули в кучу, где уже остывало с десяток деловых, и дядька Игнат, которым Коля так неудачно пытался пугать людей.

31 октября 1952 года

Выдержки из радиограммы, адресованной в Мюнхенский разведцентр:

«… Таким образом, задача самообеспечения боевых групп становится невыполнима. Советы раздали оружие лояльному им населению, и это существенно осложнило наше положение. Теперь нам мстят за акции устрашения, проведенные в период 1941-51 годов.

…Местными жителями уничтожено 12 подпольных групп, принимавших совместно с криминальными элементами участие в вооруженных нападениях с целью добыть денег на нужды организации…

Тарас».

… Ростов.

Старшина милиции устало успокаивает экзальтированную дамочку. Дамочка всхлипывает и растирает косметику по щекам грязным платочком, отчего ее лицо кажется не огорченным, а смешным.

— Да нет, Вам как раз ничего и не грозит. Нет, это не опасно. Великое дело — бандита с ножом пристрелили! А не доставай, не грози, не грабь, вот и жив останешься! Оружия, в конце концов, раздали не так много. Да сами спросите, на сколько лет вперед граждане на складах записываются! Заводы в три смены работают, но всем даже за деньги не хватает!

Поэтому раздали в первую очередь самым проверенным — фронтовикам. Вы же никогда не боялись советского солдата, так что из того, что на нем теперь нет формы? Он как советским солдатом был, так и будет им до смерти.

— Хорошо, а закон такой где, людей стрелять без суда и следствия? У меня, знаете ли, муж юрист, и он не понимает, как квалифицировать массовый отстрел бандитов, — еще раз для порядка всхлипнув, поинтересовалась дама.

— Просто. Человек с оружием не может равнодушно пройти мимо тех, кому угрожает кто-нибудь вроде встреченного вами подонка. Это называется «оставление в опасности». Пройдет мимо, значит, оружия недостоин. Ваша братия потом все напишет как надо, а пока и так обойдемся, революционной сознательностью!

— А как же решить, достоин ли человек смерти, или его можно еще перевоспитать?!

— Вечно вы, интеллигенты, все запутаете… Достоин, недостоин. Еще про слезу ребенка мне тут скажите! Вас же, между прочим, чуть не подрезали. Как по мне, все просто. Решат люди и случай. Кто-то упадет по эту сторону забора, кто-то по ту. Если бы этот парень пошел не на дело, а в библиотеку, учиться, был бы жив! Все, гражданочка, недосуг мне тут с вами разговоры разговаривать.

… Московский государственный университет, кафедра физики. Старое здание на Моховой.

Арсений Александрович не помнил такого, чтобы все преподаватели факультета, даже не занятые в первой половине дня, пришли и потребовали собраться и поговорить о текущем моменте. Но это случилось. Для импровизированного совещания выбрали пустующую аудиторию. Кабинет декана вместить всех желающих не мог.

Разговор начал преподаватель кафедры основ строения вещества Тихонов. Он заявил:

— За последний месяц мы увидели, что учебные планы нуждаются в немедленном пересмотре. Примерно треть студентов ушла далеко вперед, и их уже не устраивает ни содержание, ни темпы изучения материала. Считаю, что нам придется дополнительно работать с выявившимися лидерами в усвоении учебных материалов.

— Именно так! Дополнительно! И еще надо решить, где брать запрашиваемые группами поиска металл, стекло, инструмент, радиодетали! — с места вступил в разговор начальник мастерских.

— Что бы там не было, а идеологической работе следует уделить особое внимание! А то ишь, взяли моду, цитируют классиков и просят объяснить. По форме вроде бы и ничего, а по сути — форменное издевательство! Товарищ Бобряшов, лектор ЦК, вышел из аудитории как ошпаренный! — вставил свои пять копеек секретарь комсомольской организации Попков.

— Что ж там такого было? — поинтересовались собравшиеся.

— Товарищу Бобряшову процитировали Энгельса. Из статьи «Демократический панславизм». Вот, извольте, я записал: «На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: НЕНАВИСТЬ К РУССКИМ была и продолжает еще быть у немцев ИХ ПЕРВОЙ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СТРАСТЬЮ; со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи САМОГО РЕШИТЕЛЬНОГО ТЕРРОРИЗМА ПРОТИВ ЭТИХ СЛАВЯНСКИХ НАРОДОВ можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности.

Мы знаем теперь, ГДЕ СКОНЦЕНТРИРОВАНЫ ВРАГИ РЕВОЛЮЦИИ: В РОССИИ и в славянских областях Австрии; и НИКАКИЕ ФРАЗЫ ИЛИ УКАЗАНИЯ НА НЕОПРЕДЕЛЕННОЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ БУДУЩЕЕ ЭТИХ СТРАН НЕ ПОМЕШАЮТ НАМ ОТНОСИТЬСЯ К НАШИМ ВРАГАМ, КАК К ВРАГАМ».

И еще: «Что же касается России, то ее можно упомянуть лишь как владелицу громадного количества украденной собственности, которую ей придется отдать назад в день расплаты».

Студенты много чего нарыли: «Казаки, башкиры и прочий разбойничий сброд победили республику, наследницу Великой Французской революции». Это Энгельс писал о московском походе Наполеона.

Вот еще: «Европа /стоит/ перед альтернативой: либо покорение ее славянами, либо разрушение навсегда центра их наступательной силы — России», «Народы, которые никогда не имели своей собственной истории, которые с момента дотижения ими первой, самой низшей ступени цивилизации уже подпали под чужеземную власть или ЛИШЬ ПРИ ПОМОЩИ ЧУЖЕЗЕМНОГО ЯРМА БЫЛИ НАСИЛЬСТВЕННО (!!!) ПОДНЯТЫ НА ПЕРВУЮ СТУПЕНЬ ЦИВИЛИЗАЦИИ, нежизнеспособны и никогда не смогут обрести какую-либо самостоятельность. Именно такова была судьба австрийских славян. Чехи, к которым мы причисляем также моравов и словаков… никогда не имели своей истории… И эта „нация“, исторически совершенно не существующая, заявляет притязания на независимость?»

— Что, неправильно цитировали? — спросили у комсомольского секретаря.

— Да нет, — немного замявшись, ответил комсомольский секретарь, — в том и загвоздка, что цитировали точно. Вот я и говорю, что идеологическую работу крепить надо!

У него тут же ехидно осведомились:

— А что, лектор только Энгельса не читал?

— Да нет, за Маркса Бобряшову тоже досталось. Ваши разбойники, Арсений Александрович, зачитали отрывок речи Карла Маркса на польском митинге 1867 года: «Я спрашиваю вас, что же изменилось? Уменьшилась ли опасность со стороны России? Нет! Только умственное ослепление господствующих классов Европы дошло до предела… Путеводная звезда этой политики — мировое господство — остается неизменной. Только изворотливое правительство, господствующее над массами варваров, может в настоящее время замышлять подобные планы…

Итак, для Европы существует только одна альтернатива: либо ВОЗГЛАВЛЯЕМОЕ МОСКОВИТАМИ АЗИАТСКОЕ ВАРВАРСТВО обрушится, как лавина, на ее голову, либо она должна восстановить Польшу, оградив себя таким образом от Азии двадцатью миллионами героев».

И добили классиков цитаткой из Энгельса (из статьи «Демократический панславизм»): «Тогда борьба, БЕСПОЩАДНАЯ БОРЬБА не на жизнь, а на смерть СО СЛАВЯНСТВОМ, предающим революцию, борьба НА УНИЧТОЖЕНИЕ и БЕСПОЩАДНЫЙ ТЕРРОРИЗМ — не в интересах Германии, а в интересах революции».

Вы бы только слышали, до чего они в итоге договорились! И не подкопаешься, ни логики не оспоришь, ни цитат не опровергнешь! Крамола это!

— Где крамола-то?

— Как где? Если послушать процитированное, записать да и подумать, то получится, что Маркс с Энгельсом были нацистами похлеще фюрера. И считали, что Европа должна вести с нами войну на уничтожение, что мы совсем недавно и видели.

Взгляды собравшихся устремились на Соколова. Он встал, зачем-то одернул пиджак и, холодея, с веселой наглостью проговорил:

— Все правильно. И крамолы никакой нет. Маркс и Энгельс желали Германии всего наилучшего. Патриоты они были. А мы — патриоты своей страны, и тоже кое-что понимаем! Марксизм — оружие, а его не грех и у врага отнять! Так что правы мои ребята, правы, горячи только уж больно по молодости.

Аудитория несколько расслабилась. Изящный словесный финт декана на некоторое время выводил факультет из-под удара. Обсуждение учебных планов покатилось своим чередом.

… село Девички, недалеко от Киева, в/ч 41655.Полковник Шарипов Талгат Гизатович.

Он был намного более москвичом, чем многие, приехавшие в столицу в последние пятьдесят лет. Его предки жили там со времен Ивана Грозного. Шарипов никогда не планировал связать свою жизнь с армией. Так вышло.

В грозном 1941, Талгат, тогда еще студент 3 курса пединститута, ушел в ополчение. Сначала ему повезло выжить. Он не был убит под бомбежками, не лег в белоснежных полях в храброй, но самоубийственной атаке. Почти сразу же он сильно обморозился и оказался в госпитале. Потом у артиллеристов возникла нужда в людях, и он стал заряжающим в расчете ЗИС-3.

В ноябре 1942 года он уже был старшим офицером батареи. У Талгата оказался недюжинный талант расчетчика и стальные нервы. Худощавый, даже хрупкий студент стал человеком войны.

Оказалось, что он думает быстрее врага и, временами, собственного начальства. Думается, дело в том, что недоучившийся преподаватель математики оказался в родной стихии. Его снова окружали цифры! Молодого офицера заметили и стали продвигать по службе.

Данные топопривязки, азимуты, треугольник ошибок, учет температуры заряда и среднего ветра — это всего лишь цифры. Он запоминал, обрабатывал, выдавал результат, и на той стороне глубоко эшелонированная оборона вдруг превращалась в лунный пейзаж, украшенный рваным мясом. Он называл цифры, и в небо взлетали колонны автомобилей, рвались, восходя к небу дымным пламенем склады нефтепродуктов и имущества. Всего лишь цифры, и вражеская техника становилась бесполезным металлоломом, а его орудия снова успевали ускользнуть от ответного удара.

После победного мая, Талгата Гизатовича, уже полковника, попросили остаться в кадрах. Армию сокращали, надо было восстанавливать страну, но в войсках следовало оставить лучших. Полковник Шарипов как раз таким и был.

Но вот ведь какой парадокс, даже став командиром отдельной части, с тремя звездами на плечах, тяжесть которых ощущалась даже во сне, Талгат Гизатович так и остался глубоко гражданским человеком.

Не допуская ни малейшей небрежности, он командовал вверенной ему частью. Это было его работой, долгом, если хотите. Но настоящим интересом полковника Шарипова теперь были математическая логика и теория катастроф. Неудивительно, что за глаза его называли «Оракулом». Что поделаешь, армия — такое место, где еще никто из начальствующих не обошелся без прозвища.

Вот сейчас, воспользовавшись перерывом в командирской учебе, прямо в курилке, молодые офицеры забросали его вопросами.

— Товарищ полковник, а как будет преобразовываться армия?

— Чесноков, в курилке я для тебя Талгат Гизатович, это на службе я полковник!

— Талгат Гизатович, так как же?

— Как мне думается, наиболее логичным способом. Сначала вскрываем недостатки. Сами видите, что газеты пишут. У всех генералов и маршалов, встретивших войну, берут объяснения, какие директивы они получали до 22 июня и как их исполняли. Всем, в конце концов, интересно, куда делись 6000 орудий и горы боеприпасов? Почему немцы зачастую воевали против нас нашим же оружием, что это было? До сих пор эти моменты старались замалчивать, но Сталин опроверг тезис о том, что победителей не судят.

— А как соврут? — заметно волнуясь, сказал молоденький лейтенант, настолько худой, что его шея почти не задевала подворотничок. — У меня отец в Киевском котле пропал. Мне это очень интересно! Только вот наврут ведь!

— Исключено, — ответил полковник. Остались свидетели, архивы. К тому же это новое изобретение воронежской группы поиска — детектор лжи. Американцы что-то подобное делали еще в тридцатых, но здесь — другой уровень.

— А он достоверен? — тут же последовал вопрос.

— Абсолютно данных, полученных при помощи приборов, не бывает, погрешность есть всегда. Но в данном случае вероятность ошибки крайне мала. Человек не может держать под контролем сознания более двух — трех параметров. А анализируются — два десятка. Фотоэлемент и лампочка — вот вам кровенаполнение пальца, манжета от тонометра на руке — вот вам колебания артериального давления, миниатюрный маятник — вот вам тремор мышц. Сначала проводится калибровка: «Ответьте истинно, ответьте ложно». Длинноволновое излучение мозга, опять же. Да вы же сами про это читали.

— Читали, — сказал старший лейтенант Круподеров. — Только есть у меня сомнение, а как кто таблеток нажрется до полного бесчувствия и будет сидеть египетским сфинксом? Говорят, есть такие лекарства — принял и все тебе до звезды!

— Так опрос ведется в присутствии врача, психолога и журналистов. Нажрется кто химии — запишут попытку противодействия, и все равно спросят, только позже — тут же объяснили товарищи.

— Талгат Гизатович, ладно, что разберемся, это понятно, — снова спросил Чесноков. — Дальше-то как?

— Нетерпеливый ты, Чесноков, все тебе сразу расскажи, — ответил Шарипов. — В «Красной Звезде» специальную вкладку делать стали — мнения собирают, что после. Не определился еще народ.

— А вы как думаете?

— Как и большинство, прошедших войну. Фактически, кадровая армия перестала существовать уже к концу 41-го. Значит, была организована неправильно. Много железа отдали, людей сгубили — подозреваю предательство высшего генералитета и партийных бонз. Ну, это мы скоро доподлинно узнаем.

Что до будущего, думаю, что весь народ станет армией. Примерно как у Махно было. Есть время — пашем, а винтовочка у стога стоит. Позвал батька — собрались, ворогу вломили, и снова пашем.

В кадрах мирного времени постоянно будут пребывать только те, кто имеет дело со сложной техникой — локаторщики, операторы сложных систем связи, вооруженцы, летчики, часть артиллеристов.

Для остальных достаточно полутора лет срочной и сборов каждый год. В зависимости от специальности, на неделю — две. Числишься в запасе — храни автомат, вышел в отставку по возрасту — возьми карабин за честную службу. В общем, примерно как в Швейцарской Конфедерации, только лучше.

Закончив говорить, он поднялся, вышел из курилки, и перед офицерами вновь предстал не Талгат Гизатович, а полковник Шарипов.

— Товарищи офицеры!

И товарищи офицеры, побросав окурки, потянулись в учебный класс.

… С воздуха открылся великолепный вид. Нет, смотреть на землю в полете — всегда захватывающее зрелище. Но эти места красивы по-особенному. Холмистая местность, поросшая дремучим лесом, и щедро рассыпанные зеркала речек и озер. Сразу подумалось, что неплохо было бы сходить в лес. Грибы еще не сошли, да и рыбку при случае поймать можно…

Русские зодчие, пришедшие сюда, место для монастыря выбрали гениально. На высоком холме, разделяющем две небольших речушки, в окружении сказочного леса. С севера и юга склон холма обрывается почти отвесно к текущим у его подножия водам. Фактически, это естественные замковые рвы.

Восточная сторона холма полога, там древние строители прокопали искусственный ров. В былые времена его заполняли водой, еще сохранились остатки каменных мостов и привратных стен.

На ровной площадке западного склона выстроены три здания очень красивой старинной кладки: двухэтажное строение в форме буквы «Г», трехэтажное и четырехэтажное. Чуть подальше — немыслимой красоты часовня. С четырех сторон монастыря — круглые сторожевые башни. Вход в монастырь увенчан уменьшенной копией Спасской башни Московского Кремля. На входе — трое ворот. Выход — скромнее, ворота там всего одни, башня невысока. В центре — два ошеломительно красивых собора. Один — пятиглавый, несколько напоминает московский храм Христа Спасителя. В нем удобно расположился гараж. Рядом — одноглавый, украшенный по карнизам окон и шатров золотой вязью, напоминающей пеньковый канат. Там — рабочая столовая, прозванная «веревочкой» как раз из-за этой вязи.

Южная часть храма отдана под театр. Монастырская трапезная — под ресторан. Как потом оказалось, акустика там прекрасная! Не хуже, чем в театре. Дело в том, что над квадратом стен трапезной — купол, отражающий любые звуки так, что даже разговор шепотом прекрасно слышен в другом углу. Точно такой же зал с такой же акустикой имеется в Зимнем дворце — в углу здания со стороны дворцового моста, рядом с Малахитовым залом.

Правое крыло монастыря переоборудовано под поликлинику. Чуть дальше на восток — гостиный двор для прихожан. Часть используется под жилье, остальное — магазины и узел связи.

Новостройки особого описания не заслуживают — все преимущественно сборное, щитовое, а если и кирпичное, то построенное по-быстрому.

За поймой реки — искусственно намытая дамба. Коттеджи с прирезанными к ним огромными участками соснового леса. В один из них меня и привезли в гости.

Кто? Да кому же, кроме Дмитриева. Утром он ворвался в палату, сказал, что с главврачом договорено, в Москве мне делать пока что нечего, да и некоторые товарищи давно желают познакомиться, а все никак не получается.

Машина, аэродром, громыхающий транспортник, снова машина, и вот я по адресу «Москва, Центр-300».

Вы уже догадались, что речь идет о милом местечке, которое основал Преподобный Серафим, канонизированный в 1903 году.

— Жить будешь здесь, в гостевом домике, — сказал Дмитриев, и мы пошли к строению стоящему на пригорке.

Бог весть, то ли неизвестные архитекторы использовали естественный рельеф местности, то ли, чтобы подчеркнуть красоту этого места, делались насыпи и искусственно завозился дикий камень, но больше всего мне это напомнило пейзажи Уманского парка. Разумеется, с необходимой поправкой на то, что это место значительно севернее.

Дом, где мне предстояло, как минимум переночевать, был сложен из огромных глыб дикого камня и снаружи был невелик, примерно как типовой дачный домик поздних брежневских времен.

Я начал восхищаться мастерством строителей, едва ступив внутрь. Да, именно так надо строить! Свободная планировка. Кажется, я так и не нашел ни одного прямого угла. Помещения, плавно перетекающие друг в друга. Избытка дверей тоже, впрочем, не наблюдалось. Они стояли разве что в санузле и на входе в небольшую баню.

На стенах — никакой отделки, нетронутый дикий камень, сглаженный льдом и столетиями.

Гостиная была почти пуста. Небольшой столик, в углу горка для посуды, четыре стула. В углу — небольшой кабинетный рояль. И камин, в котором при желании можно было бы изжарить кабана. Рядом — заботливо сложенная на кованой подставке стопка колотых дров. Кресло-качалка.

Спальня привела меня в восторг. Такие комнаты рисуют на картинках, в книгах сказок! Высокое сводчатое окно, нарочито грубо сделанная узкая деревянная кровать, медвежья шкура на полу, тумбочка, стул с высокой спинкой. Все.

Из спальни я вышел на просторный балкон, будто зависший над крутым склоном, к которому вплотную подступал нетронутый лес. Вдохнул свежего воздуха и вернулся в гостиную.

— Кто же придумал такую красоту? — спросил я у Николая Александровича.

— Хозяйка дома, — ответил он. — Она редко тут бывает. Но обещала зайти сегодня.

При этих словах его лицо приняло то смущенно-мечтательное выражение, которое бывает у давно и безнадежно влюбленных людей. Я понимающе взглянул на него. Николай Александрович смутился еще больше.

— Очаруйте ее! Хотите, я вам сейчас стихи запишу? Только вот с музыкой — извините. Так, помню пару аккордов.

Затем я сел исполнять святое для любого времяпроходца дело — вспоминать стихи Владимира Семеновича.

Когда появилась Она, я не слышал — Дмитриев, сидя за маленьким кабинетным роялем, подбирал музыку к стихам Высоцкого, которые я вспомнил и записал для него. В этот момент он как раз пел:

— Если терем с дворцом кто-то занял…

Мы вдруг почувствовали ее присутствие. Для меня это было как касание лба холодной ладошкой. Что чувствовал Николай Александрович, я не знаю. Просто он вдруг смутился, скомкал пение, и захлопнул крышку рояля. Она стояла, прислонившись плечом к стене, и улыбалась.

Стройную фигурку танцовщицы совершенно не портила грубая ленд-лизовская летная куртка и мешковатая техничка. Наверное, на таких женщинах любая одежда выглядит как бальное платье.

Её глаза… Как описать их? Более всего они напоминали мне синий ледниковый лед, который я однажды видел в той жизни, карабкаясь на Гвандру. Гордая посадка головы. Высокая шея, красоты которой совершенно не портит узкий, как нитка шрам.

Увидев ее, я прекрасно понял Николая Александровича. А потом она улыбнулась нам той улыбкой, ради которой можно остановить тайфун, совершить революцию или сорвать с неба звезду, и произнесла:

— Здравствуй, Коля, здравствуй и ты, малыш!

На мгновение замешкавшись, я ответил:

— Здравствуй, Жар-Птица!

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1952 года

… Британское посольство. В уютном кабинете, отделанном дубовыми панелями, горит свет. Хозяин кабинета — истинный джентльмен. Это ясно с первого взгляда, стоит только посмотреть на его вытянутое лицо, тяжелую челюсть, оценить, сколько лет, и с каким старанием он ухаживал за усами. Залысины и длинный, крючковатый нос совершенно не портят его облика. Добротный костюм слегка устаревшего фасона подчеркивает респектабельность. Его никто не видит, он никуда не собирается идти, но ему даже в голову не пришло снять или слегка расслабить узел галстука.

Открою секрет — настоящая аристократия выше мелких условностей и дресс-кода. Так ведут себя слуги или откровенные мошенники. Этот джентльмен — не мошенник, он Чрезвычайный и Полномочный посол. Но в то же время, он слуга, до боли желающий быть аристократом.

С особо важными документами сэр Альвари любит работать ночами — меньше отвлекают. Он давно, еще будучи с 1946 по 1951 «политическим представителем» в Японии, приучил себя спать в два приема, как было принято пару столетий назад, и находит, что это разумно и правильно.

Лучше всего ему работалось под утро. Не зря говорят, что в такие часы рукой человека могут водить сущности иного мира, а мысль обостряется настолько, что при должном упорстве жаждущий знания способен проникнуть в суть вещей.

Его задача одновременно и проще, и сложнее. Странные события последних недель не только требовали осмысления, Тайному Совету следовало доложить так, чтобы не вызвать недовольства августейших особ, а это немного затруднительнее, чем просто понять.

Не дают покоя мысли, что, даже став рыцарем-командором ордена святого Михаила и святого Георгия, получив звание рыцаря Большого Креста Ордена Британской Империи, он так и остался для владетельных особ всего лишь исполнительным слугой. А ЭТИ слугам ошибки не прощают, более того, норовят обвинить в том, что по скудоумию затеяли сами.

— Ну зачем, дьявол их забери, им надо было, чтобы посольство оказывало кузенам помощь в организации дворцового переворота?! В конце концов, хоть бы посмотрели, какой на дворе нынче век! Может тогда им не пришло бы в голову путать Сталина с Павлом!

Не хочется даже думать, что последует после того, как русские внимательно изучат бумаги, так любезно предоставленные им Бимом…

Джентльмен находится в явном затруднении. Он понимает, что при существующих правилах выиграть невозможно, хуже того, непонятно, как изменить эти самые правила, чтобы все снова выглядело благопристойно.

— Эти тупицы из Форин-оффис думают, что русские в очередной раз погрязли во внутренних интригах. Miserable dolts! Выдавать желаемое за действительное — глупо, даже если это сильное желание. Тем страшнее обмануться, — думал Чрезвычайный и Полномочный посол Гаскойн.

По большому счету, особых оснований для беспокойства не было.

— Бумаги, полученные этими комми у американцев, всегда можно объявить дешевой подделкой и встать в позу оскорбленной невинности. С такой проблемой вполне справится и рядовой клерк. Гибель нескольких десятков высших чиновников, посягнувших на верховную власть — тоже в порядке вещей, и никак не задевает интересов Империи. В конце концов, не получилось с этими, найдутся другие. Мы всегда умели ждать случая, и использовать представившиеся возможности без промедления.

Но пыльный, скрюченный дьявол, притаившийся на дне души безупречного джентльмена, транслировал в мозг совершенно другие образы. Сэр Альвари достаточно долго пробыл в Японии, и прекрасно знал, что такое цунами. Сейчас вся эта огромная, непостижимая страна вдруг представилась ему в виде огромной волны-убийцы, обманчиво медленно встающей над мелководьем.

Те, кому приходилось рисковать, очень серьезно относятся к смутным ощущениям, к снам и мимолетным образам. Зачастую, подсознание настойчиво подсказывает нам то, что с порога отвергает разум.

Если подсознание орет об опасности, такими сигналами пренебрегать нельзя. Гаскойн тяжело задумался.

— Что же вызывает во мне такую тревогу? — размышлял он. — Во первых, нестандартное поведение их вождя. Мы привыкли считать его человеком аппаратной интриги, бесконечно далеким от реального общения с массами. Предполагалось, что жаждущие власти функционеры затравят его как волка на загонной охоте. Изолируют верных людей, предоставят на них компромат. Далее — по отработанному за много веков сценарию. Не получилось!

Но это, пожалуй, объяснимо. Мы думали, что имеем дело с постаревшим тираном, а оказалось, что он остался все тем же романтиком экспроприаций, которым был в молодости. Тогда он оставлял в дураках полицию, теперь, с той же легкостью, парализовал своих политических оппонентов. Населению роздано в оружие и вменено в обязанность поддерживать порядок в государстве.

Мы предполагали, что будет нечто подобное Дикому Западу, возможно, с новой силой вспыхнут волнения на национальных окраинах и уже были готовы оказать помощь сторонникам самоопределения. Мы предполагали, что активизируются организованные банды, в которых немало бывших солдат…

Но все происходит с точностью до наоборот! Вчерашние фронтовики с легкостью подчищают что националистов, что обыкновенных уголовников, не давая себе труда разбираться в сортах дерьма. Вот тебе и мудрость толпы…

Нет, это уже не толпа, как ее описывал Lebon, это нечто другое. Сталин декларировал демонстративный отказ от приверженности каким-либо «-измам», что было с восторгом принято рядовыми членами партии и подавляющим большинством населения. Решить, что есть благо, и куда следует направить усилия, должен сам народ — вот что он сказал! Против такого лидера способен пойти только самоубийца!

Эти новые идеи — настоящая чума! И уж совсем не ко времени в Москве появилась эта адская машина. Детектор лжи, как они его назвали…

Когда я первый раз увидел в газете фотографию этого уродца размером с концертный рояль, грубый остов с торчащими жгутами проводов и кучей самописцев, я смеялся. Когда узнал, что это сделали воронежские студенты, смеялся еще больше. Что путного могут сделать недоучившиеся доктора из города с таким смешным названием? То ли ворон, то ли еж, чушь какая-то! Решил, что так эти дикари выводят людей из равновесия. Но после доклада аналитиков смех чуть не превратился в истерику.

Похоже, теперь, в ходе этих народных слушаний, ни у кого не получится утаить от людей правду, промолчать или скрыться за обтекаемыми формулировками. Страшновато, не Бог, такое появится у нас… Кто без греха? Я вот тоже…

Хотя, Сталин первым сел в это опутанное проводами кресло, и оказалось, что перед народом он чист. Хитрый, как все аиды, Каганович, решил попробовать обхитрить машину, и дело кончилось тяжелым инфарктом на двенадцатом вопросе. Говорят, не выкарабкается.

Выводы аналитиков сразу же подтвердила эпидемия самоубийств, буквально захлестнувшая партаппарат, армию и службы безопасности. Не в силах отказаться от опроса, чиновники стреляются. Некоторые, правда, бросаются в бега, но далеко ли они убегут? Пример с Булганиным, которого американцы даже не пустили на порог, многим прояснил мозги. И теперь они рассказывают обо всем, надеясь лишь на милость.

Большевики хладнокровно пересматривают итоги чисток 1937 года и начальный период войны. Скрупулезно выясняются виновные в том, что лучшая в мире Конституция так и не работает. У каждой трагедии появляется фамилия, имя и отчество.

Солгать невозможно — при том, что никого не пытают, данные опросов абсолютно объективны. Все происходит публично, с широким освещением в прессе. Никто никого не арестовывает ночами. Пока, во всяком случае. И от этого становится только страшнее.

Правительственная комиссия не делала окончательных выводов. Но в газетах уже открыто пишут о том, что с Советами воевала не Германия, а объединенная Европа и целая свора внутренних врагов. Что Гитлер не был истеричным самоубийцей, надеющимся на блицкриг — он имел основания рассчитывать на мощную пятую колонну, подготовленную нами… Что на начальном этапе войны именно предатели-генералы обеспечили фюрера артиллерией, танками, стрелковым оружием и боеприпасами. Что они хотели сменить власть, приведя страну к военному поражению.

Перечисляются номера банковских счетов в гномьих подвалах. Озвучиваются суммы, имена посредников, данные нами обещания. В газетах публикуют целые вкладки, где с достойной немцев педантичностью перечисляются списки присвоенного ответственными товарищами. В бесконечных перечнях — музейные редкости, антикварное оружие, картины старых мастеров, золото, драгоценности. Сотни миллионов человек осознают истинных виновников кровопролития…

Люди воочию увидели: у маршала Жукова на даче — великолепие, достойное негритянского вождя. Тонны антиквариата, ковры на полу оказываются постелены в два слоя… Общее недоумение… Как он посмел?!

И вновь этот старый абрек предстает ангелом! У него на сберегательной книжке всего лишь девятьсот рублей, а из имущества — несколько трубок, пара костюмов и мундир.

Как дым, развеиваются подготовленные лучшими умами легенды о том, что русские способны воевать лишь большой кровью, что они косорукие дикари, что Европа гуманна и доброжелательна, а бесноватый был единственным уродом, с которым, слава Богу, всем миром справились.

Как там говориться? Ага, вот: из избы вытряхивается сор.

Открылась бездна…

Это настоящая беда, Россия сосредотачивается.

За окном потихоньку начинает сереть. Светает. Время поэтов и искателей истины прошло. Теперь это обычное московское утро. Безукоризненный даже в мелочах джентльмен так и не смог найти нужных слов для доклада Тайному Совету Британской Империи.

Эпоха сытости для просвещенных мореплавателей заканчивается. Теперь у них проблемы. Королевству суждено стать просто заштатным островком с омерзительным климатом и явно избыточным населением.

01 ноября 1952 года. Раннее утро

Меня скоро доконает эта мифологическая реальность, в которой совершенно свободно удается знакомиться с персонажами популярных книжек! Доостала!

Разве что, тот бойкий сочинитель вставил в текст совершенно реальных персонажей. Тогда, ладно. Перетерпим.

В то же самое время, я ничуть не лучше. Бессмертный сталкер, епта. Решено, принимаем реальность такой, какой она предстает — все равно по-другому не получится.

Я ворочался всю ночь и не мог заснуть. И понимал, что отделался относительно легко. Значит, она все-таки реальна, Настя! Правда, некоторые гости называли ее Эвитой, но и против Насти она не возражала. Похоже, у нее много имен. Несчастный Коля, как он на нее смотрел! Боже, какая женщина!

Нет, хватит. Я же еще ребенок, нельзя так! И все же, она есть, и так похожа на ту, другую, которую я любил всю жизнь!

— Ту жизнь, — хладнокровно заметил внутренний голос. — А все остальное ты домыслил. Расслабься.

— Нет! — ответил я внутреннему скептику. — Я дрался за Ирину не хуже Пушкина! Правда, его застрелили из какого-то кошмарного самопала, а мне всего лишь сломали ногу и вышибли пару зубов.

Месяц потом хромал с загипсованой ногой! Её бывший поклонник оказался неплохим бойцом. Но я все равно победил! До скончания времен и пока не остановит меня смерть, я люблю ее! И найду, обязательно найду ее в этом времени.

Так почему же сегодня я не могу уснуть, и в глаза лезут образы волос цвета спелой пшеницы, холодная голубизна глаз, тонкий шрам на шее?

В голове будто бы стучит хронометр. Сегодня уже первое ноября. Путаясь между сном и явью, вспоминаю старую хронику. Эту ленту не скоро покажут широкой публике, но я смотрел ее много раз.

…Низкая облачность над океаном не стала помехой лучшим пилотам ВВС США. Самолет, набитый регистрирующими приборами и киноаппаратурой, вышел на боевой курс — дугу окружности радиусом 110 километров. Центром был небольшой островок Элуджаб атолла Эниветок. Один из 44 в цепи Ралик, что образует ожерелье большой лагуны. Операция «Доминик» вступила в завершающую стадию.

Через несколько минут Элуджаб вознесется к небесам в виде кучки радиоактивного мусора.

Дан обратный отсчет. Камера снимает двух упитанных армейских специалистов в белых шортах и рубашках с коротким рукавом. Они гордо позируют на фоне шкафов с аппаратурой. Крупный план: бешено вертящиеся стрелки на шести приборах с круглыми шкалами. То ли хронометры, то ли еще что — подробностей не разобрать.

Горят красным лампочки под надписью «arming». Некто интеллигентный в очках нервно сжимает и разжимает кулаки. Периодически он трогает себя за лицо, будто желая убедиться, что голова на месте.

Сквозь гул доносится обрывок фразы «…is over!». Включена цепь подрыва. Вспыхивают лампочки над надписью «firing».

Навигационная аппаратура в самолете фиксирует отклонение от курса на два километра. Приказ — приказом, но лезть в это адово пекло ближе желающих нет. С расстояния в 112 километров видно, как под плотным слоем облаков вспыхивает белая точка. Через полторы секунды это уже ярко-белая полусфера, которая быстро растет. Немыслимый жар испаряет облака. По океану мчится кольцо ударной волны. Полусфера становится оторванным от земли диском, из-под которого видно нестерпимой яркости сияние.

Диск превращается в подобие бублика. Небо на десятки километров становится чистым. Чуть ниже диска, почти у поверхности, бушует шар вырвавшегося на свободу огня. Только потом над океаном встает бешено вращающийся, свитый из кипящей грязи черно-зеленый гриб. По мере роста, его шляпка подворачивается внутрь, образуя вращающийся дымный след — ножку гриба. Уродливое образование достигает высоты тридцати с половиной тысяч футов.

По большому счету, это совсем не бомба. Да и что путного можно было сделать по схеме Теллера-Улама? Вес устройства 82 тонны, большая часть которого приходится на холодильные установки. Высота — с трехэтажный дом. Никуда не денешься, дейтерий до момента подрыва необходимо хранить в жидком состоянии.

Расчеты показали, что тротиловый эквивалент составил 10, 4 мегатонны с точностью до 500 килотонн. Грубо, это 800 Хиросим. Хотелось больше, но генералы с большими звездами довольны — самая богатая страна мира ясно намекнула, что произойдет с любым государством, покусившимся на ее могущество.

Информационные агенства только завтра разнесут информацию по всему миру. Память о двух японских городах свежа. Люди, представив себе близких, уходящих в небытие, в адский огонь термоядерной реакции, вздрогнут.

Даже во сне я до боли сжимаю кулаки — абсолютная память это не только преимущество. Временами, даря вот такие картинки, она становится моим проклятием. Успеть, предстоит столько всего успеть!

Отпустило. Проваливаюсь в сон. И тут же меня трясут за плечо.

— Вставай, маленький, завтрак скоро!

— Который час? — я трясу головой, пытаясь избавиться от ночных кошмаров.

— Шесть утра, как ты и просил! Вставай, маленький, вставай…

… Западная Украина. Станция Чоп. Рядом — три страны. Езжай, куда пожелаешь!

Беседуют двое солдат — пограничников.

— Что ж это такое делается? Прошлую смену три литерных с попами, в эту смену уже четвертый. И все разные! Одни в черных пинжиках с волосами, курчавые такие, другие в рясах, третьи в каких-то халатах. Цирк, да и только! Что, снова за веру гонения начались? Храмы рушить будут?

— Темный ты Магомедов, совсем газет не читаешь! Вот, даже простое слово пиджак выговорит не можешь. Ну-ка повтори: пиджак.

— Пиджак.

— От це гарно!

— Не надо смеяться, Ветренко, лучше расскажи, что да как. Магомедов читает плохо, понимает хорошо!

— Верить у нас никто не препятствует. Закон такой есть. Если твой туман в мозгах другим не мешает, так и верь себе на здоровье. Хоть в бога, хоть в черта, хоть в грай вороний! Только вот какое дело… Слыхивал я, что в ваших краях есть такие злые шаманы, что по людским внутренностям гадают.

— У нас нет. Дальше, в горах, может и есть, не знаю.

— Не важно. Главное, чтобы рядом поклонники таких верований не жили. Не люблю я, когда по моим кишкам кто-то погадать собирается, — с этими словами Ветренко вытаскивает смятую вкладку к «Комсомольской правде». Вот, почитай, Магомедов.

— Расскажи лучше, Ветренко, у нас школа плохой был. Тут учусь.

— Тогда слушай. Никто не против евреев. За Левушку Когана я сам кому хошь сопатку сверну! Но есть у них вредные ребята, то ли левиты, то ли раввины. Не суть. Им и предложили ответить на несколько вопросов. Есть у них такая вредная книжка, называется «Шулхан Арух», что в переводе значит «Накрытый стол»:

Закон 2. Акумы не должны рассматриваться евреями как люди.

Закон 14. Накануне Пасхи каждый еврей обязан читать молитву Шефох, в которой взывают к Богу, чтобы тот излил свой гнев на гоев.

Закон 15. В праздничные дни нельзя варить для акума и собак.

Закон 24. Деньги акумов суть добро бесхозяйное, и каждый, кто пришел первым, завладевает им.

Закон 55. Всегда хорошее дело — урвать что-нибудь у акума.

Достаточно? — спросил Ветренко.

И, переведя дух, добавил:

— В их понимании, гои или акумы — это мы с тобой, Магомедов.

— Помойка на том столе! Не надо нам такое накрывать! Это ж чистые фашисты, только еврейские! Резать, однако, надо! — раздувая ноздри, вытолкнул из себя слова Мамедов.

— Их спросили, они ответили. Пусть едут. Соврать теперь, сам знаешь, ни у кого не получится. И резать никого не надо. Зачем грех на душу брать? Мы их Западу лучше подарим. Пусть там чудят, — ответил Ветренко.

— Но там же не только евреи, там и попы есть. Мулла видел. С ними-то как вышло? — продолжал допытываться Магомедов.

— У них тоже спросили, только о другом.

Петренко вновь развернул сухо шуршащий в руках лист серой бумаги.

— «Считаете ли вы правильными следующие высказывания:

1. Из псалма 137, который прославляет страшную месть: „Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень“.

2. Совет святого Петра слугам в Первом послании Петра (2:18): „Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам не только добрым и кротким, но и суровым“.

3. „А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии“ (Первое послание к Тимофею, 2:12).

4. Бог обращается к Аврааму и приказывает принести в жертву его сына: „Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе“ (Бытие, 22:2)».

Вот тебе, Магомедов, еще одна история, от которой стынет кровь. Из книги Судей Израилевых. В ней израильтянин, осажденный в доме разгневанной толпой, отправляет свою наложницу успокоить людей: «Тогда муж взял свою наложницу и вывел к ним на улицу. Они познали ее и ругались над нею всю ночь до утра. И отпустили ее при появлении зари. И пришла женщина пред появлением зари, и упала у дверей дома того человека, у которого был господин ее, и лежала до света. Господин ее встал поутру, отворил двери дома и вышел, чтобы идти в путь свой: и вот наложница его лежит у дверей дома, и руки ее на пороге. Он сказал ей: вставай, пойдем. Но ответа не было [потому что она умерла]. Он положил ее на осла, встал и пошел в свое место» (книга Судей Израилевых, 19:25–28).

— Достаточно, понял! Нельзя так!

— Из Корана читать? Пожалуйста: Коран — (8:12):

«Я брошу страх в сердца неверующих;

Бейте же их по шеям, бейте их по всем пальцам!»

Коран — (8:39):

«И сражайтесь с ними, пока не будет искушения, и религия вся будет принадлежать Аллаху».

— Дальше не стоит, мулла злой бывает, слыхал про таких! А как с теми, кто в горах прячется, приходит барашка брать? С ними когда разбираться будем?

— Скоро, очень скоро, Магомедов.

Днем позже корреспондент «New York Times» Ларссон написал в колонке обозревателя:

«На наших глазах Советы эволюционируют в нечто доселе неизвестное. С невероятной ловкостью они выкинули на наше попечение несколько тысяч наших активных сторонников. В их числе — религиозные деятели, интеллигенция, бывшие партийные чиновники, потенциальные коллаборационисты, не замеченные в крупных проступках.

В отличие от чисток тридцатых годов, большевикам удалось обойтись без расстрелов и крови. Они широко использовали полиграф или аналогичные ему приборы. Наше же изобретение обернулось против нас!

Можно сказать, они зачистили всех, кого сочли идеологическими противниками. Эта страна окончательно потеряла шанс когда-либо быть причисленной к демократическим.

В СССР теперь модно говорить: „Россия сосредотачивается“.

Не знаю, зачем или над чем они там сосредотачиваются, но после скандала с передачей большевикам агентурных досье бывшим Временным поверенным Бимом, события принимают непредсказуемый оборот».

Низкие, свинцовые тучи накрыли всю западную границу СССР. Потом хлынул дождь. По перронам десятков пограничных станций хлещут тяжелые, холодные струи воды. Потоки стирают отпечатки обуви, подхватывают бумажки, окурки и прочий мелкий мусор. Вода бурлящими струями смывает в водостоки грязные следы изгоев…

— Понял, Магомедов? За пленными фрицами поливалки гнали, чтобы духа их поганого на мостовой не осталось, а здесь — сама природа старается!

01 ноября 1952 года, продолжение

…Рассвет. Лучи поднимающегося солнышка окрашивают стволы корабельных сосен медно-красным цветом. Тени ползут на запад. Я бегу по упруго пружинящему рыжему ковру опавшей хвои, лишь слегка припорошенному снежком. Хорошо!

Почти не тревожит рука. На правом плече остался лишь свежий, нежно розовый звездообразный шрам — работать он не мешает.

Не хватает только собаки, бегущей рядом. В той жизни я всегда бегал с собакой. Проходили десятилетия, менялись генеральные секретари, но у моей левой ноги всегда бежал черный терьер. Жаль, придется подождать. Эту породу покажут на выставке только в 1955 году, хотя селекционная работа уже ведется. Хотя, вполне возможно, что я найду способ приобрести одну из этих замечательных собак, как только жизнь более или менее упорядочится.

Надышавшись до пяток пропитанным фитонцидами воздухом, я вернулся в дом.

После завтрака обложился газетами и засел в гостиной. Читаю и радуюсь! Похоже, в редакциях наступила горячая пора! Что ни новость, то сенсация. Вот, хотя бы, о высылке за пределы СССР лиц, исповедующих антиобщественные убеждения. Под раздачу попали непримиримые ортодоксы всех мастей и заодно, чересчур хитренькие коммунисты, прячущие волчье нутро за правильными словами. С откровенными предателями и уголовниками разбираются в рабочем порядке.

О, а вот это уже официально… Ничего себе! Мы требуем свое сразу у нескольких государств. Соединенные Штаты должны заплатить зажатые за Аляску деньги с учетом набежавших процентов. Получается под два миллиарда долларов. Правительство согласно и на вариант с возвратом территории. Так, с Калифорнией тоже не все просто. Похоже, имеем право вернуть!

Едем дальше. С декабря 1915 по ноябрь 1916 Россия отправила Штатам золота на 23 миллиарда. Предполагалось, что на оружие и порох. На деле, ушлые американцы деньги потратили на модернизацию флота, и о том, что должок есть, предпочитают не вспоминать. Обман? Да. Неисполнение взятых на себя обязательств? Да. Деньги на дорогостоящие игры с бомбами и флотом есть? Видим, что есть. Значит, верните наше!

Вишенкой на торте послужило сообщение о том, что треть средств, использованных для создания Федеральной резервной системы — российского происхождения. Казенные деньги. А мы — правопреемники тех, кто эти деньги дал. Так что, будьте добры…

Норвегия обвиняется в присвоении пяти тонн золотых монет, которые они продают на аукционах как нумизматические редкости. А монетки-то из российской казны. Теперь придется вернуть с процентами.

Наглобританцы, оказывается, ничем не лучше. Зажали российского золота в слитках аж на 50 миллиардов. И в точности, как их заокеанские кузены, своих обязательств не исполнили. Тоже придется отдать. Проценты, кстати, тоже.

У японцев, которым Россия перечислила сумму, эквивалентную 300 тоннам золота, ни оружия, ни денег получить не удалось. Ай да узкоглазые! Кто там вякал про традиции и честь самураев? Оказывается, ничем они от просвещенных мореплавателей, по сути, не отличаются. Что ж, будут отрабатывать всей страной. Они вполне в состоянии это сделать.

Швеция задолжала нам относительно немного, всего 3,7 тонны благородного металла. Не бог весть что, но нам и крохи сгодятся, с процентами оно вполне неплохо смотрится.

След еще 100 тонн золота потерялся в Праге. Это — тоже наше имущество, пусть и похищенное Колчаком в 1919 году. Попользовались? Пора отдавать!

Ага, французики тоже отличились! В 1922 году Ленин отправил в Германию 93,5 тонны золота. В качестве «трофея» оно вдруг оказалось в «Банк де Франс». Сорок пять тонн мы согласились отдать в счет погашения старых российских долгов. Не получилось. Забрали все.

(В газете не пишут, что статус золота был подтвержден соглашением 1963 года между правительствами СССР и Франции. Ну нет у них такой информации!) В общем, такие же воры, как и прочие.

Читаем дальше. В 1914 году лягушатникам передали, опять же на приобретение оружия, русского золота на 25 миллиардов долларов. С тем же результатом, что и американцам. Все это добро хранится в Национальном банке. Ну и хорошо. Знаем, где взять.

Небольшой довесочек. Российской недвижимости за границей присвоено на общую сумму 300 миллиардов долларов. С этим, конечно, будет сложнее, но тоже решаемо.

Я уверен, что добром никто ничего не отдаст. Но способы вернуть — есть. Не зря я переводил бумагу! Не зря мы вчера засиделись хорошо за полночь!

«Известия» опубликовали выступления глав всех основных конфессий. Как и следовало ожидать, душеводители были кратки и в основном, сосредоточились на очищении от богопротивных сектантов и срочной чистке священных текстов от внесенных недобросовестными переписчиками искажений.

Отличился Алексий. Гражданин Симанский кроме ритуальных фраз о нехороших сектантах и необходимости ревизии содержимого святых книг, сказал нечто неожиданное. Ни много ни мало, Патриарх напророчил погрязшим во всех мыслимых грехах джентльменам потоп и дождь огненный.

Можете быть уверены, это будет покруче, чем история Содома и Гоморры! Сергей Владимирович — человек умный и слов на ветер не бросает. Опять же, «Известия» — газета солидная, и просто так пророчества не публикует. Кто умеет читать, все поймет правильно. Возможно, что таким способам отдельным вражинам удастся сохранить шкурку в целостности. На некоторое время. Кошелек уже не спасти. В интересное время живу!

От увлекательного чтения свежей прессы меня отвлек Николай Александрович.

Он ворвался в дом, как будто за ним гнались собаки, и, не раздеваясь, пробежал в гостиную. За ним осталась дорожка подтаявшего снега. Посмотрев в окно, я заметил, что солнце давно затянуло серой пеленой и в воздухе начали свой неспешный танец снежинки. Это Север, давно пора.

— Как ты и говорил! Что теперь начнется! Отставание, скажут. Аврал, снова аврал! — Николай раздраженно махнул рукой. На пол полетели капли воды.

— Да нет никакого отставания! Я же говорил, макет это. Успокойся наконец, Николай Александрович! Сам же знаешь, что военного значения этот подорванный холодильник не имеет! Разве что в качестве провокации с целью отвлечь наши ресурсы на никому не нужную гонку вооружений. Мы же это обсуждали, чего волнуешься?

— Да не знаю! Наверное, от начальства заразился.

— Да они скоро и сами все сообразят! Тем более, если говорить о тактике, то десяток обычных зарядов с термоядерным усилением намного практичнее. Поводов для беспокойства нет! Тем более, скоро янки будет сильно не до нас.

— Ты считаешь, так можно?

— Даже нужно! Вот ответь мне, они демократы?

— Говорят, что да. Более того, они этим гордятся!

— Замечательно! Просто чудесно! Это с населения, стонущего под игом тирании спроса нет, а с демократов спросить мы имеем полное право. Голосовали? Выбирали? Значит, должны ответить! Вместе напакостили, вместе и расхлебывайте. И вообще, — улыбнулся я, — паровозы надо давить, пока они чайники. Так проще.

Помолчав пару мгновений, я добавил:

— Фактически, после Фултона мы снова ведем войну. Точнее, она и не прекращалась. Просто сначала на нас натравили Германию, а теперь действуют сами. Это — война, пусть ее и называют холодной. Следовательно, якобы мирное население за лужей можно рассматривать в качестве, как минимум, подносчиков патронов.

— Жестко ты!

— Да как же еще, если эти мудрецы решили, что на планете могут жить не более 500 миллионов человек!

— А почему именно столько — заинтересовался Дмитриев.

— Мифология. Якобы, на Земле должно остаться 144 тысячи представителей «духовного израиля», 12 колен по 12 тысяч человек. Заметь, не евреев, а неких представителей «духовного израиля». Евреев, как и всех остальных, тоже планируется в топку кинуть. И поверь на слово: мифология — мифологией, но в направлении сокращения численности живущих они активно работают. Если ничего не изменится, после краха Союз потеряет больше, чем в Великую Отечественную.

— А что с остальными 499 856 000?

— Остальные должны стать рабами. Каждому обещают по 2800 человек.

— С чего вдруг?

— Согласно Торе, Николай. Число 2800 считается таким способом: (70 народов, согласно Торы) х (10 человек из каждого народа) х (схватятся за полу «духовного израильтянина» (4 края одежды, к ним привязываются цицит — кисти), получается 2800 рабов каждому «избранному». В 1979 году в округе Элберт будут установлены так называемые скрижали Джорджии, шестиметровый гранитный документ весом более 100 тонн. Там напишут:

1. Пусть земное население никогда не превышает 500 миллионов, пребывая в постоянном равновесии с природой.

2. Разумно регулируйте рождаемость, повышая ценность жизненной подготовки и многообразия человечества.

3. Найдите новый живой язык, способный объединить человечество.

4. Проявляйте терпимость в вопросах чувств, веры, традиций и им подобных.

5. Пусть справедливые законы и беспристрастный суд встанут на защиту народов и наций.

6. Пусть каждая нация сама решает свои внутренние дела, вынося на мировой суд только общенародные проблемы.

7. Избегайте мелочных судебных тяжб и бесполезных чиновников.

8. Поддерживайте равновесие между личными правами и общественными обязанностями.

9. Превыше всего цените правду, красоту, любовь, стремясь к гармонии с бесконечностью.

10. Не будьте раком для земли, природе тоже оставьте место!

Сам понимаешь, при таких раскладах места для СССР нет. Действовать надо сейчас.

— Интересно, что Сталин решит?

— Он гений, не забывай этого. Он решит правильно!

… Вечером этого дня, нью-йоркский биржевый маклер, немецкий адвокат, французский промышленник и японский чиновник повторили слова Бисмарка о том, что русские всегда приходят за своими деньгами. Они даже не знали о существовании друг друга. И, скорее всего, не утруждали себя чтением Бисмарка. Просто они кожей ощутили приближение неприятностей. Люди вообще способны многое чувствовать, развитая интуиция — спасает.

Вы правы, господа! С нами надо либо играть честно, либо вообще не связываться. Железный Канцлер не зря писал, что крючкотворство юристов и иезуитские статьи в договорах вас не спасут. Мы всегда приходим за своим. И забираем с процентами. Рано или поздно, так или иначе.

02 ноября 1952 года

Одного из 12 князей острова Ла Пальма, Танаусу, предательски захватил в плен и отправил в Кастилию некто Алонсо Фернандес де Луго. По дороге в знак протеста Танаусу объявил голодовку. Его последним словом было «Vacaguaré» (хочу умереть). И он умер. С тех пор 3 мая 1493 года считается датой, когда Испания завладела островом сказочной красоты, именуемым Ла Пальма.

В 1936 году жители этого островка сопротивлялись Франко целую неделю. Потом ее назвали «красной», «La semana roja». С тех пор туристы почти перестали появляться на острове, а выращивать кошениль давно стало делом нерентабельным. А тут такая гостья!

— Мир тесен. Здесь, на Канарских островах, тоже знают Птицу Огня! Как же, наслышаны! Да и кто не слыхал об этой француженке, гениальном художнике-авангардисте, еще до Великой войны написавшей картину, всего лишь несколькими мазками выразившую весь последовавший потом ужас.

Кроме того, сеньорита Анастасиа — настоящая красавица! Каждое ее движение, каждый поворот тела — совершенны. Единственный взгляд ее голубых, как вечное небо глаз, способен бросить любого мужчину в бездну безумств или в пучину отчаяния. Она очень богата и эксцентрична. Ни один кабальеро не может смотреть на такое чудо равнодушно!

О ее дворце на Багамах складывают легенды. Только вслушайтесь: Сон-Вида! После того карнавала поговаривают, что она — ведьма, способная отвести не только взгляд, но и пулю. Болтают, что эта женщина способна перевоплощаться, а рискнувший встретится с ней взглядом, станет на колени и до скончания века будет ее рабом. В это — верю! Что она умерла и воскресла, тоже говорят. Правда, как по мне, это уже слишком! Хотя на ведьму — да, что-то есть, похожа.

Стоит ли удивляться, что ей вдруг захотелось построить виллу на острове Ла-Пальма, несмотря на то, что огромный вулкан Кумбре-Вьеха извергался только три года назад, в 1949?

Сеньориту отговаривали. Объясняли, что во время последнего извержения западный склон, где она собирается что-то строить, соскользнул метра на четыре, а по хребту появились две километровых трещины. Но ей — все нипочем! Хочу, говорит, черпать вдохновение рядом с вратами ада!

Кто их поймет, художников? Да просто киньте взгляд на картинных авангардистов! Беспорядочные мазки, странные образы; один отличился, изобразил стекающие, как нагретый воск часы! Гляньте на его помятое излишествами лицо, заляпанную краской одежду, на эти жуткие тараканьи усищи! Вам сразу станет понятно — известные художники, это люди, только чудом избегающие смирительной рубашки.

К тому же, у Птицы огня есть репутация дамы, становящейся смертельно опасной для тех, кто решается отказать ей в ее милых чудачествах. Да и кому она там, на западном склоне, помешает?

У нее за спиной маячат тени головорезов. Ах, это не головорезы, а вполне добропорядочные джентльмены из весьма и весьма респектабельной фирмы «Mining Group»? Ну и слава Богу! А то я уж подумал…

Ну и Бог с ней, в конце-то концов! Пусть себе строится. Проект красив, клиент состоятелен. Леди платит золотом и не требует расписок! Таким людям не грех и поспособствовать в их начинаниях.

Работы по выравниванию части склона под строительство виллы и причала эксцентричной художницы начались немедленно.

Следить за строителями, собирающимися обрушить часть склона в море, чтобы расчистить стройплощадку? Чего ради? Чтобы получить в голову случайно отскочившим камнем? Нет, у благородных людей найдутся дела и поинтереснее!

Никто не обратил внимания на подошедший к берегу балкер и споро разгружаемое оборудование. Никто не озаботился поинтересоваться, почему работники «Mining Group» говорят по-английски с таким чудовищным акцентом.

Разумеется, никто не заметил, что работу так быстро свернули. К вечеру, заботливо приняв на борт более не нужные мобильные буровые, балкер, стуча изношенными дизелями, ушел за горизонт.

Сеньорита грациозно поднимается в похожую на объевшегося пеликана, летающую лодку. Гидросамолет, разбрызгивая пену, тяжело отрывается от воды и летит в неведомые края.

Глухо хлопает серия взрывов. Заряды, расположение которых выверяли лучшие специалисты, слегка подтолкнут склон. Самую малость! Население острова не пострадает. Но огромный объем грунта (что-то около 500 кубических километров) весом, как минимум, в полтриллиона тонн, сползает в океан. После извержения 1949 года он и так держался буквально на честном слове.

У сеньориты все бумаги в порядке. Юридически, она ни в чем не виновата, это все жадность и глупость местных чиновников — через неделю скажут наемные крючкотворы. Юридически, претензии предъявлять не к кому. Фатальное стечение обстоятельств, форс мажор, бывает. Никто знать не мог, а оно вон как вышло! Правда, в странах свободного мира ей теперь лучше не появляться, ну, да она и не собиралась.

За нее будут говорить адвокаты. И даже денег не возьмут — это теперь честь и мощная реклама — быть защитником ни в чем не повинной Птицы Огня!

Дробясь, скала обрушилась на расположенную у подножья вулкана долину и оттуда сползла в море. Со скоростью сто двадцать метров в секунду, гигантский оползень вылетел в океан аж на шестьдесят километров. Представьте себе неописуемо огромный гоночный автомобиль, со скоростью 430 километров в час въезжающий в воду!

На водной глади вспух гигантский, километровой высоты, горб.

Волна, имея начальную скорость 800 километров в час, разделилась на отдельные валы, которые начали свой неумолимый бег к далеким берегам.

Сначала были уничтожены канадские города Сидней, Сент-Джонс, Галифакс. Потом пришла очередь Кливленда и Детройта. Следующим городом, залитым водой стал Чикаго. Стоит ли упоминать о десятках мелких городков, встреченных водою по дороге к мегаполисам?

Затем настала очередь Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. Словно шарик от пинг-понга, цунами выбросило огромный трансатлантический балкер прямо в центр залитого водой и покрытого руинами Нью-Йорка.

Ревущие потоки разъяренной воды, кипящие грязной пеной, тащили автомобили, строительный мусор, трупы людей и животных и сметали с лица Земли города Нового Вавилона, средоточия подлостей и пороков.

Наступающая водная стихия втянула в себя тонкий слой прибрежной воды, встала на дыбы, и сорокапятиметровые валы обрушились на Вашингтон, Балтимору и Филадельфию. Только столкнувшись с хребтом Блу Ридж, волна умерила свою ярость. Потоп гневом Господним обрушился на Вирджинию и Пенсильванию. Затем масса воды повернула на юг, в сторону Северной и Южной Каролины. А они плоские как стол! В итоге вода прошла там на 260–280 километров, круша все на своем пути. В жертву Посейдону были принесены Тампа, Орландо, Майами, Новый Орлеан, Хьюстон. Затем вода успокоилась, и неторопливо ушла в океан, оставив после себя горы мусора.

На безлюдное побережье Африки обрушилась стометровая волна. Великобритании, Франции, Португалии и Испании повезло. Их атаковала волна высотой всего с четырехэтажный дом — около 12 метров. Ровно в соответствии с вкладом в человеконенавистническое дело сожженного в мае 1945 бывшего ефрейтора.

Новая Гвинея…

Если смотреть на нее сверху, напоминает черепаху, пытающуюся уплыть подальше от Австралии. Она барахтается сразу в четырех морях: Новогвинейском, Соломоновым, Коралловым и Арафурским.

Когда-то эту землю колонизировали немцы. Они основали на берегу залива Святого Георгия город и назвали его Хербертсхёэ. Теперь это место называли Кокопо. Город, это конечно, сильно сказано. Тут и было-то всего тысяч восемь населения. Никаких достопримечательностей. А еще — вечная жара, жуткая влажность и сотня разновидностей поганых насекомых. Но зато в этих краях есть нефть!

Ни Новая Гвинея, ни нефть нам пока не интересны. Зато интересен человек, рисующий облака, подсвеченные закатом. Где-то за высокими башнями туч, в небесных дворцах — все его близкие. По крайней мере, он так думает.

Исии Сиро не похож на японца. Скорее, он выглядит как филиппинец. Квадратные скулы, чуть более округлое, чем у уроженцев Островов, лицо. В Японии он не был с довоенных времен. Уехав перед войной учиться в Канаду на геолога, он так и не смог вернуться домой.

Теперь он не видел в этом никакого смысла. Не к кому. Все, кто был ему дорог, когда-то жили в городе, название которого однажды стало известно всему миру. Исии родом из Хиросимы.

Примитивный, как грабли, «Малыш» летел к цели всего лишь 45 секунд и взорвался на высоте 750 метров. Две подкритических массы были стремительно сдвинуты вышибным зарядом. Небо над городом заполнил слепящий свет. Взрыв одним махом вычеркнул из списка живущих восемьдесят тысяч человек. Двенадцать тысяч пропали без вести, было ранено сорок тысяч человек. Раненые тоже умирали. Тем, кого смерть забирала быстро, можно сказать, повезло. Остальные уходили в муках. Из девяноста тысяч домов было уничтожено шестьдесят две.

Исии читал, что были и те, кому не повезло настолько, что они пережили взрыв, обратив лицо в сторону вспышки, что была ярче тысяч солнц. Их назвали «муравьи-аллигаторы», поскольку больше всего эти люди напоминали помесь муравья, человека и крокодила. Лица, повернутые в сторону взрыва, опалялись до костей. Вытекали глаза, лохмотьями свисала сожженная кожа, вместо рта — дырка с кривыми пеньками зубов. Эти люди некоторое время блуждали по окрестностям Хиросимы, издавая звуки, вселявшие ужас в спасателей. Это было хуже, чем крик. Их рты сгорели, они больше не могли формировать звуки, поэтому крик походил на звук кузнечиков или саранчи в летнюю ночь.

Бывший спасатель, умирающий от лейкемии, рассказывал журналистам, что никогда не сможет забыть одного такого бедолагу, на коротких обрубках вместо ног, несущего вниз головой тело мертвого ребенка. Счастье, что никто из них долго не прожил!

Сотни человек лежали на улицах с глубоким ожогами тела. Они неподвижно ждали своей смерти. Костлявая была к ним милосердна — пришла быстро. Хуже, намного хуже умирали те, кто подвергся действию взрыва на расстояниях порядка километра. Сначала у них выпадали волосы, потом начинали кровоточить десны, тело покрывалось фиолетовыми пятнами из-за гиподермального кровотечения. Распухало горло, становилось трудно дышать и почти невозможно глотать. Тело покрывалось язвами, начиналось кровотечение изо рта, затем — потеря сознания и уход и небытие.

Исии надеялся, что его близкие ушли легко, оставив после себя лишь светлую тень на обугленной стене. Но поверить до конца в это не мог.

Теперь он работал на «Стандарт Ойл», искал нефть, газ, исследовал битуминозные сланцы. А в свободное время — рисовал море и облака. Папка с вырезками, куда он складывал все, касающееся Хиросимы, всегда была с ним. Там же лежали письма из дома, которого не стало и официальные ответы на запросы о родственниках.

Когда к нему подошли незнакомцы, он как раз складывал мольберт, собираясь вернуться в пансион мадам Берг. Там он планировал выпить стакан местного рома и повалиться спать.

До конца отпуска оставалась целая неделя…

К нему бесцеремонно обратился дочерна загоревший европеец. Он говорил на неплохом японском с неуловимым мягким акцентом:

— Всего лишь один вопрос, и мы уйдем, господин Сиро. Представьте, что у Вас есть возможность отомстить не только за близких, но и за всех, кого убили и искалечили в Хиросиме. Представьте, что вы способны надежно остановить безумцев, вчера взорвавших водородную бомбу. Что скажете?

Из внезапно ослабевших рук художника вывернулся не до конца сложенный мольберт. Он упал на песок, будто подбитый из пушки боевой треножник марсиан. Исии застыл, не в силах поверить в свое счастье.

— Светлая Богиня избрала меня! — вспышкой пронеслось в сознании.

Слегка удивившись реакции обычно сдержанного японца, тот же европеец добавил:

— У нас нет времени ждать, пока вы подумаете. И есть, кому предложить эту честь в случае Вашего отказа. Ответ нужен сразу, сейчас.

— Господин, мой ответ — да! — глубоко поклонившись, сказал геолог Сиро. — Мне неважно, кто вы и откуда. Неважно, какова будет плата. Все равно — да!

Он был настоящим японцем, этот маленький, похожий на филиппинца геолог. Через полчаса Исии знал о четырех супервулканах все, что было необходимо для его миссии. Ему предоставили право выбрать цель. Тщательно обдумав, он выбрал. Оставалось лишь забрать из пансиона папку с вырезками и письмами. Все остальное его более не интересовало.

Теперь он повторял как заклинание:

«Кальдера Йеллоустоун, 55 на 75 километров.

Кальдера Лонг-Велли, 20 на 35 километров.

Кальдера Вэллис, 19 на 23 километра».

«Их даймё мудр и поступил благородно, кем бы он ни был, — думал Исии, — Счет к заокеанским белым варварам есть у многих, но право ТАК отомстить за близких, превратившихся в тени на обгорелых стенах, есть только у таких, как я».

Как видите, закон Талиона или принцип воздаяния равно приемлют люди всех рас и цветов кожи, как бы там по этому поводу не стенали моралисты. Подумайте, как бы вы поступили на его месте?

04 ноября 1952 года

Вы думаете, это так сложно — провезти в деморализованную цунами, еще вчера благополучную страну пару-тройку инженерных ядерных зарядов?

Уверяю Вас, это совсем просто. Особенно для тех, кто знает как. А кто знает? Да многие. К примеру, контрабандисты и спецслужбы. Соединенные Штаты вскоре после Второй Мировой войны, несказанно обогатившей их, превратились в крупнейшего потребителя в мире. Тотальный контроль всех грузов невозможен. Радиационного контроля в 1952 и близко нет.

А уж если просят уважаемые люди, то все вообще упрощается. В общем, это не СССР, способ нашли.

Оба заряда подорвали японцы. Они имели на это полное право. Замыкая цепь подрыва, один думал о Хиросиме, второй — о Нагасаки.

Эвакуировать их не составило бы труда, но они предпочли остаться на месте подрыва. Все же, есть вещи, которые сделать необходимо, но жить после как-то неловко. Вроде, и прав будешь, а все равно стыдно. Надеюсь, что они возродятся и будут счастливы!

Юго-западный купол супервулкана был выбран уроженцем Хиросимы, северо-восточный — бывшим спасателем из Нагасаки. Два согласованных по времени ядерных взрыва вызвали гидроудар. Первым не выдержал северо-восточный купол. Сначала примерно в центре образовался одиночный купол, потом кратеры начали возникать в совершенно неожиданных местах, и в итоге возникло огненное озеро площадью чуть менее половины купола. Магма рванулась вверх, ломая кальдеру.

На свет появилось огненное озеро площадью более восьмисот квадратных километров.

Извержение продолжалось всего четыре дня, но в атмосферу попало как минимум тридцать шесть тысяч кубических километров пепла и газов, в том числе, триоксид серы, диоксид серы, углекислота, сероводород.

Пирокластические потоки накрыли землю в радиусе шестидесяти километров от извергавшего огонь озера. Пепел долетел до восточного побережья.

На шестидесяти процентов территории бывшей великой державы дышать было нечем. Соединяясь с водой, пепел намертво заклеивал легкие всем, кто отваживался вдохнуть серый от пыли воздух. Встал автотранспорт. Самолеты не смогли оторваться от земли. Источники водоснабжения были безнадежно испорчены кислотой. Не стало связи и электричества.

… Неделей позже конца извержения. Концентрация углекислого газа в атмосфере серьезно увеличилась. Кроме той углекислоты, что была выброшена вулканом, добавились окись и двуокись углерода от многочисленных пожаров.

Парниковый эффект — слышали? Дополнительно он усилился из-за массированного выброса пепла. Небо стало горячим. Испарения насытили загрязненную пеплом атмосферу большим количеством водяных паров. Дальше произошло очевидное. Тропосфера не статична, ей присущи как горизонтальные, так и вертикальные вихревые течения. Выброшенные вверх частицы распределились по массе. Самые тяжелые упали сразу же. Более мелкие пылинки ветра носили почти неделю. Но они, встречая на пути пары воды, образовывали очаги конденсации, группировались в комки, и с дождем выпадали над землей и морем. Полярные ледники стали серыми от пепла.

В ближайшие годы следовало ожидать массированного таяния ледников. Частично из-за выброса тепла, но по большей части, все-таки из-за загрязнения. Замечали, как протаивает на солнце снег? Там где он чист, нетронут и бел, сугробы лежат долго. Но стоит кинуть на снег кусок грязи, и готово — проталина. Вот, здесь будет так же.

Горящие заводы и города выбросили в воздух множество химически активных веществ, которые вскоре пролились кислотными и соляными дождями, дополнительно очищая атмосферу.

Ядерная зима не пришла. Анонимные ученые, придумавшие эту страшилку, в 1952 году еще не дошли до идеи такой гениальной мистификации. Наоборот, в ту пору США еще бредили идеей выбомбить нас в каменный век.

Это потом… когда стало страшно. Когда они поняли, что система гражданской обороны Союза, как бы над ней потом не смеялись, надежно минимизировала потери населения. Мы не хотели воевать, но из ядерной войны вышли бы победителями.

Расчеты, лежавшие в основе гипотезы о глобальном похолодании, были основаны на порочной предпосылке о резкой анизотропии свойств атмосферы. Стоит сделать предположение о том, что в Космос тепло будет уходить быстро, а обратно — медленно, и вуаля! Фокусник вытаскивает из шляпы продрогшего кролика.

Что происходит, когда джентльмен не может выиграть по правилам? Правильно, он их меняет. При случае, может и сказку рассказать. Например про истощение озонового слоя, который надо срочно спасать. А для этого, ребята, переходим на новые, озонобезопасные хладоагенты.

В определенных условиях, научные мужи ведут себя чисто как непотребные девки. За деньги они докажут, что черное — это белое. А завтра, на голубом глазу, с той же уверенностью и апломбом будут утверждать прямо противоположное.

Достаточно вспомнить сказки о глобальном потеплении и митинги его проплаченных противников и примкнувших к ним несчастных недоучек? Это ж картинка с выставки! Норвегия. Мороз — 15 по Цельсию. И синие носы протестующих против потепления!

Отдельно можно поведать страшилку о том, что Гольфстрим вот уже умер из-за выброса нефти в Мексиканском заливе, и вот-вот… Правда, через пару лет выяснилось, ошибаются яйцеголовые. Но что вероятнее, никто не ошибался, просто целенаправленно морочили головы обывателям. Социальный заказ, однако!

Афера с фреонами разъяснена была довольно быстро. В том времени. Сказочники даже не дали себе труда оправдаться. В конце концов, их можно понять — дело сделано, прибыль получена. Конкурентоспособные производства потенциального противника — уничтожены. Зачем голосить-надрываться? Обманули вас, ну и утритесь. Нет, господа! В этом варианте истории такого не случится!

Матушка-планета выдерживала многое. Гибель агрессивного, подлого и опасного для честных людей государства не оставит на ней незаживающих ран. Из ста пятидесяти двух миллионов американцев в живых осталось около 15 процентов, большая часть территории стала непригодна для проживания. Гнойник вскрыт.

06 ноября 1952 года

Я ждал этого вопроса. Просто стоял на балконе, дышал морозным воздухом и ждал. Александр Евгеньевич /Г/ спросил просто:

— Все еще уверен, что прав? Извержение еще продолжается.

— Уверен. Столько всего теперь не случится…

— Расскажи, теперь можно.

— Тогда пойдемте в тепло, рассказывать долго.

Мы сели у огня, я налил себе крепкого до горечи чаю, Александр Евгеньевич закурил и приготовился слушать.

— Закончится война в Корее и на военные действия на Филлипинах. Останутся живы сотни тысяч человек. Не будет попыток переворота в Албании. Не начнется война в Гайане, а она бы пылала там до 1964 года.

В Иране Моссадык все-таки вышвырнет наглосаксов из страны и национализирует нефть. Это нам только на пользу. В 1953 иннуитов не вышвырнут из Гренландии. В 1954 не случится переворота в Гватемале. Некому будет развязать войну в Камбодже, которая иначе бы продлилась с 1955 по 1973 годы.

В 1956 некому будет снабжать оружием тибетских повстанцев.

В 1958 Ливан останется неоккупированным, в том же году не случится восстания в Индонезии.

В 1959 некому будет маршировать по Лаосу, душить народ на Гаити.

В 1960 не случится путча в Эквадоре, американский солдат не придет в Гватемалу и Сальвадор, не начнется пятилетняя заварушка в Конго/Заире.

Бразилия никогда не погрузится в тот ужас, который творился там в 1961-64 годах. Это ж было как у Гитлера, но с поправкой на темперамент латинос. Эскадроны смерти, культ пороков, жуткие, нечеловеческие пытки, и все это Штаты теперь туда не принесут.

В 1963–1966 годах не пострадает Доминиканская республика.

В Греции не случится диктатуры «черных полковников», десятилетия кошмара с пытками и убийствами коммунистов. Это 1964–1974 годы.

Думаю, что индонезийцы смогут национализировать свою нефть значительно раньше 1965 года. Вашингтон и Лондон уже не смогут устроить там государственный переворот. Еще минус полмиллиона трупов.

Не случится вьетнамской войны 1965–1973 годов. А так в ней должны были погибнуть 4 миллиона гражданских и более миллиона военных. Наши там воевали тоже, так что теперь и в советские семьи придет меньше похоронок. А война бы случилась страшная. Американские ветераны любили хвастаться, как они лихо насиловали, калечили, пытали, расстреливали. Теперь не будут.

В 1966 поборники демократии уже не заберутся в Гватемалу, не будут вырезать деревни, жечь крестьян напалмом.

1970–1973. Это Камбоджа, Лаос, Уругвай, Боливия, Никарагуа. Не будет!

Долго, в общем, говорить. Главное же в том, что СССР в 1991 уже не распадется. Не будет жертв и разрушений, сравнимых с Великой Отечественной или серией ядерных бомбардировок. Не будет Афганистана, Приднестровской войны, не поднимут голову идейные наследнички недобитков-бандеровцев, не случатся трагедии Одессы, Донецка, Луганска.

Помнится, герцог Виндзорский мечтал возродиться в виде вируса, истребляющего человечество. Жак Кусто говорил о необходимости убивать 350 тысяч (!) человек в сутки, американские политики через одного требовали сократить численность населения стран, не имевших счастья быть признанными демократическими и высокоразвитыми. Относительно России упоминали о том, что выжить должны только рабы в шахтах и местные холуи. Господа не планировали жить в нашем климате, они планировали нас грабить.

Теперь им есть чем заняться у себя дома.

Я все просчитал, Александр Евгеньевич. Мы правильно поступили. Невинно пострадавшие есть, но в том варианте истории их было бы в разы больше.

— Понимаю. А теперь ответь еще на один вопрос: от награды почему отказался?

— Недостоин. Невелика заслуга — воспользоваться послезнанием! Судите сами, наше поколение там, тогда, воспитало детей, радостно приветствовавших уничтожение своей же страны.

Мы как пивные дрожжи, сожрали и загадили все вокруг себя, а потом сами начали массово гибнуть.

Здесь я оказался потому, что слишком спокойно прожил. А под конец жизни — прижало. А если бы этого не случилось, то так и дожил бы. Полурастением, получеловеком. На хлеб было, дом построили отец с дедом — живи и радуйся! Вот и жил. Книги читал, в мастерской ковырялся. Защитил диссертацию, да… Преподавать не стал — хлопотно. Пошел по хоздоговорам. Так сытнее и спокойнее было.

Стыдно, но ничего уже не поделаешь. В этих боях я — штрафник. Искупить должен.

07 ноября 1952 года

В этом времени все делается быстро. От принятия решения до реализации проходит минимум времени. Сегодня я в этом наглядно убедился.

Ведь только вчера обмолвился, что хотелось бы купить приличный приемник, послушать, что твориться в мире, который еще ничего не знает об Интернете.

И что вы думаете? Пока я спал, солдатики с узла связи растянули между соснами целое антенное поле, а когда я вернулся с зарядки, в дом принесли здоровенный ящик, крашеный молотковой эмалью.

— Тридцать шесть ламп, супергетеродин, двойное усиление — гордо сказал молоденький лейтенант, командовавший установкой чудо-агрегата. — Шесть диапазонов, от УКВ до СДВ! Весь мир слышать сможешь!

Помолчав, он добавил:

— Если вдруг понадобится поколдовать с антеннами, вызывай. Там для подключения блоков согласования заднюю крышку снимать надо. Работа муторная, лучше это делать вдвоем.

Посмотрев на обилие настроек, я попросил инструкцию. Ее, как водится, не оказалось. Кое-что, правда, показали. Дальше пришлось разбираться самому.

Токио крутил по радио бессмертный марш «Доки-но-Сакура». Когда музыка закончилась, диктор начал восторженно говорить про письмо Исии Сиро. Что конкретно — не разобрал. Маловат словарный запас.

Отстроившись от гула, бульканья, пиликанья морзянки и каких-то взвизгов, поймал BBC. Ситуация прояснилась. Некто Исии Сиро завещал редакции старейшей в стране газеты «Асахи симбун» самое дорогое, что у него было — папку с вырезками и письмами о Хиросиме, сопроводив свое послание длинным письмом. Из него следовало, что господин Сиро получил помощь не от кого-нибудь, а от богини-солнца Аматерасу (куда ж без нее!) и самого Ямато Такэру, легендарного полководца и тоже божества. А потому летит положить конец бесчинствам варваров из-за океана. В письме содержалось подробное описание потопа и извержения, которые последуют 3 и 4 ноября. Вот так прямо и написал!

Если бы письмо пришло по почте, его бы просто швырнули в мусорную корзину. Но его, утром 3 ноября, с соблюдением всех формальностей, вручил нотариус Ясуда, человек в Осаке известный. И очень уважаемый!

Старый, лысый, чем-то напоминающий черепаху человек, хмуро глядя из-под кустистых бровей через толстые стекла очков, настоятельно рекомендовал редактору отнестись к посланию со всей серьезностью.

Несколько часов нервного ожидания редколлегии оправдались с лихвой. У них в руках была сенсация: «Боги мстят за Японию!». Некоторые тут же вспомнили пророчество православного Патриарха. Все сошлось!

У японцев полно умных людей. Поэтому уже вечером 5 ноября Чрезвычайный и Полномочный посол уведомил Советское Правительство о признании старого долга и процентов по нему. Япония лишь просила о рассрочке.

Шестого числа не выдержали нервы у Норвегии и Швеции. Золото было отправлено в СССР немедленно. Проценты обещали заплатить потом.

Дослушать, что решили гордые бритты, не удалось. Я был поднят в воздух. Стенки и потолок закружились перед глазами. Наконец, в вихре обнаружились смеющиеся синие глаза. Настя!

— С праздником! У нас все получилось, малыш!

— У вас, — уточнил я. — Я тут ни при чем.

Хлопнула дверь. В дом повалили гости. Верочка, Андрей, Мишка, Хуан! Оказывается, двадцать минут назад они прилетели на попутном транспортнике. Александр Евгеньевич расстарался, спасибо ему! Как же я по ним соскучился!

Меня принялись тискать и дарить подарки.

Среди прочего оказался и знакомый никелированный Байярд, из которого меня чуть не помножил на ноль покойный Рафаевич.

— На память! — прокомментировал Миша.

На стол легли привезенные гостями журналы. Начал с Вестника АМН. Там была опубликована статья об опытах по форсированному запоминанию, проведенных в Первом Медицинском.

Все правильно, для того, чтобы форсировать мозговую деятельность, необходимо быть слегка голодным. «Сытое брюхо к ученью глухо» — давно известно! Так, витамины группы B. Это тоже не открытие.

Тиамин (В1) ускоряет запоминание, рибофлавин (В2) ускоряет умственные реакции, никотиновая кислота (В3) отвечает за кратковременную память.

Пантотенат кальция (В5) — за долгосрочную. Пиродоксин (В5), как оказалось, повышает интеллект. Фолиева кислота (В9) способствует высокой скорости мышления. Это грибы, молоко, сыр, абрикосы, бобовые.

Цианокобаломин (В12) улучшает переход информации из кратковременной памяти в долговременную.

В общем, необходимо не слишком обильное, но разнообразное питание. Орехи, дрожжи, яичный желток, капуста, бобовые, гречка. Но этого недостаточно — с пищей необходимых доз не получить — добровольцам вводили ударные дозы витаминных коктейлей.

Так, витамин С. Дело известное. Пугает только доза — до грамма в день. Ну, докторам виднее.

Препараты, способствующие форсированию памяти: глицин, пирацетам, фенибут, аминалон.

Установлен оптимальный для учебы диапазон температур — от +15 до +18 градусов Цельсия. Нужна тишина.

Написанное чуть ниже меня поразило. Ребята — добровольцы настоящие герои. Они установили, что поддерживать максимальную концентрацию внимания помогает спроектированный ими же разрядник.

— Это они, положим, зря, — подумал я, — Полевой телефон или мегомметр ничем не хуже. Шокер для собак слабенький пойдет. Ах да, нет тут шокеров еще.

Дальше излагалась методика, использовавшаяся в некоторых закрытых организациях много лет спустя. Или в обыкновенных школах много лет тому назад. Только в прошлом ученика били не током, а линейкой. Это не хорошо и не плохо. Плохо бывает, когда удар следует не вовремя.

Широко распространено заблуждение, что при обучении человека стимул может быть только положительным. Отрицательный тоже нужен! О кнуте и прянике слышали? Вот и я о том. Медики тоже сразу догадались!

По словам автора статьи, особенно продуктивна работа в паре. Кто-то спрашивает, кто-то отвечает. Неверный ответ приводит к немедленному удару током. Жестко? Да! Но в некоторых случаях, при добровольном согласии обучаемого — допустимо и очень эффективно.

Концентрация внимания резко возрастает, если запоминание и опрос происходят в жестких временных рамках, с секундомером.

Вспоминая родную учебку, я зримо представил, что держу в руках две металлические трубочки электродов.

Дыхание тут же стало прерывистым, пульс участился. Это очень важно, держать электроды самому! Зрачки сужаются, кожные покровы бледнеют. Кто видел со стороны — говорят, зрелище неприятное.

В любой момент можно выпустить электроды из рук, встать и уйти. Но ты этого не делаешь. Волевое усилие при этом ощутимо физически. Напряжены мышцы ног и спины, шея, дергает предплечья. Устаешь, как древний марафонец перед концом дистанции. Не как современный спортсмен, который бежит дистанцию, предварительно выспавшись и отдохнув, а именно как воин, бегущий в Афины после битвы.

Результаты, конечно, радовали. Соединение метода локи, медикаментозной накачки и мощная электростимуляция делают чудеса. Концентрация удерживается часами. За месяц — пять-восемь тысяч слов активного словарного запаса. Пишешь, говоришь и читаешь.

Но, мальчики из Первого Медицинского, зачем вам это? Не война, все-таки! Если так учиться, теряется ощущение времени. Сон перестает быть сном, это лишь падение в черную яму. Пробуждение, и все начинается по новой.

Представив себе изучение анатомии таким методом, я зябко дернул плечами.

7 ноября 1952 года. Продолжение

В целом, научная добросовестность авторов статьи о форсированных методах учебы впечатляла. Несколько разворотов было отдано таблицам. Перед заключительной частью был вставлен раздел, где подробно описывались методы математической статистики, позволившие прийти «к нижеследующим выводам». Тщательно обрабатывая результаты опытов, авторы как будто страховались от обвинений в научной недобросовестности.

Добравшись до заключительной части статьи, я понял их мотивы. Выводы были следующими:

1. Любой человек, здоровый душой и телом, имеет возможности к запоминанию и осмыслению, приписываемые ранее разве что гениям.

2. Существующая система образования уродлива. Будучи заимствованной от более ранних общественно-экономических формаций, она не отвечает сегодняшним потребностям общества.

Необходимо именно учить, а не воспитывать очередное поколение слепо подчиняющихся работников. Воспитание — это, в идеале, функция семьи. При ее отсутствии — социальных служб.

Процесс обучения искусственно растянут по времени. Это способствует излишней инфантилизации и повышенной внушаемости выпускников учебных заведений всех уровней.

3. Способность анализировать и делать правильные выводы находится в прямой зависимости от объема усвоенного фактического материала.

Это вовсе не значит, что выучив что-то наизусть, становишься умнее. Ограниченные но памятливые люди известны всем.

Но в любом случае, память — один из основных признаков профессионала.

4. То, что обычно называется талантом — всего лишь результат 5-12 тысяч часов интенсивной работы в избранной профессии.

В следующей публикации авторы обещали рассказать про оптимизацию методик эвристического мышления. Что ж, буду ждать с нетерпением.

Еще немного, и люди поймут сущность всех восьми технологий, при помощи которых поколениями воспитывались выродки. Существа, имеющие интеллектуальный потенциал и физические возможности человека, но лишенные души. Орудия для преумножения капиталов.

В двадцать первом веке тревогу бить уже было поздно. Огромные массы моих сограждан были превращены в существ, в принципе неспособных понять истинную картину мира, гоняющиеся за подсунутыми им миражами, с наглухо заблокированным высшим бессознательным. Это были идеальные рабы, сотворенные по самым совершенным технологиям. Рабы, не сознающие себя.

Бывшие советские люди превратились в марионеток, простых предсказуемых заводных кукол. Для того, чтобы направить их в желательном направлении, было достаточно лишь правильно расставить дорожку стимулов.

Да, это был настоящий ренессанс рабовладения! Никаких кандалов, раб предполагает себя свободным. Путами скована лишь его мысль, но стоит лишь сделать шаг в сторону, и такие же рабы уничтожат его.

Во все времена основную массу революционеров составляли люди молодые, редко старше тридцати. Князю Святославу на момент гибели было лет 27–28, Александр Македонский начал свою победную карьеру в 20, в революцию 15-летние подростки командовали полками, Грозный брал Казань 22 лет от роду.

Значит, энергию молодого поколения следует перенаправить, решили мудрецы. В ход пошли методики воспитания, стимулирующие инфантильное поведение молодых людей. Рабовладельцам нового времени нужны здоровые и безопасные в обращении детины.

Пусть потенциальные возмутители спокойствия, решили они, выплескивают свою энергию в пьяных драках, на диско-вечерах, вливаясь в романтизированные криминальные сообщества или, на худой конец, убивая себя наркотиками. Пусть, это безопаснее.

Теперь об этом сказано открыто.

Чтобы сделать будущих мужчин слабее, мальчиков и девочек стали воспитывать по общим стандартам. Дамы мужественнее не стали, а у мужчин отняли их суть. Пожалуй, это скоро разъяснится.

Чтобы разделять и властвовать, в мое время насаждался эгоизм, прививалось эгоцентрическое видение мира. Слава богам, СССР пока что таким не болеет. Скорее даже наоборот. Все помнят, что «если в партию сгрудились малые, сдайся враг, замри и ляг. Партия — рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак». Впрочем, о партии разговор будет отдельный.

Высшим благом был объявлен успех. Доступные женщины, дорогие вина, отдых на теплых морях, карьера на костях ближних. Таким людям завидовали, а на самом деле, это были всего лишь старшие рабы, «самоохрана».

Образов «успешного человека» было сгенерировано множество. Как говориться, на любой вкус. Бородатый байкер на сверкающем хромом «Харлее», стерва в ослепительно сверкающих бриллиантах, проститутка, успешно вышедшая замуж за олигарха, удачливый разбойник, отошедший от дел и заседающий в Думе.

Как вы понимаете, образов воина, ученого, матери, поэта в этой формуле успеха не значилось. Только моральные уроды, и никак иначе. Таким образом ненавязчиво намекали, что ради успеха следует отказаться от души. Да и зачем она вам, граждане, есть же ирландский виски, лучший в мире!

Естественно, что такие люди сделают все, что требуется системе для сохранения и воспроизводства.

На благородство было наложено табу. Человек с принципами руководствуется логикой, неприемлемой или непонятной тиранам. Им значительно комфортнее править негодяями. Люди, движимые животными инстинктами, намного предсказуемее.

С той же целью разрушался институт семьи. Как вспомню ювенальную юстицию «цивилизаторов», так рука непроизвольно тянется за чем-нибудь стреляющим, острым или тяжелым. А уж парады содомитов и лесбиянок — это отдельная песня, где все слова в основном, матом!

Естественное стремление удовлетворить свои потребности подменили культом потребления. Бренды, тренды, высокая мода, телефоны, отделанные золотом и брильянтами, машина исключительно нового модельного года — это еще одна западня для слабых духом. Вместо потребления пришло потребительство, алчное, глупое, нелогичное.

Оказалось, что это неплохой стимулятор для отжившей экономической модели. Одна лишь публикация в глянцевом журнале обеспечивает всплеск спроса. Таким образом поддерживается иерархия статусов, производство ненужных вещей, народ садится на кредитную иглу. В итоге, ссудный капитал, по-хорошему, подлежащий безусловному уничтожению, благоденствует вопреки объективной реальности бытия.

Для людей, раздавленных подсознательным ощущением своей личной никчемности, шопинг оказался прекрасным антидепрессантом, снижающим социальное напряжение в обществе, которому очертили сверху узкий набор предметов вожделения. Стремление к странному и ненужному прекрасно блокирует высшее бессознательное, что тоже учитывалось гениями социальной манипуляции.

Старик Лебон был просто младенец, знал бы он, какие технологии оболвания будут разработаны всего лишь век спустя… Человек, это ведь и вправду существо, стоящее между сверхчеловеком и зверем. В этом Ницше как раз был прав. Что сделали в конце двадцатого века властители дум? Они с оттяжкой рубанули топором по веревке, на которой веками балансировало человеческое сознание. Прогресс был искусственно остановлен. На университетские трибуны вскарабкались попы. Фактически, с пятидесятых годов наука занималась имитацией кипучей деятельности. Так сказать, раскачивали вагон изнутри и имитировали стук колес. Иногда — громко дудели.

Научного афериста Фрейда не беспокоил поиск Истины. Скорее, его волновал вопрос о том, куда следует ударить, чтобы погасить в человека высшее бессознательное, в просторечии, «божью искру». И он таки нащупал болевые точки цивилизации, чем владыки стран Заката и воспользовались.

На улицы городов вылезли монстры. Сначала робко, потом нагло и открыто. Их животные инстинкты стимулировали СМИ, компьютерные игры, рекламные технологии и даже художественная литература. Мир заполнился безликими живыми мертвецами, насиловавшими детей, психопатами, убивавшими случайных прохожих, нацистами, вспомнившими откровения горелого фюрера. Мы катились в пропасть.

Зомби ходили рядом, я помню. Они ездили в лакированных суперкарах, вещали с высоких трибун, заседали в парламентах, думах и национальных собраниях.

Хочу вас огорчить, господа, здесь, у нас, этого не случится!

… Вестник АН СССР опубликовал статью полковника Шарипова о статистических и вероятностных методах анализа исторических последовательностей. Судя по восторженному комментарию Колмогорова, стоит почитать.

Но, не дали. С неохотой оторвавшись от живительного источника мудрости пошел к гостям, на кухню.

Собравшиеся выпивали и закусывали. Праздник, все же! Стол, покрытый белой, жесткой от крахмала скатертью, выглядел, как минимум, не хуже иллюстраций в «Книге о вкусной и здоровой пище».

Слегка перекусив, мы завели неспешную застольную беседу. Обо всем сразу и ни о чем конкретно. Сами знаете, как оно бывает!

— Юр, а чего ты к приемнику так прилип?

— Так интересно же! Штаты сначала подмокли, а потом поджарились сверху. Япония благодарит древних богов. И все вместе возвращают нам старые долги. Когда такое было?

— Да никогда не было, — согласились собеседники.

— А что гордые бритты? Ты же вроде BBC слушал.

— Так они, в основном, все больше о других говорят. Ну, и разумеется, о коварстве и жадности Советов, как без этого!

— Но их же вроде тоже волной накрыло?

— Да конечно, накрыло, не могло не накрыть! Метров 12 волна была на подходе, стало быть, при выходе на берег до 30. Это, конечно, не пятидесятиметровые валы, пришедшие к американцам, но и то хлеб. Порты-то у наглов в аккурат на уровне море. Жаль только до Лондона и в принципе достать не могло — он расположен на отметке +45 метров над уровнем моря. Но диктор говорил, что пронесшийся по Темзе вал до неузнаваемости искорежил ихний сакральный мост и слегка повредил Тауэр. Про потери, жертвы и разрушения они, конечно же, молчат. Типа, пока считают. Но чтобы понять произошедшее и оценить размеры бедствия, достаточно поглядеть на общегеографическую карту. Там, где есть высотные отметки.

— И что?

— И то, что все стратегически важное расположено в 90 процентах случаев либо на уровне моря, либо слегка выше. До +25 метров. Потери населения — 10–15 процентов. Портовая инфраструктура — более 50 процентов. Флот — не знаю, от дислокации зависит, а мне ее не докладывали.

— Мстить будут, — грустно сказала Вера.

— Не-а, не будут! — сказал я, дожевывая бутерброд. — Мстилка у них не выросла! Эти негодяи всегда воевали чужими руками. Теперь у них ресурса такого нет. Флот, базировавшийся в метрополии, выброшен на берег. А это была их основная ударная сила. С американцами, кстати, такая же история. Прошу угадать с первой попытки, что будет с гарнизонами наглосаксов в дальних странах?

— Вырежут. Бриттов, пожалуй, в первую очередь. — высказался Андрей.

— Не без потерь, но так и будет. — подтвердил Миша.

— Да ну, какие потери, — усомнился Хуан, — В таких случаях джентльмены поднимают лапки кверху и требуют гуманного обращения. Причем, в строжайшем соответствии с конвенциями. И зовут «Красный Крест», начисто забывая о собственных зверствах. Правда, в Японии, Индии и Германии, пощады им ждать не стоит. Народ там вряд ли забыл про Бенгалию, Дрезден, Хиросиму и Нагасаки. Особенно индусы. Они — то про голодоморы опиумные хорошо помнят. А тут такой случай!

— Да, задумчиво произнесла Вера, — картину, где индусов расстреливают, привязав к жерлу пушки, я видела. Верещагин, кажется. До костей пробирает! И это меня, здесь. А что же должны чувствовать они там? Думаю, колониальные гарнизоны домой не вернутся.

— Что вы там спорите? — высказался Андрей. — Их уже в темную голову режут! Просто по радио пока не сказали!

— Ну вот, — продолжил я свои рассуждения, — до весны, и это как минимум, нашим заклятым друзьям будет не до нас. А потом — совсем не до нас!

— Это почему? — спросили меня.

— Ледник Петерманна, — пояснил я.

Настя очаровательно улыбнулась, отчего на щеках обозначились милые ямочки, и восхищенно захлопала в ладоши. Прямо как маленькая девочка! Остальные не поняли и попросили пояснить поподробнее.

— Пепел, выпавший на лед, — продолжил я. Изменившийся коэффициент поглощения. Локальное повышение температуры в высоких широтах. В итоге — частичное таяние ледового щита. Он толстый, километра 3–4, но бриттам и ста метров хватит. А ожидается, что растает, как минимум, вдвое более толстый слой.

Уже весной бывшие хозяева морей хлебнут бед полной ложкой. Шторма, густые туманы, обилие айсбергов различных размеров в самых неподходящих местах. От Дюнкерка до Дувра, все будет забито шугой и глыбами льда. В Северной Европе градусов на 5–6 понизится температура воздуха. Потом придет цунами.

— Цунами, это ж вроде в Японии, — неуверенно сказала Вера.

— В Англии такое тоже было. В 1607 году. До сих пор на побережье Бристольского залива валяются валуны размером с воз, груженый сеном. Но 345 лет назад пенные гребни поднялись втрое ниже, чем те, которых следует ждать летом. Это будут сорока — пятидесятиметровые волны.

Северная Америка будет зачищена по второму разу. На сей раз — с Севера! Британия — окончательно. Уцелеет разве что, Шотландия и часть Уэльса. У них там горы.

Так что не будут они мстить. Нечем будет, да и некому. Кто поумнее, убежища попросит, про общие корни вспомнит. Кто дурной… Ну, у них своя дорога.

Вот ведь что получается, ребята! Планы по сокращению 95 процентов населения Земли останутся нереализованными. У нас — передышка. Окно возможностей. Теперь можно и пушки, и масло, а не первое вместо второго.

Теперь можно спокойно учиться, всласть работать, в Космос идти! Не выскакивать на орбиту «на недолго», а осваивать Луну, торить дорогу к Марсу. Многое теперь возможно!

Слегка смутившись от некоторой высокопарности сказанного, я вышел на балкон. Вокруг, насколько мог охватить глаз, расстилался нетронутый лес. Ярко светило солнце. В воздухе пахло свежестью морозной свежестью и хвоей. На мгновение мне показалось, что эти запахи сливаются во что-то напоминающее запах свежих яблок. Под легким ветерком танцевали снежинки.

Скрипнула дверь. Я медленно обернулся на звук, но она уже стояла рядом. Тронув меня за плечо кончиками тонких пальцев, Настя спросила:

— Переживаешь, малыш?

— А Вы?

— Юра, а у тебя случайно в родне…

— Не было, но спрашивают регулярно. И да, рано или поздно, скорее всего что рано, о нас и нашей роли в том, что случилось, станет известно. Хотя бы потому, что круг посвященных в суть дела недопустимо широк. Думаю, многие нас проклянут.

Красавица, стоявшая передо мной, вздрогнула. Ее лицо вдруг стало ощутимо старше. На мгновение проступили морщинки. Но она улыбнулась, и снова стала прежней Настей. Только в уголках глаз тенью метнулась тревога.

— Эк ей досталось! — с нежностью подумал я. Но вслух сказал другое. — Каждый решил для себя. Японцы, несмотря на свою правоту, остались на месте подрыва. По-другому они не могли. Ты улетела домой, и это столь же правильно. Такую проблему я уже однажды решал, и поверь, ты поступила безупречно. Ибо какой мерой меряли они, так и им отмерено было.

— Холодно, Юра, — медленно произнесла Настя.

Да, пожалуй холодно. В легком платье и чулках-паутинке на ветру…

— Пойдем в тепло. Там друзья. Сразу согреешься.

— Подожди… — медленно начала она.

— До 1991 года цивилизованные англосаксы убили по всему миру более двадцати семи миллионов человек. Это — по самым осторожным оценкам. Умерших от голода толком не считал никто. Вьетнамцев, к примеру, выжигали напалмом, их леса и поля травили дефолиантами. Погибло более 5 миллионов! А скольким даже не суждено было родиться? После 1991 начали уничтожать нас. Менее чем за тридцать лет — умер каждый третий. Если бы мы этого не сделали, любой из них вправе был бы спросить: «Почему ты обрек меня на смерть? Ты же мог сохранить мне жизнь?»

— А теперь так могут спросить они.

— Принцип наименьшего зла. Необходимость. Да и не стоит считать потери врага. Значение имеют лишь свои потери. Теперь их будет меньше.

Я взял ее за руку и подтолкнул к двери.

— Пойдем. Если это и грех, то пусть он будет на мне.

Пока мы были на балконе, в гости, обвешанный свертками как Дед-Мороз, пришел Николай. Увидев Настю, он развернул бумагу и достал огромный букет чайных роз. Запахло летом.

Девушки восхищенно ойкнули.

— Красота-то какая! — произнесли они в один голос.

Дмитриев, вынув из охапки цветов одну розу, сунул ее мне в руки и внезапно севшим голосом попросил поставить отдельно.

Разделив букет, Николай преподнес цветы дамам. По тому, насколько неловко он это делал, стало ясно, что изначально букет предназначался только Насте.

— А мне никогда еще не дарили таких цветов! — наморщив лоб, вдруг сказала сестренка. Андрей виновато опустил голову.

Неловкую ситуацию разрядил стук в дверь. На пороге стоял мой старый знакомый, Валентин Михайлович. Человек с яблоком, как-то навестивший меня в больнице. Теперь я рассмотрел его внимательнее.

Короткий ежик седых волос. Обветренное лицо. Широкие покатые плечи. Модное пальто и галстук в горошек не могли ввести в заблуждение: этот человек лишь недавно снял форму, которую носил не на парадах. От него веяло спокойной, уверенной в себе силой, привычкой подчинять и подчиняться.

Однако, знакомый типаж. Вряд ли он читал Гераклита, но в том, что: «Война есть отец всего и мать всего; одним она определила быть богами, другим людьми; одних она сделала рабами, других свободными… война всеобща, и правда — борьба, и все происходит через борьбу и по необходимости», он явно был уверен.

Комбат у нас как раз такой был, — всполохом промелькнула мысль. — А если вспомнить, что ведущая роль в чистке партаппарата и силовых структур сейчас принадлежит специальной службе ЦК, куда как раз таких и набирали, то становится ясно… Властен, в шкафу у него явно на полке папаха лежит, а то и штаны с лампасами… Значит…

— Когда мы должны прибыть к Георгию Максимилиановичу?

Гость явно испытывает когнитивный диссонанс. Похоже, ранее ему еще не приходилось сталкиваться с синкретическими аналитиками. И тут же я отдал должное его умению владеть собой.

Слегка сощурившись, он произнес:

— Вот хотел бы я знать, Юра, что ты такое с людьми делаешь? Изобретение Ледовского испытано. Страна скоро получит новый тип боеприпасов — термобарические. Что интересно, ты как всегда, ни при чем! Но твоими молитвами в стране на одного доктора стало меньше.

— Зато прибавилось оружейников! И ничего я ни с кем не делал. Сами они! Всё — сами!

— Понятно. Но глаза-то у тебя в первый момент вверх-вправо пошли! — довольно ухмыльнулся гость.

Нет, чистый волчара! Я аж восхитился. Тем временем, Валентин Михайлович продолжил:

— В Москву полетим через пару часов. А пока напоите гостя чаем! Не откажите усталому путнику. — при этих словах он скорчил умильную рожу достойную мультяшного персонажа. Например, кота из «Шрека». Похоже вышло.

Все присутствующие невольно рассмеялись. Ушло напряжение, вызванное неожиданным визитом незнакомого человека, облеченного властью. Улыбнувшись во весь рот, гость добавил:

— А то мотаюсь я в праздник как овечий хвост за всякими малолетними возмутителями спокойствия. Аж обидно! С утра, верите ли, маковой росинки во рту не было!

Гостя повели в кухню. Уже стоя у накрытого стола, он обернулся и заметил:

— Радио включи! Там один твой знакомый выступать будет.

Валентин Михайлович поддернул рукав и посмотрел на часы и добавил:

— Минуты через две как раз и начнет.

И что это все так хвалили теплый ламповый звук? Ты его еще дождись! Приемник долго гудит на низкой частоте, пока греются катоды всех 36 ламп.

Как и было обещано, через пару минут мы услышали знакомый голос.

Иван Андреевич говорил о реформе системы народного образования. Фактически, сказанное им повторяло содержание рукописных страничек из серой коленкоровой папки.

В связи с обилием публикаций о тотальной подтасовке фактов, изложенных в учебниках, преподавание истории как отдельной дисциплины приостанавливалось.

Каиров процитировал высказывание Ломоносова о «скотах, наколобродивших в русских древностях». И добавил, что в угоду норманнской теории первоисточники уничтожались, а сохранившиеся копии несут очевидные следы подделок. На семь веков истории — ни одного древнего рукописного оригинала! Стоит ли вообще такую историю преподавать?

Особенно, если вспомнить, что вся история Древнего Мира подгонялась под библейские лекала, а история Руси — под историю Рима…

Вспомнилась книга Скотта Литлтона и Линды Малкор «Из Скифии в Камелот». На эту тему было написано много всего, а вот поди ж ты, вспоминаю то, что попало под руки первым. Исследовав огромное количество памятников материальной культуры, авторы сделали вывод, что Артур и его рыцари были своего рода древним спецназом, призванным из Северного Причерноморья. Странно, не правда ли, границы Римской Империи охраняют скифы. Впрочем, если посмотреть на так называемые «римские виллы», разбросанные по всему миру, и дать себе немного труда разобраться с некоторыми особенностями их интерьера, то количество вопросов только растет…

Совсем скоро общество поймет, что под татаро-монгольским игом скрывался геноцид по религиозному признаку, а ига как такового, не было. Археологи, тщательно просеяв землю на месте Куликовской битвы, убедятся, что никаких битв на месте раскопок не было. А на территории Европы все — до магмы — славянское. Кажется, так уже говорили немцы, закапывая обратно очередную славянскую ладью. Кто-нибудь вспомнит о лиственничных опорах Венеции и пойдет дело!

Затем будет поставлено под сомнение классическая версия истории Рима. Да и нет того Великого Рима на картах Ортелиуса. Город Рим есть, а вот Римской империи — нет! Ни Западной, ни Восточной — никакой нет! А ведь согласно современной историографии, они были и просто обязаны были цвести и пахнуть.

Удивительно, но на старинных картах большую часть материка занимает Славяно — Арийская Империя, которую в следующем тысячелетии будут называть Великой Тартарией. Только в античные времена Славяно-Арийская Империя занимала почти всю Европу. Потом от нее откололись Britannica, Hispania, Gallia.

Мы вспомним то, что долгое время объявляли фальшивкой. И «Велесову книгу», и «Иоакимовскую летопись», и «Мазуринского летописца». А когда прошлое станет ясным, то будет понятно, куда двигаться дальше и с кем дружить.

… С Нового Года юноши и девушки будут учиться раздельно. Летние каникулы сокращаются до одного месяца. Применение методик ускоренного осмысления становится обязательным.

Образование переориентируется на подготовку молодых людей, способных решать практические задачи, стоящие перед советским народом. Вводится курс гражданской обороны. Его неотъемлемой частью будет медицинская подготовка. Фактически, все будущие выпускники средней школы получат подготовку на уровне фельдшеров и практику по уходу за больными на базе ближайших лечебных учреждений.

Так государство полностью ликвидирует проблемы, связанные с нехваткой младшего и среднего медперсонала. А молодое поколение получает бесценный опыт, позволяющий разумно подойти к сохранению здоровья себя и своих близких. Медицина становится действительно всенародным делом.

Втрое увеличивается количество учебных часов, посвященных физическому воспитанию и урокам труда. Ужесточаются нормы ГТО.

Я мысленно поставил еще одну галочку в самом верху бесконечного списка.

Неожиданно, диктор объявил о выступлении представителей основных верований. К микрофону последовательно выходили католики, мусульмане, иудаисты, православные, представители малоизвестных широкой публике культов, типа шаманов с Севера. Не было разве что, буддистов.

— Ламы-то куда подевались? — недоуменно произнес я.

— А им, как обычно, все до звезды, — мелкими глотками отхлебывая горячий чай, хладнокровно прокомментировал Валентин Михайлович. — Насмотрелся я на них в свое время! Спокойные ребята.

Торговцы посмертием явили миру чудеса идеологической гибкости. Если перевести все сказанное ими на нормальную человеческую речь, то выходило следующее: решено создать новую Церковь, Церковь Единого Бога. А все разночтения в священных книгах — убрать, оставив главное — идеалы света, добра, гуманизма и терпимости к мнению ближнего. В общем, за все хорошее против всего плохого.

Итоговое мнение выступивших озвучил Патриарх Алексий. Он явно гордился выпавшей ему ролью пророка. Не преминув упомянуть о сбывшемся, он подвел итог выступлениям духовных отцов. Обильно пересыпая речь архаизмами, пастырь сформулировал тезис о том, что самое ценное во всех религиях, это именно то, с чем согласно большинство.

Все остальное следует отбросить, как источник бедствий для рода людского. Ибо слова о ненависти, нетерпимости, страшной мести вписаны в святые книги теми, кто действовал по наущению Сатаны. Ну что сказать, молодец!

— Выживут! — восхищенно выдохнул Миша. — Эти выживут при любых раскладах! Если так дело пойдет, то вскорости святые отцы на полном серьезе будут говорить, что божья сила, это не что иное, как божья масса, помноженная на божье ускорение. В воздухе переобуваются!

— Так ничего нового, — иронично подняв бровки, заметила моя умненькая сестренка. — Я по теме научного атеизма не один десяток книг изучила. В общем, идея «Единого» — это что-то типа резервного выхода из кинотеатра при пожаре.

— А мне в детстве бабушка говорила, что Бог это любовь, Бог — это весь окружающий мир, от капли воды до жаворонка в небе, — мечтательно улыбнулся Андрей.

— Нет ребята, в этом мире ничего такого нет. Ответственно заявляю! — сказал Валентин Михайлович. — Но если бы я верил, то воспринимал бы божественное как одну из разновидностей стихийного бедствия.

— А на войне атеистов почитай, что и нет, — грустно заметил Хуан.

…Заполненный помехами, морзянкой, голосами дикторов, эфир приносил новости, каждая из которых в иное время могла бы стать сенсацией.

Оказывается, накануне в немецких газетах появились истории о том, как на самом деле Гитлер стал Гитлером. Теперь по радио подробно рассказывали, почему человек, получивший немецкое гражданство 26 февраля 1932, уже через год правил страной. Почему участника мятежа 1922 года вдруг 25 февраля 1932 приняли на работу правительственным советником, и тут же применили статью 14 тогдашнего немецкого «Закона о гражданстве». Объяснялось, благодаря кому ЭТО прожило в Германии семь лет вообще без паспорта.

Мне сразу явились знакомые до боли образы отделочников из Незалежной и таксующих по Нерезиновой Джамшутов. Только вот ведь какое дело, не помню я случаев, чтобы гастарбайтеры такую карьеру делали!

…Египет заявил о правах на Суэцкий канал.

Япония выразило недовольство тем, что в префектуре Окинава американские военные выгородили лучшие пахотные земли.

На пару лет раньше заявил о себе «Фронт национального освобождения» Алжира.

Палестинское сопротивление принялось с удвоенной энергией зачищать от евреев свою землю. Чтобы дело спорилось, перевели на арабский Симонова: «Сколько раз увидишь его…» В их сердце явно стучит пепел сожженных арабских селений.

Резко активизировались боевые действия в Корее. Даже не могу предположить, будет ли теперь там граница по 38 параллели.

По засыпанной хвоей бетонной дорожке машина подошла почти беззвучно.

— На посошок, да ради праздничка? — предложила хозяйка.

— Из ваших ручек — почту за честь, — несколько церемонно ответил гость.

Мужчины быстренько расплескали по стаканам водку. Дамам налили вина. Я, по очевидному малолетству, остался без винной порции. Не то чтобы обидно, но все-таки слегка задевает. Воспользовавшись мгновением тишины, я произнес:

— За праздник! И чтобы алкоголь принес в ваши души радость, а добавить совсем не хотелось!

— Вот теперь видно, что ты все-таки ребенок, Юра, — заметил Андрей. — Где ж это видано, чтобы добавить не хотелось?

— А это состояние, как детская мечта, почитай, что и недостижимо!

В итоге, надо мною сжалились и налили шампанского. Валентин Михайлович зажевывает водку апельсином — не дело, когда от офицера пахнет перегаром. Мы уезжаем.

Уже садясь в машину, я подосадовал, что не взял в дорогу последний номер журнала «Радио». На обложке ноябрьского выпуска был изображен молодой человек на фоне заснеженного парка. При помощи спички он набирал номер на телефоне размером с небольшую книжку.

Когда мы добрались до аэродрома, выяснилось, что вылет задерживается, как минимум, на сорок минут. Пришлось коротать время за неспешной беседой.

— Юра, кроме тебя и Дмитриева, в стране еще минимум два человека, относительно которых можно сделать вывод, что они тоже как-то пронесли свое сознание сквозь время.

— И теперь Вас более всего беспокоит, не найдется ли таких у наших недругов?

— Именно так.

— Их нет, и быть не может.

— А пояснить сможешь?

— У нас в корне различная магия.

— Вот во что не верю, так это в магию!

— Это просто удобный термин, не более того. Радиоприемник или автомобиль для дикаря — страшное колдовство! А радист или шофер — могучие колдуны. Можно сказать, что посредством ритуала или мольбы мы способны разговаривать с миром напрямую. Когда-нибудь это будет уметь каждый первый. Так что магия — это всего лишь использование неизученных сил и взаимодействий. Если совсем просто, это общение с непознанным, но удобным для практического применения.

— Это как раз понятно. Включить свет способен и вовсе неграмотный человек. Электродинамику для этой цели изучать не требуется. Но как это соотносится с твоим утверждением о том, что опасаться нечего.

— Сейчас объясню. Мы ведь установили, что с миром можно общаться. Неважно как, напрямую или посредством ритуала, но это возможно. Чаще всего это просьба, реже — беседа. В совсем редких случаях — это манипуляция или угроза. А сложные ритуалы, вычурные обряды — это лишь средство сделать просьбу убедительнее при помощи подходящей к случаю цитаты или яркой метафоры.

— А мир, значит, откликается.

— А как же?! Я же вот он, перед вами!

— Так что не так с нашими противниками?

— А все — не так! Несмотря на столетия христианства, в душе народа живет, что мы не рабы, а дети Его. Кто ж обидит своего, пусть и непутевого, ребенка! А эти — рабы! Все, сплошь. Помните, как здорово писал Киплинг о рабе, неожиданно ставшим царем, но так рабом и оставшимся и по-прежнему мечтающем спрятаться за слова хозяина?

— Я вообще-то атеист, Юра.

— Так и я — был. Тут вот какое дело… Все, кто пытался более или менее логично опровергнуть идею божественного в нашей жизни, в итоге сооружали очередное доказательство того, что высшие силы есть. Познание бесконечно, наука неисчерпаема, на каком бы уровне развития мы ни оказались, в системе наших знаний всегда найдется пыльный уголок, в котором хватит места и для Бога, и для Сатаны.

Лично мне просто нравится думать, что не только мы похожи на Него, но и Он — на нас. И я считаю, что Он создал нас затем, чтобы мы рано или поздно все стали Богами. Иначе, зачем Ему спасать нас раз за разом?

Мы, русские, фактически единственный избранный народ, никогда не требовавший кровавых подтверждений своей избранности. Мы принимаем к себе, в русскость, всех. В Синих Липягах я как-то видел обрусевшего негра, вполне вписавшегося в местное общество. Мужик построил дом, срубил баньку, женился, а уж самогонка у него была — ох!

— Хорошо, глядя на тебя, я все-таки вынужден принять, что магия — это всего лишь один из фактов окружающего нас реального мира. И как это, чувствовать себя магом?

— Да никак. Это просто удобная абстракция для использования неизвестных пока объективных закономерностей. Пока нет теории, опирающейся на изощренный математический аппарат, формул и общедоступных методик, более удобного названия просто нет.

Но если честно — тяжело. Если уж тебя услышали, и твое желание принято к реализации, то все. По-другому уже не будет. Тебя протащит рожей по всем мыслимым ухабам. Придется стать причиной многих искалеченных судеб. Придется творить невероятное, пробивать головой стены, делать параноиков святыми и мудрыми, убеждать записных скептиков и проповедовать, проповедовать, проповедовать… Если не дать слабости одержать верх, то желаемое будет достигнуто.

— А если дать?

— Умрешь без шанса на перерождение. Вечность тебя брезгливо отбросит.

— А если, скажем, вон тот лейтенант сейчас всадит в тебя обойму?

— Не стоит, Валентин Михайлович.

Внимательно глядя в глаза собеседника, я улыбнулся. Точнее, попытался улыбнуться. Получилось нечто, сильно напоминающее волчий оскал.

— После таких шуток я окажусь там, где у меня будет возможность оторвать яйца как родителю этого лейтенанта, так и вашему папе. А потом вернусь обратно. Но вас уже не будет. Желаете попробовать?

— Да это я так, к слову пришлось, — с явной неловкостью выговорил Валентин Михайлович. — И другим настоятельно посоветую вести себя с осторожностью. Скажи, если не секрет, чего же ты все-таки пожелал?

— Яблок моченых. Антоновки. Первого марсианского урожая!

Длинный праздничный день все не кончался. Мы сели в самолет, когда на землю уже прочно опустились синие зимние сумерки. Все два с небольшим часа полета я продремал, завернувшись в пахнущий железом и машинным маслом тулуп. Эх, где они, те времена, когда можно будет летать в тепле и комфорте, а стюардессы будут угощать кофе и прохладительными напитками.

Но зато — быстро! Багаж не трясут, через рентгеновские аппараты не гоняют. О террористах на внутренних авиалиниях никто еще не слышал. И дай бог, никогда и не услышат!

Машина подошла почти под крыло. Я попросил завернуть домой — рядом же! Как позже выяснилось, сделано это было совершенно напрасно. Едва я щелкнул выключателем в кабинете, стекла в окне осыпались сухим ломким крошевом. До сих пор не понимаю, как не зацепило. Еще миг, и по полу с сухим стуком покатилась фенька. Извернувшись, выкинул ее в окно. Не дожидаясь дальнейших сюрпризов, выскочил в коридор, прикрывая тяжелую дубовую дверь.

В прихожей, Валентин Михайлович уже что-то орал в телефонную трубку. На улице глухо хлопнул взрыв. Тут же грохнуло в гостиной. Тяжелые двери, сделанные еще до исторического материализма, удержали осколки. Нащупывая в кармане Байярд, я втолкнул Валентина Михайловича в ванную. Выкинул шланг-времянку в коридор, пустил воду.

— Гостям ничего не жалко — пояснил я спутнику, срезая длинный шнур с утюга.

Валентин, весело оскалившись, потянул из карманов пару ничем не примечательных ТТ-33. По тому, как он с ними обращался, стало ясно, что этот человек, даже зажатый в угол московской квартиры, способен на многое.

Вероятно, меня хотели взять живым. Иначе первыми вошли бы не штурмующие, а очередная парочка гранат. И шансов бы у нас не стало от слова совсем. Сухо хлопнуло на лестничной площадке. Двойные двери медленно завалились внутрь. По коридору на уровне пояса хлестнула свинцовая метель.

Затем, двигаясь с той синхронностью, которая не может быть приобретена на тренировках, в коридор быстро и деловито вторглись нападающие. Две пары на четырехметровый проход, расчищенный пулями.

Они не учли только одного — мечущемуся под давлением резиновому шлангу наплевать на обстрел. К тому же, жесткая московская водица неплохо проводит электрический ток. И будь ты супербойцом, но при попадании под ток, у тебя вышибет дыхание и вывернет мышцы, точно так же, как и простому смертному. А если сила тока превысит десятую долю ампера, то вполне возможно и свидание с Создателем.

Их первый рывок был быстр и, в других обстоятельствах, привел бы к победе. Но сегодня он всего лишь стал дорогой под холодный душ на скользком паркете. Оставалось лишь кинуть на пол заранее вставленный в розетку шнур. Что я и сделал.

Стрелять не потребовалось. Пока бенгальским огнем сгорали плавкие вставки, с нападающими было покончено. С удивлением посмотрев на последствия иррегулярных сокращений скелетной мускулатуры, я на всякий случай вытянул вилку из розетки. Повертел в руках так и не пригодившийся Байярд с со вздохом кинул его в карман.

Так и не сказав ни слова, засунул в карманы свое оружие Валентин Михайлович. В подъезде грохотали шаги тревожной группы.

Я все-таки вернулся в кабинет, и забрал бумаги. Судя по всему, в эту квартиру мне суждено вернуться не скоро. А жаль, место хорошее, и работалось тут славно.

…Несколько минут неспешной езды, и мы на месте. Дом на улице Грановского, более известный московским старожилам как 5-ый дом Советов. Когда-то, до революции, это П-образное здание с небольшим сквериком построил для графов Шереметьевых архитектор Александр Мейснер. В нем предпочитала снимать квартиры зажиточная публика. После революции, зажиточных сменили ответственные — до Кремля не то, что близко, а просто рукой подать.

Теперь в этой пятиэтажке освободилось множество квартир. В одну из них меня и привезли. Полупустое огромное пространство без ковров, горок, хрустальных люстр, картин и цветов — примет устоявшегося уюта. Наверное, все лишнее, просто вывезли. Остались тяжелые лампы на гранитных постаментах, мебель в белых полотняных чехлах. Тяжелое полированное дерево на полу и стенах. Даже не приглядываясь, на мебели можно заметить овальные инвентарные таблички.

Сопровождающие остались в прихожей. Я пошел на свет. Человек, к которому я так долго добирался, сидел в кабинете за приставным столом и увлеченно читал толстый журнал, периодически отчеркивая понравившиеся места.

Массивная, скорее даже, грузная фигура. Мягкое округлое лицо, тяжелый подбородок, подпертый еще, как минимум, еще двумя. Короткая аккуратная прическа с пробором на правую сторону. Обильные нити седины в волосах. Чуть припухшие от бессонницы внимательные серые глаза. И полное, демонстративное отсутствие интереса к собеседнику. То есть, ко мне.

Впрочем, такое мы уже проходили. Прохожу в кабинет, и молча устраиваюсь в глубоком кресле, покрытом пыльным чехлом. Некоторое время с интересом разглядываю увлеченно читающего хозяина кабинета. Потом сворачиваюсь в просторном кресле клубком, делаю пару глубоких вдохов, и почти сразу, засыпаю. Кому надо, пускай будят.

Свои способности я знаю прекрасно. Поэтому абсолютно уверен, что без какого бы то ни было притворства, способен благополучно проспать до утра. В кабинете тепло, туалет я посетил заранее, так что, как говаривал один горячо любимый мною литературный герой, «вотще уязвить меня».

Не проходит и получаса, как меня начинают трясти за плечо.

— Так и собираешься тут спать?

— Как получится.

— Тоже мне, место нашел!

— Не лучше и не хуже других. Есть вопросы — спрашивайте. А так, даже не представляю, о чем с Вами можно говорить, и ради чего Вы вытащили меня из Москвы-300.

— Эти твои новомодные методики…

— Которым уже пара тысяч лет, если не больше!

— Не перебивай, когда старшие говорят!

— ?

Георгий Максимилианович раздраженно махнул рукой. Незаинтересованный читатель периодики бесследно исчез. Передо мною сидел человек, желающий, но страшащийся задать бесконечно интересующий его вопрос.

— Вас интересует что-то личное?

— Да, Валерия, дети.

— Но Вы же понимаете, что история уже пошла по другому пути. Те, кто жили с Вами по соседству, уже никогда не станут руководителями страны. Так что, вышибить вас в отставку они уже не смогут. А с детьми и внуками в том варианте истории у Вас было все нормально. Никто не бедствовал. Как и что будет теперь, сказать сложно.

— Когда я умер?

— Оно Вам надо? Повторяю, все же изменилось.

— А в том варианте?

— Кажется, в 1988 году. Месяц, извините, не помню. Думаю, теперь проживете дольше. Никита Сергеевич Вас пинать уже точно не будет. Но вполне возможно, что возникнут другие проблемы.

— Какие?

— А я почем знаю? Наличие прошлого опыта никого не делает пророком. В одном можно быть уверенным точно: люди пока что просто хотят разобраться в собственной истории, и тем, кто сознательно их дезориентировал, придется несладко. Репрессивный аппарат в таких случаях не помогает — не на кого опираться, нет морального оправдания репрессиям.

— Получается, будет нечто вроде очередной чистки?

— Да нет, все серьезнее. В конце концов, что такое чистка? Всего лишь устранение нелояльных к той или иной провластной группировке. Дело для большинства понятное и знакомое. Речь идет о полном изменении картины мира, к которой привыкло большинство. Как это будет выглядеть, ясно уже сейчас, тут и предсказывать ничего не требуется.

Нас с вами в данный момент не особо интересует широкомасштабная фабрикация якобы древних рукописных книг и всеобщее стремление просвещенной Европы представить русских диким и отсталым народом. Историкам, из тех, кто думать способен, многое и так ясно.

Людей больше интересует совсем близкое прошлое, которое тоже постарались исковеркать до неузнаваемости. Вот эти вопросы будут разрешаться в первую очередь, и горе тем, кто попытается скрыть правду!

— А если конкретнее, — чуть нервничая, попросил собеседник.

— Лучше бы мне было подготовиться к таким вопросам, но если говорить без подготовки, то извольте…

Существует огромный блок вопросов по 1 Мировой войне, с которой наши беды, собственно, и начались. И ее предыстории, конечно. Например, интересно, почему мы, как страна — победитель, умудрились отказаться от плодов завоеванной кровью победы?

Что это было? Что планировали те, кто организовал вакханалию революций в 1917 году? Кто оплачивал банкет и заказывал музыку? Отчего откровенный людоед Троцкий был неприкосновенен столь долго?

В чью пользу было организовано грандиознейшее в истории ограбление России? Почему в качестве деструктивной идеологии был избран именно марксизм? Какова была истинная роль большевиков? В какой момент и как большевики смогли избавиться от очевидной внешней зависимости? В какой момент бывшие спонсоры партии взяли курс на силовой демонтаж СССР?

— Многие из тех, кто в курсе дела, предпочтут совершить самоубийство, но на вопросы не ответят, — заметил мой собеседник.

— Не стоит недооценивать достижений современной фармакологии, ответил я. — Если обществу остро необходима истина, ее установят. Это Вам не выяснение истинного места Куликовской битвы, тут вопрос важнее, многих лично коснулся!

— Чаю? — спросил Георгий Максимилианович.

— Спасибо. С удовольствием! И, если можно, с лимоном.

Некоторое время мы молчали, ожидая, пока принесут. Крепко заваренный чай принесли в серебряных подстаканниках. В мое время похожими пользовались в поездах. Отхлебнув пару глотков ароматного напитка, я продолжил.

— Вам еще интересно?

— Более чем, — последовал ответ. — Продолжай.

— Вопрос об истинных причинах Второй Мировой войны прямо вытекает из результатов Октябрьской Революции. Они, как я понимаю, кукловодов не устроили, а бывшие марионетки оказались откровенно неуправляемы. Тогда на сцену выпихнули фюрера и его команду. И заодно позволили воспользоваться ему мощью объединенной Европы.

— Так где тут вопросы?

— Вопросы я сейчас перечислю. Во-первых, сразу становится интересным гробовое молчание нашей пропаганды о роли европейских стран в войне против нас. В частности, молчат о том, что против наших 170 миллионов населения Гитлер исходно располагал ресурсом в 254 миллиона и соответствующим экономическим потенциалом в довесок. Мы прославляем подвиги эскадрильи «Нормандия-Неман» и молчим о пяти французских дивизиях на Восточном фронте. Почему никто не говорит открыто, что мы воевали не с Гитлером, а с дикой ордой европейских захватчиков, от Испании до Люксембурга? По-хорошему, с них тоже полагается получить за сожженное и разрушенное!

Почему молчат языкастые пропогандисты, что все европейское Сопротивление — детский садик на лужайке в сравнении с теми же партизанами Белоруссии?

Очень интересна роль нашей родной пятой колонны в высшем командовании Вооруженных Сил.

Предстоит разобраться, кто, как и почему организовал снабжение нацистов боевой техникой, имуществом мобилизационных складов и боеприпасами по высшему разряду. Что, если некоторые предатели еще при власти?

Как была организована идеологическая работа, если только русских предателей в Вермахте служило более полутора миллионов, пусть, в основном, в качестве хиви. Откуда взялось без малого восемьсот тысяч предателей — украинцев? Почему татары и некоторые народы Кавказа чуть ли не поголовно шли помогать фюреру?

— Знаешь, что означает честный и открытый ответ на эти вопросы? — вздохнув, спросил Маленков.

— Знаю, Георгий Максимилианович, — ответил я. — Не более, но и не менее, чем скоропостижную кончину тех, кто сейчас мечтает вновь дождаться подходящего момента, и ударить людям в спину. Тех, кто потерпев поражение, не оставил желаний вновь увидеть наши сожженные города и виселицы на их улицах. Их просто нельзя оставлять в живых.

У меня еще много вопросов. Думаю, общество задаст их намного больше. Вот, к примеру…

Православная церковь, будучи сугубо государственным учреждением, перед Революцией уже успела опозорить себя так, что когда посещение служб для солдат в 1 Мировую сделали свободным, на них являлось менее 10 процентов личного состава.

Долгогривые всегда были темой дежурных анекдотов, штатными доносчиками охранки, моральными уродами и паразитами. Могли отказать в погребении по поводу копеечной недоплаты или потребовать за исповедь дневной заработок крестьянина. А законы какие были! Это ж не выговорить. Послушайте:

«Статья сто девяносто. Отвлечение от веры ненасильственное: ссылка до 10 лет, телесные наказания, клеймение; насильственное: ссылка до 15 лет, телесные наказания, клеймение. Статья сто девяносто два. Если один из родителей не христианской веры воспитывает детей не в Православной вере: расторжение брака, ссылка в Сибирь. Статья сто девяносто восемь. Уклонение от крещения и воспитания детей в Православной вере: заключение до 2 лет. Статья двести двадцать. Не привод детей в церковь: духовное и гражданское внушение».

Все имущество церкви было исключительно государственным. Им, как Вы знаете, распоряжался Синод.

Так у кого же хватило ума снова снабдить однажды обгадившуюся братию помещениями, деньгами, типографским оборудованием и возможностью проповедовать?

Коню понятно, что у церковников нет шансов предстать в виде средоточия духовности и Веры. Слишком уж мало прошло времени. Вот лет через пятьдесят у нее могло бы что-нибудь получиться! Да и то, ненадолго. Алчность и подлость надолго не спрячешь. Все помнят, с каким старанием долгогривые служили Адольфу и его банде. Любая власть, мол, от бога, не иначе.

Скорее всего, случится вторая серия того, что уже было в революцию. С предметным разбирательством по персоналиям коллаборационистов и предателей. Ишь, удумали, и вашим и нашим служить! А там — чья возьмет… Зданий под слом, считай, не осталось, но святоши под топор, думаю, найдутся!

Последние публикации наглядно показывают, что для любой из ведущих мировых религий люди — это скот, мясо. Следовательно, мы поступим с ними ровно так, как они предполагали потупить с нами. Все остальное — демагогия. Нормальный вопрос?

— Вполне. Но людям-то Вера нужна. Тяжко без Веры.

— А стоит ли путать Веру и религию? Опять же, оказав поддержку одному тоталитарному культу, мы пробуждаем азарт еще у десятка. Помогли православным — зашевелятся мусульмане и католики. Вот Вам и почва для ненависти внутри общества. Кроме того, научное мировоззрение с религией не имеет ничего общего. СССР совершил такой рывок в экономике еще и потому, что церковь от государства была отделена, и влияния на души почти не имела.

Они ведь на достигнутом не успокоятся! Получив возможность для проповеди, станут мечтать о уроках закона божьего в школах, попробуют залезть на кафедры университетов, в политику. Иначе говоря, восстановить свое положение до 17 года. Будут всячески способствовать реставрации отживших типов общественных отношений. Это же контрреволюция в чистом виде!

— Не стоит так категорично. Все же, что ни говори, любая церковь провозглашает достаточно гуманные лозунги. Те же десять заповедей, например.

— О гуманизме церквей стоит сказать особо. Но сначала о заповедях. Что ни говори, но это система запретов, что-то вроде наставления бестолковым деткам. Такие запреты нужны, когда доверия к человеку нет, когда он воспринимается как часть стада, паствы, как раб, по недоразумению оставленный без присмотра. Вот церковь и вешает на самом видном месте кнут из заповедей и возможного божественного гнева. Так что заповеди — это не более чем смазка для механизма принуждения, а вовсе не инструмент для спасения души.

Теперь пара слов о гуманизме. По большей части о нем говорят либо сами представители церкви, либо некритично мыслящие прихожане. Но вот функционирует церковь по совершенно другим принципам. Вспомните: «Горе тому, кто не примет нас!». Если судить по делам, то немедленно выяснится, что никакого особого гуманизма в церкви не найдешь. А вот традиции многовекового тотального промывания мозгов просматриваются явственно.

Церковь многие века сама формировала свой образ. У конкурентов и критиков судьба была незавидна. Кто сгорал на костре, кто заживо гнил в темницах. Говорить о милосердии Церкви, именем которой оправдывались самые гнусные преступления против совести и природы человека — это примерно то же самое, что, признав «отдельные ошибки» Гитлера, тут же завести речь о некоем особом его гуманизме.

Любой известный период террора, совершенного правителями в обозримый исторический период, меркнет перед размахом и масштабами террора религиозного. Церковь наводила на людей ужас в течение многих столетий, что было бы не под силу любому, самому кровавому тирану.

Сможете ли Вы првести реальные примеры христианского гуманизма в России? Думаю, нет. А вот о том, что Русь крестили огнем и мечом, мы помним хорошо. Чаадаев говорил, что «русский народ подвергся рабству лишь после того, как стал христианином». Мифическое монголо-татарское иго послужило всего лишь оправданием церковного террора. Христиане «до основания» уничтожали культурные ценности славян. А вот как клеймил крестьян один такой гуманный: «Вас же, покинувших меня, забывших мою святую гору… я придам мечу, и все вы падете пронзенными… вы закричите в сердечной муке, будете рыдать в судорогах сердец ваших!».

А люди-то всего-навсего хотели отмечать свои, славянские праздники, а не праздновать невесть что, сочиненное иудеями «for export only».

По библейской мудрости, с теми, кто верит иным богам или вовсе богам не верит, следует поступать так: «…порази жителей того города острием меча, предай заклятию его и все, что в нем, и скот его порази острием меча; всю же добычу его собери на средину площади его и сожги огнем город и всю добычу его… да будет он вечно в развалинах…» Это и есть то самое, что называют особым, церковным гуманизмом!

Только представьте, сколько звериной злобы обрушили на нас гуманисты от церкви за последнюю тысячу лет. Они пытались, но все же не смогли исковеркать характер и дух славян, превращая их в богобоязненный и христолюбивый народ.

А потому, с церковниками поступят по завету Вольтера.

— «Гадину — убей»! — эхом отозвался мой собеседник, обнаруживая прекрасное знание классиков.

9 ноября 1952 года, Москва, один из бесчисленных тихих переулков внутри Садового Кольца

У Архипастыря Храма Истинной Веры, бывшего Главного Раввина Менахема Мендла сегодня интересные собеседники. Только вот, здорово раскалывается голова.

Ну, оно и немудрено — ребе Менахем слегка выпил седьмого ноября, и сейчас медленно приходит в себя.

— А нельзя ли мне еще этого восхитительного порошка от головной боли? — обратился он к молодым людям, так любезно пригласившим его в гости.

Комната слегка покачивается, силуэты людей расплываются. Иногда вокруг фигур сидящих за столом людей возникают составленные из цветных точек ореолы. Но Менахема это нисколько не беспокоит. Головная боль, невыносимо терзавшая его чуть ли не трое суток, отступила. Унялась тошнота, успокоилось сердце, до этого периодически начинавшее обреченно барахтаться в груди.

Мир стал слегка розоватым. Мендл как будто смотрел на окружающее сквозь розовый светофильтр, однажды виденный у фотографа. Плавающие в воздухе мохнатые цветные шарики воспринимались им как явление совершенно естественное. Ну, летают, ну, мохнатые, так что из того? Господь велик и сотворил много непостижимого…

С каждым мгновением рабби все более охватывало осознание истинного величия своей мудрости. Желание донести сокровища духа до почтительно внимающих собеседников стало почти невыносимо физически. И он, борясь с периодически подступающей тошнотой, говорил для слушающих его.

Он прекрасно знал, кто его собеседники. Но это, странным образом его совершенно не смущало. За празднично сервированным столом сидело несколько хорошо известных ему корреспондентов центральных газет, недавно назначенный директор Института Мозга, военные и депутаты Верховного Совета. И все эти гои жаждали его мудрости. Они буквально ловили каждое слово. Корреспонденты быстро, страницу за страницей, заполняли блокноты стенографическими знаками. Крутились катушки громоздкого студийного магнитофона.

Менахем Мендл, как в лучах славы, купался в заинтересованном внимании собеседников и щедро делился своими знаниями.

… - Вот только не говорите, что вы нас любите. Вы знаете, я знаю, все знают — между нами лишь ненависть. Мы сами так решили — пусть народ тренируется в выживании — злее будут.

Когда? Давно, сразу после разрушения Первого Храма. Так что вы нас ненавидите, и не стоит больше об этом. Во-первых, есть за что, а во-вторых, мы платим взаимностью.

Вот сейчас вы вспоминаете своих друзей. Я знаю, у многих из вас лучшие друзья либо евреи, либо полуевреи. Вот сейчас вы смотрите на меня, и не можете поверить, что перед вами — настоящий, матерый еврейский ортодокс — настолько я на вас похож. Но исключение, которое сейчас вы делаете для меня лично, никак не может изменить моего отношения к вам.

Впрочем, об этом, наверное, говорить не стоит. Сейчас я говорю с полной откровенностью, продиктованной единственно любовью к Истине и Завету.

Так вот, истина в том, что не стоит винить никого за то, что кого-то не любят. Вы не любите агрессивных, жадных жидов, лезущих наверх. Беспринципных грубых прагматиков и материалистов, так часто напоминающих вас самих.

А куда вам деться, вы получили от нас свои буквы, своего Бога и пользуетесь деньгами, тоже придуманными нами. Чаще всего меня ваша ненависть и невежество лишь забавляют. Антисемитизм в вашем исполнении — это полное непонимание сути проблемы. Вы слепы, вы до рези в глазах всматриваетесь в пустоту, ваши обвинения настолько глупы и фантастичны, что вам же самим должно быть непереносимо стыдно.

Странно конечно, но просидев в дерьме почти 20 столетий, вы нас совершенно не знаете. Более того, вы не знаете даже себя. Вы лишь чувствуете, что нас есть за что ненавидеть, но раз за разом обвинив нас в чем-то чудовищном, вы тут же придумываете нам оправдания. И новые оправдания всегда смехотворнее старых, поскольку им противоречат.

У Менахема пересохло горло. Он отхлебнул пару глотков минеральной воды из высокого стакана, и, махнул рукой, прогоняя настырные цветные шарики. После чего, продолжил.

— Многие из вас считают, что мы природные торгаши и хапуги. В то же самое время, вы столь же уверенно говорите, что мы вытесняем всех из самых престижных профессий — медицины, науки, искусства. Многие считают, что мы закрыты, не поддаемся ассимиляции и представляем угрозу самому вашему существованию.

Мы способны жить всюду — от бараков Магадана до престижных московских высоток. Собственно, в Нью-Йорке и Лондоне наших людей не меньше.

Всем известно, что мы старательно увиливаем от военной службы, так как традиция и Вера делает нас пацифистами. Хотя, нет, скорее мы являемся основными выгодоприобретателями всех войн — от войны Алой и Белой Роз до Второй Мировой.

Это не значит, что мы не склонны к насилию — посмотрите статистику, и образ сутулого мальчика со скрипочкой тут же растает в тумане.

Мы никогда не заостряли внимание широкой публики на тех этнических чистках, которые проводили сами. Нам всегда удобнее представать в виде невинных жертв.

Но можно вспомнить недавнее, например, о боевиках иргун и Бегине, которые устроили в Палестине кровавый хаос, вырезая во имя построения Великого Израиля целые деревни. Посмотрите на арабскую женщину со вспоротым животом, и вам станет ясно — исторически, первыми фашистами были именно мы. Но никто из вас не дал себе труда внимательно прочитать Тору, называемую гоями Ветхим Заветом.

Еврейская этническая преступность — мощнейший фактор мировой экономики. Не имея возможности взять свое законно, мы все равно берем то, что считаем своим — а хоть бы и силой!

Мы — самые отъявленные строители финансовых пирамид и индустриальных империй. В то же время, нет отчаяннее революционеров и более убедительных, чем мы, проповедников коммунизма!

Вы еще не поняли, что я хочу сказать? — Менахем снова отогнал настырный мохнатый шарик, который, как муха, так и норовил устроиться прямо на кончике носа.

— Так поймите: более разносторонних людей, чем мы, Бог и Природа не создавали! По сравнению с нами — вы все — просто скот, который положено пасти, стричь, доить и резать, смотря по надобности.

— Рабби Мендл, с общими положениями мы знакомы, — сказали ему. — Но хотелось бы более подробных разъяснений. Вы даже не представляете себе, сколько у Вас сейчас внимательнейших слушателей!

— Тогда слушайте, — продолжил свою почти бесконечную речь учитель Веры и ревнитель тайных смыслов. — Правильнее всего рассматривать человека с учетом доминирующего религиозного архетипа.

Вы, жалкие и невежественные гои, обманывающие сами себя! Вы считаете, что мы настолько твердолобы, что не только не приняли христианство, но еще и распяли его основателя.

Повторюсь, вы либо не знаете сами себя, либо боитесь заглянуть в бездну окружающую вас, зная, что ее ответный взгляд выдержит не каждый. Вам кажется, что евреи распяли вашего Христа, но вы, в исконной своей тупости, способны выбирать лишь из немногих заранее предложенных вам мнений.

А мнения, что именно иудеи дали вам Христа, именно иудеи наказали вас Христом, именно иудеям всегда была выгодна ваша идиотская вера в распятого, вам не озвучивали. Соответственно, такая возможность вами и не рассматривается.

Вы понимаете, что нас стоит ненавидеть. Но понимаете не разумом, а всего лишь душой, или, скорее, инстинктом. Оттого обвинения в наш адрес противоречивы, неубедительны и беспорядочны. Вот, скажем, есть среди них и то, что именно мы устроили в России революцию.

В общем-то, это почти так. Без нас дело не обошлось. Но что из того? Действительного масштаба событий вы все равно не понимаете. Вся эта ваша революция по масштабу последствий — драка первоклашек на переменке по сравнению с тем, что сотворил один еврей из Тарсуса в Риме. Для тех, кто не совсем понял, или не понял совсем, нашего еврея звали Саулом. Или Павлом — как вам удобнее.

Ага, по реакции вон тех молодых людей я вижу, что вы таки опять ничего не поняли. Хорошо. Теперь буду разжевывать. С чего бы начать?

Взгляд Менахема задумчиво уперся в слушателей. Секунду подумав, рабби опрокинул рюмку, длинно выдохнул, и, не став закусывать, продолжил:

— Вы, гои, любите жаловаться, что евреи там, евреи сям — кругом евреи. Вы даже поете песни, что мы как раз и выпили воду, отсутствующую в ваших кранах. И даже не предполагаете, насколько близко вы к истине в этот момент. Да, это правда, при нужде мы способны заставить вас пить нашу мочу, только такой нужды пока не возникало.

Вам никогда не приходила в голову мысль, что под нашим контролем находятся и ваши церкви, и ваши законы, и ваши правительства, и даже ваши школы? Вы даже не способны понять, что сами ваши мысли и понятия принадлежат нам!

Вы существуете в пространстве понятий, навязанных вам нами. В чисто еврейском понятийном пространстве, как единственной вашей реальности. А потому вы обречены — от собственной тени избавиться еще никому не удавалось!

Нас обвиняют в том, что именно мы устроили Первую Мировую войну. А потом глупые русские нацисты публикуют свои поддельные протоколы, под которыми с радостью распишется любой сионист. Что толку в ваших обвинениях, если вы, даже зная список наших преступлений, никого не способны привлечь к ответу?

Стоит ли говорить о каких-то там еврейских кознях, если мы контролируем всю вашу цивилизацию посредством еврейского Евангелия и еврейского Корана.

Как, вы не слышали о гениальной идее Лоуренса, хрисламе? Так кто ж вам, неграмотным, судья…

Просто постарайтесь понять, что наша доля есть во всем. Мы были в начале не только Крымской или Первой Мировой — мы были в истоках абсолютно всех войн и революций. Это — наш хлеб и наше предназначение. Ваши беды — наша выгода!

Мы побеждаем вас раз за разом не потому, что ваш дух слаб, а потому, что вы снова и снова сражаетесь с миражами безводных пустынь. Купленные за осколки цветных стекол, ваши старейшины раз за разом объявляют атаку на ложные цели.

Неудивительно, что вы так ненавидите нас. Мы затормозили ваш прогресс, наложили на вас чуждую вам Книгу и чуждую вам Веру. И вера эта стала вам костью в горле — ни проглотить, ни вдохнуть.

Вы постоянно ощущаете чувство вины. Что бы вы ни делали, вы остаетесь грешны перед выдуманным для вас Богом. Навязанная вам вера настолько противоестественна, что вы находитесь в противоестественном, шизофреническом состоянии, будучи не в силах ни принять наш дух полностью, ни бороться с ним.

Мы раздвоили вашу душу, спутали ваши импульсы, парализовали ваши желания. В середине битвы вы внезапно опускаетесь на колени и молитесь тому, кто приказывает вам подставить другую щёку, не сопротивляться злу насилием, тому, кто сказал «Благословенны приносящие мир».

В своей хозяйственной деятельности, вы внезапно расстраиваетесь, вспомнив, как в церкви вас учат не думать о дне завтрашнем. В своей борьбе, там, где следует бить, не раздумывая — вам вдруг приходит в голову, что бедность благословенна, и что все люди — братья в Господе.

А в тот момент, когда вы уже хотите уступить своим внутренним чувствам, ваше еврейское воспитание кладёт решительную руку на ваше плечо и уносит наполненную чашу от ваших губ.

Вы, христиане, никогда не христианизировались до конца. В этом отношении мы справились с вами не до конца. Но мы отняли у вас радость и наслаждение вашей естественной свободой!

Мы смогли навязать вам религию для слабых, которая для приобщения к себе не требует никаких усилий. Подумайте сами, могут ли быть избранными те, кому религия нужна, чтобы не ощущать чувства собственной ничтожности?

Любые версии религии рабов, как существующие на данный момент, так и те, что мы создадим в будущем, служат одной цели — загнать всех вас в стойло.

Специально для вас мы создали методику христианско-магометанской проповеди и шлифовали ее в течении веков. Суть ее проста. Все области мыслительной деятельности, откуда может прийти сопротивление навязываемой сознанию чуши, презрительно уничтожаются и отвергаются без рассмотрения оснований.

Для истинно верующего сомнения, осторожность, разум и мудрость — вне закона. Допустимо лишь беззастенчивое восхваление и превознесение постулатов Веры при постоянном напоминании, что они дарованы богом. А потому критиковать нельзя, осмысливать не следует, допустимо лишь слепо верить и смиренно благодарить.

Нам не нужно, чтобы кто-то из вас мог опираться на себя и свое мнение.

— Так что, рабби Мендл, — спросили учителя Закона его внимательные собеседники. — Сказанное, как мы поняли, относится ко всем религиям, оспаривающим друг у друга право говорить от имени Его?

— Я же об этом вам уже битый час толкую! А вы никак не желаете понимать очевидного. Ну как дети, право слово! — расхохотался Менахем.

— Мы-то как раз все давно поняли. Теперь необходимо, чтобы это осознали все, — холодно ответили ему.

10 ноября 1952 года

Объявил о своей отставке Генеральный секретарь ООН Трюгве. На два дня раньше срока отправился в первый испытательный полет наш стратегический бомбардировщик ТУ-95. В залитом дождями Лондоне «Ambassador Theatre» впервые поставил пьесу Агаты Кристи «Мышеловка».

Все-таки История крайне инертна. Слагаясь из миллиардов стремлений маленьких людей, она напоминает мне паровой каток, несущийся к пропасти на немыслимой скорости. Его крайне сложно и небезопасно для здоровья куда-либо перенаправить. Но мы все же попробуем…

Вчера проходил диспансеризацию. Анализы крови и всего остального, взвешивание, спирометр, рентген грудной клетки, осмотр у врачей различной специализации — в общем, все, что полагается в таких случаях.

Пока был в поликлинике, по радио объявили, что с сегодняшнего дня сбор пожертвований религиозными объединениями любого толка приравнивается к мошенничеству и квалифицируется в соответствии с соответствующими статьями Уголовного Кодекса. А продажа свечек и священных книг по завышенным ценам расценивается как обыкновенная спекуляция. За все ранее переданные культовые сооружения будет начисляться арендная плата. При неуплате, долгогривых выкинут на мороз.

Что ж, отцы святые, хотите строиться или облицовывать купола золотом — работайте сами, ручками!

Врачи констатируют, что по уровню физического развития я соответствую 12-летнему подростку и еще — серьезное нервное истощение. Прописаны длительные прогулки на свежем воздухе, физические упражнения и усиленное питание. Назначен курс препаратов, стимулирующих мозговое кровообращение и витаминные инъекции. Короче, еще немного, и я бы доигрался.

Все-таки, ребенку не стоит работать за письменным столом по 12–14 часов в сутки, выпивая при этом литры крепкого кофе. Так что, ближайшую неделю (и это как минимум!), любая бумажная работа для меня исключена. Даже чтение книг.

Валентин Михайлович теперь отвечает за безопасность нашей группы. Ребят в полном составе перевезли в Саров и расселили в бывшем гостином дворе. Я остаюсь жить в том же, сложенном из валунов, домике. Еще одна радость: из питомника «Красная Звезда» привезли щенка! Именно такого, как мне всегда хотелось, из первых, настоящих черных терьеров! С жесткой, как у фоксов, шерстью.

Мне досталась черная девочка с изумительно гладкой, щенячьей шерстью и блекло-голубыми глазками. Потом они изменят свой цвет. Скорее всего, станут темно-карими. У чернышей почти всегда так. В общем, в доме появился шкодливый толстобрюхий ребенок на четырех лапах. Ближайший год забот с ним у меня будет столько, что засиживаться за письменным столом я физически не смогу. Оно и к лучшему. Длинные прогулки и общий курс дрессировки — прекрасное отвлечение от повседневных забот. А уж СКД — это как в цирк сходить!

Сейчас новый член семьи без задних лап дрыхнет под столом, а мы с Валентином пошли в тир. Накануне он заметил:

— Я в Москве посмотрел, как ты пистолет из кармана тянул, и понял, что стрелять тебя надо учить, а то, при нашем противоестественном образе жизни, пропадешь ни за грош.

— Оно мне надо? — вяло возразил я. — Мое оружие — язык и авторучка. Будет кому сильно надо — достанут с расстояния или заложат фугас.

Чаще всего пистолет в кармане — это лишь ложное чувство безопасности. Сам видел, шланг и провод оказались полезнее.

— Оно конечно так, — не стал спорить Валентин Михайлович. — Но скажу, что все возможности следует использовать до конца. Возражать будешь?

— Не буду.

— Тогда пойдем, фокусы буду показывать.

Мы взяли из дома кучу пустых бутылок, кнопки, бумагу, и пошли на стрельбище. Дорогой зашел разговор о том, какое оружие я бы хотел иметь. Немного подумав, я спросил:

— А индивидуальные заказы, как, принимаются к исполнению?

— А как же!

— Тогда HP-35, переделанный под патрон 7,62х 25.

— А почему не ТТ-33?

— В руке лежит лучше. Магазин двухрядный. Не садится боевая пружина, как у ТТ-33, где она размещена не лучшим образом. Понимаю, что колодка с УСМ в сборе — это прогрессивно и удобно, но не нравится. В принципе, конечно сойдет и просто ТТ, но магазин желательно двухрядный.

— Не боишься, что тяжеловато будет?

— Опасаюсь. Но думаю, что натренировать себя все-таки можно.

— А может быть, пока что-нибудь полегче, например, малый Маузер, Вальтер или Макаров?

— Мазер 7,65 отпадает. У него ударниковый механизм. Зло и просто, но передергивать затвор рукояткой о брюхо, держа пистолет за затвор — удовольствие еще то. Быстро портятся обоймы, отвратительная процедура разборки. Либо вставлять-вынимать обойму, либо чем-то отжимать стопорную пружину.

Из этой троицы лучше всего сделан Макаров. У Вальтера — похуже механика и патрон с отвратительной баллистикой. Но Макарова — откровенно коротковат ствол. Однако, за неимением лучшего — сойдет.

— Так что выберешь?

— Все сразу!

Светило солнышко. Почти не было ветра, поэтому мороз практически не ощущался.

Отстрелял по стандартной грудной мишени пару обойм. Получилось откровенно плохо. Михалыч прокомментировал мою стрельбу так:

— Что, учили по принципу «три пробных, пять зачетных»?

— Хуже, — ответил я. — Сразу пять в зачет. Но потом пострелять немного удалось.

— Оно и видно, что немного! А я понять не мог, почему ты так недооцениваешь личное оружие.

Затем началось показательное выступление. Сначала, выстрелом навскидку, Валентин разбил подброшенную в воздух бутылку. Спустя пару мгновений, продырявил подброшенную в воздух монету. Посмотрев на аккуратное отверстие в центре пятака, он прокомментировал:

— Вообще-то это промах.

— Почему?

— Отверстие почти по центру. Обычно я стреляю по монетам, когда хочется оставить курсанту сувенир на память, поэтому стараюсь попадать почти в край. Так проще повесить пятак на шнурок. Ну, или на гвоздик.

— А я так смогу?

— Вряд ли. Таких стрелков немного. Лично я знаю всего два-три человека. Но это и ненужно. Монетку проще просверлить. Стрельба, она для другого. Хотя, бывало и так, отстреливали гранаты в полете. Научиться дырявить летящие пятаки нельзя. К такой стрельбе надо быть готовым изначально. Умные люди говорили: особая комбинация психофизических качеств. Короче, талант у меня. Говорят, редкий.

Затем последовала демонстрация стрельбы по двум мишеням из двух пистолетов. Тоже впечатлило.

Интервал не превышал двух секунд, а сектор, в котором показывались мишени, был достаточно широк — градусов шестьдесят. Получилась своего рода олимпийка, только с боевым оружием. Промахов не было.

— А так ты вполне сможешь научиться, — заметил Валентин Михайлович.

Следующим упражнением стала стрельба из пистолета на дистанцию сто метров. И тоже по движущейся мишени. Только теперь уже — ростовой.

— Это каждый стрелок должен уметь. Стреляем с высокой мушкой. Но такое можно вытворять только хорошо изучив свое оружие на практике, научившись видеть, как летит пуля, почувствовать ветер. Не по таблицам просчитать, а по тому, как он холодит щеку.

Стрелок, использующий недокументированные возможности оружия, уже относится к категории «особо опасен». Особенно, в лесу, городской застройке, на пересеченной местности. Он способен быстро отбить охоту преследовать себя, наделав подранков. А потом приблизиться и добить.

— Да, за таким и с автоматом гоняться закаешься!

— Точно так. Противник думает, что твой лимит — 25–50 метров, а я и со 150 в ростовую могу. Убить, конечно, вряд ли получится, но боеспособности лишу. И, при случае, обзаведусь более серьезным вооружением. Представляешь, как люди в таких случаях огорчаются?

Потом я увидел, как стреляют на звук с дистанции 10 метров. Мы расставили на земле ряд бутылок. Михалыч закрыл глаза и начал стрелять. Бутылки разлетались после каждого выстрела. Сначала справа, потом слева. И так, пока оба пистолета не стали на задержку. Затем последовал комментарий:

— Фокус простой, но полезный. Только надо иметь хороший слух. Обрати внимание, как ветер в горлышках свистит. Когда порыв или направление меняется, направление на цель чувствуется особенно точно. Полезный навык, особенно, если учесть, что иногда приходится стрелять в темноте.

Кстати, ты теперь понимаешь, что хорошему стрелку магазин большой емкости не особенно нужен? Лично мне в подавляющем большинстве случаев удавалось ограничиться четырьмя-пятью выстрелами. Это при том, что в двух обоймах — 16 штук. Пистолет — оружие для скоротечного огневого контакта, не для войны.

Чаще всего так: не хватает обоймы, значит — не повезло.

— По бутылкам на звук у меня дед умеет, — заметил я. — Маузер у него, наградной, еще с Гражданской.

— А интересно посмотреть будет — улыбнулся Валентин Михайлович. Тем более, он завтра приедет. Сходим на стрельбище втроем?

— Конечно! — обрадовался я.

В тот день я начал учиться стрелять. Оказалось, что эффективные методики ускоренного обучения существуют и здесь.

— Да мы коллеги! — восхитился я.

— До некоторой степени, — согласился со мной Валентин. — А что прикажешь делать, если жизнь требует из слегка подготовленных здоровых парней за месяц-два сделать волкодавов.

И помолчав, добавил:

— Когда надо, и не так раскорячишься! Война — строгий учитель. Она оценивает бойца по двухбалльной системе: «сделал или погиб».

Потом добавил:

— Бывает и так: сделал, но погиб. Это тоже плохо. Ладно, отставить лирику, продолжаем.

…Как ты видишь, отрабатывать спуск надо не фалангой, а первым суставом указательного пальца. Пока я отрабатывал спуск до появления судорог в руке, мой учитель о чем-то глубоко задумался. Захотелось сделать человеку что-то приятное.

Улучив момент, я спросил:

— Не пробовали помечтать о покое и маленьком уютном домике на склоне? Чтобы рядом река и морской берег. Крики чаек, крабы, выползающие на берег, пенные барашки волн. И играющие дельфины, подходящие совсем близко к берегу в часы, когда восход окрашивает воду в розовый цвет, и это розовое свечение смешивается с клочьями пропадающего под солнцем ночного тумана…

— Не мое это!

— А вот вы представьте, только представьте: летняя кухня, затянутая виноградной лозой, запах мяса, жарящегося на углях, молодое вино, которое ты сам давил из созревшего на твоих глазах винограда, сам ставил на брожение, сливал с осадка…

Сжав челюсти так, что на щеках резко проступили желваки, Валентин Михайлович вытолкнул из себя:

— Юра, а засунь-ка ты этот свой домик себе в задницу!

Слегка удивленный неожиданно грубой репликой, я скромно ответил:

— Не могу, Михалыч. Не влезет. Там уже много чего есть, например мечта о счастье для всех, «и чтобы никто не ушел обиженным»!

— Знаешь, за что тебя когда-нибудь прибьют, Юра? — слегка успокоившись, спросил Валентин.

— Только догадываюсь.

— А вот я знаю точно! За художества с людскими душами! Ты же как будто записываешь свое в чужие мозги. Напрямую, как пером по бумаге! Это ж уму непостижимо, я увидел тот дом, тропинку к крыльцу, трещины на краске оконных рам, занавески, колышущиеся под легким сквознячком. Хозяйку в легком сарафанчике…

— Что не так? — спросил я.

— Да все! — с болью ответил мой сегодняшний учитель. У меня своя мечта была! Без твоей, я бы славно прожил! А теперь я могу точно нарисовать дельфина, хотя никогда в жизни их не видел. Теперь я помню, как здорово плавать в большом бассейне, уцепившись за скользкое, будто сделанное из мокрой губчатой резины, тело. Помню, как забавно верещат дельфины, загоняя косяк ставриды. Ощущаю запах креветок, сваренных в закопченном мятом ведре на костре, разложенном на песке. Слышу, как трескаются раковины мидий на углях. Вспоминаю, как все это здорово запивать вином, и рот заполняется слюной, как у собаки Павлова. Но ведь это не мое, правда?

— Подарок. Что еще подарить хорошему человеку, кроме хороших чувств?

— Не делай так больше! И, кстати, мне стало интересно, можешь ли ты вообще просто беседовать с людьми? Без этих эффектов? Хватит мне загонять напрямую в мозг все, что вздумается! Хотя бы из уважения, а?

Я слегка сосредоточился. Собеседник, напротив, обмяк, будто из него выпустили воздух.

— Вот и все, Михалыч. Нет у тебя больше мечты о домике у моря. Тебе легче? А насчет голого убеждения я тебе вот что скажу — это и в той жизни не работало… Времени, у меня, понимаешь, мало.

Неожиданно, мне стало грустно. Хотел как лучше, а получилось, что обидел хорошего человека. Как всегда, короче. Подумав, я произнес:

— Валентин, помнишь, я тебе говорил, что с миром можно разговаривать?

— Помню, но не особо верю.

— И не надо! Мне, чтобы поверить, пришлось сгореть и возродиться, а ты еще ни разу не умирал. Откуда вере взяться? Видишь тот скальный выход на верхушке холма?

— Вижу.

— Пошли.

— Зачем?

— Увидишь!

Периодически проваливаясь в снег по колено, оскальзываясь на пятачках льда, зализанного ветром до синевы, мы поднялись на вершину холма. Стало ощутимо холоднее.

Наградой нам стал фантастической красоты вид на присыпанный снегом лес, отблеск заходящего солнца в еще не замерзшей речке и силуэт крупной хищной птицы, парящей в синеве, начинающей темнеть у горизонта.

— Пожалуйста, сними перчатки и положи обе руки на камень. Плотно прижми! Вот здесь, где поверхность практически ровная. Не бойся обморозиться, это займет всего лишь минуту-две.

В удивленном взгляде Михалыча явственно читалось: «Парень, а у тебя как с головой, все в порядке»?

— Не сомневайся, — ответил я ему взглядом.

Пожав плечами, мой спутник снял перчатки и положил ладони на выстуженный ветром камень.

— А теперь почувствуй — не думая при этом словами — кто ты и зачем. Подумай об окружающем тебя пространстве как о бездне, способной поглотить любого.

Ощути себя птицей, парящей в небе, небом, под которым сейчас стоишь, и на которое так редко смотришь. Ветром, который несет переполненную снежинками тучу. На мгновение стань лесом, а затем устреми внимание на камень, холодящий руки. Он пролежал здесь сотни лет, но еще помнит слепую, сметающую все на своем пути мощь принесшего его ледника и ярость кипящей магмы, из которой он произошел.

Не надо ничего просить. Ты — часть мира, плоть от плоти земли, на которой был рожден. И она поможет тебе. Лишь иногда будут сниться странные сны — силы, которых ты сейчас впервые коснулся, иногда любят смотреть на мир глазами людей.

Отняв руки от камня, спутник смотрел ошалелыми от наскоро придуманного ритуала глазами.

— Странные какие-то ощущения. В теле легкость, голова пустая.

— Да не обращай внимания. Это скоро пройдет. Сам увидишь! Только расскажи потом, как оно, когда к миру ближе. Удивленно пожав плечами, я добавил:

— Не каждому удается, а ты вон как — с первой попытки. Что ж, Валентин, готовься к мелким приятным чудесам.

— Посмотрим… — недовольный зряшной, по его мнению, потерей времени, буркнул Валентин.

Забегая вперед, замечу, что полковник мне так ничего потом и не рассказал. Разве что обмолвился как-то, что действительно, временами ему снится всякая чушь.

Только по рассказам третьих лиц я узнал, изменения были. Буквально через неделю, начальство выделило новую квартиру. Через месяц — неожиданно для врачей выздоровела умиравшая от рака гортани мать. Чуть позже — брат оказался единственным выжившим, когда на скользком склоне перевернулся автобус. Более того, на нем даже царапин не было!

Валентин Михайлович потом все же признался, что в тот день он остро захотел оказаться от меня подальше. И написал рапорт, который так и не удовлетворили по причине несерьезности предъявленных аргументов.

Позже подчиненные иногда шутили над забавной привычкой командира подолгу, будто согревая, держать ладони на больших камнях и стволах деревьев. Но кто без странностей?

Спустившись вниз, мы пошли домой, а еще через час запыхавшийся посыльной позвал к телефону. Поговорив, пришлось помянуть всех известных богов и героев, а также их родню тихим незлым словом, и пойти собирать народ. Выходной испорчен.

Еще через час мы собрались в выделенном для работы помещении и начали мозговой штурм.

— Товарищи, нам дана возможность вволю пофантазировать на тему оптимального устройства системы управления и некой идеи, внедрив которую в общественное сознание, мы сможем избавиться от проблемы с национализмом.

Единую общность типа «советский народ» и лозунги о плавильном котле наций, где все становятся приятно смуглявенькими, велено даже не пытаться предлагать. С ними, говорят старшие товарищи, конфуз получается великий.

Последний вопрос повестки дня: чем заменить идею построения коммунизма, которую вот-вот признают недопустимым идеализмом.

— Это как? — недоуменно развел руками Миша Мещерский.

— А так! Уже появились публикации о том, что коммунистическая идеология в нынешнем состоянии — не более, чем слегка перелицованные идеи библейского толка. Типа морковки перед ослиной мордой, которую вешают, чтобы животное быстро бежало в желательном направлении.

Руководство считает, что их предшественники готовили измену и демонтаж системы. А потому искажалось и уродовалось все, до чего можно было дотянуться — от теорий построения общества до повседневной правоприменительной практики.

Необходимо срочно проработать более конкретную модель справедливого общественного устройства. Особо подчеркиваю: конкретную.

— Да если бы он хоть где-то существовал, тот коммунизм… — скептически протянула сестренка.

— Оценка «два»! Вера, мне за тебя стыдно! Мы-то с тобой как раз при коммунизме и прожили большую часть жизни. Папа и мама давали нам все по мере возможностей, и, заметь, платы не требовали! В любой нормальной семье — всегда — коммунизм! А вот в обществе — пока нет. Надо сделать так, чтобы был.

Хуан Антонио задумчиво заметил:

— После того, как меня вывезли из Испании, я три года прожил в детском доме. До сих пор благодарен! О нас заботились, как о родных!

— Ой, а я об этом всем как-то и не подумала, — огорченно вымолвила сестренка, смешно наморщив лоб.

— Продолжаю! С того момента, как было задекларировано, что СССР в свой деятельности не руководствуется более никакими догмами, в профильных журналах — вал статей на тему о том, что марксизм оказался хорош как инструмент разрушения. И не более того.

Тут же последовали реплики:

— Читали, как же!

— Так у него и задачи такой не было — строить. Этому ашкенази деньги не на то давали. Он кормил Женни и детей за счет того, что создавал в Европе движения, которые будут в будущем рушить государства. И, надо сказать, этот еврей свою получку отработал честно!

— Зато он поломал сидящее у людей в подкорке почтение к Власти, которая, якобы от бога.

— Поломать-то поломал. Ломать — не строить! Но вот потом — пустота, заполненная херней!

— Хоть коммунизм пока и не родился, но религию из него сделать уже пытались!

— Ага, пытались! Но лишь затем, чтобы превратить идеологию в набор ритуальных завываний, а затем свернуть лавочку. Мудро придумали, однако!

— Зато люди поняли, что не стоит стесняться, когда режешь неправильную власть. Объективные законы исторического развития, так вот! И за это бородатому Карле — наше пролетарское мерси!

Я постучал кулаком по крышке стола. В учебном классе узла связи, отданном в полное наше распоряжение, слегка поутихло.

— Напрасно тратим время! Перечисляем известное, а вперед — ни на шаг! Андрей, подведи итоги:

— Ну, про марксизм — ясно. О прошлом, вроде, тоже. Думаю, интересен исключительно текущий момент. Как обычно, у нас проблемы. Как все давно привыкли, большие.

Тот уродец, который называется у нас социализмом, фактически нежизнеспособен. Его поддерживают, но это как раз та ситуация, когда система действительно может рухнуть, и придавить наших детей. Ну, и нас, если доживем. Пока что мы снова и снова воспроизводим общественные отношения, отжившие еще до нашего рождения. Однако, теории пока нет, и завтра ее ожидать не стоит.

Потому самое важное на данный момент — половчее управляться с имеющимся в наличии. Спроектировать хотя бы не общество справедливости, а для начала систему, не пропускающую подонков во власть. Ну, и комплекс мер по эффективной и перманентной очистке всех уровней управления от негодяев.

Помявшись, Андрей закончил:

— Ну, это я так думаю. Могу и ошибаться.

— Сегодня понедельник. Свои соображения по перечисленным мной вопросам мы должны в связном виде подать не позже среды. В понедельник, 17 ноября, в газетах будет инициирована широкая, всенародная дискуссия по этим вопросам.

Работаем, товарищи, время пошло! И помним, что на данный момент ключевых вопросов всего два — идеология и эффективность системы управления.

Минута тишины. Затем в аудитории будто сорвался камнепад. У каждого оказалось свое, отличное от всех прочих видение проблемы. Полетели клочья виртуальных бород.

В класс заглянул дежурный, и робко осведомился:

— Может, чайку для успокоения души, а то люди волнуются?

Его успокоили, сказав, что все нормально, но на чай согласились. Я не обратил внимания, кто первым сказал:

— Обратные связи!

Эти слова стали ключом к первой из предложенных на загадок. В течение часа были отброшены очевидные, легкие для понимания, но ошибочные решения. Но в конце концов, проблему раздели, и она предстала перед нами голенькой, смущаясь и поеживаясь от непривычного холода.

Сначала мы констатировали известное:

В небольших коллективах эффективность совместных действий у людей максимальна. Как пример можно привести геологическую партию, разведгруппу в тылу врага, строительную бригаду или обыкновенную крестьянскую общину.

Синергетический эффект налицо, несмотря на то, что система отношений в коллективе может быть самой причудливой. Здесь все зависит от личностей, его составляющих.

При количестве уровней управления большем двух, появляется государство, чаще всего, откровенно антигуманное.

Тем не менее, по сравнению с разрозненными группами, эффективность даже самого уродливого государства неоспоримо выше. Хотя бы из-за способности концентрировать ресурсы на критически важных направлениях, пусть и держа подданных впроголодь или даже уничтожая часть населения.

Существуют идиотские теории о том, что если уж государство настолько плохо, то от него следует отказаться. Сам был грешен, мыслил на досуге о неких сетевых структурах. Но на самом деле, любая сетевая структура, лишенная вертикальных связей, это воплощенный хаос и безобразие.

Грубо говоря, мы спускаемся на уровень ниже, люди теряют способность концентрировать усилия там, где это необходимо. Общины, как ячейки общества, действуют несогласованно, эффект от совместных усилий уменьшается.

Во все века этот тезис подтверждался раз за разом. Особенно наглядно это выглядело, когда регулярные войска громили огромные толпы плохо организованных бунтовщиков. Не зря Наполеон заметил, что лучше стадо баранов под управлением льва, чем стая львов, управляемая бараном.

Нет управляющего центра — нет и целевой функции. Нет дисциплины и некому к ней призвать. Финиш! Все решают только свои, локальные задачи, полагая их наиболее важными.

Тут меня невежливо перебили:

— А как же сознательность?

— А так! — ответил я. — Проведем мысленный эксперимент. Представьте, мы стоим на Тверском бульваре и опрашиваем граждан, что им желательнее — литр полезной и вкусной водки с сытной закуской или обсерватория на Памире.

Судя по истерическому хохоту в классе, вопрос о сознательности большинства отпал сам собой.

Дождавшись, когда все успокоятся, я продолжил:

— Еще один мысленный эксперимент: лишим партию ЦК накануне решающей схватки за власть или разгоним в производственном объединении заводоуправление и КБ перед решающим конкурсом, упраздним в городе исполнительный комитет.

Во всех случаях дела пойдут хуже, чем до того. Партия лишится органа, вырабатывающего партийную концепцию, стратегию и тактику, станут невозможны действия, требующие консолидированных действий. Завод потеряет заказ. В городе начнется бардак. Вкось и вкривь пойдет все, начиная с вывоза мусора и заканчивая… Да долго перечислять — все будет плохо.

Превратим пирамидальную структуру в сетевую. И сразу становится очевидным, что мы, ничего не приобретая взамен, лишаемся важнейших управленческих ресурсов. Влажные мечты отдельных анархокоммунистов об общинах, управляемых лишь сознательностью их членов и револьвером — либо заблуждение, либо провокация с целью нас всех ослабить.

— А это вообще не сеть, — заметил Хуан. — Сеть, которую ничто не удерживает, распадается на разрозненные ячейки. Навидался! Подразделения, действующие несогласованно, неминуемо бьют. Стабильность любой структуры необходимо постоянно поддерживать, на это много сил надо. Так что самоуправление в масштабах страны — голая чушь!

Ergo, общий центр управления необходим, как его ни называй. Вопрос только в том, каков он будет. Кстати, реакция нормального человека на гипотетическое завтрашнее исчезновение государства обычно такова: «И так было тяжко, а теперь и вовсе беспредел наступит!».

Россия, как мы знаем — страна экспериментальная, в ней к 1952 году было опробовано множество способов обустроить жизнь. Чего только не было: от родоплеменного общества до боярской вольницы, от абсолютной монархии до полной анархии Гуляй-Поля и последующей диктатуры пролетариата.

— Разве что, не успел русский человек вкусить сладких плодов воровской демократии, которую проще называть просто клептократией и диктатуры педерастов, но, если мы всем миром не справимся с задачей, то и такое возможно, — немедленно отреагировал ваш покорный слуга.

Общий вывод был таким:

— Мы неминуемо приходим к тому, что сама по себе пирамидальная структура общества не хороша и не плоха. Она неминуемо образуется даже в группе из трех человек, действующих совместно. Вопрос только в том, чтобы система управления действовала исключительно на благо людей, жрала меньше, а работала лучше. Условно говоря, была не организмом, а механизмом, у которого собственных целей нет.

Меня снова перебили:

— А вот тут как раз и возникает вопрос об обратных связях. Есть объект регулирования, есть параметры регулирования, есть следящая система — общество в целом и его отдельные представители. Осталось только сформулировать закон регулирования.

Со своего места тяжело поднялся Мещерский.

— Я думаю так. — начал он. — Теория автоматического регулирования разработана подробно. Есть вполне годное математическое описание. Но вот что интересно, как только дело заходит об общественных процессах, о математике регулирования все сразу замолкают.

— Что и требовалось доказать! — довольно сказал я. И продолжил, раскрывая тему более подробно.

— Налицо злой умысел на разрушение общества, отягченный некомпетентностью. Почему-то, когда нам надо точно поддерживать температуру в инкубаторе, мы действуем по науке.

— Все так, — подхватил Михаил. Предположим, регулируется температура. Ее точное поддержание — это и есть аналог стоящей перед обществом проблемы. Мощность нагревателя — аналог имеющихся у нас ресурсов. Оценив потери тепла, мы можем заранее сказать, способны ли мы решить задачу поддержания температуры в принципе.

— А если невозможно, то наращиваем ресурс. Это — другая задача, — тут же заметил Карранса.

— А если возможно, то мы имеем дело с такими понятиями, как постоянная составляющая, интегральная составляющая и дифференциальная составляющая, то есть с линейным дифференциальным уравнением.

— Описывающим регулирование по ПИД-закону! — вставила Вера.

— А система задач тут же приводит к системе дифференциальных уравнений, причем линейных. Следовательно, мы можем пользоваться известными критериями устойчивости систем регулирования!

После этого заявления последовал пятнадцатиминутный спор, которых из них следует предпочесть — то ли критерий Гурвица, то ли условие Раусса.

Тем вечером мы совершили чудо. На обыкновенной школьной доске и разрозненных листах бумаги, исчерканных вдоль и поперек, вырисовывалась математическая модель справедливости для каждого, не оставляющая никому шансов уйти обиженным.

В теорию, рождавшуюся на моих глазах, прекрасно вписалось не только математическое описание базовых стремлений человека к жизни, здоровью и счастью. Анализ экстремумов функций и точек перегиба с полной определенностью задавал оптимальный алгоритм действий.

Нам удалось вывести логически безупречное понятие социальной значимости и математически точные законы функционирования социальных лифтов. Были сформулированы критерии замены или реформирования как органов управления в целом, так и отдельных управленцев.

И самое главное — были продуманы, пусть и начерно, эффективные процедуры ручного управления и защиты назревающей революции от дураков и обывателей.

До момента ввода в строй вычислителей Брусенцова, было решено пользоваться аналоговыми машинами, которые можно было собрать относительно быстро.

Нами было учтено, что множество хороших начинаний скончалось в тот момент, когда в обществе брали верх шкурные, откровенно потребительские ценности.

Созданная общими усилиями математическая модель позволяла моделировать и такое развитие событий. Мораль в ней учитывалась как первая производная от идеологии, а этика — от культуры.

Если не разграничить понятия и не объяснить это миллионам людей, динамично развивающееся общество способно за пару лет остановиться в развитии и обрушиться обратно, в феодализм. Или в еще какое-нибудь статичное состояние, рано или поздно заканчивающееся гибелью страны.

Ближе к полуночи, я подвел итог.

— Даже не ожидал, насколько много нам сегодня удастся сделать! Теперь приводим все записанное в удобочитаемый вид и пишем краткую аннотацию, понятную человеку с образованием на уровне 8 классов. Срок — утро среды.

Но это, пожалуйста, сами. У меня щенок, наверное, все углы загадил, и дед завтра приезжает. Короче, мы с Верой берем день отдыха!

11 ноября 1952 года, вторник

Безнадежно-серое, похмельное утро 11 ноября, гордый представитель одного из малых народов Кавказа встретил в камере временно задержанных Краснопресненского РОВД. Ночь прошла без сна, потому как на соседних нарах, источая непереносимое зловоние протухшей помойки, мирно посапывало нечто, закутанное в лохмотья. И ничего с этим поделать было нельзя — прямо напротив клетки располагался дежурный по отделению. Пришлось терпеть и молиться. Аслан верил, что Аллах его не оставит.

Периодически, он облизывал разбитые губы и тоскливо кривился, ощущая под пальцами качающиеся зубы. Аллах все-таки велик, зубы были целы все! А что болит печень, так это можно пережить. Не стоило, конечно, так себя вести, но что уж теперь поделаешь. Слава Всевышнему, он не дома, где за пьянство можно попасть под суд шариата. Вспомнив, насколько суровы бывают старейшины, он нервно поежился.

Слава Аллаху, тут будет все по закону! По закону неверных, а значит, максимум, что ему смогут предъявить, это мелкое хулиганство, и только. Значит, административный арест на пятнадцать суток и компенсация ущерба той дуре, у которой он так неаккуратно порвал блузку.

Это ерунда! У солидного мужчины, директора заготконторы, деньги есть. Жаль только, не удалось договориться на месте. Странные тут порядки, даже деньги не отобрали, а все, до копеечки, внесли в протокол.

— Ну, придет письмо в район, — уже несколько спокойнее размышлял Аслан. — Ну, ответит им дядя, что меры приняты, тем все и кончится. Нечего им мне предъявить!

Следователь на Магомедова сильного впечатления не произвел. Замотанный конопатый мальчишка со вздернутым носом, аккуратно заполняющий свои бумажки. Окончательно успокоившись, Аслан закинул ногу на ногу и попросил закурить. Прикуривая любезно предложенную следователем папиросу, он услышал то, что заставило его поперхнуться горьким табачным дымом, и надолго закашляться.

— Плохи твои дела, Магомедов!

— Отчего так, начальник?

— Ну, ты же вчера, на предварительном опросе орал, чтобы мы уважали тебя как мужчину и мусульманина, учли, что ты — мужчина гордый, и так далее. Подтверждаешь?

— Подтверждаю. Нет бога, кроме Аллаха, и Магомед — пророк его! — с вызывающими интонациями произнес Аслан.

— Вот, то-то и оно, — грустно подтвердил сказанное следователь. — Распишись пока вот здесь.

— Не понимаю, начальник, объясни, да, — расписавшись под первой страницей протокола, облизывая губы, нервно осведомился почувствовавший неладное Аслан.

Разъяснение последовало немедленно:

— Самое мелкое, это хулиганство, учиненное вами в ресторане «Голубой Дунай». Чуть хуже — попытка дачи взятки должностному лицу при исполнении им служебных обязанностей. И совсем плохо — требования учесть национальные обычаи. Как раз перед праздниками на эту тему вышло разъяснение Верховного суда.

— Не было взятки! — заволновался Магомедов.

— Правильно, взятки не было, была попытка ее дать, что отражено в протоколе. Свидетелей — полресторана, так что отпираться бесполезно.

— Кажется, влип! — мелькнуло в больной голове Аслана.

— Теперь по поводу национальных особенностей. Согласно разъяснению Верховного суда, наказание любому гражданину выбирается, исходя из норм Уголовного Кодекса.

Но при этом, оно не может быть мягче, чем принятое в той общине, из которой происходит подсудимый. Люди-то все разные, кто-то верующий, кто-то — вообще иностранец. Решили, что негоже всех под одну гребенку…

Вот теперь просвети меня, что там по законам шариата полагается чужаку, который, упившись вина, принародно унизил чужую женщину. Который, потеряв человеческий облик, настойчиво пытался оскорбить уважаемых людей, как действием, так и грязными словами?

— Вы не знаете ислам, вы — неверные! — срываясь на крик, выпалил Аслан.

— Нам и не надо знать! Обстоятельства дела будут рассмотрены по законам шариата представителями мусульманской общины Москвы. Чтобы исключить необъективность, им будут сообщены обстоятельства происшедшего, но не имя. Мало ли, кто там чей родственник! Выносить решение будут, как положено по вашим обычаям, не менее двенадцати седобородых мудрецов. Затем суд сравнит, которое из наказаний суровее, и выберет его. Так вот, Магомедов.

Спешно вызванный конвой, с трудом скрутил временно задержанного, со звериным воем пытавшегося разбить голову о стену.

…Борт успел сесть до того, как метель началась всерьез. Дед лихо сбежал по скользкому металлу транспортной аппарели, и мы пошли домой. Судя по его довольному виду, полет прошел как нельзя лучше.

В объемистой сумке предка шуршало и позвякивало. А теплое прощание с экипажем, раскрасневшееся лицо и воинственно торчащие усы, однозначно свидетельствовали о том, что время в полете было проведено с немалой пользой.

Наши лица сек сухой мелкий снежок. Над лесом, чуть не касаясь верхушек мачтовых сосен, повисли тяжелые синие тучи.

— Ты вовремя, дед. Еще немного, и начнется метель. А как там у нас?

— Тепло. Градусов десять — двенадцать. Обещают дожди. Залить канавы под гидропонику вполне успеваем.

— Как ты здесь оказался?

— Нами заинтересовался твой знакомый. Он же курирует сельское хозяйство! У нас программа теперь намного серьезнее, чем мы с тобой думали. Обратились за кредитом. Вот, вызвали в Москву. А к тебе я уже сам напросился.

Как живешь, Юра? Что ты успел наделать, я краем уха слышал, даже книжку вашу просматривал. Она у многих теперь есть. У кого в рукописном варианте, кому знакомая машинистка перепечатала…

— Как живу? Да почти нормально. Только вот ничего не успеваю, и регулярно пристрелить пытаются. Пару раз удалось избежать худшего, как дальше, просто не знаю. Только маме ничего об этом не говори, ладно?

— Не скажешь ей, как же! Она сама все прекрасно понимает. В доме охрана, на работу и с работы всех нас провожают. Чего тут неясного?

— Вот интересно дед, в той жизни мне регулярно пытались отрихтовать физиономию, а в этой норовят совсем уничтожить. И за что мне такое?

— Что ты делал в той жизни, мне неведомо. А в этой — слишком уж на многое замахиваешься! Внук, ты вообще, думаешь, сколько перемен уже вызвали твои действия? А сколько вызовут? Ты, Юра, напоминаешь мне акробата, ведущего за собой по канату толпу народа. Одно прошу: не сорвись!

— Постараюсь, деда. Расскажи о том, что за программу вы разработали.

— Дойдем — расскажу. Что ж на ходу-то?

Наскоро перекусив, мы уютно устроились в гостиной. Учащенно дыша от усердия и вздрагивая всем телом, щенок все-таки умудрился вскарабкаться мне на колени. Позвали Веру, неспешно обсудили домашние дела, а потом дед начал рассказывать о главном.

— Все оказалось значительнее интереснее, чем ты писал перед отъездом в Москву. Книгу Герике и статьи про выращивание овощей на гравийных культурах мы нашли, как ты и говорил, практически сразу. Из Питера приехали специалисты, уже имеющие практический опыт, там гидропонное хозяйство почему-то не пришлось властям ко двору. Увлеченные, болеющие за дело люди. К тому же, часть из них — блокадники. А ты должен понимать, как они относятся к задаче накормить людей.

— После всего пережитого? Понимаю, конечно!

— Мы тоже понимали, но даже не предположить не могли, как они развернутся. Первая кормовая машина появилась буквально через неделю. Через месяц их было уже более сотни. Сколько будет к весне, затрудняюсь даже предположить. Идея захватила людей, голод помнят многие. Первую теплицу построили за десять дней. К весне их будет штук сорок, если погода позволит лить бетон. Кислотные добавки, сам знаешь, нежелательны. Будет гектаров двадцать лотков под открытым небом. Потом и их крышей прикроем. Мужики решили, что если у нас производство, то пусть оно будет круглогодичным.

— Да как успели? Там же и отопление, и проводку тянуть…

— Люди сутками работают. Когда для себя, оно всегда так. Особенно, когда узнаешь, что в Средневековье мяса на душу населения съедалось чуть не десять пудов в год, так и вовсе обидно становится. Появилась возможность сытно кормить себя и близких. В таких случаях сворачивают горы.

— Значит, за десять дней построили первую теплицу.

— Именно, что первую. Теперь туда люди ходят, смотрят, как под натриевыми лампами тянутся вверх томаты, как в баках на плотиках плавает салат, из асбестовых лотков прорастает клубника. Да много там разной зелени, перечислять, и то замучаешься.

— Клубника-то зачем?

— А чтобы показать, что можем! Но это все, по большому счету оказалось лишь верхушкой айсберга. Умных людей к нам из Питера приехало много, идей они привезли еще больше. Теперь — только крутись!

— Что за идеи-то, дед? Не томи душу!

— Искусственный белок, изоляция растительного белка и доведение его до пищевых кондиций, производство ферментов, аминокислот, пищевого белка, сахаров, витаминов. Ленинградцы все это называют биотехнологией. Один из них еще до войны вывел какую-то почвенную бактерию с длинным названием, которая делает ненужными азотистые удобрения.

— Серьезно вы там взялись!

— Просто мы знаем, хорошо знаем, что такое голод. А тут — клады под ногами, только работай! Вот, к примеру, специалисты, все как один, заявляют, что дефицит пищевого белка и дороговизна мяса обусловлены не недостатком ресурсов белка, а просто нашим нежеланием его получать из нетрадиционных источников.

— Я же тебе говорил, тут только начать надо!

— Ленинградцы то же самое говорили. И еще — вот что: «Всякий, сменивший технологию производства пищи, изменит общество», — процитировал дед. И добавил:

— К примеру, соевое молоко и тофу, считай, белок, японцы делают уже более двух тысяч лет. Способы получения белка из зеленых листьев и отходов масличных культур были разработаны еще в конце 19-начале 20 века. Вот, к примеру, люцерна. Из нее напрямую можно получать два процента белка. Опять же, сахара можно достаточно дешево получать путем гидролиза целлюлозы. Проблемы с технологиями и очисткой давно решены.

— Да знаю я! Традиционные способы получения животного белка — это жуткие потери и нестандартная продукция на выходе. Потери при традиционном выращивании скота — катастрофические. Чтобы получить кусок говядины, при традиционном способе откорма надо перевести на навоз в двадцать-тридцать раз большее количество растительного белка.

Но все-таки, что конкретно вы собираетесь делать?

— Уже решили методом народной стройки пищевой комбинат возвести. Первый в Союзе!

— Не препятствуют?

— Да что ты, наоборот, помогают, кто, чем может. Местная власть, директора крупных предприятий теперь, после демонстрации образцово-показательной теплички и кормовых машин, нам, как могут, помогают. КБ «Биотехнологии» под такое дело создали!

Отца твоего отпустили с Морзавода без возражений. Но свободных ресурсов у них все равно немного, вот и пришлось в Москву на поклон ехать.

Видишь, заодно и к тебе выбрался.

— Славно, что выбрался! Хочешь, с ребятами познакомлю?

… Вторую неделю группа советских археологов обследовала эти унылые, но регулярные, как клетки на шахматной доске, развалины на правом берегу Инда, затерявшемся в северо-западной части Индостана.

Этот город впервые нашел индийский археолог Банерджи, раскапывая руины буддийского храма в 1922 году. Никто так и не смог узнать, как называли его те, кто там погиб в древности. Есть лишь несколько предположений разной степени достоверности.

Развалины древнего города вызывали восхищение продуманностью планировки. Отдельно расположенный укрепрайон, поднятый на высокой платформе. Там, вероятнее всего, жили правители.

Кварталы, населенные горожанами, были четко разделены на улицы. Ширина главных городских магистралей доходила до 12 метров. Дома будто были построены по типовому проекту. В каждом — прихожая, гостиная, спальня, лестницы, душ и туалет, подключенные к общегородской системе канализации и водопровода. Коммуникации прокладывались керамическими трубами.

Историки старались об этом месте не упоминать, больно уж странной выглядела картина его гибели. Город не был покинут жителями, в нем не нашли следов медленного угасания. Его убили за одно мгновение.

С точки зрения общепризнанных исторических концепций, такого оружия за 26 веков до нашей эры, просто не могло быть.

Спустя тридцать лет, сюда пришли советские археологи — их мало интересовали чужие теории. Они искали Истину. В составе экспедиции работали специалисты-физики, привезшие с собой хорошо оснащенную лабораторию.

Вечером 11 ноября, палатке руководителя экспедиции состоялось совещание по итогам работ.

Старший научный сотрудник Института Истории АН СССР Васнецов, виновато смотря на своего научного руководителя, докладывал.

— Иван, Николаевич, я действительно считал все упоминания в эпосе о оружии богов пашупати всего лишь художественным преувеличением. Хорошо, что Вы настояли на этой экспедиции…

Ну, как в такое поверить?! «…вздрогнула земля под ногами, вместе с деревьями зашаталась. Всколыхнулась река, даже большие моря волновались, растрескались горы, поднялись ветры. Померк огонь, затмилось лучезарное солнце…

Белый горячий дым, который был в тысячу раз более ярким, чем солнце, поднялся в бесконечном блеске и сжег город дотла. Вода кипела… лошади и военные колесницы были сожжены тысячами… трупы упавших были искалечены ужасной жарой так, что они больше не напоминали людей… Гурка, прилетевший на быстрой и мощной вимане, послал против трех городов один снаряд, заряженный всей мощью Вселенной. Сверкающий столб дыма и огня вспыхнул как десять тысяч солнц… Погибших людей было невозможно распознать, а выжившие прожили недолго: у них выпали волосы, зубы и ногти. Солнце, казалось, дрогнуло на небесах. Земля дрожала, опаляемая ужасной жарой этого оружия… Слоны вспыхивали пламенем и в безумии бежали в разные стороны… Пали все животные, придавленные к земле, и со всех сторон языки пламени лились дождем непрерывно и беспощадно».

Теперь получается, что в Махабхарате содержится точное описание действительно происходивших событий. Взрыв, случившийся над городом, имеет четко выраженный эпицентр. Сохранившиеся останки жителей сгруппированы так, будто они перед случившимся просто гуляли. Наш доктор, знакомый с методами судебных экспертов вообще заявляет, что многие тела лежат в позах, характерных для погибших при пожарах. На множестве скелетов частично обуглены кости.

Физики версию ядерного взрыва подтверждают. Все это настолько противоречит общепризнанной хронологии развития человечества, что мне становится просто не по себе.

Остается только поражаться древнеиндийским текстам, которые через века донесли до нас эти страшную правду.

Профессор Петров перевел взгляд на группу физиков, и спросил:

— Товарищи, вы действительно думаете, что 3600 лет назад кто-то умудрился уничтожить город ядерным взрывом?!

Владимир Ильин, руководитель группы физиков, прикомандированных к экспедиции Институтом физических проблем, не торопясь встал, и, взвешивая каждое слово, произнес:

— Что мы видим? Некогда цветущие города превратились в пустыню. Умерло все живое. Песок и камни стали стекловидной массой зеленого цвета, что как раз и наблюдается после ядерных бомбардировок. Температуры порядка 1500–2500 градусов Цельсия, характерны для электродуговой печи, и на поверхности Земли естественным образом не возникают. Разумеется, если речь не идет о вулканических явлениях.

Примерно такие же участки местности со сплошным остеклением другие экспедиции обнаружили в китайской части пустыни Гоби, в Сахаре и неподалеку от озера Лобнор. Что характерно, во всех случаях там, где сохранились следы воздействия высоких температур, наблюдаются развалины древних поселений разной степени сохранности.

Наши зарубежные коллеги высказывали гипотезу, что возможно, дело в взорвавшимся над городом метеорите. Существуют расчеты о возможности электроразрядного взрыва. За счет гигантской разницы потенциалов между метеоритом и поверхностью Земли и перехода части кинетической энергии в электрическую. Но, к сожалению, большей части наблюдаемого они не объясняют. Да и механизм перехода кинетической энергии в электрическую не слишком достоверен.

— Значит, метеориты исключаются? — педантично уточнил Петров.

— Наше мнение, что да. Во всех исследованных городах, эпицентры взрывов лежат примерно в геометрическом центре поселений. Вероятность того, что в один прекрасный момент крупные метеориты вдруг стали прилетать точно в центральные районы различных городов, исчезающее мала.

Кроме того, радиус зоны сплошного разрушения во всех случаях одинаков и равен примерно 400 метров. Сами понимаете, калиброванных по размеру метеоритов не существует.

Исследования производятся через тысячелетия с момента событий, поэтому повышенного уровня радиации на местности не фиксируется. Однако есть некоторая странность: изотопный анализ оплавившейся массы по десятку элементов имеет подозрительное сходство. Считаю, что о применении по всем исследованным объектам ядерного оружия можно говорить с полной уверенностью.

Чуть позже, за ужином, молоденький аспирант, впервые в жизни попавший в такую серьезную экспедицию, ни к кому специально не обращаясь, спросил:

— Что же это происходит, товарищи?! Все теории исторических последовательностей, которые пришлось зубрить в школе и институте, оказываются неверными?

Сначала в ГДР раскапывают славянские ладьи, возраст которых превышает два тысячелетия. Потом, чехословацкие товарищи делают анализ найденной ими керамики, и ее возраст устанавливается в 26 тысяч лет плюс-минус пятьсот. А такого быть не может! Печь для обжига в палеолите — да не может быть! Хотя бы потому, что наличие такой печи означает скорое появление металлургии!

Рукописные книги, на которые было принято ссылаться, при тщательном анализе оказываются значительно более поздней подделкой…

Со стороны стола, где сидела компания физиков, послышались реплики:

— Как же противно иметь дело с такой вроде бы наукой, как эта ваша история!

— И не наука это вовсе, наука предполагает не только объяснение, но и практические выводы, проверяемые экспериментом, а тут…

— А тут исполнение заказа Власти, невзирая ни на какую археологию. Историк, он как халдей в ресторане: «Чего изволите? Желаете, чтобы все соответствовало Библии? Счас, организуем!»

Немного упражнений с цифрами, и история в исполнении Каллиста и Скалигера начинается примерно за три тысячи лет до нашей эры.

А ваши методы датировки археологических находок?! Нас же оторопь взяла, когда выяснилось, что вновь найденное датируется по аналогичным предметам, возраст которых также определяли по методу «трех п»!

Археологи осторожно поинтересовались сутью упомянутого метода датировки и получили исчерпывающий ответ:

— Палец — пол — потолок!

Иван Николаевич /Петров/, осторожно поставив горячую кружку с чаем, решил слегка просветить своего молодого коллегу:

— Привыкай Александр. Зачастую, историкам сильно-сильно не нравятся многие находки археологов. Предметы, которые мы выкапываем, частенько не вписываются в общепринятые теории. Но до недавнего времени этого старались не замечать.

А с рукописными книгами все очень даже просто. О том, что кодексы, появившиеся до книгопечатания — фальшивки, нетрудно было додуматься и раньше. Чисто логически. Просто люди, памятуя негативный опыт коллег, предпочитали молчать.

— Как это, чисто логически? — не удержался от вопроса Саша.

— А так! Вот ты, к примеру, чем бреешься?

— Безопасной бритвой.

— Замечательно! Теперь подумай, имело ли смысл изобретать станок, если лезвий к нему не было.

— Конечно нет. Что в него вставлять? Обломок ножа или обколотый кремень?

— Вот и с книгопечатанием точно так же. Книга значительно менее удобна, чем свиток. Кожа или папирус, на которых писали в древности, скручиваются естественно, за счет свойств материала. Чего ради делить записанное на страницы, если проще скрутить?

Посмотрите на вопрос непредвзято. Свиток многократно удобнее, места занимает меньше, текст защищает надежнее. Как носитель рукописного текста — в сотни раз технологичнее. И сегодня, переплести книгу может далеко не каждый, а вот скрутить бумагу в рулон — да без проблем! Папирус ткался любой длины, кожи успешно сшивались. Наглядный пример — всем известная Тора.

Иное дело — печатный пресс, раз за разом воспроизводящий одну и ту же страницу. Тут без переплета — никак!

В разговор тут же вступили коллеги.

— Следует помнить, что первые печатные книги делались так, что на последующих страницах повторялось последнее слово с предыдущих. Свиток же дает информацию непрерывным потоком!

Поэтому разумный человек делает однозначный вывод: книги появились исключительно из-за ограничений печатных прессов по размеру и давлению. Современная форма книги — результат технологических ограничений, и ничего более.

Александр взволнованно выпалил:

— Тогда римские кодексы 9-12 веков не могли быть созданы позже пятнадцатого, а значит — это фальшивки. Получается, что примерно такой же возраст имеет Коран, изначально появившийся в форме книги якобы в 7 веке.

— Правильно, большинство списков с него датируются именно пятнадцатым! Человечество изящно обманывают, рассказывая о практике переписывания вручную книг за много тысячелетий до изобретения печатного станка.

— Остромирово Евангелие — тоже фальшивка. Ну, что вы хотите. Был государственный заказ на переписывание истории. Особенно при Петре 1 и Екатерине. Были приглашенные специалисты: Байер, Шлецер, Майер. Было массовое уничтожение и изъятие книг, особенно при Петре. Все в точности соответствало масштабу вносимых в писаную историю искажений.

Даже создали пару явно поддельных шрифтов — устав и полуустав.

Нас обманывали особо нагло, скрывая тот факт, что мы в допечатный период уже имели хорошо развитую систему письменности. Именно наши руны стали основой египетского и китайского письма. Книга Перемен записана не чем иным, как чертами и резами.

В 18 веке искажение нашего прошлого стало государственной политикой, было организовано с большим размахом и на научной основе.

— А цель?! — спросил ошарашенный аспирант.

— Скрыть факт совсем недавнего единства всемирной культуры, речи, письменности. И того, что именно культура наших предков лежит в ее основании.

Поверьте, пройдет совсем немного времени, и мы увидим «абсолютно достоверные» документы, исполненные по тому же принципу. Только касаться они будут уже нашей недавней истории.

Вернувшись в свою палатку, Иван Николаевич вытащил из походного сейфа опечатанный пакет, полученный в Академии Наук, проставил на конверте дату, и вскрыл его.

Через пару минут лежавшая в пакете записка превратилась в горсточку невесомого серого пепла.

12 ноября 1952 года

Теперь я знаю, чем со мной поделился мальчишка, когда-то так и не сумевший убежать по Змеиной тропе. Его дар далеко не исчерпывался латынью, ивритом, арамейским и возможностью говорить с арабами на бытовые темы.

Впрочем, обо всем — по порядку. Я снова увидел его во сне.

И снова ощутил еще не выветрившийся запах крови и гари, сухую жару и висящую в воздухе мелкую, как мука пыль, забивающую ноздри. Мальчишку отпустили, он спускался по извилистой и каменистой тропе, рвавшей сандалии. Теперь уже — не опасаясь патрулей.

В обрывках воспоминаний, доставшихся мне, ни он сам, ни кто-либо еще так и не произнес его имя, поэтому я никогда не узнаю, как его звали. Я сожалею об этом, но, наверное, это не слишком важно.

Сбивая ноги в кровь, и весь путь оплакивая родных, он дошел до Вечного Города. И не пропал там, умудрившись сразу по приходу на место, встретить Учителя на маленьком рынке вблизи Яффских ворот. Ему повезло. Учитель действительно был Учителем, а не одним из бесчисленных мошенников, скитающихся по восточным базарам.

Однажды мальчик услышал:

— Многие века люди верят во что угодно: в богов, идолов, героев, духов природы. В кого угодно, мой мальчик, кроме себя самих. Ну не глупость ли это?!

Давно пора согласиться с Протагором и признать, что лишь человек «есть мера всех вещей».

Похоже, что старый, худой, высушенный ветрами тысяч пройденных им дорог человек, не верил в богов и героев.

Он учил:

Посмотри, любая вещь, и мир в целом существует во времени, имея длину, ширину и высоту. Мы, мальчик мой, как будто зажаты в клетке из времени и размера. Из этого факта с очевидностью следует и существование иных размерностей. Миры, в равной степени реальные, существуют, но не соприкасаются.

Когда эти слова прозвучали в моем мозгу спустя столетия после того, как они были сказаны, я согласился. Старик был из тех, кто посмотрев на саженец, увидит дерево, а по капле воды догадается о существовании Океана.

— Посмотри, говорил он. — Есть люди, одаренные сверх всякой меры. То, что они делают, неучи называют колдовством, магией и другими, ничего не значащими словами.

Просветленные предсказывают будущее и усмиряют бунтующие толпы парой слов, опираясь лишь на силу души. И это вновь заставляет нас сделать вывод, что человек гораздо более многоплановое существо, чем об этом принято думать.

Единственный возможный путь для разумного — путь познания. В его основе должно лежать недоказуемое, но интуитивно понятное начало. Иначе, даже первый шаг сделать не получится. Я выбрал в качестве исходного — нас самих.

А потом настал день, когда, вдруг остановившись на пыльной дороге, старик посохом нарисовал на земле рыболовный крючок, заключенный в круг, и неожиданно спросил:

— Как ты думаешь, почему люди верят проповедникам, даже если те пытаются натолкать в головы слушателей свиной навоз?

— Хотят, чтобы за них думал кто-то другой? — неуверенно предположил мой мальчишка.

— Почти правильно. Но эта причина не главная. Она лишь одна из многих. Думай еще.

Почти до вечера они шли с максимальной быстротой. Горизонт, как всегда бывает перед приходом Пятидесятидневных Ветров, затягивало серо-голубой думкой, поэтому следовало спешить. С самумом не шутят.

Вечером мальчишка учился, как защитить себя при помощи посоха и короткого, изогнутого внутрь ножа. И лишь омывшись, вновь услышал вопрос:

— Ты понял причину?

— Нет, учитель.

Посох в руках старика неожиданно ожил. Подобно змее, он попытался клюнуть мальчишку в солнечное сплетение. Тело отреагировало само, скручиваясь на месте и унося бестолкового хозяина в круговой шаг, ближе к атакующей руке. Больно обожгло спину, и вновь последовал вопрос:

— Почему?!

Неожиданно, все стало ясно. Ответ пришел сам.

— Они покупают души, обещая им смутную возможность бессмертия. Я понял, что символизировал тот рисунок на песке!

— Метемпсихоз, так это назвали греков. Уверенность в том, что душа способна воплотиться вновь — вот альфа и омега любого верования. Без веры в бессмертие души любая религия теряет смысл. Поэтому все они просто вынуждены признавать возможность реинкарнации, тем более, что такое действительно случается…

Боги тут ни при чем, мы все делаем сами. Сегодня я поведаю тебе о том, в чем же состоит главная ценность человеческой души.

Атма содержит все знание о всех путях, на которые ей случалось становиться. Она уже была камнем, деревом, рыбой. Подумай об этом немного.

Собеседники долго молчали. Затем ученик спросил:

— Получается, я был всегда? Миллионы раз умирал и возрождался? Получал новый опыт, и раз за разом доказывал свое право на жизнь?

— Да. Самое большое сокровище ты всегда носишь с собой.

— Тогда почему же я так мало помню?

— Только подготовленный способен открыть двери души и не стать безумцем — вот в чем смысл древней легенды о рабби Акиве! Не впуская изначальное в сознание, мы просто щадим, спасаем себя. Ада и рая нет. Нет волшебного садика, именуемого пардесом. Все это мы носим у себя в душе. Большинство просто не желает понимать очевидного.

— Что нужно делать?

— Мы исследуем все 22 пути дерева Сфирот — Путь Жизни. Для того, чтобы познать Пути Смерти, тебе придется идти на Север и искать другого учителя. Я знаю немногое. Но понимать людей ты будешь. Обещаю.

Теперь слушай и старайся понять.

Душа и сознание отличаются лишь тем, что опыт, накопленный в течение жизни, доступен сознанию в любой момент. Зачастую, не полностью.

Душа, в отличие от сознания, содержит то, что ты смог воспринять во всех своих перерождениях. Между ними есть тонкая нить, называемая мудрецами тропою Вечности.

Сознание, воспользовавшись приемами, подсмотренными у знающих или почерпнутыми в смутных сновидениях, иногда способно прорваться к хранилищам опыта тех, кем ты уже был. Получается это далеко не у всех и не всегда.

— Что же это? — изумился ученик. — Выходит, во мне одновременно живет множество «Я», непрерывно влияющих друг на друга?

— Да, все именно так. За твоим плечом — ровно столько людей, сколько раз ты перевоплощался. Потому и не равны люди, что кто-то испытывает перерождение впервые, а кто-то в тысячный раз. То, что некоторым дается сразу, к другим, возможно, придет лишь через несколько воплощений.

До поры, каждый раз людям приходится начинать заново. С трудом учиться ходить и говорить, заново узнавать, как добывается хлеб, как бороться за место под безжалостным и благодетельным солнцем и равнодушной луной. Но тот, кто проделывает это не в первый раз, учатся быстрее.

Скажу больше — иногда, балансируя на грани смерти, мудрец способен отправить свое сознание в прошлое или в того, кому вскоре предстоит родиться.

То, что люди по незнанию называют Богом, на самом деле — творение самих же людей. В непрерывной череде перерождений создается нечто, помнящее всех и знающее все ответы, когда-либо полученные людьми. Это сфера чистого знания и силы. Но слагается она из того, только из того, что принесли в нее души когда-либо живших людей.

Человечество едино, и в каждом из нас — частица бога. Можно сказать и так — каждый — немножечко бог. Подумай об этом.

А теперь представь, что ты родился заново, но тебе не нужно начинать все сначала…

Я представил, понял и осознал. Даже проснулся!

Сел на кровати. Голова шла кругом от открывшихся перспектив. Мне удалось сохранить опыт и знания. Навыки — восстановлю. И далее, из воплощения в воплощение буду делать то же самое.

Спасибо тем, кем я был в длинной цепочке перерождений! Лишь благодаря их усилиям мне удалось стать тем, кто я теперь. Все, что умею, и все, чему научусь, теперь будет со мною всегда. Изменится только тело.

Значит, можно строить планы, рассчитанные на исполнение в течение нескольких жизней. Я знаю как минимум одного человека, подобного мне и догадываюсь о существовании еще нескольких.

Вместе нам удастся многим помочь прорваться в сокровищницу их родовой памяти. Все же, двадцатый век, эпоха коллективной работы.

С другой стороны, девять беременных женщин за месяц ребенка не родят. Но нам быстро и не надо, пусть их будет как минимум девять, и в положенный срок. Нас будет много, мы сможем ставить перед собой и решать задачи планетарного масштаба, рассчитанные на века. Теперь — сможем!

Утром начались неприятности. Хотя, сначала, все выглядело достаточно безобидно.

Выгуливая свою черную красавицу, я ощутил ее радость от новых запахов, огромного неизвестного мира, почувствовал довольство сытого брюшка и холод на подушечках лап.

Чуть позже, идя мимо мастерской КЭЧ, лишь на миг встретился взглядом с потрепанного вида работягой, сосредоточенно гнувшим водопроводную трубу, докрасна разогретую в пламени газовой горелки.

Он еще не успел отвести взгляд, а у меня во рту уже пересохло. В висках, в такт с ударами пульса, начала стучаться боль. Голова стала тяжелой, будто с похмелья. Сердце, пропустив удар, забилось неровными толчками. Остро захотелось пойти в буфет и срочно выпить там хотя бы кружечку пива. Короче говоря, мне ощутимо поплохело. Пролетарий, напротив, приободрился, будто ему каким-то чудом удалось добраться до вожделенной кружечки пива.

Стайка девчонок, спешащих в школу, одарила меня веселой, озорной, легкой радостью. От них будто пахнуло теплом, добротой и уверенностью, что мир именно такой и есть, чистый и добрый. Головная боль, которой со мною щедро поделился водопроводчик, тут же прошла.

Чтобы тут же смениться другой — у тетки, идущей через дорогу, невыносимо болели колени. Я поспешил отойти подальше, пока не стало совсем плохо.

Чуть дальше, не доходя с полкилометра до режимной зоны, я почувствовал чужое враждебное внимание. Аж в жар бросило! Полный комплект ощущений: пронизывающий ветер, промерзшее дерево приклада и стылый металл. Какая-то зараза, стоя на вышке, развлекалась, разглядывая прохожих в прицел. Уши бы ему надрать!

Наевшись острых ощущений, решил сменить планы и быстренько побежал домой. Зашел на кухню и столкнулся с готовящей себе завтрак Верой.

Заболела грудь, в нижней части живота поселилась тяжесть, настроение сразу стало взвинченно — раздраженным. Смутившись, буркнул сестре:

— Меня не тревожить!

Сцапал со стола чай и пару бутербродов, и скрылся в комнате.

Чувствительность нарастала. Буквально через двадцать минут я уже ощущал не только Веру, но и боль в спине соседа, чистящего дорожку.

Это уже слишком! Обхватив голову, попытался сосредоточиться. Скрыться за закрытой дверью не удалось, будем учить сознание отгораживаться, иначе придется эмигрировать куда-нибудь в лес, пустыню или вообще карабкаться в горы.

Зато стало понятно, отчего и почему отшельники бежали от людей!

15 ноября 1952 года

Я не мог проводить деда на аэродром — слишком много людей вдруг оказалось бы недопустимо близко. Прощаться пришлось дома.

Перед тем, как попрощаться, по обычаю присели. Остро чувствовалось нежелание расставаться. Еще — ноющая, привычная боль от кусочка металла, засевшего в ноге под Гвадалахарой. Потом к этому незавидному букету ощущений прибавилась тянущая боль в локте и приступ беспричинной тоски, скорее даже, страха.

Сосредоточившись, убрал пробой поля в районе сердца, унял боль. Тут же понял, что глюкоза в крови заканчивается. Потемнело в глазах, накатила слабость. На такой случай теперь приходится носить в карманах сахар и конфеты. Конфеты как раз кончились.

Если бы в предрассветных сумерках за нами кто-нибудь наблюдал, то прощание выглядело бы странно. Дед обнимает внука на крылечке, а тот, негодник, вместо демонстрации подобающих случаю чувств, сосредоточенно хрустит рафинадом.

А что делать, самолет ждать не будет… Гипогликемия, кстати, тоже.

Вспоминая первую пару дней после обретения новых способностей, я удивляюсь, как у меня выдержали нервы.

Очень жаль, что в той жизни я ничего не читал о экстрасенсорике. В памяти обнаруживались лишь смутные обрывки понятий типа «геопатогенная зона», «сетка Хартмана», «кластерные образования» и тому подобные, ничего не объясняющие слова.

Весь мой прежний опыт ограничился неуверенной попыткой найти на даче место под колодец при помощи рогульки из лозы. Стыдно сказать, но в итоге оказалось, что лоза толком не реагировала даже на ведро, до краев заполненное водой.

Со зрением начало происходить нечто непонятное. Нет, я не стал видеть хуже. Скорее, по-другому. Мир стал намного богаче. Добавились призрачные, многократно перекрещивающиеся стены серого и голубого цветов. На земле время от времени попадались пятна грязно-коричневого и розового цветов. Около первых сразу становилось нехорошо, вторые дарили ни с чем не сравнимое чувство покоя.

В воздухе встречались светящиеся объекты всех цветов радуги. Чаще всего, они напоминали мохнатые теннисные шарики. Изредка попадались груши и тороиды. Шарики оказались самыми забавными. С ними можно было даже играться.

Позже понял, играться надо осторожно. Яркие, как детская игрушка, мохнатые как шмели, шарики оказались опасны, как граната с вынутой чекой.

Мир приходится осваивать чуть ли не на ощупь. Перекрестья синеватой сетки неприятно жгутся. Шарик можно проглотить. Сразу — прилив энергии. Можно в кого-то его кинуть. Но такого лучше не делать без крайней нужды. Чисто из соображений жалости и человеколюбия.

От розового пятна можно «подзарядиться», рядом с грязно-коричневым быстро слабеешь.

Общаться более, чем с двумя — тремя людьми, пока не получается. Отгородиться от большего количества народа не выходит. В довершение бед, сильно напрягает вдруг обнаружившийся «следящий контур», и теперь он работает в непрерывном режиме.

Накануне вечером ходил к холодильнику подкрепиться. Подкрепился. А потом понял, что абсолютно уверенно двигался полной, кромешной тьме.

Пришло понимание, что теперь я не смогу видеть мир только глазами, и стало грустно. Глаза мгновенно затуманились, и я разревелся так, как будто действительно был ребенком.

Кому рассказать — не поверят. Шарлатанов хватало во все времена. В лучшем случае, выслушают, и заботливо предложат отдохнуть. В худшем — заподозрят навязчивые идеи, шизофрению или чего похуже.

Я же не умею показывать эффектные фокусы! Не могу видеть сквозь стены и безошибочно угадывать карты Зенера. Может, только пока. Может, не смогу никогда. Разве что, уверенно передвигаюсь в темноте, чувствую эмоции и могу иногда помочь поправить здоровье ценою собственного. Мало, очень мало. Что со всем этим делать, непонятно.

… Андрей Андреевич оказался симпатичным пожилым дядькой с округлым лицом, типично офицерскими, холеными усами и удивительно искренним, лучистым взглядом. Такие люди вызывают к себе доверие на уровне рефлекса.

И еще, он был очень, очень болен.

Он мог, но не стал вызывать меня в Москву. Вместо этого, прилетел сам. Мы встретились ранним утром в лесочке у дома. Я как раз возвращался с прогулки, которую правильнее было бы назвать пробежкой. Гость пришел один, но метрах в двухстах чувствовалось присутствие трех вооруженных и абсолютно не агрессивных, но готовых к немедленному действию мужчин.

Что маленький ребенок, что щенок, способны измотать любого взрослого спортсмена, если тот решится принять участие в их забавах. Что уж говорить обо мне.

Гость был изумлен. Расхристанный, красный, потный и капитально вывалянный в снегу мальчишка никак не соответствовал образу вундеркинда, которого он предполагал увидеть.

Мы прогулялись по украшенному снежными шапками и инеем лесу, прошли мимо площадки для дрессировки собак, где подружились с симпатичной рыжеватой кавказской овчаркой. Немного поговорили о разном, и захотелось мне этому человеку хоть немного помочь.

Не знаю, смог ли. Оказалось, что откровенно не хватает силы. Или энергии? Или энергетики?

А можно и проще сказать — надорвался, вследствие чего и удостоился визита бригады скорой помощи.

Стало ли моему случайному гостю хоть чуть лучше? Узнал ли он то, что хотел? Не ведаю.

Но мужик оказался правильным — тащил меня на руках метров двести. По крайней мере, так говорили потом.

17 ноября 1952 года

Москва, Старая площадь, кабинет Председателя КПК ВКП(б). Стандартное по планировке помещение одного из высших чиновников. Стены, отделанные дубовыми панелями. Установленные буквой «Т» столы для совещаний. Отдельно, в углу — массивный сейф и письменный стол с батареей телефонов. Два уютных черных кресла из уже изрядно потертой мягкой кожи. Бронзовая настольная лампа на массивном гранитном основании. Мягко светится зеленый абажур, бросающий на собравшихся приглушенный свет.

Собеседников представлять нужды нет. Мы и так их знаем.

— Что ты там узнать хотел, спрашивать не буду. Спрошу лишь, как съездил, Андрей Андреевич?

— Не зря, Матвей Федорович. Слух, понимаешь, возвращаться начал.

— А чего орешь, как глухой?

— Так понимаешь, привычка. Аппараты помогали мало. Вот и орал. Но заметь, теперь тише ору!

— Мог бы парня и к себе пригласить. Он, как-никак помоложе будет, чем мы с тобой.

— Ну, насчет помоложе, это еще вопрос. Так-то да, ребенок. Но в глаза заглянешь, и понимаешь: пожил человек. И не просто пожил, а и повидал многое.

— Что, рассказывал?

— Да нет, о «той» жизни, он молчит. Стыдно, говорит, не так я там жил. Но со стороны видно хорошо. Опять же, ребята маленковские видели, как он за домом с Марголиным упражняется.

— И что говорят?

— Говорят, что это кто угодно, но не мальчишка. Сгородил он там себе, понимаешь, из досок и старого х/б мишень. И развлекается. За день — пачки две-три патронов от мелкашки. По суставам, в движении, не промахиваясь. Только успевает прорехи зашивать. За три дня — две доски сменил. Такой вот мальчик. Заказал себе HP-35 c двойной обоймой.

Да и по виду это уже скорее, подросток, а не мальчишка.

— Ну, со стрельбой, тут бабка надвое. У него прикрепленный — Валентин Холодов, он так и стреляет. Может, научил.

— Шутишь? Научиться таким фокусам сложно — не каждому дано и время какое-то нужно. А тут раз сходили на стрельбище, и готово — садит навскидку.

— Так уж и раз?

— Точно тебе говорю, один раз всего! Теперь он из дома не выходит. И сестра его — тоже. Но ее в другом коттедже поселили. Пришлось даже хозяев слегка подвинуть.

— Что там опять?!

— А то, что они пока среди людей находиться не могут. Больно им, плохо. Чуют эмоции, лечат, забирает боль. Теперь вот, вынуждены учиться отгораживаться от чужих эмоций.

Вера, она пожестче Юры, восстановится быстрее. У нее это в магазине впервые проявилось. Скандальную тетку взглядом на колени поставила. Народ сбежал от греха — такой жутью от ее взгляда веяло. А люди там, сам знаешь, проверенные и не из пугливых. Многие войну прошли.

— Сказал бы кто другой — не поверил! Тебе — верю. Но понять такого все равно не могу.

— Не ты один. Вот, почитай, что аналитики пишут.

Матвей Федорович, привычно выделяя главное, пробежал глазами четыре машинописных странички, украшенных грифом «Совершенно секретно». Тяжело вздохнул, и, повернувшись на стуле вполоборота, открыл дверцу сейфа. Покосился на бутылку, ждущую своего часа в углу, мотнул головой, закрыл дверцу и попросил секретаря принести чаю с лимоном.

— Голова чистая нужна. Сейчас еще Гриша подойдет, и поговорим. Очень уж всего навалилось…

— И не говори, — эхом отозвался Андреев.

— Теперь об этих бумажках: тебе не кажется, что аналитики твои перемудрили. На основании единственного факта…

— Не единственного. Юра и Вера — это, как минимум, уже два факта. Дед пока в дороге. Приедет, узнаем, что там да как. Скажу больше, никому не известно, в кого превратятся ребята, которые постоянно общаются с Семецким. Мысли на этот счет у специалистов разные есть…

— И все-таки, это слишком! Слишком мало фактов, чтобы утверждать, что в самое ближайшее время человечество разделится по неизвестному нам пока критерию.

— Спорно, я бы сказал.

— А может, мы оба ошибаемся. Примерно как те два студента из старого анекдота. Потому не стоит спешить с выводами.

— Что это за анекдот? Не слышал.

— Идут два студента-медика, впереди какой-то странной походкой топает старичок.

Один из студентов ставит диагноз:

— Геморрой.

— Скорее, паркинсонизм, — говорит второй.

— Спорить будем?

— Hу давай!

Подошли к старичку и спрашивают, что же у того, и рассказывают о пари.

— Все мы немножко ошиблись, — говорит старичок. Вы думали, что у меня геморрой, вы — что паркинсонизм, а я думал, что пукну, и ошибся…

— Расскажи, как он тебе слух вернул.

— А нечего рассказывать. Прогулялись по лесу. Поговорили…

— Так, — задумчиво протянул Шкирятов. — Теперь я начинаю сомневаться, кто это передо мною. То ли Андреев, то ли неизвестная науке марионетка.

— Брось. Нет в нем зла. Он слух мне поправил, и лег. Лег так, будто его выпотрошили. Синий стал.

Представь, лес, елки заснеженные, охрана далеко. Мне — хорошо, а пацан — синеет. Ну, в госпиталь позвонили… Короче. Сахар у него упал. Сильно. Глюкозу внутривенно, и ожил хлопец.

— А что, когда он тебе слух поправил, ты сразу это понял?

— Нет, часа через два-три. Аппарат снял, но вроде — слышу! Смутно, но не как раньше. Совсем правильно, говорит, будет через полгода. За это время, мол, нужные клетки обновятся. А «программу» он, вроде, поправил. И действительно, теперь — живу. Работать нормально можно, а ты вдруг — марионетка, марионетка!

— Сомнительно все же. Сегодня лечит, а завтра?

— Не сомневайся. Лучше найди день, слетай к нему. С добром он пришел. Мы, когда по лесу гуляли, подошли близко к площадке, где кинологи с собаками занимаются.

— И что?

— И бежит на нас такая собачка. Голова больше чем у человека. По виду — сожрет сразу. Я плохо в них разбираюсь. Лохматая, большая.

— Наверное, кавказская овчарка.

— Не знаю, какая это овчарка. Рыжая, приземистая. Больше похожа не на собаку, а скорее, на крокодила, который, чтобы в нашем климате жить, шерстью оброс.

— Они такие и есть, настоящие кавказцы. Серые — это уже не совсем то.

— Он ей: «Лапонька, ласковая, иди сюда, хорошая» И я вижу, как эта мохнатая зверюга вдруг начинает вилять хвостом, мотать башкой, прогибать спину. К земле припадает. Подпрыгивает, да так смешно, будто щенок, на четыре лапы приземляясь. Ласкаться хочет.

И на морде — крупными буквами: «Я лапонька, я лапочка, наконец-то меня поняли»!

— И что?

— Да ничего. Потерлась она об нас, погладили ее, потом кинолог прибежал. Поверить не мог, что все в порядке! Уводил собаку, и оглядывался каждые пять метров, будто какое чудо увидел. А мы ничего, мы дальше гулять пошли.

— И потом у тебя со слухом полегчало.

— Я же тебе говорил, не потом. А часа через два — три. Ты готовься, Хозяин решил, что теперь я работать могу. Кабинет этот снова мой будет, а ты примешь Аттестационную Комиссию. Не ту, которая кандидатов и докторов плодит, а новую, что каждому свое место определит. Тяжко там будет.

Первый враг любого стремящегося к развитию общества — это не интервент, а свой собственный, до боли родной обыватель.

Мы с тобой знаем, что везде, где общество руководствуется высшими целями, люди в итоге живут лучше, чем там, где верх берут одиночки, гребущие под себя. Страна, в которой количество шкурников и эгоистов превышает критически допустимое, обречена.

— Об этом еще Гераклит упоминал.

— Знаешь, что он мне рассказывал?

— Поделись.

— Я слышал, о том, как в стане, где люди стали вдруг жить только для себя, на металлолом рушили заводы, срывали рельсы, выжигали ради цветного металла электродвигатели прецизионных станков. Трамвайные провода, и то воровали…

— А что потом?

— Их не интересовало «потом». Для многих оно и не наступало. Наркотики, водка, иммунодефицит. И вся эта мерзость творилась в погоне за удовольствием или из жажды урвать.

Потому одна из наших главных задач — защитить творцов от шкурников. Отсюда команда: создавать объективную методику оценки социальной значимости каждого живущего в стране. И соответствующую организацию. Только так и спасемся.

Пусть на выборах и при решении общественно значимых вопросов голос умницы, порядочного, деятельного человека весит больше, чем мнение домохозяйки или вовсе подзаборной пьяни.

— Ты прав, будет тяжко. Но — деваться некуда. Англосаксы в таких случаях говорят: «Сделай или сдохни».

Воцарившееся молчание лишь подчеркивалось сухим стуком анкерного механизма кабинетных часов. В стаканах стыл чай.

Матвей Федорович, тяжело вздохнув, продолжил разговор.

— Значит, твои помощники заявляют, что если вскрылись факты сверхспособностей у одного, то таких людей скоро станет много.

— Ты не понял. Все намного страшнее. Налицо большая проблема — два сверхчеловека, способные легко подчинять и вести за собой людей.

— Так нет сверхчеловека, нет и большой проблемы…

— Не получится. Валентин уже поинтересовался на свою голову. Ответ был обескураживающий.

— Это как?

— А так. Семецкий пообещал возродиться еще раз, в прошлом. Оторвать там кое-кому лишнее и вернуться. В мир, очищенный от рискнувших ему помешать. Убедительно сказал. Говорит, ему такое не впервой, убивали уже. Точнее, пробовали…

Я читал отчет Холодова, написанный как раз по этому поводу. Даже по почерку можно понять — сильно взволнован был человек.

— Врет, — неуверенно сказал Шкирятов, при этом не уточняя, кто именно.

— Хочешь проверить? Только команду сам отдавать будешь!

— Не рискну. Вдруг, это правда. Тогда — очень жалко батю. Да и не вредит этот парень. Скорее, наоборот.

— Продолжу. Он, как и аналитики, заявляет, что подобных ему скоро будет много. Теперь главное, чтобы нас не опередили. Чтобы технологии Семецкого, а это именно технологии, не попали раньше времени к нашим врагам.

Кстати, тебе не казалось странным, что вокруг него появилось столько ярких дарований? Вот хотя бы интерн этот, как его, Ледовский. Говорят, темным троечником был, а сейчас день и ночь совершенствует свои термобарические игрушки. И отзывы о нем почему-то изменились. Квалифицирован, внимателен, талантлив. Будто раз, и подменили человека!

Мне вот что страшно. Сверхчеловечества, понятное дело, не получится. А вот сверхлюди — будут. Да что там, будут, уже есть!

Представляешь, как это выглядит? Прошедшие трансформацию получают полное и неоспоримое превосходство по отношению ко всем остальным. И тогда любой из нас по сравнению с ними — кто?!

— Untermensch, кто же еще. Стоп, себе говорю я, — зло выдохнул Шкирятов. — Это, это ж, получается, может и до откровенного нацизма дело дойти! Только на новом уровне, но от того ведь не легче, правда?

— А думаешь, что я к тебе как ошпаренный прискакал? Нацизма пока нет, и вроде, не предвидится, а вот полубогов — уже наблюдаем воочию. Сегодня их двое. Завтра может быть четверо. Сколько будет через месяц?

И в интересах страны сделать так, чтобы они любили ее, заботились о ней, жили ее интересами. Иначе — разнесут все в прах!

Да знаешь ли ты, что этот малолетний гений мне плел?!

— Что, это не последняя херовая новость? — устало осведомился Шкирятов.

— Не знаю, новость ли это. Скорее, заявление. Он, понимаешь, говорил, что заполнив Землю, мы просто будем вынуждены либо заняться самоуничтожением, либо расширить ареал обитания.

— В космосе жить станем?

— Когда-то, да. Я согласен с мальчишкой. Земля — колыбель. Но человек долго не лежит в люльке. А в космосе с нашими телами неудобно.

— Так что он такого придумал?!

— Говорит, не сам. Были и умнее. Вот, я сподобился услышать, что можно существовать не только в слабой оболочке из кожи, а жить как некое энергоинформационное образование.

— Бог, что ли?!

— Да, он так и говорит: «Лучшие станут богами»! Понятно, в понимании дикарей… А так — те же люди, просто, с другими возможностями.

Шкирятов облегченно выдохнул, криво улыбнулся, и сказал:

— Ну, это нормально. Чудит немного, а так — все хорошо. А хоть и богами, я не против! Главное, чтобы Советская власть была.

Негромко загудел сигнал вызова из приемной.

— Да, договаривались. Да жду, — подняв трубку, произнес Матвей Федорович.

И переводя взгляд на открывшуюся дверь, добавил:

— Заходи, Геннадий Николаевич. Присаживайся.

Сафонов, не выпуская из рук объемистой папки, устало сел в кресло.

— С чем пришел?

— С вопросами.

— Задавай, что уж там, — устало проговорил Матвей Федорович. — У всех их нынче больше чем ответов.

— Ответственно заявляю: инициированная отдельными горячими головами из состава ЦК дискуссия о нормах права может нанести государству серьезный вред. Особенно если учесть, что в нем участвуют люди, вообще не имеющие никакой юридической подготовки…

Андреев прервал речь вялым взмахом руки. И тут же сказал:

— Нанести вред, говоришь? Скажи проще, как есть. Не виляй, Григорий. Государство в его классической форме мы прямо сейчас и хороним. Или еще не ясно?!

— В том-то и дело, что ясно. Но что взамен? Законы, они, знаете ли, кровью писаны! — нервно отреагировал Генпрокурор.

— А что у нас пишут чернилами? Все, на что ни посмотри — кровью написано. И Уставы, и правила техники безопасности — за что ни возьмись! Чернилами только так, для памяти на бумаге закрепляют, — высказался Шкирятов.

Потом тяжело вздохнул, и спросил.

— Ты последнюю статью Шарипова читал? Результаты голосований — обсуждений тебе известны?

— Полную версию, в приложении к «Успехам математических наук». Да и как по-другому, о ней все сейчас говорят. Как школьник, учебниками по математике обкладывался, чтобы хоть половину понять.

— А что, разъяснения в журнале «Коммунист» тебя не устроили? Там то же самое, только без математики.

— Получше понять хотел!

— Ну, и что ты понял? Вот как, к примеру, простые советские люди относятся к юристам? Ты же явно не забыл, как кузнецом работал. Пусть в своей мастерской, пусть вы с отцом были мелкими хозяйчиками, но все ж руками работали. С людьми общались. Значит, должен знать! Хотя бы в общих чертах.

— Это нецензурно.

— А уточни, ты ж Шарипову звонил, ругался вроде. Что он тебе сказал?

— Что юристы, по его скромному мнению — сплошь грязные моральные уроды, живущие чужим горем и толкующие кодексы на благо начальства и собственного кармана.

— Сильно.

— Так ответственному редактору журнала «Успехи математических наук» он еще четче сформулировал, — ухмыльнулся Шкирятов. Григорий в курсе.

— И как же? — заинтересовался Андреев.

— А так: идеальный юрист, по мнению Шарипова, это ни к чему более не способный убогий содомит с грязными мыслями и горбатой душой, крючкотвор — профессионал, живущий за чужой счет. И цитирует зараза, столпов юриспруденции — от Цезаря и Плевако до наших современников. Они сами писали, что пошли в законники от полного нежелания и неспособности к любой полезной обществу работе. Да хоть бы тот же Манфред Роммель… Совсем полковник страх потерял! — нервно отозвался Сафонов.

— А вот теперь ты подумай. Может, и поймешь полковника. Скажем, по кодексу положено за что-нибудь от двух до пяти. На усмотрение суда, произвольно. Тебе самому не кажется это неправильным? — ласково поинтересовался Андреев.

И продолжил:

— Почему от двух? Почему до пяти? Почему не один год, восемь месяцев, пять дней, шестнадцать часов и две минуты? И почему именно заключение? Как курсы по подготовке преступников-профессионалов? А вдруг в человеке еще человеческое есть, а там его совсем сломают? Кто и каким из лагерей и тюрем приходит? Знаешь ведь все, но думать, как сделать лучше, не желаешь! Так люди помогут, не сомневайся!

— Не задумывался, не мое это дело! Меня следить за исполнением поставили! И зачем, если всегда, при любой власти так было! Со времен римского права… Состязательный процесс, учет личности преступника и обстоятельств дела.

— А теперь так не будет, — обманчиво спокойным голосом произнес Шкирятов, нервно давя в пепельнице папиросу. — Понимаешь, Николаич, у тебя — профессиональная деформация.

Начинай думать. Теперь будет правильно, математически точно. Есть целевая функция, есть объект и субъект управляющего воздействия, есть размер необходимой обществу и пострадавшим компенсации. Исходя из начальных условий, точно определяется способ наказания. Или возмещения. Или возмездия. Или, и того, и другого.

Во всех случаях, мы будем руководствоваться не абстрактным законом, который и закостенеть может, а справедливостью, иначе говоря, общественной нуждой.

При этом, у нее будет четкое математическое выражение — целевая функция, выраженная системой линейных дифференциальных уравнений. А не выкрики типа «даешь»!

Это будет понятно, просто, легко проверяемо. И никакой почвы для обвинений в необъективности или вовсе в произволе. Только то, что нужно людям.

А то что-то разрыв между законом и справедливостью в последнее время великоват стал!

— Да читал я, — страдальческим голосом произнес Генпрокурор. — Что ты меня, как школьника на уроке терзаешь? Просто пойми, система веками складывалась, враз не изменишь!

— Придется, — жестко высказался Шкирятов. — Либо устаревшая система правовых отношений раз за разом будет воспроизводить себе клиентов, а нам врагов, либо мы такое положение дел изменим. Читал я эту математику. Прав полковник. До точки прав. Да и говорят, воевал он здорово.

— Да вы представить себе не можете, какой здесь объем работы, — занервничал Генпрокурор.

— А нам и не надо! — продолжил давить Шкирятов. — Ты сделай! Иначе получается, зря тебя народ кормит!

— Все просто, — вступил в разговор Андреев. — Либо враз изменим, либо все прахом пойдет. И потом, тебе же проще жить станет.

Есть ущерб, нанесенный обществу или человеку. Есть желательное для общества и человека развитие событий, направленная на адекватное воздаяние, компенсацию ущерба и недопущение подобного в дальнейшем. Критерии ясны. Начальные условия — заданы. Далее — математика, описывающее управляющее воздействие и наиболее вероятный ответ системы. И причем тут заплесневевшие тома с благоглупостями и забитые ими шкафы?

Ты что, не читал административный или уголовный кодексы? Не понимаешь, сколько лазеек для злоупотреблений оставлено их творцами? Не в курсе, что у вас, крючкотворов, собственный язык есть, стыдливо называемый вами профессиональной терминологией?

Результат применения такого, с позволения сказать, «языка», в том, что нормальный человек не в силах защитить свои интересы в суде. Ему необходим профессиональный переводчик с человеческого на юридический.

При этом, сленг законников, в отличие от любой другой специальной терминологии, запутывается и искажается с заранее обдуманными намерениями!

Думаю, кодексов теперь не будет. Лишь известные всем этические нормы и математика.

Хватить х…ней страдать, говорят люди, давай по-человечески жить будем! И мы просто обязаны идти им навстречу!

Цени, нам вторую революцию творить счастье выпадает!

— Ох, не оказаться бы с таким счастьем, да дыркой в голове, — занервничал Григорий Николаевич. — Знаю я, как оно бывает. Уже началось.

Группа депутатов, поддержанная заводскими коллективами Ленинграда, выступила с законодательной инициативой, от которой у меня волосы на затылке зашевелились!

— Что не так? — спросил Андреев. — Чем тебе так не понравился проект закона о социальных паразитах?

— Тем, что такое вообще придумали, — недовольно буркнул Сафонов.

— С собой текст есть? — заинтересовался Шкирятов.

— Есть.

Покопавшись в папке, Григорий Николаевич вытащил два машинописных листа. Быстро просмотрев их содержимое, Матвей Федорович восхищенно хмыкнул.

— Жестко, но по сути правильно. Григорий, значит, к паразитам они относят тех, кто пытается жить за счет общества, ничего полезного для него не делая. Так я понял?

— Так. В проекте паразитами определяют преступников-рецидивистов, лиц с патологической тягой к алкоголю и наркотикам, тунеядцев. Ну, и им подобных. Устанавливают квоту — 0,5 процента населения.

— И если гибнет полезный член общества, то паразитов из него должно быть изъято ровно столько, чтобы население от ухудшения жизненного уровня не страдало.

Считаю, правильно придумано! Большевики всегда говорили: «Кто не работает — тот не ест». А у нас получается пока, что многие не работают, но не только едят, но и выпивать умудряются. Надо выходить с предложением о постановке такого хорошего закона на всенародное голосование.

Поддержишь, Андрей?

Андреев отхлебнул чаю, слегка потянулся в уютном кресле, и неожиданно сказал:

— А помнишь, Матвей, ведь когда-то мы и без математики справлялись. И кодексы нам не сильно нужны были. Революционная сознательность — не забыл про такое?

Заметь, преступность задавили в момент, власть — удержали, и даже какое-то время пожить по-человечески удалось. Года так до 1929. А потом — как забуксовали. Сколь ни писали законов, все как-то без толку было.

Теперь пришло время понять. Старый Закон — уродливый механизм, ежечасно перемалывающий живые души.

Он не способен гибко приспосабливаться к сегодняшним нуждам общества. Более того, существующая система раз за разом воспроизводит все те же, уродливые и давно отжившие образцы общественных отношений.

Так что не сомневайся, поддержу.

— Pereat mundus, fiat justitia, — неожиданно блеснул образованностью Сафонов.

— Ну, и чем кончили те придурки? — скривился как от зубной боли Шкирятов.

22 ноября 1952 года

Сегодня, 22 ноября, специально подготовленный истребитель времен прошлой войны ЛА-7 со снятым вооружением, использовав твердотопливные ускорители, достиг ближнего Космоса.

Пятьдесят четыре километра — это, конечно, далековато до линии Кармана и еще дальше — от слоя Эпплтона. Но выше, чем способен взлететь газовый аэростат, и намного выше определенной Альгазеном еще в 11 веке границы атмосферы. Что тут говорить, для воды космос вообще начинается на высоте 25 километров.

В качестве первого шага к звездам, советские инженеры решили открыть эпоху полетов по частично баллистическим траекториям. Мощные ракеты поднимутся на орбиту чуть позже.

Пока что, сказали по радио, мы создаем как легкие, почти невесомые аппараты на два-три пассажира, так и тяжелые платформы, рассчитанные на перевозку сотен людей.

Пройдет еще немного времени, и у нас будут космические челноки. И не только. Судя по тому, что говорят по радио, концепция развития транспорта Страны Советов изменилась кардинально. Приоритетное развитие получают железнодорожный, воздушный и трубопроводный транспорт. Возобновляется производство грузовых дирижаблей.

Вместо дымящих и громыхающих на ухабах телег, которые так легко проверять на ключевых перекрестках, появятся индивидуальные летательные аппараты. В воздухе просторнее. А пережитки феодализма нам не нужны.

Все — для блага страны и людей, в ней живущих! Простейший самолет — значительно дешевле простого легкового автомобиля. И намного долговечнее — его не бьет дорога.

Известно: две мировых войны заставили до совершенства отработать конструкции летательных аппаратов. Их выпускали из немыслимых суррогатов, в двигатели порой заливали невесть что. Фюзеляжи расстреливались из пушек, пулеметов и латались любым подвернувшимся под руку хламом. Бои шли во всех климатических поясах — от безмолвных заснеженных просторов Арктики до пустынь Северной Африки.

В стране — десятки тысяч подготовленных пилотов. Грех не использовать такой задел. У нас огромные пространства, которые просто экономически невыгодно заливать асфальтобетоном.

Полетаем! Лично мне хотелось бы подняться в воздух на «Мицубиси-Зеро». Ну, нравится мне этот самолет! И пусть говорят, что ничего выдающегося в нем нет. Просто хочу! Со времен, когда модельки в школьном кружке клеил.

Настя говорила, своим у нас ничего не жалеют. Посмотрим, вдруг да не откажут.

Пару дней назад, 20 ноября, СССР заявил, что любой акт агрессии по отношению к любому из его граждан будет пресекаться всеми имеющимися у государства силами и средствами. Без оглядки на «мировое общественное мнение» и прочую демагогию. Наши люди — высшая ценность.

В свободном мире это было воспринято не более, чем очередное, ничем не подкрепленное заявление властей, готовящихся к выборам. Или перевыборам. Или к тому, что у них там творится. Короче, чистой воды трепом.

Исключительно ради экспериментальной проверки громких заявлений, в Париже задержали скромного служащего торгового представительства, обвинив его в незаконных биржевых операциях, что было явно, запредельно абсурдно.

Через 24 часа, срочно вызванный в Елисейский Дворец Чрезвычайный и Полномочный посол СССР хладнокровно заявил, что его, вместе со все персоналом посольства, можно объявить персоной нон-грата, но положение вещей от этого не изменится. Разве что, к худшему. А здание на Бульваре Морлан 17 (boulevard Morland) вы уж как-нибудь построите заново.

— Ibo, nefig, — загадочно прокомментировал газетное сообщение о творимых русскими безобразиях, турист из ФРГ, коротающий вечер за изысканной трапезой в «Procope», что стоит на улице Ансьен-Комеди аж с 1686 года. Причина некоторой нервозности туриста станет вам понятна, если знать, что яркие воспоминания о чистом, морозном, напоенным запахом хвои и свежих опилок воздухе Красноярского края в его памяти еще не померкли.

— Nefig… — задумчиво повторил немец еще через пару минут, и, приведя в ужас сомелье, потребовал стакан водки. Велел, чтоб налили до краев, с мениском.

На всякий случай и во избежание жертв и разрушений, всех, кто сколь-нибудь походил на русского, по всему миру выпнули из тюрем. А то, мало ли…

Пока делю свое время между тренировками с Валентином и пересмотром содержимого памяти. Очень хочется съездить домой или, хотя бы, заглянуть на денек в Ленинскую библиотеку. Но к людям еще рано. Избыток чужих эмоций способен спалить меня, как тонкую свечку. Вот и довольствуюсь новостями.

Новости, кстати, очень разные. По Sveriges Riksradio своими впечатлениями о московской больнице делился журналист Бьорн Асп.

Бедолаге не повезло — решив прокатиться по раскатанной детишками ледяной горке, он не только вывихнул плечо, но и получил сотрясение мозга. Зато, полученные впечатления, легли в основу сенсационного репортажа.

Советы, вещал в эфир хорошо поставленный баритон, явно готовятся к большой войне. Ничем другим виденное объяснить невозможно.

Младший и, частично средний медицинский персонал в больницах практически отсутствует. Комиссары беззастенчиво используют детский труд. Каждый учащийся обязан отработать в больницах города не менее шести часов в неделю.

Под наблюдением старших, дети ухаживают за больными, вправляют вывихи, иммобилизируют конечности, по всем правилам загипсовывают переломы, ловко ставят капельницы и уколы.

На вопрос журналиста, не противно ли им ухаживать за лежачими больными, отвечают:

— Розами такое дело не пахнет. Но уметь надо обязательно. Если что, мне тоже помогут.

— Один из этих детей, — с дрожью в голосе вспоминал журналист, — на моих глазах нанес себе разрез на предплечье, после чего самостоятельно продезинфицировал и ушил рану. Просто, чтобы объяснить товарищу, как это надо правильно делать!

На вопрос, достаточно ли им навыков, полученных в больнице скорой помощи, Бьорну ответили:

— Разумеется, нет. Наша подготовка не исчерпывается скорой помощью. Мы будем работать и в других больницах. Человек обязан знать свое тело, его болезни и относиться к сохранению здоровья полностью сознательно. Без практики это невозможно.

Таков единственно возможный путь к подлинно бесплатной и качественной медицине.

Взяв интервью у десятка молодых людей, шведский журналист сделал совершенно логичный вывод, что, отработав за время обучения, две-три тысячи часов и освоив теорию, любой советский человек будет подготовлен на уровне приличного фельдшера.

А затем в эфире прозвучало странное:

— Я благодарен мальчикам и девочкам, быстро вправившим мне плечо и профессионально наложившим давящую повязку. Они вкололи мне обезболивающее и все необходимые лекарства.

Все было сделано быстро и правильно. Но мальчишке, руководившему моим лечением, было никак не больше четырнадцати лет! Он велел мне прекратить стонать, так как незачем тревожить тех, кому, возможно, еще хуже.

— Не стоит всем демонстрировать свою невыдержанность, мистер, — сказал он мне. — Я же вижу, ничего страшного с вами не произошло.

— Мне стало стыдно и страшно. Вспомнив о том, с каким хладнокровием и точностью эти ребята ставили на место сустав, я покрылся холодным потом, представив себе, что они могут счесть меня врагом. И тогда…

— Для чего такое делается? — с истерическими нотками вопрошал диктор. — Медицинские светила Швеции в один голос заявляют, что заставлять детей заниматься такими вещами нельзя, так как зрелище человеческих страданий, гноя и крови может повлечь необратимые деформации психики молодого поколения.

Что задумали коммунисты? Зачем им понадобились миллионы подростков, в любой момент способных стать санитарами и военными фельдшерами на поле боя?

Аспу вторил корреспондент популярной в Западной Германии «Berliner Zeitung» Фриц Нойман:

— Ознакомившись с недавно реформированной советской системой образования, я задаю себе массу вопросов, на которые пока нет ответа.

И самый первый из них звучит так: куда так спешат и к чему готовятся большевики?

Требования к ученикам предъявляются строжайшие, такого не встретишь в наших элитных школах. Летние каникулы сокращены до предела. Независимо от социального происхождения, учащегося, он проходит одну и ту же подготовку. Никакой элиты нет, системы «двух коридоров» здесь не существует в принципе.

Используется масса непонятно откуда появившихся методик ускоренного обучения. Чаще всего применяется алгоритм обучения СМК (Семецкого — Мещерского — Каррансы). Ничего о личностях создателей этой в высшей степени любопытной системы выяснить не удалось.

Изучается как классическая, Аристотелева логика, так и, несколько упрощенно, отдельные разделы современной математической логики. Молодых людей учат профессионально работать с фактами, что у нас является честью и привилегией немногих.

Зачем это делается? Почему они готовят своих детей так, как будто именно им предстоит вершить судьбы мира?!

За счет нововведений, прежде рассчитанный на десять лет школьный курс, будет осваиваться детьми максимум, за шесть. Взрослеют они в таких условиях быстро.

Уроки физического воспитания больше похожи на занятия для коммандос, по-другому сказать просто не могу. Уроки медицины обязательны и подкреплены обильной практикой. На уроках военной подготовки, обязательных и для девочек, дети учатся защите от оружия массового поражения, занимаются стрелковым спортом, совершают дальние пешие походы, в том числе и зимой. И им это нравится!

Увиденное неминуемо порождает еще один вопрос: как будут применены эти, достаточно специфические навыки?

… В этой истории базой развития нашей электронно-вычислительной техники станет не двоичная, а троичная логика. Пользуясь принципом бивалентности, введенным в обиход яростным стоиком Хризиппом и поддержанным авторитетом Аристотеля, не получится даже связно описать результаты футбольного матча или, что понятнее, процесс взвешивания. И действительно, если у нас есть только да и нет, то понятие равенства приходится формулировать при помощи уродливых, противных здравому смыслу процедур.

В МГУ на четыре года раньше состоялся семинар, на котором был представлен не только магнитный усилитель, питаемый импульсами тока, но и рабочий прототип «Сетуни» из моего прежнего мира. Основой машины стал феррит-диодный регистр, способный формировать сигналы трех уровней: -1, 0,1.

В интервью, данному журналу «Техника-Молодежи», Николай Петрович заявил:

— Люди настолько «околпачены» законом исключённого третьего, что не в состоянии понять, как всё обстоит на самом деле. На самом же деле двоичная логика совершенно не подходит даже для описания основного логического выражения — следования. При попытке описания в двоичной логике нормальной дизъюнктивной формы следования оно превращается либо в тождество, либо в пресловутую материальную импликацию.

…Недостаток двоичной логики мы обнаружили, когда попытались научить компьютер делать умозаключения. Оказалось, что с использованием двузначной логики это невозможно. Люди, делая умозаключения, выходят из положения, убирая в нужный момент двоичную логику и используя отношение следования, а значит — трёхзначную логику.

При прочих равных условиях троичный компьютер обрабатывает в единицу времени примерно в 1,5 раза больше информации, чем двоичный.

Информационная ёмкость трайта такова, что с его помощью легко можно закодировать все заглавные и строчные символы русского и латинского алфавитов, математические и служебные символы.

Уникальная особенность троичного кода, применяемого в «Сетуни», связана с его симметричностью — распространением значений как в положительную, так и в отрицательную область. Благодаря симметричности в троичном компьютере отрицательные числа представлялись естественным путём — без хитроумных манипуляций с дополнительным кодом.

Случившееся на ноябрьском семинаре математиков МГУ выглядит чудом, но законы природы и пределы возможного отступают, если в дело вмешивается женщина. А уж если женщину, пришедшую на помощь своему выпускнику, зовут Валерия Алексеевна Голубцова…

На посту ректора МЭИ, она могла многое, а делала еще больше. Вряд ли кто решился бы назвать эту даму добренькой. Но за умение понять и помочь, студенты ее боготворили.

Новые учебные корпуса, Дворец культуры, общежития и жилые дома. Да что там говорить, благодаря усилиям этой женщины в районе Красноказарменной улицы вырос целый научный городок.

Она настояла на перекладке трамвайных путей только ради того, чтобы остановка появилась максимально близко к институту. Она могла с головы до ног одеть неимущего выпускника, чтобы ему не стыдно было ехать по распределению.

И еще: благодаря глубокому пониманию людей и чуткости, свойственной очень немногим, Валерия Алексеевна направляла усилия любых коллективов с максимальной эффективностью.

Пару месяцев назад, едва глянув на пояснительную записку о возможных на данный момент схемных решениях элементов троичной логики, и ожидаемых результатах, леди мягко перехватила управление проектом.

И тут же приступила к тотальной мобилизации специалистов — схемотехников, учащихся и студентов. Сколько в общей сложности было задействовано народа, история умалчивает. Позже злые языки обязательно скажут, что были мобилизованы все, кто ни подворачивался под руку — от пионеров из кружков юных техников до вокзальных нищих.

Но как бы там ни было, «Сетунь» работает!

Казанский завод математических машин вряд ли будет саботировать производство из-за низкой себестоимости этих великолепных машин. Хотя бы, учитывая личности кровно заинтересованных в троичных вычислителях людей…

… Уже вечером, рассадив на тренировке колено, вспомнил, как в совсем нежном возрасте Вера промывала мои многочисленные царапины и прикладывала к ним листья подорожника. И тут же в голове прозвучало:

— Что, Юронька, опять ушибся? Жаль. А я тут такое придумала!

Иду в гости и размышляю, что же такого измыслила сестренка. Понятное дело, сейчас состоится очередное потрясение основ мироздания. Как же оно, бедное, от нас устало…

И точно, прямо с порога меня начали грузить неправомерностью преобразований, ошибками при нахождении комплексных корней, умолчаниями, подтасовками и явными нелепицами, обнаруженными в общей и специальной теориях относительности.

Стопку книг на столе заслуженно венчала книга Германа Минковского «Основные уравнения электромагнитных процессов в движущихся телах», 1908 г. Солидного, еще дореволюционного издания. Пол был усеян обрывками исчерканных бумаг. Короче, не кухня, а логово безумного профессора.

— Это же надо до такого договориться! «Подставлять u′ = с не очень последовательно, поскольку материальные частицы, представляющие собой „сигнал“, не могут двигаться со скоростью света с, а формула выведена для материальных частиц».

Или вот, из Минковского: «Вместо t я буду оперировать величиной it…» Борн, вслед за Минковским, вводит для мнимой ординаты обозначение cit, оставляя скорость света вещественной. А на вещественности этой скорости все и держится. Пусть время будет мнимым, оно стерпит. Врет или не понял?!

— Ничего нового, Вера, «Постановление ЦК ВКП(б) по дискуссии о релятивизме» было опубликовано еще в 1934 году. За то, что ты мне сейчас говоришь, уже пострадал членкор Максимов. Потом били Исаева, Руднева, Тяпкина, Сморгонского. Ты не первая «в очереди на растерзать» ОТО и ее создателей.

— Не знаю, что там говорил Максимов, но конкретно ты меня дослушаешь! Эта теория создана лишь с одной целью — максимально затруднить создание общей концепции взаимодействия материи, энергии и времени.

— Да чем тебе не угодил скромный патентовед?!

Мне в руки прилетел толстый журнал.

— Можешь убедиться сам, статья Эйнштейна в «Анналах физики» страдает отсутствием ссылок на работы предшественников. Как минимум, это непорядочно.

— Так он потом песни пел, что знать не знал ни о работах Пуанкаре, ни о трудах Лоренца, слыхом не слыхивал, ведать не ведал про опыты Майкельсона-Морли.

— Именно так! — продолжила сестренка. — Представь, что изучаешь распространение волн на поверхности воды. Но как-то не складывается. И тут тебе предлагают вообще убрать воду, как среду распространения волн из рассмотрения! А взамен — принять пару постулатов, и все, мол, получится!

— А что, милое дело! Постулаты доказательств не требуют. К примеру, бытие Божие…

— Правильно! — Вера не давала разговору уйти в сторону. — Постулат о свете просто ставит мир на уши! Без эфира-носителя исчезает право волны двигаться со скоростью, независимой от ее источника. А у света — напротив, возникает свойство иметь скорость, независимую от скорости наблюдателя.

— Бред конечно, — отреагировал я. — Что это за скорость, вектор которой невозможно сложить с другими?! Да и потом, если посмотреть, что вытекает из такого надругательства над классической физикой, к чертям летит понятие одновременности. Сначала падает Пушкин, потом стреляет Дантес. Ну, при достаточно большой скорости движения наблюдателя…

— О чем я тебе и говорю! Эйнштейн основывает понятие одновременности на скорости света.

— А почему не на скорости звука? — с чисто женским ехидством поинтересовалась Вера.

— Можно даже на скорости сантехника Потапова, стремящегося похмелиться! — вспомнил я похмельного пролетария.

— Он сам себе противоречит, — подтвердила сестра. — Особенно когда иллюстрируется неодновременность событий в разных системах отсчета: «Принимая во внимание принцип постоянства скорости света, находим tB — tA = rAB/(V — v) и t′A — tB = rAB/(V + v)».

Обрати внимание, как раз здесь принцип постоянства скорости света как раз не принимается во внимание!

— Да понял я!

— Нас так берегут от понимания, каким способом свет наш Альбертушка вывел свои уравнения, — горько вымолвила Вера. — А ведь все просто! Если отбросить пустопорожнюю болтовню, то логика гения очень проста.

Есть преобразование Галилея, но Эйнштейн им не пользуется, он измеряет любые расстояния путем локации световым лучом. А значит, x = ct; x′ = ct′. Получается, один и тот же световой импульс имеет совершенно одинаковую скорость в обеих системах отсчета. Чем не революция?!

Кстати, попутно мы получаем странное штрихованное время — иначе x будет равно x′, чего не может быть. Тогда, преобразования Галилея запишутся так:

x′ = a(x — vt); x = a(x′ + vt′).

Как обычно, а — это коэффициент. В случае, если преобразования делаются в классической физике, он равен единице.

Решая систему уравнений относительно а, по правилам школьной алгебры, получим

a = 1/(1 — v^2/c^2)0,5. Вот и вся магия…

Получите и распишитесь: вот вам преобразования Лоренца, заменившие собой преобразования Галилея.

x′ = (x — vt)/(1 — v^2/c^2)0,5; t′ = (t — vx/c^2)/(1 — v^2/c^2)0,5.

Аналогично для x и t.

Вуаля! Теория относительности готова! Дальше можно бредить о чем угодно. Тут тебе и замедление хода времени в летящем корабле, и сокращение размеров тел в направлении движения, и все, что угодно, кроме Истины.

Помнишь статью «Теорема сложения скоростей»?

— Да. Но только как название в списке литературы. Сам не читал.

В руки прилетел еще один журнал.

— Так вот, смотрим параграф пятый этой бессмертной работы. Что мы видим? Исследуемая точка ни с того, ни с сего объявляется движущейся с произвольной скоростью. Делим x на t, обозначаем скорость как u, и пожалуйста — великий подвиг совершен. Мы получили знаменитую формулу u = (u′ + v)/(1 + v u′/c^2), согласно которой два электрона, летящие на скорости света друг навстречу друга все равно сближаются со скоростью света.

Забавно, но полученное Эйнштейном ничем не отличается от формулы Лармора для сложения скорости света и увлекаемого эфира. Только Лармор был скромнее…

Теперь о временных парадоксах. Эйнштейн утверждает, что

t′ = t(1 — v^2/c^2)0,5

Замедление времени, мечта одержимых идеей личного бессмертия. А теперь — проверяем! Подставляем в гениальную формулу что-нибудь определенное. (Далее — пример Чаварги. Автор списал.)

v = 900 м/с, x = 1016 м

Тогда получается, что за 100 секунд в системе, часы в движущейся системе покажут 0 секунд! Но это же обычный самолет с совсем небольшой относительно скорости света скоростью полета. На машину времени он не тянет, правда?

Эйнштейн занялся откровенными подтасовками. Если посмотреть на исходные формулы, видно, что деление на x′ на t′ и x на t дает с и ничего более. Откуда u и u′. А оттуда! Человеку здорово хотелось, и он просто подменил скорость света на любую возможную.

— Дальнейшее понятно. Чтобы абсурдность выглядела гениальностью, математики все это тщательно задрапировали. Галилей с Ньютоном нервно курят в сторонке.

Только ведь тут такое дело, Вера. Кому-то была настолько необходима эта достаточно вздорная теория, что ее защищают, как Кощей то самое яйцо.

— А что тут непонятного. Эйнштейн доказывает полную невозможность и даже неразумность стремления к далеким звездам. Если ему верить, то дорога оказывается такой, что и затеваться не стоит.

— Так что взамен?

Отложив в сторону журналы, принял в руки небольшую стопку тщательно переписанных листов.

— Читай!

Через полтора часа, я отложил бумагу в сторону и произнес:

— Утром собираем всех. Особо предупреди Дмитриева. Похоже, только он может проверить твою математику. Начинается настоящая работа.

25 ноября 1952 года

… Заглянем в уже знакомую нам строительную бытовку. Только теперь рядом с ней не продуваемый ветром пустырь. Нулевой цикл закончен. Стены институтского городка растут стремительно.

— Петр Иванович! Пожалуйста, не ставьте меня во вторую смену!

— Чего так, Веня?

— Учиться я пошел.

— Да ты ж бросил после восьмилетки!

— А теперь снова начал. Нынче по-другому нельзя.

— Не обувай… меня в лапти, малой, учебный год давно начался! Куда ты пойти мог?

— Теперь — можно! Дома занимаюсь, догоняю тех, кто раньше начал. Потом приду, сдам.

— Ну и учился бы в свободное время, дома, да и сдавал бы по мере возможности.

— Так тоже можно, но погано выйдет с социальной значимостью. Дежурства в больницах и военная подготовка — это по строгому расписанию. Вечерникам, понятно, скидки сделают, но все равно, курс отработать надо полностью.

— Ладно, Веня, пойду тебе навстречу.

… Теперь навестим здание на Софийской набережной. Сразу заходить не будем, сначала полюбуемся бывшей усадьбой Харитоненко снаружи. Эклектики в Москве много, но это — забавный вариант смешения французского с нижегородским, безусловно достойный Вашего внимания.

Полуциркульные арки входной и балконной дверей совершенно не гармонируют с прямоугольными окнами первого этажа. А псевдогреческие фронтоны над окнами второго — просто вгоняют в тоску. Розоватая окраска стен, штукатуренных под пиленый камень, и вычурное ограждение кровли — это уже так, последний штрих.

Синяя гостиная… Это ж надо было удумать эдакий псевдовикторианский стиль! Желто-розовые обои на стенах, камин в форме замковой башни, синевато-красный ковер на полу. Справа от камина — торшер-переросток высотой в человеческий рост с абажуром в тон обоев.

У пылающего камина стоит пара блекло-голубеньких кресел, столик с напитками и легкой закуской.

В креслах уютно устроились двое подтянутых мужчин, совершенно не обращающих внимания на кошмарный интерьер. Сэр Альвари и посланец Тайного Совета сэр Томас. Собеседники обсуждают последние, и как всегда, нерадостные новости.

— А кому еще было озвучивать новые воззрения большевиков на национальный вопрос, как не крупнейшему специалисту по этому вопросу? We must have a big spoon to eat with devil, — рассматривая на просвет бокал с малагой, грустно констатировал Гаскойн. — Только вот этот дьявол опять успел раньше нас…

— Ничего, что бы било по нашим интересам сильнее, придумать просто невозможно. Теперь освященные веками принципы имперской политики становятся неприменимы, — констатировал сидящий в глубокой тени собеседник. — Значит, вы предполагаете, что эта идеологическая зараз способна, как вирус испанки, поразить весь мир?

— Разумеется. Большевики ведут себя крайне последовательно. В качестве первого шага они организовали публикации, посвященные идеологическим вирусам, мемам или ментальной заразе, как они теперь называют наиболее эффективные методы пропаганды.

Анекдоты о дружбе народов, распространяемые службами Её Величества, теперь не работают. Помните стандартную конструкцию: «Дружба народов — это когда все нации, обнявшись, с песнями, идут резать…»?

— Разумеется. Она ведь существует со времен античности. Разве что, меняются названия тех, кто делает заявление, и тех, кого следует резать.

— Правильно. Но что делать, если эта и еще десяток подобных заготовок попали в список типичных ментальных вирусов, опубликованных «Правдой»?!

— Думать не пробовали?! — саркастически осведомился сэр Томас.

— Я теперь о разном думаю… — грустно заметил Гаскойн. — Раньше я считал, что моя основная задача — воплощать в жизнь политику Её Величества, а теперь оказывается, что мне же ее надо и придумать. Это повышение? Или сказанное Вами — не более, чем фигура речи и свидетельство, что Империя в затруднительном положении?

— И то, и другое, милейший сэр Альвари. Совет склонен предоставить Вам большие полномочия. И да, все в затруднении. Вы угадали.

— Сложно не угадать. Такого, насколько я помню, в истории еще не было. После дьявольского первого шага, коммунисты сделали второй. Они заявили, что народы Евразии были сознательно лишены истории, то есть, осмысленного бытия.

— Вы имеете в виду скандалы с археологическими находками?

— Разумеется, дорогой сэр Томас! Сложно верить учебникам, если археологи обнаруживают палеолитическую керамику, египетские мумии оказываются задолго до Колумба пропитаны табаком, а в их тканях — следы кокаина. Камни в основании пирамид и блоки рядом со стеной Плача обработаны так, как нам до сих пор не под силу.

А чего стоит их экспедиция в Пакистан?! Ядерное оружие, примененное за три с половиной тысячелетия до нашей эры — это чудовищно. Но с физиками не поспоришь, экспертиза научно добросовестна. Плутониевый заряд, кобальтовая оболочка. Там ведь с тех пор — пустыня…

— А что по России?

— По России — то же самое, да как бы и не похуже! Тотальная фальсификация истории Руси — факт доказанный. В довесок австрийцы предоставили документы Генштаба о том, как создавалась украинская псевдонация. Разоблачены фокусы с допечатными книгами.

Здесь уверены все — историю предстоит восстанавливать заново. И в довершение бед — лингвисты, отбросив подсказанную Марру бредятину, открыли языковые кластеры.

— Что это значит?

— Всего-навсего то, что у более чем 80 языков Евразии — общий источник происхождения. О поразительном сходстве северных диалектов славян и санскрита здесь не знает только слепоглухонемой. Теперь к санскриту прибавилось еще 79 языков. В том числе, кстати, и наш!

— То есть, сегодняшнее заявление было подготовлено заранее?

— Безусловно! Вне всякого сомнения! Люди уже были готовы услышать то, что им сообщил этот хитрый грузин.

Ученые мужи рвут друг другу бороды, доказывая какое из самоназваний нового-старого народа правильнее — гипербореи, венеды, анты, бореалы. Думаю, что сойдутся на антах.

— Вы уверены?

— Уверен. Анты — это как-то для уха приятнее. Звучит короче. А то, что исходно по материку расселялись бореалы, мало кого волнует. К тому же, что бы ни говорил усатый гений, это все равно будет совершенно новый народ. Потому, назовут как удобнее.

— Это ж надо такое придумать! С ходу идут псу под хвост многовековые труды Отцов…

— Именно так. У всех в сознании, явно или неявно, прописаны хлесткие и злые характеристики для живущих рядом народов. К примеру, французы — галантные и любвеобильные скупердяи. Русские — косорукие пьяницы, страшные в гневе, но добрые и туповатые. Все привыкли к упоминаниям о педантичности немцев, хитрости евреев, жадности хохлов, вороватости румын, гонору поляков, склонности армян к…

— Да понял я, продолжайте!

— Что тут продолжать?! Тут надо думать как пресечь начатое большевиками.

— Да, этот ход с воссозданием народа антов, просто гениален.

— Именно. Старые подводные камни, на которых разбивались империи, обнажены, как при отливе. Вековые счеты между татарином и славянином, жидом и литвином, немцем и русским объявлены несущественными в сравнении с мерзостью, совершенной теми, кто шаг за шагом разделял некогда единый древний народ.

Большевики назвали это дело восстановлением исторической правды и справедливости. Все, что плохо — принесли подлые враги. Все хорошее — разумеется, наше.

Кстати, антами всех скопом они признавать не собираются. Так же, как и впредь признавать факт существования отдельных народов типа украинцев, белорусов, русских, евреев, татар, и прочая, и прочая…

— Однако… — задумчиво протянул сэр Томас. — Это ведь тоже своего рода сегрегация, только в какой-то извращенной форме.

— Именно! Собрать всех, кто считает правильным возродить великий народ и предоставить своей судьбе остальных.

А каким бы вы представили типичного представителя великого народа? Правильно! Сильным, благородным, честным, порядочным — и так далее, по списку достоинств. Хочешь быть антом — соответствуй!

— Пожалуй, по разрушительному потенциалу эта идея превосходит и Библию, и Коран, и бессмертное учение Маркса, — протянул сэр Томас.

— Я начинаю всерьез опасаться за будущее старушки Европы. Что стоит тем же чехам, немцам или венграм объявить себя антами? Даже если это сделает их существенная часть, проблем мы не оберемся!

— Тем более, что все они уже устали закапывать славянские ладьи обратно, — криво улыбнулся Гаскойн. И с той же улыбкой продолжил:

— Альбион тоже под угрозой. Я тут недавно прочитал, кем, оказывается, были рыцари Круглого стола. А правда это или нет, народу уже неважно. Идея-то, признаться, хороша.

Вопрос поставлен так, что народ, уставший от многих обманов, скорее поверит в красивую легенду, чем в косноязычные заявления вконец завравшихся историков, потрясающих кипой подделанной макулатуры.

26 ноября 1952 года

… в/ч 41655

Выездное заседание военного трибунала приговорило бывшего начальника политотдела майора Кучеренко к высшей мере социальной защиты — расстрелу.

Несмотря на поздний час, часть построили на плацу, зачитали приговор. В свете фар, бывшего майора прислонили к неровно оштукатуренной стенке казармы, комендантский взвод дал залп. Тело кинули в кузов, и полуторка, пофыркивая изношенным двигателем, поехала в сторону свалки.

— Не слишком ли жестко? — вполголоса поинтересовался старший лейтенант Чесноков, в который раз поправляя воротник кителя, вдруг ставший тесным.

— А не слишком! — ломая спички в бесплодной попытке прикурить «беломорину», ответил ему капитан Круподеров. Ему тоже было не по себе.

— Если считаешь, что жестко, то ты, Мишка, чего-то недопонял. Этот гад пытался подделать для своего племяша, что при штабе отирается, индекс соцзначимости. Чтобы тот, значит, поскорее в Академию поступил.

Нынче любая сволочь поняла, что для себя и своих соцзначимости надо добиваться любой ценой. Это для старых руководителей — единственный шанс сохранить кресла под задницами и протащить к власти своих. Такого им позволить нельзя.

Потому — пену будут снимать жестко и быстро.

Газеты читай! За последние сутки расстреляли трех бывших секретарей обкомов, десяток районных начальников, шесть директоров заводов. Все как один занялись подделкой социндексов. Сосредоточившись, капитан наконец прикурил, судорожно затянулся и продолжил:

— Что полковник из Аттестационной Комиссии говорил:

«Идея будет работать только тогда, когда даже самых ушлых мошенников от мысли схимичить с соцзначимостью будет бросать в озноб. Когда каждый честный человек будет спокоен: злоупотребления невозможны».

— А кто будет сторожить сторожей?

— А круговая система контроля на что? О ней еще во времена античности знали. Власть, когда требуется, вполне способна обеспечить и контроль, и объективность информации. А уж когда это всем нам надо — сам понимаешь!

Пока тяжеловато идет, но скоро все изменится. Взамен картотек и телетайпных линий заработает Единая Информационная Система…

— Да знаю, — вздохнув, ответил Чесноков. И после паузы добавил:

— Никогда не думал, что буду приветствовать чистки и репрессии. Да и теперь… не приветствую. Скорее, отношусь с пониманием. Жаль конечно, но другого способа очистки общества от зажравшихся и уверенных в своей непогрешимости деятелей просто нет. Место для тех, кто считает служение людям привилегией — надо расчищать.

Но все равно — тяжело и неприятно. У Кучеренко семья была. Двое мальчишек, третьего ждали. Как они теперь?

— Нормальным людям дерьмо разгребать всегда неприятно. И детей, даже чужих, жалко до слез. А куда денешься? Да, у власти будут фанатики, да не обойдется и без перегибов. Только если всего этого не делать, что мы получим взамен? Диктатуру начальствующих мерзавцев и безмолвствующий народ?

***

…Сначала я целый день провел с ребятами, обсуждая возникающую на глазах общую теорию взаимодействий, потом соблазнился возможностью слетать в Москву на лекцию Ольги Лович. И лишь сидя в переполненном зале понял, что наконец адаптировался к обилию чужих эмоций вокруг.

Лекция, прочитанная в Манеже, не просто понравилась. Она приводила события давно прошедших лет в стройную и логичную цепочку, отметая в сторону нагромождения лжи.

Думаю, сказанное скромным доцентом будут долго обсуждать, с выводами — спорить, но логика изложения и красота приводимых аргументов никого не оставила равнодушным — обсуждались события, по праву считающиеся болевыми точками истории страны. С полным основанием подозреваю, что вскорости Ольге Николаевне придется выступать на стадионах — огромный зал не вместил всех желающих ее послушать. В мое время такой популярностью могли похвастаться разве что, звезды эстрады.

Теперь популярны философы, инженеры, землепроходцы, герои войны. Отличие — радует, поскольку никогда не понимал людей, рвавшихся с выпученными глазами на концерты безголосых певичек с именами, больше похожими на собачьи клички.

Мне посчастливилось попасть на лекцию, посвященную так называемому татаро-монгольскому игу.

…- Вы говорите, история необъективна, а историки всегда лгут? — так начала свою лекцию эта удивительная женщина.

— Да, они лгали, поскольку безусловно зависели от властей и навязанной им трактовки событий. Теперь случилось невероятное — сообщество историков и философов получило ранее немыслимый социальный заказ: докопаться до правды.

И тут же выяснилось, что фигу в кармане держали многие. Они копили факты и писали свои версии событий, что называется «в стол».

Теперь им есть, что сказать.

Многие заявляют, что версии, высказываемые мною, необъективны априори, поскольку в течение веков документы подделывались, уничтожались, а датировка событий намеренно искажалось. И приводят в пример потасовку двух школьников на переменке и последующий разбор событий в учительской. Столько версий, столько мнений…

Почему-то скорбные умом считают, что для объективного анализа пригодна только и исключительно объективная информация. Таковой, как известно, в природе не бывает. Затем делается вывод, что, дескать, мы всегда будем выбирать между тем или иным вариантом лжи.

Должна сказать, что это — опаснейшее заблуждение. Фактически, равнозначное призыву махнуть на все рукой, и ничем не интересоваться — все равно ж соврут!

К счастью, человеческий разум давно нашел способы анализа информации и отделения правды от намеренно искаженных фактов. Достаточно лишь правильно анализировать имеющиеся в нашем распоряжении факты и задавать правильные вопросы.

Следователи и криминалисты это великолепно знают. Врать могут многие, но не все и не во всем. Потому преступления все-таки раскрывают.

Более того, методы выделения сигнала из смеси сигнал-шум, прекрасно известны связистам и имеют строгое математическое обоснование. Осталось лишь применить знания из этих, казалось бы, далеких от истории областей к исследованию событий прошлого.

Так как лекция читается для учителей истории, я не буду перегружать ее формальными методами анализа и их математическим обоснованием. Ограничимся всего лишь житейским здравым смыслом.

Сегодня, мы возьмем для анализа тему татаро-монгольского ига, как достаточно значимую для нас. Татаро-монгольским игом объясняют многое случившееся впоследствии, потому важно пронять, а было ли оно вообще.

Злые монголо-татары — неотъемлемая часть исторической мифологии. Выдерни из нее этот фрагмент, и все сооружение посыплется как карточный домик.

Тут же послышалась ехидная реплика из зала:

— А тем, кто о ней защитил диссертации, как быть? Сдавать дипломы и возвращать в кассу надбавки к зарплате?

Зал загудел. Послышались выкрики с упоминанием известных любому школьнику дат. Призывая зал к тишине, Ольга Николаевна подняла вверх изящную узкую ладошку, и, дождавшись, момента, когда гул затих, продолжила:

— Для начала, составим список вопросов, на которые следует ответить. Это будет наиболее разумно. Итак, приступим:

1. Насколько достоверны древние рукописи, на которые ссылаются историки? Есть ли чисто монгольские письменные источники о периоде Ига?

2. Что в области государственного устройства было перенято завоеванными народами у могучих завоевателей?

3. Каким оружием было завоевано полмира? Какова была индустриальная база завоевателей?

4. Если была Великая Монгольская империя, то где созданные ею памятники архитектуры?

5. Долгое пребывание завоевателей на чужой земле неминуемо приводит к лингвистическим, культурным и правовым заимствованиям. Где они?

6. Завоеватель всегда подменяет монетарную систему своей. Право чеканить деньги — это прерогатива победителя. Что нам известно о монгольских деньгах?

7. Что говорят генетики о следах пребывания монголо-татарских войск на Руси? Вопрос-то житейски понятен, солдатские нравы, они в древности и теперь отличались мало.

Веселое оживление в зале.

— Что мы можем сказать по первому вопросу?

Вся древнерусская история строится на единственном источнике — «Повести временных лет», куда какая-то добрая душа не поленилась вклеить (!) хронологическую таблицу.

Большая часть историй о монгольских завоевателях известна по сочинениям Рашид-ад-Дина, Плано Карпини и Гильома Робрука. Ни легендарные завоеватели, ни сами завоеванные о событиях Ига ничего, как ни странно, не писали. Ни песен, ни прозы.

— Кстати, сами монголы узнали об Иге недавно, и очень этому удивлялись. Бывал я там! — последовала реплика из зала.

Лович продолжила:

— Термин «монголо-татарское иго» ввел в оборот некто Христиан Крузе в 1817 году, а до той поры о таком никто и слыхом не слыхивал.

Древние рукописи, на которые принято ссылаться, таковыми не являются. Не существует ни одного исследования, достоверно подтверждающего их достоверность и подлинность. Зато свидетельств противного — более чем достаточно.

И как ни странно, были кучно обнаружены вне пределов нашей державы в середине 19 века. Французский пересказ Рашид-ад-Дина был опубликован в 1836 году. Источник, с которого делался перевод, криминалистам недоступен. Следовательно, мы имеем дело со сказкой.

Историки с умным видом заявляют, что сфальсифицировать огромный массив древних документов попросту невозможно. Отчего же? Перо в руки, и вперед! Реальных документов от виртуальных завоевателей не осталось. Потому и расплодились копии и не доживших до наших дней подлинников. Так фальсификаторы обеспечили «неопровержимость» своих теорий и застраховались от разоблачения.

Переходим к следующему вопросу: что в области государственного устройства было перенято завоеванными народами у могучих завоевателей?

Историки, пожимая плечами, дают обескураживающий ответ: ничего.

Каким оружием было завоевано полмира? Какова была индустриальная база завоевателей?

И вновь историки нас поражают. Ни одному из них не удалось доказать наличие металлургии у монголов.

Русские, осваивая Альай и Забайкалье, не встретили ни одного кочевого народа, владеющего технологиями металлургического производства. Историки, вывертываясь, говорят, что владыки полумира попросту одичали и забыли все и сразу. Вам еще не смешно?!

Индустриальной базы у завоевателей тоже не было. Никакой! Огромные территории были завоеваны трофейным оружием. Реально ли такое? Нет, конечно же нет!

И нет смысла кивать на пару ржавых сабель, висящих на стене музея — никто и никогда не доказал их монгольского происхождения. Да и ржавый металл — негодный аргумент. Нет радиоуглеродного анализа, и монгольская шашка вполне может оказаться на деле японской, утерянной в степи не в 12 веке, а лет двадцать назад.

Ссылки научных работников на особое могущество луков тоже несерьезны — лук не может быть основным оружием ни у пехоты, ни у кавалерии. А вдруг сырость, а у врага арбалет? Что тогда орде делать?

И уж совсем загадка, как конница с луками брали крепости… Думаю, по третьему вопросу тоже все ясно.

Идем далее. Памятников архитектуры тоже нет. Ушедшие в дикость владыки, как стало очевидно после раскопок на Орхоне, в Каракоруме и Селитряном (Сарай-Бату), ничего, напоминающее дворцы, после себя не оставили.

Кстати, пару слов о Сарай-Бату. Нам подсовывают свидетельства Ибн Батутты, который писал: «Город Сарай — один из красивейших городов, достигший чрезвычайной величины, на ровной земле, переполненный людьми, с красивыми базарами и широкими улицами. Однажды мы выехали верхом с одним из старейшин его, намереваясь объехать его кругом и узнать объём его. Жили мы в одном конце его и выехали оттуда утром, а доехали до другого конца его только после полудня. Совершили там молитву полуденную, поели и добрались до нашего жилища не раньше, как при закате. Однажды мы прошли его в ширину, пошли и вернулись через полдня, и все это сплошной ряд домов, где нет ни пустопорожних мест, ни садов».

И тут археология вновь вступает в противоречие с писаной историей. Не нашли в Сарай-Бату ничего, кроме глинобитных сараев!

С другой столицей Орды — Сарай Берке еще интереснее. Историкам пришлось договориться до того, что даже камни после разграбления ее Тамерланом, и то вывезли. Якобы, в направлении Астрахани. Но остается факт — никакой архитектуры, кроме юрты и глинобитного сарая у могучих завоевателей не было.

Идем дальше. Долгое пребывание завоевателей на чужой земле неминуемо приводит к лингвистическим, культурным и правовым заимствованиям. Где они? И опять обескураживающие заявления историков. Нет их, заимствований.

Разве что, в качестве курьеза, можно упомянуть историю с расшифровкой надписи на так называемом Чингизовом камне, первые упоминания о котором восходят к 1818 году. То есть к временам, когда Россию стали убеждать, что иго было.

Опять же вопрос, почему камень «Чингизов»? А так сказали местные, поголовно неграмотные буряты, которые вдруг оказались способны прочитать на бичиг одно слово: «Чингиз-хан».

Старомонгольским не владеет никто, поэтому и переводили, как левая пятка пожелала.

Перевод бурята Донжи Банзарова от 1851 года: «Когда Чингис-хан, после нашествия на народ сартагул (хорезмийцев), возвратился, и люди всех монгольских поколений собрались в Буга-Сучигае, то Исунке (Есунгу) получил в удел триста тридцать пять воинов хондогорских».

Обратите внимание: перевод Шмидта, сделанный раньше, был вовсе не о том. В нем говорилось: «От Чингисхана, когда он, покорив сартагольский народ, воротился и положил конец вражде от прежних времен всех монгольских народов, всем тремстам тридцати пяти воинам в знак изгнания».

В 1927 году некто Клюкин решил вставить свои пять копеек, ради чего и состряпал очередную версию перевода: «Когда Чингис-хан, по возвращении с захвата власти сартагулов, всех нойонов народа монгол поставил на состязание в стрельбе, то Исунке на триста тридцать пять маховых сажен расстояния (прицела) выстрелил из лука».

Вывод: уйгурское письмо на данный момент не смог прочесть никто. Есть нехорошие слухи, что на сем камне быстренько накарябали уйгуроподобную абракадабру в том же 1818 году по чисто конъюнктурным соображениям. Как говорят американцы, бизнес и ничего личного.

Об экономических последствиях ограбления двух третей Евразии историки тихо молчат. А ведь кочевники не могли в таком случае не привезти домой хоть чего-нибудь. Золото, книги, утварь. Но археологи не находят ничего. Так может и не было того ограбления?

Даже фольклор монголов не сохранил никаких, даже фантомных воспоминаний о великом прошлом. Удивительно? И впрямь удивительно! Настолько, что на это обращали внимание все путешественники, встречавшие монголов с 17 века и до сего дня.

Денежной системы Великие Монголы так и не создали. Да и как чеканить монету при отсутствии металлургии? А ведь любое государство именно с этого и начинает, хоть у нас, хоть в Африке. Вспомните, сколько разных валют печаталось в Гражданскую. Но археологи не нашли НИЧЕГО, сколько ни искали. Разве что немного китайских серебряных монет 17 века в Каракоруме. Но даже если бы нашли тысячи монет, это не значило бы ничего. Искать надо именно монетный двор или его следы, а такого уже не найдут точно.

И вообще, потом оказалось, что и Каракорум — никакая не столица, а всего лишь развалины буддийского монастыря Эрдэни-Дзу. Зато как фантазировали: «В этот город с большим количеством каменных зданий и церквей, по свидетельству летописцев, стекалась богатая добыча золотых и серебряных изделий со всего мира, непрерывно шли караваны с богатыми военными трофеями из захваченных монголами городов, доставлялись с захваченных земель лучшие ремесленники для ведения строительных работ в городе».

Ergo: монгольского эмиссионного центра в природе не существовало. Одного этого факта достаточно, чтобы признать: Ига не было.

У несчастных завоевателей даже письменности, и то не было! Это обстоятельство полностью исключает возможность существования могучего государства кочевников.

Ясно же — государство — это аппарат принуждения и бюрократы, учет доходов и сбор налогов. Как тут без письменности? Только не надо вспоминать про уйгучин бичиг (уйгурское письмо) — монголы не уйгуры, их язык относится к тюркским.

Памятники письменности на уйгур бичиг отсутствуют от слова совсем.

И последнее: популяционные генетики находят в Монголии следы пребывания китайцев и русских. На Смоленщине есть следы прошедшей там Великой Армии Наполеона. А вот следов забайкальских кочевников в европейских странах и России — нет!

Странно, если учесть, что на сегодняшний день один только гигант секса Чингиз-хан должен иметь более 10 миллионов прямых потомков. Разумеется, если верить историкам, которые «точно знают», сколько сыновей было у легендарного воителя.

Следует ли предполагать, что Орда состояла сплошь из евнухов и импотентов?

Под гомерический смех зала, Ольга Николаевна закончила:

— Как мы видим, истину относительно событий, имевших место много веков назад, установить все же можно. Даже нужно, уж больно важен вопрос нашей следующей лекции: что прикрыли мифическим игом?

Позволю себе завершить сегодняшнюю лекцию цитатой из Монтеня: «Люди ни во что не верят столь твердо, как в то, о чем они меньше всего знают».

В прошлых лекциях были подробно разобраны легенды о Вавилонии, Египте, Элладе и Риме. Сегодня мы проанализировали тему Ига. Приходится заключить, что грустный галльский скептик — прав.

01 декабря 1952 года

Очередной медосмотр. Воспользовавшись моментом, эскулапы решили меня изучить как можно подробнее. Иначе зачем делать столько дополнительных анализов? Дай им волю, так давно бы разобрали на запчасти, но теперь у них вряд ли получится.

Пожилая медсестра, привычно сжала фалангу моего указательного пальца и отработанным движением воткнула в нее скарификатор. Ее лицо тут же болезненно сморщилось. Похоже, тетя испытала массу острых ощущений. Извините, откат я пока не контролирую.

Но, несмотря на неприятные ощущения, профессионализм взял верх. Выдавив в пробирку капельку крови, медсестра подарила мне удивленно-встревоженный взгляд. В серых глазах метнулась тревога. Да что там тревога — тихая паника! Попросив подождать, она выскочила из процедурного кабинета.

И через пару минут вернулась в сопровождении дежурного врача. От незнакомого доктора веяло усталостью и огорчением. Некоторое время в тесной процедурной царила тишина. Пока ее не взорвала реплика медсестры.

— И он туда же! А если бы этому, этому… практикант какой попался?! — возмущенно произнесла дама в белом халате, взмахнула рукой и удалилась, предоставив врачу возможность разбираться с неожиданно возникшей проблемой.

— Да Юрий Михайлович, одни проблемы с вами — массируя переносицу, констатировал доктор. — И как прикажете вас теперь лечить, если не дай бог что? Говорят, вы частенько во врачебной помощи нуждаетесь…

Опустив глаза в пол, я пробормотал:

— А я что, я ничего…

— Так уж и ничего? И вы ничего, и сестрица ваша ни при чем! Некого Мещерского вы вообще никогда не знали, а такие фамилии, как Карранса и Чугунов, так и слушать не приходилось? — саркастически осведомился врач.

— Да в чем дело-то?!

— А в том, молодой человек, что с вашей командой персонал работать наотрез отказался. А теперь и с Вами не хотят!

Как, спрашивается, сестрице вашей укол поставить, если в самый ответственный момент проводящий манипуляцию вдруг остро ощущает в верхнем наружном квадранте gluteus maximus иглу?! Вы эти шутки прекращайте, тут и до беды недалеко!

— Я не нарочно, доктор…

— Все вы не нарочно! Впрочем, с этим потом. Вас, Юрий Михайлович, гость из Питера дожидается. Давно уже ждет, так что, пойдемте.

В кабинете главного врача пахло хорошим трубочным табаком и кофе. На столе булькал походный серебряный кофейник, подогреваемый спиртовкой, стояли бутылка коньяка и вазочка со сладостями.

А за столом уютно и как-то совершенно по-хозяйски устроился мужчина, выглядевший как типичный профессор дореволюционных времен. Типаж был выдержан настолько безукоризненно, что в иных обстоятельствах я принял бы его за проходимца. Высокий лоб, породистое худое лицо, зачесанные назад волосы, отливающие серебром, седая мушкетерская бородка клинышком, залихватски закрученные вверх ухоженные усы. И полнейшая ментальная непроницаемость. Вместо нормальной человеческой ауры я видел лишь разноцветные рваные фрагменты.

Ничего подобного ни один живой человек иметь не мог.

По спине поползла струйка холодного пота. Сидящая за столом сущность самодовольно оскалилась. Была бы шерсть — ощетинился бы! Время стало тягучим и медленным, как патока.

Растягивая губы в ответной улыбке, я прихватил из воздуха пару шариков. Воздух ощутимо похолодел. Счас будет сюрприз! Всем хватит! Не все же на елках тренироваться.

— Вот оно, значит как, Юрий Михайлович… — произнесло сидящее за столом существо, и успокаивающе подняло руки, развернув их ладонями от себя в древнем жесте умиротворения.

— И ради всего святого, не надо совершать непоправимого! А то я так понял, вы уже научились работать с кластерными образованиями, а это очень, очень опасно… Что до привидевшегося, так это всего лишь технический фокус.

«Профессор», стараясь двигаться очень плавно, медленно и осторожно, переключил тумблер на небольшой эбонитовой коробочке, скрытой за вазочкой со сладостями.

Двигался он, как под прицелом. Впрочем, оно недалеко от истины. Ни одна пуля не способна так уродовать живое, как милые, ласковые, разноцветные пушистые шарики, мирно греющиеся у меня на ладони. В отличие от пуль, они никогда не пролетают мимо цели. Их надо всего лишь попросить. Можно даже в руки не брать — они способны атаковать прямо из воздуха. В руки — это я так, по привычке.

— Последний штрих, — сказал мой визави, и вытянул из волос некое подобие длинной металлической расчески.

— Левушка делал! — гордо провозгласил он. И, уже более спокойным голосом продолжил:

— Позвольте представиться, профессор Военно-медицинской академии Красной Армии, Вельяминов Илья Николаевич.

— Шуточки у Вас, Илья Николаевич! — ответил я, обессилено присаживаясь на стул.

После отключения неизвестного прибора от сети, мой собеседник моментально восстановил нормальную человеческую ауру. Оказалось, что он — никакая не нежить. Просто пожилой человек, обмотанный под одеждой металлической сеткой. Полный набор приличествующих возрасту болячек. Здорово задерган, устал, явно на что-то рассчитывает, но корыстных интересов не просматривается. Скорее неуемное, просто какое-то детское любопытство.

— А сеточки металлические вам в белье зачем? — осведомился я.

— Так это неотъемлемая часть экранирующего контура. Теменную область закрываем вот такой гребеночкой, и она почти незаметна. Волосы я зачесываю назад, так что маскировка полной получается. А чакры на теле — сеточкой. Получается обыкновенный распределенный излучатель, маскирующий характерные для человека биополя. Давно придумано, с успехом применялось. Знаете, с каким контингентом дело приходилось иметь?

— И представления не имею!

— Радуйтесь! Такой иной раз prestidigitateur попадется, что хоть стой, хоть падай. А с оборудованием, люди чувствующие сразу теряются, и разговор складывается легче. Ну и что греха таить, заодно посмотрел, насколько серьезно то, что о вас, молодой человек, рассказывают.

Вы не будете возражать, если я буду к Вам обращаться именно так?

— Не буду.

— Вот и прекрасно! Мне, видя перед собой мальчика, это чисто психологически комфортнее.

— Так вы тоже видите сеть и кластеры?

— К величайшему сожалению, мне не дано. Есть, знаете ли, опыт общения, так что, чего опасаться — знаю памятью паленой шкуры. Soit dit en passant, je vous remercie sincèrement!

— Да, не стоит.

— И тем не менее, только благодаря Вашему появлению, Георгий Максимилианович обо мне вспомнил и вытянул из замечательной в своем роде дыры — поселка Могочи.

— Как же, помню: «Бог создал Сочи, а черт — Могочи. И впридачу — Магдагачи!»

— Не все так плохо, Юрий Михайлович. Люди там уважительные. Как-никак, единственный доктор в радиусе семидесяти пяти верст. Лето жаркое, неплохая охота. Масса свободного времени, китайский выучил. А что, случалось бывать?

— Когда-то довелось съездить в Свободный и Белогорск. Могочи совсем рядом. По местным меркам — рукой подать.

— В общем, вышло так, что благодаря Вам я вновь восстановлен в прежнем своем статусе. Более того, вашу группу измененных теперь ласково величают «метаморфами» и по этой теме работает множество специалистов. А я эту работу, так сказать, возглавляю… Жаль, Глебушка до сего дня не дожил. Вот он бы порадовался! Очень, знаете ли, беспокоятся ответственные товарищи. Что делать, да как быть — они даже не догадываются, вот и просят советов у старика…

Илья Николаевич отхлебнул успевший остыть кофе, скривился, и поставил чашечку на стол.

— Столько бесплодных усилий, бестолковой беготни со стрельбой, экспедиций в забытые богом места, смертей. А разгадка — вот она, напротив сидит.

— Я все-таки не понимаю, о чем вы говорите, Илья Николаевич.

— Я говорю о том, что мы по большей части убеждались в давно известных вещах. Зачем, скажите мне, было исследовать тысячи и тысячи детей, чтобы убедиться в реальности реинкарнации?

— Интересно, много ли вы изучили случаев переселения душ.

— Порядка десяти тысяч. Немцы из «Наследия» — значительно больше. Только Отто опрашивал в день по пятьдесят — шестьдесят человек. И продолжалось это не год и не два.

— Что за Отто.

— Да был у меня там знакомый, Отто Хут. Впрочем, Вы его все равно не знаете, а мне встречаться с ним приходилось. При различных, замечу, обстоятельствах.

Продолжу: сколько случаев перерождения обнаружили американцы, французы и англичане, доподлинно неизвестно. Думаю, что и у них цифры того же порядка.

Дело в том, что дети в возрасте от двух до пяти лет зачастую неплохо помнят свои прошлые жизни, если таковые у них были. По фотографиям, иногда даже удается достоверно установить, как звали прошлого носителя разума. Малыши озвучивали детали своих прошлых биографий с такими подробностями, что сомнениям просто не оставалось места. Потом, разумеется, ненужная память помаленьку вытесняется. Годам к шести — семи от нее и следа не остается.

Это, так сказать, рутина. Перерождения в диапазоне жизни одного поколения. А вот ваш случай — это нечто удивительное. В моей практике, пожалуй, всего лишь второй.

— А первый?

— Дмитриев. Да вы его знаете… Я вот в чем уверен, Юрий Михайлович: там, в будущем, стало настолько abominablement, что у мироздания сработали защитные механизмы.

— А не могли бы Вы пояснить последнюю фразу чуть подробнее?

— Разумеется. Вы уже, наверное, догадались, что бог — это всего лишь результат взаимодействия огромного количества человеческих сознаний. То, что люди называют Богом, состоит из них самих.

— Да. И сам понял, и многое читал. «Общественное бессознательное», и так далее…

— Бессознательное, говорите… Да нет, батенька, очень даже сознательное. Порождение миллионов душ, по определению, создает высокоуровневую систему. Так что, о бессознательном говорить не приходится. То, что обыватель не слышит шепот, доносящийся свыше, еще ничего не значит. Есть несчастные, лишенные слуха. Стоит ли по этому поводу говорить, что человечество глухо?!

— К чему вы говорите очевидные вещи?

— А к тому, что я понял: бывают моменты, когда алчность, глупость, жестокость, скопившиеся в мире, вопиют к небесам.

И Бог, наш, человеческий Бог, созданный нами же из наших же душ, начинает действовать, не считаясь с придуманными человеком законами природы и общества.

Вот, собственно, и разгадка вашего появления, вашей сверхъестественной удачливости, дара убеждения и прочих качеств.

— Начинаю догадываться, почему Вас закатали в Могочи. Глебушка — это Бокий, а Левушка — это, по всей видимости, Термен. Его подслушивающие резонаторы, да и терменвокс — гениальны, только я не мог предположить, что он и сверхчувственным восприятием занимался.

— А куда ему было деваться, молодой человек? Мы его очень убедительно попросили помочь. И он помог! Правду говорят, талантливый человек обыкновенно талантлив во многом.

Впрочем, затронутый нами сейчас вопрос к моему делу никак не относится.

— Хорошо, а какое у Вас ко мне, собственно, дело?

— Есть некий документ, привезенный из Алеппо еще в 1933 году. Расшифровать его мы не смогли, но, подозреваю, что он предназначен Вам.

— Почему вы так решили?

— Есть, знаете ли, основания. Легенды гласят, что автор писал для «идущего сквозь время».

— И кто автор?

— Версий много, слишком много. Представляется наиболее вероятным, что это был Учитель Хаккам. Датировка — вскоре после Иудейской войны и разрушения Храма. Да вы посмотрите текст, если это для вас, то прочтете. Подлинник я, разумеется, привезти не смог, а вот на кальку все перерисовал в меру способностей.

— Что ж, давайте посмотрим — ответил я и взял в руки сухо шуршащий, чуть желтоватый листок полупрозрачной бумаги.

Долго разглядывать копию, тщательно выполненную Ильей Николаевичем, не пришлось.

Интересно, чтобы почувствовали Вы, неожиданно получив письмо от старого, но давно утраченного друга? А ведь учитель — больше чем друг! И наверное, только он бы додумался писать на иврите финикийским квазиалфавитным письмом.

Хотя нет, такие же фокусы откалывал Раши, писавший свои комментарии арабскими буквами.

Не стоит описывать охватившие меня чувства, уж больно они были противоречивы. Радость и удивление, горечь и тоска — и все это одновременно. Закрыв глаза, я вспоминал…

— Сосредоточьтесь, Юрий Михайлович! Если моя интуиция не обманывает, это очень важно! Oui, revenir à la raison!

Нет, ну каков интеллигент, а? Настоящий полковник, тьфу — профессор! Вместо мата — уговоры по-французски!

Ладно, если просят, сосредоточусь. Небольшое усилие, и графемы складываются в понятный текст:

שלום, סטודנט! אתה יכול עדיין שבאת, להציל את עצמם. אני חושב שיש לך גוף חדש ואת עיניו של הזקן. אני יודע שזה זמן השלים…

Чтобы вспомнить, люди поступают по-разному. Южноамериканские индейцы, например, носили на поясе десяток-другой пузырьков с резко пахнущими веществами. Кто-то привозит из странствий сувениры, кто-то хранит милые безделушки, оставшиеся от дорогих и близких. Кому-то хватает и пылинки на карманном ноже. Это — якоря нашей памяти.

Мне, чтобы активировать воспоминания, хватило листочка кальки.

Учителя редко называли учителем, рабби. Чаще в спину ему летело совсем другое слово: שט, сет, или סט, сет, что значит отступник.

Особенно после памятной многим дискуссии в Алеппо. Что, собственно, мы вспоминаем в первую очередь? Правильно, именно то, что послужило поводом испытать сильные эмоции. Человек может не помнить почти ничего о действительно значимых событиях, путаться в датах пережитых войн и революций, но бережно пронесет через годы воспоминание о распахнутых навстречу глазах любимой, гвоздике, вылезшем в ботинке на защите диплома или старшине, нагло зажавшем положенное.

Я не исключение. День, когда Хаккама перестали называть учителем, был длинным, богатым на эмоции, а потому запомнился хорошо.

Яростный спор о путях провидения продолжался с раннего утра до поры, когда звезды стали бледнеть, а факелы почти прогорели. Закончилось все… закономерно.

Сика, выбитая мною из рук почтенного Амара, со звоном прыгает по выщербленным плитам перистилия. По спине учителя течет черная в свете факела, кровь.

— Вы! — и тяжкое навершие посоха вбивает гнилые зубы фарисея в плюющийся мерзкими словами рот.

Воинственно выставив вперед подранную клочковатую бороду, Отступник Хаккам, учитель и друг, идет на прорыв. Да, самое время!

— Должны! — и окованный медью конец на обратном ходе клюет оппонента в солнечное сплетение.

— Понять! — посох перехвачен двумя руками. Коротко крутанувшись в гудящем, вязком воздухе, навершие бьет в голову очередного спорщика.

И поделом! Не стоит увеличивать значимость своих тезисов при помощи длинного кривого клинка. Даже если он выкован из драгоценного дамаска.

— Бог! — мой маленький керамбит полосует неосторожно подставленное предплечье.

— Кроме наших! — вновь гудит в воздухе посох учителя.

— Рук! — крутнувшись на месте, я до костей прорезаю запястья очередного любителя бить в спину.

— Не имеет! — сухой звук встретившегося с медью черепа, завершает дискуссию. Теперь нас будут просто убивать.

И убили бы, если бы не городская стража, вышвырнувшая внезапно спятивших книжников за ворота. Не вдаваясь в личности, тонкости и нюансы. Всех и сразу. Но в разных местах. До сих пор им благодарен.

… - Юрий Михайлович!

— Да. Слушаю, — безразлично бормочу в ответ.

— Вот, кофейку попейте.

Обжигаясь, беру в руки небольшую чашечку, источающую невыразимый словами аромат хорошего йеменского кофе с капелькой явно не ординарного коньяка. Отхлебываю пару глотков. Понемногу прихожу в себя.

— Не могли бы Вы составить перевод? — с надеждой и интересом осведомляется Илья Николаевич.

— Мог бы… Но не стану — это действительно только мне. Личное, — резко отвечаю я.

— Ну, коли личное, то вопросов более у меня нет. Разве что, один: почему именно Вы?

— Потому как Семецкий! — демонстрирую свои 26 молочных зубов. Включая и тот, что начал шататься и вот-вот выпадет.

— ?

— Дело в том, дражайший Илья Николаевич, что некие ухари от литературы объявили, что человека с фамилией Семецкий, именем Юрий и отчеством Михайлович на просторах бывшего СССР не существует.

И на этом основании начали меня вставлять в разные фантастические книги. Была даже серия, в которой меня убивали каждый день и разными способами, иногда — совсем экзотическими. Согласно этой писанине, о каждой моей смерти людям, находившимся в тот момент неподалеку, приходили на коммуникатор сообщения, в которых излагались обстоятельства моей очередной гибели.

— А что такое коммуникатор?

— Для простоты скажу, что это устройство позволяет получать текстовые сообщения. Такие вещи существовали реально.

— Понятно.

— Так вот, на самом-то деле я существовал! Жил, работал, детей растил, внуков нянчил. Надо полагать, старуха Клио решила в очередной раз саркастически ухмыльнуться. И к моменту перехода я был поставлен жизненными обстоятельствами в практически безвыходное положение.

Хлопая дверью, я ни на что не рассчитывал. Как видите, напрасно. Вот, сижу, наслаждаюсь вашим шикарным кофе. И теряюсь в догадках, я ли был тем, кому писал Сет Хаккам, или мне была подарена личность этого парня. А может, он действительно был моим предком? Темно все как-то.

— Не мучайтесь. Знания и воспоминания реальны. Даже если это дар, они все одно — Ваши.

Писавшие о Вас как о вымышленной фигуре, действительно сформировали новую реальность. Им же кто-то да поверил, не правда ли?

— Наверное, поверил.

— Вот вам и лишний камушек в коллективное сознательное.

— Камушек, песчинка, дуновение ветра, в итоге лавина, и вот я здесь. А ведь как спокойно и хорошо я жил до определенного момента! Никаких тебе реинкарнаций!

Хотя… Да пожалуй… Одного несчастного, кричавшего о вселении в него чьей-то души я припомнить все же могу.

— В Городе просто не могло не быть сумасшедшего, вообразившего себя Наполеоном или Марксом.

— Ну таких я не знал, они тихо лечились где-то там. Известных, патентованных шутов у нас два. Ося «Паровоз», грезящий искровыми передатчиками для всех, и бегающий за пару копеек с членом наперевес от Привоза до Екатерининской. И несчастный бездомный Мотя, вообразивший себя бароном Августом фон Эшевальдом.

А вообще-то, Илья Николаевич, — произнес я внезапно севшим, хриплым голосом. — Как по мне, так лучше было к чертям в ад, чем сюда. Я же вижу! И это — проклятие. Вы представить не можете, сколько вокруг мерзости, грязных мыслей, гнилых душ.

Попробуйте влезть в мою шкуру, и вы проклянете день и час, когда обрели способность видеть мир таким, каков он есть!

— Тогда не могу не задать вопрос. Молодой человек, вы догадываетесь, что ваша деятельность вызывает серьезные опасения? Только вот, пока серьезные люди не определились, что с Вами делать.

Все, что Вам удалось осуществить, произошло лишь потому, что никто не успел опомниться и вычислить источник возмущений. Но, как вы сами понимаете, умных людей у нас более чем достаточно, а после того, что вы уже сотворили…

И вот еще что: сe n'est pas bon, подменять базовые характеристики личностей, с вами соприкасающихся. Чревато, знаете ли. Меня охватывает ужас от одной только мысли, что вот так, легко и просто можно стереть с лица Земли что личность, что народ, и заменить его чем-то иным, искусственным, не имеющим истории развития. Неужто по-другому — никак?!

Я ответил ему цитатой.

— Говорилось: «Оставь нас и дай нам идти своей дорогой». И был ответ: «сердце мое полно жалости, я не могу этого сделать». Такие дела, профессор.

— Je veux vous inviter… к себе, в Питер. Вы же понимаете…

— Понимаю.

— Едем немедленно.

Часом позже.

— Вера! Как тебе не стыдно! Тебе не говорили, что подслушивать нехорошо?! А в ментальном пространстве, так и неприлично!

— Ни капельки, братик! Я с детства знаю — тебя только оставь без присмотра, потом убирать замучаешься. И что из того, что ты вырос? Как был разгильдяем, так им и остался. Даже не удосужился заметить, что за тобой присматривали! Так я им магнитофон сожгла — здесь им не тут!

— Гулять с щенком будешь?

— И гулять, и кормить — куда же я денусь… Только возвращайся скорее, мы ждать будем.

— Обещаю!

— Салон-вагон? — удивленно протянул я, войдя вслед за Ильей Николаевичем в правую дверь внешне ничем не примечательного вагона. — Да кто ж вы такой, на самом-то деле, а?

— Не берите в голову лишнего, Юрий Михайлович, — отмахнулся Вельяминов. — Вагон перегоняют в Ленинград, а то, что мы в нем едем, всего лишь дружеская любезность хорошего человека.

Профессор явно лукавил. Судя по подобострастно выпученным глазам одетого в новую, с иголочки униформу проводника, все было намного интереснее.

Неопределенно махнув в воздухе тонкими пальцами аристократа, Илья Николаевич распорядился:

— Тимофей, голубчик, сообрази нам чего-нибудь… эдакого. А то у молодого человека маковой росинки во рту с утра не было.

— Будет исполнено, — произнес наш проводник, после чего скрылся в недрах вагона. Он так напрягался, изображая усердие, что приобрел несомненное сходство с сосредоточенно гадящим котом. Терпеть не могу лакеев по жизни!

— Пока не принесли ужин, мне надо немного поработать, — сказал я своему спутнику.

— Да ради бога! Вот, располагайтесь. Как видите, письменные принадлежности в зажимах. Чувствуйте себя как дома, Юрий Михайлович.

— Ну, дом у меня нескоро будет — пробурчал я, вытаскивая из зажима лист бумаги.

Минут через пятнадцать, Илья Николаевич, глядя на бесконечные столбцы цифр и знаков, соединяемых тонкими, толстыми, прерывистыми линиями и стрелками, не утерпел и поинтересовался:

— Стесняюсь спросить, но что это?

— Расшифровка того самого послания, что вы так тщательно перерисовали на кальку.

— Так Вы же его еще в больнице прочитали?!

— Да нет, Илья Николаевич, то был первый слой понимания.

— А подробнее нельзя?

— Если интересно, можно и подробнее. Серьезные вещи пишутся обыкновенно в пять уровней.

— Почему именно в пять?

— Дань традиции. Не более того. При желании, можно и в семь, и в «n+1». Однако, традиционно выделяется именно пять уровней понимания текста.

— Мне известно лишь четыре, — задумчиво произнес профессор. — Пшат, то есть уровень прямого понимания, ремез — аллегорическое осмысление, драш — толкование с совмещением логических и софистических построений и сод — тайный, мистический смысл.

— С Вами приятно разговаривать, профессор! Добавьте к перечисленному пятый, אמת, и все станет на свои места. Буквальный перевод звучит как «истина», однако, это скорее синтез всего существенного, извлеченного внимательным читателем на каждом из уровней. Без пятого, последнего звена, все предпринятые ранее усилия пропадают втуне.

— Да, это понятно, — задумчиво пробормотал мой визави. — Как же я раньше не предположил такой возможности?!

— Ваш покорный слуга ничем не лучше. — заметил я. — Привык тут, понимаешь, существовать в окружении плоских, как ленточные черви, текстов, и расслабился.

Хаккам не имел привычки зря переводить пергамент! У него все, что он хотел сказать, всегда паковалось плотнее, чем вьюк у бедуина!

— Ну, раз так, не буду Вам мешать.

Карандаш легко скользил по бумаге. Цифры, знаки, линии выстраивали законченный в своем совершенстве узор.

Илья Николаевич без видимого смысла рисовал в блокноте абстрактные фигуры. Тимофей, старая казаться бесплотным духом, споро накрывал на стол. Одышливо выдыхая пропахший махоркой воздух, он расставлял на свободных местах тарелки, судочки, вазочки, рюмки и графинчики.

Судя по обилию спиртного, о детской диетологии представления у него были своеобразные. Никакой Гаргантюа, даже с помощью пары вокзальных грузчиков, не справился бы с той батареей спиртного, которая уже выстроилась на столе, и за неделю.

Проводник занудливо суетился у стола, норовя, если не услышать хоть что-то, так заглянуть из-за моего плеча в записи. Не выдержав, я выдал:

— Тимофей, если ты такой любопытный, подслушивай под дверью или смотри в дырочку, а не воняй тут свой махрой. Утомил уже!

— Да-да, голубчик, — поддержал меня Илья Николаевич. — Иди себе. Мы тебя потом позовем.

После того, как за проводником закрылась дверь, вагон слегка дернуло и поволокло. Поезд набрал ход, с каждым ударом колеса по стыкам, приближая нас к Ленинграду. В салоне царило молчание. Мы даже не притронулись к изобилию, расставленному на столе.

Закончив, я встал, подошел к окну, и долго смотрел на уносящиеся назад серой лентой перелески, слегка припорошенные снегом. На мокрые хлопья, тающие на стекле, на тяжелое, сизое от снеговых туч небо, нависшее над нами.

— Вам нехорошо, Юра?

— Да нет, Илья Николаевич, со мною все нормально. Просто чувствую себя как тот страус, думавший спрятать голову в песок и нечаянно заглянувший в катакомбы.

Собеседник коротко хохотнул.

— Да, я слышал этот прелестный анекдот про ваш городской зоопарк еще до исторического материализма, как модно нынче выражаться. И все-таки, не стоит так расстраиваться! Давайте хотя бы пообедаем!

После того, как проводник собрал со стола, я заметил:

— А ведь Вы были правы, профессор. Частично, мои нынешние способности возникли и оттого, что писавшие о многочисленных смертях организовали достаточно длинную цепь перерождений, фактически, загнав в подсознание тысяч людей сказку о ежедневно возрождающемся и умирающем Семецком. Учитель предполагал, что письмо будет получено много позже…

— Ну да, общественное Сознательное таких терминов, как «понарошку», не воспринимает. А если цепочка перерождений очень, очень длинная, и в промежутках Вы нагрешить просто не успевали, то… Я так понял, что у Вас открылись новые возможности?

— Пожалуй, — криво усмехнулся я, из чистого озорства заставляя стакан с подстаканником растечься бесформенной лужицей стекла и металла. Заплясали робкие язычки пламени. Пахнуло паленой тканью. Илья Николаевич, беззвучно шевеля губами что-то нецензурное, проворно вылил на стол графин воды.

— Теперь главное — ими не воспользоваться!

Салон заволокло паром. Тут же прибежал встревоженный Тимофей. С его помощью мы быстренько навели в салоне порядок, убрали немилосердно воняющую скатерть и выкинули в мусор черную спекшуюся массу, только что бывшую хрустальным стаканом, оправленным в витое серебро.

Захлопывая окно, я обратился к проводнику:

— Будешь подслушивать — спалю.

Тимофей внимательно посмотрел на впечатляющих размеров горелое пятно, и дематериализовался, не произнеся ни слова.

Илья Николаевич долго смотрел на меня, закусив губу, а потом произнес:

— Единственное, что мне осталось сделать, это доставить вас к выбранному Вами вокзалу. Какой предпочитаете, Юрий Михайлович?

— Пожалуй, Финляндский.

— Хорошо, я распоряжусь.

И мы разошлись по купе.

Письмо от Сета Хаккама было не только якорем, активизировавшим память, оно оказалось своего рода спусковым крючком. Добравшись до пятого смыслового слоя, я запустил процесс трансформации, уже непонятно какой по счету.

Было ли больно? Пожалуй, да. Очень и еще немного сверх того, что можно пережить, оставаясь в сознании. Под утро я очнулся, посмотрел на пятна крови, запекшиеся в волосах, на постельном белье и подушке, после чего пошел умываться. Завершив утренний туалет, вышел в салон.

За кофе, попросил Илью Николаевича на всякий случай принести аптечку и, желательно, иголку с ниткой. Ни слова не говоря, он вышел и вернулся с объемистой брезентовой сумкой защитного цвета.

Взяв на кухне поварской нож, я нанес длинный и глубокий разрез на предплечье. Ткани, уступая остро отточенному куску металла, послушно разошлись. Но вот крови не было. Совсем. Рана вспыхнула серебром и затянулась.

Сидящий напротив рафинированный, бог весть в каком поколении интеллигент, забыл французский, на одном дыхании выдал Малый Петровский Загиб и восхищенно закончил:

— Эль-Ихор?!

— Да что хотите, но это только со стороны смотреть интересно!

02 декабря 1952 года

Вокруг комплекса зданий, сложенных в 1890 году из красного кирпича производства артели братьев Стрелиных, стояло усиленное, тройное кольцо оцепления.

Движение по Арсенальной набережной было перекрыто.

В кабинете бывшего начальника знаменитых на всю страну «Крестов», вдруг ставшим тесным, работала спешно собранная комиссия. Представители партийных, советских органов, милиции и госбезопасности скрупулезно протоколировали картину происшедшего, оставив все попытки понять, что послужило причиной драмы.

Сам начальник ни участвовать в работе комиссии, ни отвечать на ее вопросы не мог. Он лежал в переполненном тюремном морге, намертво зажав в окостеневшей ладони осколок граненого стакана, и улыбался миру широкой рваной раной, опоясывающей горло. На его лице навсегда застыла причудливая смесь страдания и надежды.

Из непрерывно поступающих докладов вырисовывалась достаточно странная картина. Событие случилось вскоре после полудня. Оставшиеся в живых вспомнили, сначала все как будто впали в странное оцепенение. Некоторые слышали Голос, но никто не помнил слов.

Неожиданно для всех, в больничке сами по себе исцелились безнадежные. Затем, сначала заключенные, а потом и персонал, впали в глубокую задумчивость. Через недолгое время, многие из них твердо решили лишить себя жизни, что и было проделано с переменным успехом тем, что оказывалось под рукой.

В ход было пущено табельное оружие, осколки стекла, ножи, бритвенные лезвия, ложки, карандаши. Особо одаренные умудрялись применять каустическую соду, бензин, снотворное.

Те, кого впоследствии удалось спасти, и кто мог говорить, слабым голосом материли эскулапов, но на вопросы отвечать не отказывались. Заключенный Попков так вообще заявил:

— Зря это вы, ребята. Все одно, руки на себя наложу.

— Почему?!

— Не смогу я жить, граждане. Я со вчера чувствую, как она умирала. Она же любила меня, а я… Каждый ее миг, каждую секундочку чувствую! Я зверем был, она долго умирала… Доктор, у тебя ж скальпель есть! Резани меня, а? Ну сделай милость…

Выжившие после пережитого ужаса тюремщики, тряслись от страха и охотно признавались в мелких прегрешениях, таких, как воровство из продуктовых передач, побои и издевательства.

При более детальном опросе, все выжившие, как один, начинали нести форменную чушь. Получалось, что они вновь и вновь переживают страдания, принесенные ими людям, как свои.

И все, тоже как один, просили смерти. Делайте что угодно, граждане, но прекратите ЭТО!

У молоденького сержанта не выдержали нервы. Благо сумели вовремя скрутить. А то упокоил бы кого парень из жалости, и сам бы пошел по этапу.

Члены комиссии обоснованно предполагали применение каких-то неизвестных боевых психотропных веществ.

Несмотря на наличие партбилетов, многие украдкой крестились, шепча:

— Есть Господь, однако, есть! Вон оно все как поворачивается…

Камеры были открыты настежь. Но никто не бежал. И никто не мешал бывшему бухгалтеру Канцелевичу неприкаянно бродить по территории, распевая нечто непонятное и заунывное, будто посвист пурги над снежной пустошью.

ОКБ — 172, расположенное на территории тюремного замка, совершенно не пострадало. Более того, в шарашке даже не заметили ничего странного, кроме двухчасовой задержки обеда.

Видимо, у содержащихся там конструкторов, скелетов в шкафах не оказалось. В отличии от ответственных товарищей, которые, знакомясь с ситуацией подробнее, начинали зябко ежиться.

Члены комиссии отчетливо понимали что все, запачканные тяжкими, непрощаемыми грехами, уже либо в мире ином, либо на его пороге. И то, лишь в том случае, если поторопились или выбрали неправильный способ самоубийства.

Как ни бились, как ни старались, причины происшедшего выявить не удалось. Последняя надежда на химиков, и та не оправдалась. Лучшие специалисты, привлеченные в помощь из Университета и НИИ Оргсинтеза, наличие психотропных, отравляющих, наркотических вещества в воздухе, воде, продуктах, категорически отрицали.

Оставалась лишь чистая метафизика. Отдельные безответственные личности распространяли слух, что, дескать странность была: в толпе женщин, ожидавших вестей под стенами, долго стоял мальчишка. Стоял, не смешиваясь с толпой, смотрел куда-то вдаль, шевелил губами, будто говорил с кем-то. А потом — повернулся и ушел.

Ни примет, ни роста. Как зовут — неизвестно. Да и был ли мальчик?

Страшно, граждане — товарищи, страшно…

… Поздним вечером следующего дня я со вкусом ел чебуреки в зале ожидания Казанского вокзала. Ныли плечи, болела голова, тело было залито по самое горло тяжелой, будто свинец, усталостью. Позади оставались старая Таганская тюрьма, Бутырка, Лефортово — как было пройти мимо?

Рядом, трое слегка выпивших мужичков, сидя на узлах и чемоданах, душевно пели бессмертное:

«Пьем за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, пьем за то, чтоб не осталось лагерей!».

Патрули и милиция старательно обходили нас по дуге большого круга.

5 декабря 1952 года

Воронеж, Проспект Революции, «красный» корпус Университета.

Двое преподавателей неспешно идут через примыкающий к университетскому зданию сквер, между запорошенными легким снежком молодыми деревцами.

— Да нет, Василий Николаевич, значение доклада Вельяминова можно скорее недооценить, чем переоценить. Более того, с полученными нами, биологами, данными предстоит всерьез разбираться и юристам, и политикам, и историкам.

— Да что же вы там такого обсуждали, что мне пришлось ждать тебя час сверх оговоренного?

— Да хорошо, что только час… И то насилу выбрался. Народ-то еще спорит.

— И у каждого, я так полагаю свое суждение.

— Да нет, как раз наоборот, последствия обсуждают. Давай, я тебе вкратце, без лишних сложностей поясню, что произошло.

— Давай.

— Тогда слушай. Во-первых, выяснилось, куда это месяц назад пропал наш корифей-агробиолог Трофим Денисович.

— И куда же?

— Как нам сегодня сообщили, Лысенко умер в Бутырской тюрьме.

— Слышал. Там вообще что-то странное было. Но за что Лысенко-то?

— По обвинению в заведомо ложном доносе. Много народа из-за этого скота пострадало. Так что, поделом.

— Ты к сути давай. Что за Вельяминов, что за доклад?!

— Вельяминов профессорствует в Ленинградской военно-медицинской академии.

— Давно?

— Как сказать. Можно считать, что с 1923 года, а можно, что недолго. Восстановили его недавно. О его научных работах я до сего дня ничего не слышал, разве что слухи о его экспедициях с покойным Бокием и его ребятами, которые по всему миру искали разную мистическую чушь. Сам знаешь, сколько биологов они задействовали себе в помощь.

А доклад он позавчера читал в Ленинградском институте усовершенствования врачей, причем посвящен он был сугубо биологическим вопросам, а именно генетике.

— Так её ж сильно не одобряют, чтоб не сказать большего.

— А что сейчас можно понять? Вчера-так, сегодня — эдак. Хорошо, политику с наукой мешать перестали.

— Так что он поведал миру, ваш Вельяминов?!

— О работах Серебровского, Тимофеева-Ресовского, Кольцова ты чего-нибудь знаешь?

— Это важно?

— Предельно. Кольцов предсказал матричный механизм репродуцирования генов и синтеза белков еще в 1928 году. А немцы в 1933, на основании его работ умудрились создать модель дезоксирибонуклеиновой кислоты в виде двойной спирали. Потом они позаимствовали у Дубинина его генетико-автоматические процессы и вуаля! — родилась популяционная генетика. Примерно теми же вопросами занимался Холдейн в Великобритании, Райт в США и Малеко во Франции.

У нас наиболее интересные результаты получил Вавилов. Что с ним произошло, знаешь. Так вот, дело в том, что он пришел к выводам, тождественным тем, что сделами немцы.

Применив белковый электрофорез для изучения полиморфизма популяций, он пришел к концепции нейтральной эволюции, понятиям гаплотипа и гаплогруппы.

— Как эволюция может быть нейтральной?!

— А так! По Вавилову, речь идет, главным образом о том, что подавляющее большинство мутаций на молекулярном уровне нейтральны по отношении к процессу естественного отбора.

— И что это означает?

— Что главный механизм эволюции — не отбор по Дарвину и не воспитание по Лысенко, а появление случайных мутантных аллелей, которые либо нейтральны, либо почти нейтральны.

— А почему я о ней ничего не слышал?

— А потому, что выводы, к которым пришли наши ученые и их германские коллеги, настолько противоречили господствующим в тот момент расовым теориям и установкам, что их сначала перепроверили, а потом упрятали с глаз подальше. После войны, архивы попали в распоряжении Вельяминова, который всего лишь систематизировал, дополнил и опубликовал материал.

Кстати, большинство воспринимает это как научный подвиг. Либо он ничего не боится, либо ему нечего терять.

— Петр Иванович! Да что же там такого, страшно важного, в ваших клеточка-колбочках обнаружилось?!

— Многое, Василий Николаевич. Тут «Соки-Воды» рядом, зайдем, а то на сухую такое рассказывать не хочется.

…Итак, гаплогруппы. Сами они генетической информации не несу, она находится в аутосомах — первых двадцати двух парах хромосом. Это, Василий Николаевич, метки, немые свидетели того, как в давно прошедшие времена формировались современные народы.

ДНК содержит 46 хромосом. Половина, как ты понимаешь, папины.

— А половина — от мамы?

— От кого же еще? В одной из 23 хромосом, полученных от отца, так называемой Y-хромосоме, есть набор нуклеотидов, передающийся без изменений в течение тысячелетий. Вот что такое гаплогруппа.

— У аристократии была Бархатная Книга. Это нечто похожее, получается?

— Да, Василий Николаевич! Клетка как хранилище информации надежнее любых родословных. Подделать — невозможно! У тебя, дорогой мой, гаплогруппа в точности такова же, как и у твоего отца, деда и прадеда.

Народ в павильоне начал внимательно прислушиваться к разговору. Первой не выдержала буфетчица:

— Это что ж, папу всегда точно узнать можно? — заинтересованно спросила она.

— Разумеется, — подтвердил Петр Иванович.

— Слышали?! Хана вам теперь, кобели, не отвертитесь! — не обращаясь ни к кому конкретно, сделала вывод о наболевшем труженица прилавка.

Тем временем, собеседники слегка промочили горло, и Петр Иванович продолжил.

— В общем, четыре с половиной тысячи лет назад, где-то на среднерусской равнине, мутировала гаплогруппа R1a и возникла гаплогруппа R1a1.

В отличие от тысяч и тысяч других, она оказалась крайне жизнеспособной, и теперь ее несут примерно 300 миллионов человек.

У тех, кто считает себя русским, носителей этой гаплогруппы — от 70 до 80 процентов, у поляков — 56 процентов, у белорусов — 51 процент, у киргизов — 64 процента, шорцев — 56 процентов, алтайцев — 54 процента, таджиков — 53 процента.

В Норвегии тридцать процентов населения несут гаплогруппу R1a, в Германии — 15 процентов. В Иране, и то процентов 10 населения — носители нашей родовой метки!

— Да не верится как-то. Мы с ними на лицо совсем не похожи!

— Гаплогруппа подтверждает родство, а не переносит внешние признаки. Они — в ведении других механизмов. Ты представь, даже в Индии наши, русские корни у трети населения! У верхних каст, блюдущих чистоту крови, процент увеличивается до 43.

Для некоторых носителей R1a1 характерны монголоидные черты (киргизы, алтайцы, хотоны и т. д.), но в большинстве случаев люди с этой гаплогруппой имеют европейский вид (поляки, русские, белорусы и т. д.).

Да и финны тоже нам частично родные! Судя по анализам крови, века так с девятого. Наверное, именно в этот период туда пришли славянские колонисты.

Василий Николаевич, задумавшись, начал отхлебывать водку как чай, мелкими глотками, не чувствуя ни крепости, ни вкуса. Потом поставил стакан и сказал:

— Пожалуй, теперь понятно, почему биофак домой не спешит. Скоро то же самое начнется у философов, юристов и историков.

Нет, что все люди — братья нам давно говорили. Но никогда не думал, что настолько.

Дела… Получается, что миф о том, что СССР — многонациональная страна, можно забыть. Нам говорили, что СССР — винегрет из русских и кучи коренных народов.

А на самом деле, 70 процентов населения — русские, как бы они себя ни называли, а на долю остальных 170 народов, народностей и племен приходится всего лишь тридцать процентов. Стало быть, страна у нас мононациональная, хоть и полиэтническая, и это две большие разницы!

Во всяком случае, у белорусских и украинских националистов почвы под ногами не остается. Теперь они будут выглядеть не как борцы за свободу и независимость, а как недоумки, гадящие в общем доме.

Вот тебе и биология, — задумчиво произнес Василий Николаевич. — И что, данные неоспоримы?

— В том-то и дело, что неоспоримы, а материал получен учеными из многих стран. Такое опровергнуть невозможно, можно только замолчать. Что и делалось.

О нас ведь как принято в Европах думать? Варвары, пасущие медведей на клюквенных полях, дикий отсталый народ, живший во мраке невежества до прихода христианских миссионеров.

— А получается все наоборот! — с жаром подхватил Василий Николаевич. — Никто в мире не создал ничего подобного! Достижения, приписываемые мифическим арийцам — суть наши!

С нами связано возникновение трех мировых религий — индуизма, буддизма и зороастризма.

— А также приручение лошади, изобретение колеса, металлургия, брюки, мощение дорог и станции для смены лошадей.

— Тогда еще один вопрос, Петр Иванович. Есть в Москве такая женщина, философ и математик Лович, аргументировано опровергающая даже возможность татаро-монгольского ига…

— Вас интересует, нет ли у русских монголоидных гаплогрупп?

— Именно! Сами понимаете, чем сопровождается завоевание земель и покорение народов.

— Так вот, как это ни странно для историков, их нет! Русские демонстрируют поразительную чистоту крови. Сплошная R1a1 и ничего более. В крови остальных народов монголоидные гаплогруппы присутствуют, но в совершенно незначительном количестве. Я бы сказал, в в пренебрежимо малом количестве. А кого историки окрестили татарами, вообще непонятно. Нет такого народа! Как нет и многих других… Да и не ясно мне теперь, точно ли русские — правильное название для нашего народа.

— Ты что, не слышал…

Неожиданно разговор в павильоне был прерван появлением наряда милиции.

— Завадский Петр Иванович? — с профессиональной строгостью в голосе осведомился сержант.

Посетители испуганно притихли. Продавщица огорченно прикрыла лицо ладошкой.

— Да, это я, доцент Завадский Петр Иванович — неуверенно прозвучал ответ.

— Да вы не беспокойтесь, — улыбнулся сержант. — Нам тут руководящие указания Министерство спустило. В них рекомендовано обращаться за разъяснениями к специалистам, медикам и биологам. В университете рекомендовали Вас. Пойдемте, райотдел тут недалеко, на Чайковского.

Слегка ошарашенный таким поворотом событий, доцент Завадский пошел разъяснять неизвестные ему руководящие указания. Дорогой он все же спросил:

— А что, в мединституте никого не нашлось?

— Мы тут рядом, но лучших специалистов успели разобрать в другие районы. Да Вы не беспокойтесь, домой на машине отвезем, Петр Иванович!

В красном уголке райотдела было душновато и тесно. Не спасали даже открытые настежь форточки. В небольшом помещении собрались все сотрудники, свободные от несения службы.

— Товарищи, я же не могу так сразу, без подготовки, — жалобно произнес Петр Иванович.

— Товарищ Завадский. По сути, документ краток. Вот, ознакомьтесь, сержанты, и то за пару минут прочитали. Необходимо, чтобы личный состав, так сказать, проникся необходимостью перечисленных в приказе профилактических мероприятий. Для того и велено специалистов приглашать в обязательном порядке. Чтобы люди потом без формализма к делу подходили, — доброжелательно разъяснил ситуацию пожилой майор с колодками орденских планок.

Ознакомившись с текстом, занимающим чуть больше половины машинописного листа, Петр Иванович удивленно покрутил головой, встал, одернул пиджак и приступил к пояснениям по теме.

— Товарищи! Еще в 1928 году мюнхенский врач Иоханнес Ланге опубликовал занимательную книгу, названную им «Преступность как судьба». Позже появились работы, в которых исследователи сравнивали близнецов на конкордантность в отношении преступного поведения.

— А проще сказать? — последовала вопрос. — Мы тут по большей части, высоких образований не имеем…

— А проще, — задумчиво повторил доцент. — Проще уже давно сказано: «Яблочко от яблони…»

— …недалеко падает, — поддержали собравшиеся. — Известное дело!

— Тихо! Не мешайте! Не видите, волнуется человек! — тут же вмешался начальник.

— Да, товарищи, — продолжил Петр Иванович. — Есть люди, о которых мы говорим: «соль земли». А есть — так себе, из поколения в поколение — дрянцо.

Вот, к примеру, была такая Ада Юрке, родившаяся еще в 1740 году. Среди ее потомков — 181 проститутка, 76 разного рода преступников, 142 асоциальных личности и ни одного нормального человека. Или еще один хрестоматийный пример — печально известное в США семейство Джюков. Возникло оно в восемнадцатом веке от брака пьяницы и проститутки. Итог: из поколения в поколение среди Джюков было более 50 процентов слабоумных, остальные — преступники. Из поколения в поколения, товарищи!

Американцы посчитали ущерб, нанесенный стране этим семейством за столетие. Вышла огромная по тем временам сумма — 1,2 миллиона долларов! Для справки: в те годы рабочий в среднем получал 2 доллара в неделю, хорошая винтовка стоила 40 долларов, фунт телятины — 3 цента.

Наверняка присутствующим здесь, прекрасно известны семьи, из поколения в поколение воспроизводящие преступников.

— Да что тут далеко ходить?! — раздраженно высказался начальник. — Свежий пример: только вчера задержали рецидивиста по кличке Ямщик, вора и мошенника. Так у него и отец в тюрьме сгинул, сынишка сидит, и сестра — проститутка.

Зачем примеры из Америки? Вы бы, товарищ доцент, к нам почаще заходили, тут вам материала для изучения — на века! Такие, стало быть, преступные династии есть, что только ой! Хоть на Рабочем Городке, хоть на Низах. Да в любом районе найти можно.

— Да я все-таки несколько иными вопросами занят, — смутился Петр Иванович. — Однако, мне известно, что непосредственно перед войной собирались данные по семьям отечественных заключенных.

Статистику приводит в своей работе товарищ Вельяминов. Группу из 15697 осужденных сравнили по частоте привлечения к уголовной ответственности с их родными и приемными родителями. Никакой связи по частоте осуждений между неродными людьми выявлено не было. Зато выявлены четкие совпадения по частоте привлечения к уголовной ответственности между детьми и биологическими родителями.

Выявилась удивительно высокая доля мужчин с XXY и XYY-кариотипами среди определенных групп осужденных…

— Пожалуйста, говорите проще, — снова попросили из зала.

— Хорошо, — вздохнул Завадский. — Как выглядит типичный преступник — рецидивист? Вот вы, товарищ майор, что скажете?

— Ну, глаза у них обычно маленькие, глубоко посаженные, лоб низкий, челюсть отвисшая. Хотя, разные попадаются…

— Правильно! Именно так социопсихологи описывают типичного преступника-рецидивиста. Есть еще одна, не всеми замечаемая особенность: пониженный болевой порог.

— Точно! — восхитился молоденький оперуполномоченный. Видали! Из чистого куража могут себя по-всякому калечить, и им не больно. Рот зашивают, животы режут.

— Этим, товарищи, частично объясняется их особая жестокость. Нанося побои или раз за разом вонзая в жертву нож, выродки просто не всегда понимают, почему их жертвы так кричат. Им-то почти никогда не бывает больно.

Все эти особенности генетически детерминированы.

— Петр Иванович! — простонали в зале.

— Хорошо, предопределены наследственностью. Поймите, это же очевидно: окружающая среда не может влиять на развитие нервных окончаний, воспринимающих сигналы боли!

— Так что вы хотите сказать?! — начальник РОВД аж привстал со стула. — Все, что партия говорила о перевоспитании, гуманности, перековке оступившихся — все это неверно?!

— Поймите, — ответил Завадский. — Мы сейчас не говорим о тех, кто совершил преступление единожды. Преступник — преступнику рознь. Так же, как Закон и Справедливость — не синонимы. Мы говорим о тех, у кого это занятие стало наследственным промыслом. Это — несомненный генетический брак.

Перевоспитание наследственно асоциальных особей невозможно в принципе. Гуманность, проявленная по отношению к ним, равнозначна пренебрежению к жизни всех остальных. Это многократно подтверждали помилованные серийные убийцы!

Уничтожать или нет потомственных преступников — решать не мне и не вам. Это — вопрос для всенародного обсуждения. Но что им нельзя дать возможность произвести потомство — абсолютно точно. Говорю вам это как профессиональный биолог!

12 декабря 1952 года

Под ногами сухо скрипит снег. Скрипит — это значит, морозно. Сухо скрипит — это градусов пятнадцать, не меньше. Закат багровый, значит, ветер где-то поднял мелкие кристаллики льда, и завтра, скорее всего, будет ветрено.

Длительные пешие прогулки по свежему воздуху неплохо прочищают мозги. Мне как раз есть о чем подумать.

Прочитав в свое время десятки книг о так называемых «попаданцах», я обратил внимание на то, что большинство авторов обходило вопрос о механизме переноса глухим молчанием.

Наиболее характерными версиями были: «упал (умер) — очнулся», «шутка бога», «физический эксперимент», «просто калитка в (нужное вставить)». Негусто, что и говорить.

После встречи с Ильей Николаевичем все более-менее прояснилось.

Перенос отдельно взятого сознания в другое тело — результат своего рода коллективной медитации о ниспослании того, кто решительно вычистит берущую верх мерзость.

Помню, случилась беда, а я долго еще не мог поверить в то, что она произошла, что теперь все по-другому. Даже сны снились, в которых все было правильно!

Бессильная ненависть, пассивное неприятие, осознание неправильности происходящего — это энергия желания.

Если ее достаточно, на выходе получаем как раз то, что необходимо в данный момент — чудотворца, народного героя, харизматичного лидера и так далее, нужное подчеркнуть.

Разумеется, и речи не может идти о том, что результатом запущенных процессов будет перенос школяра с ноутбуком, генерала диванных войск или ядерной подлодки с боекомплектом — коллективное сознание не настолько глупо. И что немаловажно, к переносу материальных предметов категорически неспособно.

Кроме того, оно всегда умнее любой своей составляющей. Потому, выбирает именно того, кто нужен в данный момент. С учетом биографии, имеющихся навыков, поведения в прошлой жизни.

Тут, конечно, не все понятно. Ну, никак я не тяну на главные роли. Остается лишь благодарить фантастов, организовавших мне длинную цепь безгрешных перерождений. Других вариантов в голову не приходит.

Принцип причинности? Да, чисто логически, нарушать его не стоит. Но все великолепно объясняет гипотеза о множественности не сильно отличающихся друг от друга миров, разнесенных во времени.

Сверхспособности, даруемые при переносе? Пожалуй, это тоже объяснимо. Во-первых, пока что все в пределах известных мне законов физики, с некоторыми оговорками о вероятностных процессах. Во-вторых, многое из того, что считается сверхспособностями, вполне доступно каждому.

К примеру, уже пару часов, как у меня окончательно развалились ботинки. И что? Да ничего! Иду босиком, и особо не страдаю. Порфирий Иванов только так зимой и ходил. И вообще не мерз, даже когда злые люди привязали его к паровозу и так прокатили пару перегонов.

Неспешные размышления прерывает становящийся все громче и громче надсадный звук двигателя ползущего на подъем грузовика. Вот и попутка! Поворачиваюсь и жду. Как же все-таки быстро стемнело! Кажется, только что еще вовсю светило солнышко, но лесополоса стала черной, а дорога густо затянута серыми тенями.

Сначала фары слабо подсветили деревья, растущие на склоне. Потом их свет стал ярче, ближе, совсем близко. Машина остановилась в паре метров, открылась фанерная дверь и простуженный голос из кабины просипел:

— Залезай, парень!

Сбиваю с ног снег и заскакиваю в кабину.

— Да ты ж босой?!

Дядька судорожно лезет куда-то под сиденье и на свет появляется бутылка.

— Хлебнешь, потом ноги разотрем.

— Да не надо!

— Хочешь без ног остаться?! Ну-ка, живо глотай!

Водитель настроен серьезно. Еще мгновение, и меня напоят, не заботясь согласием.

— Да говорю Вам, не надо, пощупайте ноги, они же теплые! Ничего я не поморозил!

Ступни подвергаются дотошному исследованию. Дядька никак не может поверить, что после прогулки босиком по морозу у меня все нормально. Потом пожимает плечами, сует мне в руки кусок хлеба, и говорит:

— Вода за сидушкой. Что с обувью стряслось? Может, обидел кто?

— Да никто меня не обижал! А ботинки просто развалились. Выкинул.

— Ну, коли так, грейся. Далеко собрался?

— Пока до Ростова. Потом дальше пойду.

— Так далеко не отвезу, но до Липецка доедем, — спокойно отвечает шофер.

Оглядевшись, замечаю, что машинка-то ухоженная, фанерная кабина слегка расширена, сверху оборудовано спальное место и самое главное, за сиденьями сделана ниша, куда этот Кулибин приспособил самый обыкновенный чугунный регистр. По нашему климату — самое то!

В кабине тепло, меня неудержимо клонит в сон. Грузовик, бархатно рокоча двигателем, глотает километр за километром. Останавливаемся в Становом. Водитель ненадолго уходит, и возвращается с сапожками в руках.

— Возьми. Размер примерно тот.

— Спасибо! — отвечаю я. Что тут еще скажешь?

Водитель затаптывает в снегу окурок, садится за руль, и снова гудит двигатель, и ложится под колеса дорога. Говорим о пустяках.

Выхожу в районе Нижнего парка. Уже попрощавшись, говорю:

— Желудок у тебя более болеть не будет. Спина тоже пройдет. Думай о хорошем, дядя Коля, и болести тебя не коснутся. Дня три-четыре не выпивай, ладно?

Оставляю за спиной попутчика, удивленно прислушивающегося к странным ощущениям в теле, и ухожу.

Проехав с совершенно незнакомым человеком полторы сотни километров, я вновь убеждаюсь: самые лучшие, добрые и бескорыстные люди живут в России. Расставаясь с Вельяминовым на Финляндском вокзале, менее всего я думал о деньгах. Так они пока ни разу и не потребовались.

Пару раз ночевал в стогах. Там достаточно тепло, но слишком много соломы потом приходится вытряхивать из одежды и до печенок достают непрерывно шебаршащие мыши.

Теперь поступаю проще. Просто подхожу к любому взрослому, и прошу приютить на ночь. Пока что не отказали ни разу. И лучше все-таки иметь дело с мужчинами — хоть у них почти никогда толком ничего поесть нет, но вопросами они достают меньше, да и уходить намного легче.

Стараюсь в долгу не оставаться. Иногда помогаю по хозяйству. Могу помочь наколоть дров, расчистить дорожку, что-то починить. По возможности, лечу.

Хотя, должен сказать, что это никак не может быть названо лечением в классическом понимании этого слова. Пользуясь верой и низким уровнем критического восприятия, психосоматические нарушения удается убирать почти мгновенно. С остальным — немного сложнее.

Я объясняю людям, что клетки кожи полностью замещаются за 14 дней, клетки крови обновляются за четыре месяца, эпителий желудка — за 3 дня, печень способна полностью регенерировать всего за три месяца, роговица — за 7–8 дней. С костной и мышечной тканью дело обстоит хуже, естественным образом они заменяются за десятилетия, но и тут есть выход. Заменив в сознании матрицу болезни на программу выздоровления, мозг может вежливо попросить тело заменить вырожденные ткани новыми. Это займет от 250 до 270 дней.

Не верите? Ваше право. Доктора тоже предпочитают не видеть чудес, время от времени случающихся у нас чуть ли не под носом. К примеру, случаев, когда у людей в зрелом возрасте вырастают новые зубы и пропадает седина.

Тут бы задуматься, но нет! Забитая в подкорку фраза о первичности материального, гнет и давит естествоиспытателей вплоть до полной потери здравого смысла.

Между тем, сознание вполне способно влиять на материальный мир. Сосредоточившись, я излечиваюсь от простуды минут за 10–15. Могу и наоборот, заставить тело проявить все симптомы простуды — воспаленное горло, высокую температуру, насморк. Научился еще в том детстве и с успехом использовал, когда не хотелось идти в школу.

Можно пойти дальше, и вызвать на теле ожог или даже кровоточащую язву. И тут же все это залечить. Чтобы усилием воли остановить кровь из не слишком глубокой раны, нужна лишь вера в себя и минута-другая времени.

Попробуйте, и у Вас получится! Что? Не верите и страшно? Тогда поступим проще. Нащупайте пульс, неважно на какой руке.

Да не так! Надо положить на запястье четыре пальца. Да, так значительно лучше! Теперь говорите о себе хорошее. Да, именно о себе. Что именно? Да что угодно. Что вы веселы, здоровы, красивы, богаты, счастливы, в конце концов.

Обратили внимание: пульс ровный, ритмичный, с наполнение прекрасное? Теперь говорите о себе гадости. Нет, зачем я буду это делать? Сами, все сами. Правильно, так и надо. Сейчас нужны злые, обидные слова о том, что вы неудачник, урод, растрепа, бездарь, глупец и просто несчастный человек.

Все, достаточно. Как там себя вел пульс? Правильно, появилась аритмия, наполнение отвратительное, про тоны вообще умолчу. И в ауре изломчики прорисовались. Вы — то их не видите, а они есть.

В таком состоянии ничего хорошего не делают. И живут тоже плохо.

Вот мы и доказали, что даже слово, сказанное вслух, пусть и без особенной в него веры, способно наносить вред. А уж если поверить в плохое, то и жизни недолго лишиться.

Примеры? Да сколько угодно!

«Тут настолько холодно, что я цепенею. У меня уже руки не слушаются. Хорошо бы уснуть. Это мои последние слова». Это нацарапал на стене рефрижераторного вагона Ник Сицман, запертый там собутыльниками. Наутро его нашли умершим. Судебная экспертиза вынесла вердикт: «смерть от переохлаждения». А потом выяснилось, что холодильный агрегат был отключен, а температура ниже двадцати градусов тепла не падала. Летом дело было.

Если бы Ник себя не убедил, что замерзнет, то остался бы жить. О таких историях вам может много рассказать любой холодильщик со стажем.

Есть и свидетельства обратного. Внушая себе ощущение тепла, многим удавалось выживать в условиях, где выжить иным способом было немыслимо.

Неправильные мысли убивают надежно, как нож в спину. Правда и то, что среди увечных и больных почти нереально встретить оптимиста. Но эти люди всегда были унылы и раньше, так что их болезни — результат закономерный.

Неправильные мысли, пессимизм, неверие в себя — самые худшие болезни человека. Все остальные беды лишь следуют за ними.

Пройдет совсем немного времени, и физиологи откроют дифенсины — молекулы, способные отключать чувство боли и выполнять роль естественных, эндогенных антибиотиков.

Дифенсины, как будет установлено, могут уничтожать бактерии, вирусы и раковые клетки, перед которыми пасуют все остальные методы лечения.

Обескураженные открытием ученые мужи сквозь зубы признают, что единственно возможный механизм, запускающий их выработку организмом — вера. И будут вынуждены сделать вывод, что процессы самоизлечения или самоуничтожения запускаем мы сами.

«Когда-нибудь в будущем болезни начнут расценивать как следствие извращенного образа мышления, и поэтому болеть будет считаться позорным» — говорил Гумбольд.

Вслед за ним, я повторяю эту мысль при каждом удобном случае. Вот только никак не могу понять, почему лишь немногие способны в это поверить?

17 декабря 1952 года

Темный, смутный и страшный слух полз по пересылкам и тюрьмам. Реально случившееся, по мере того, как его пересказывали, обрастало домыслами, словно днище корабля — ракушками.

Разговоры, подобные случившемуся в знаменитой Владимирской пересыльной тюрьме, происходили по всему Советскому Союзу.

От cлов пожилого, болезненного, с серым лицом заключенного, веяло жутью. Но слушали его внимательно, примеряя случившееся на себя. Время от времени, вымотанный этапом до синих кругов под глазами человек замолкал. Ему подливали в кружку крепкого, дочерна заваренного чаю. Он благодарно кивал и разговор продолжался.

— Тебя же из Крестов сюда перевели?

— Да.

— Что там было?

— Да я и не видел ничего толком, — тяжело и устало вздохнул зека. — Просто утром вдруг навалилась на меня тяжесть, будто кто чувал с картошкой на загривок бросил. Аж коленки подогнулись. Присел, а перед глазами плывет.

— Да на тебя глядя, можно подумать, что у тебя до сих пор коленки подгибаются. Как сидор-то свой дотащил, и то непонятно, — последовала реплика с верхних нар.

Смотряга набрал втянул воздух, собираясь призвать наглеца к порядку, но сидящий за грубо оструганным столом страдалец покосился на светящуюся слабым желтым светом лампочку и неожиданно миролюбиво согласился:

— Ага, подгибаются. Только я уже через это прошел, а тебе, голубь, еще предстоит!

В спертом воздухе переполненной камеры повисло тяжелое, как запах несвежего белья, молчание.

Вновь прибывший неспешно отхлебнул еще глоток чаю.

— Рассказывай, не томи душу, — попросили его.

— У всех оно по-своему, — последовал неопределенный ответ.

— Ты про себя расскажи. У тебя же статья тяжелая, а вот ведь, живой остался, — сказали ему.

— Попробую, только рассказчик из меня никакой. Значит, навалилось на меня. Туман в глазах, черточки или точки какие-то мелькают. Так оно бывает, когда напрягся что поднять, но не осилил. И чувство, будто внутри хрустит, аж нутро вздрагивает. Ну, присел. Потом вспоминать стал.

— Что вспоминал-то?

— Как жил, как тех ублюдков резал, за которых уже вторую пятилетку мотаю. Подумал, что если бы еще раз, все равно бы так сделал. Вот, собственно, и все. Как полегчало, поднял глаза, а камера — настежь и кровища кругом. Аж на потолке брызги. Паша Ставропольский, что всю войну карточки воровал, на наре удавился, а я и не слыхал ничего, будто и не рядом был. И вонь кругом такая…

Сначала думал, кто-то в камеру с топором заскочил. Потом смотрю — каждый, кто руки на себя наложил, сам себе судьей и прокурором поработал. Палачом тоже.

Думайте теперь, как оно для вас повернется. Одно замечу — сам себя строже судишь. Не по закону, мать его, который что дышло! По совести.

Вохры и начальства в тот день тоже много в штабель сложили. Видел сам — увозили грузовиками. И еще говорят, что та же картина наблюдалась и в Смольном. Но что-то не верится мне, эти всегда выкрутятся.

Все, хватит, поговорили. Прилечь бы.

В диспетчерской автоколонны 1149 в это время тоже пили чай. И разговор был похожий.

— Колька правду говорил! — возбужденно доказывала диспетчер табельщице.

— Врет он все, твой Колька! Сам подумай, что может дитя малое сделать?

Остановившись в дверях, водитель, заходивший за путевым листом, обернулся к спорщицам и веско сказал:

— Я с Николаем с Волхова до Праги прошел. Быть того не может, что врет. Просто поверить трудно, да это уж ваше дело.

Водитель вышел. Затихший было разговор, возобновился.

— А теперь представь: ребенок, босой, в летнем пальтишке посередь дороги километров в двадцати от Станового. Твой вот, далеко ли ушел бы? — спросила табельщица, задумчиво позвякивая ложечкой в стакане с давно остывшим чаем.

— Не ребенок это вовсе.

— Что, дьявол?

— Не знаю, но сатана точно не стал бы Кольке язву лечить.

Каждый прожитый день приносил жителям одной шестой части суши массу новостей и поводов поразмыслить. А кто обещал, что будет легко? Жить в эпоху перемен всегда трудно. Но зато — интересно!

— Что говорыты, дывный час настав, — делился своими огорчениями Петро:

— Я ему говорю: гордись сынку, деды-прадеды козаковалы, лихими лыцарями были!

А он мне чисто по-москальски:

— Было бы чем гордиться, батько. Я читал, что с шестого по одиннадцатый век в Поволжье, Приднепровье и на Северном Кавказе жили хазары, исповедовавшие иудаизм. «Хазара» на иврите означает «возвращение».

Исходно, славяне были их данниками, потом торговыми партнерами, и в конце концов, стали соперниками. Дело кончилось тем, что сначала Вещий Олег «отмстил неразумным хазарам», затем Святослав прошелся огнем и мечём по хазарским городам. В общем, Хазария распалась. Уцелевшие ушли в Среднюю Азию (бухарские евреи), но часть осталась на нижнем Дону и Днепре.

Позже туда бежали от половцев, печенегов, татар, своих князей множество славян и образовали чисто разбойничью вольницу, в которой хазары просто растворились, оставив битым и беглым в наследство лишь гордое название «хазаким» — сильные, или в единственном числе хазак — сильный.

Так вот, батька, если немного подумать, то кем он был, наш предок, бесшабашный казак Тарас?!

И про имя потом добавил, не наше оно, греческое. Означает смутьян, безобразник. А бесшабашный — это не синоним слов лихой, удалой и храбрый. Тарас просто шаббат (субботу) не соблюдал. Чем тут гордиться?!

— Так может запьем это дело? — предложил собутыльник, щедро наливая себе и Петру.

— Запьем, — ответил Петр, подозрительно покосившись на аппетитную, шкворчащую жиром на сковородке домашнюю колбасу.

— Что смотришь? Колбаса свежая.

— И с колбасой тоже одно недоразумение, — огорченно отозвался Петр.

— Мой-то что говорит: ковбаса наша — это слегка исковерканное русское слово колбаса. И почему оно русское, сыну тоже непонятно. «Коль басар» — в переводе значит «чистое мясо». Так до сих пор торговцы на Востоке кричат, чтобы покупатели знали, что жил, хрящей и прочей гадости в товаре нет.

— Да что ж это деется, люди добрые?! — сокрушенно вымолвил собеседник.

Похожие чувства испытала учитель русского и литературы средней школы? 101 города Москвы. Стоило ей оговориться, что тайна происхождения этого слова по сегодняшний день является предметом дискуссий среди языковедов, из класса послышалась реплика:

— Тоже мне, бином Ньютона нашли!

— Может быть Вы, ученик Кац, поможете развеять наше невежество? — ехидно спросила учительница.

— Да легко. В Ипатьевской летописи сказано, что князь Владимиро-Суздальский Юрий Долгорукий встретился на границе своего княжества с князем Черниговским Святославом Ольговичем. Они заключили военный союз, а потом переговоры плавно перешли в «пир велик». Ну, как обычно. Ключевое слово здесь — граница. А раз две неслабые дружины нашли, где разместиться, значит, и городок был немаленький. Раз граница, значит — таможня. Разумеется, в этом городке брали с купцов налог на въезд. На канцелярском иврите есть словосочетание мас кавуа — постоянный налог. МАСКаВуА. Кто предложит мне лучшее объяснение слова МОСКВА, тот пусть первым бросит в меня камень!

— И что, в русском много таких вот слов с ивритскими корнями?

— Достаточно. Вот например, кто-нибудь задумывался, почему слова кров и кровь так похожи? А ведь это элементарно! Под одним кровом живут люди одной крови, родственники. Единственная неувязочка — нет такого слова «кровня», а слово «кровник» означает кровную месть. Вот тут самое время вспомнить слово «кровим» — производное от слова «каров» — близко, и промежуток прекрасно заполняется.

Да кстати, какое животное было самым близким в крестьянской семье? Правильно, крова (близкая) — корова. А что является домом для коровы? Правильно, хлев. Не правда ли, до боли напоминает ивритское «махлева» — место, где получают халав — молоко. Случайные совпадения? Сомневаюсь.

Дети Страны Советов, получив возможность запоминать огромные массивы информации и затем сопоставлять их, заставляли старших задумываться в истинности того, что до сих пор казалось всем самим собой разумеющимся. И задавали массу вопросов, от которых голова у наставников шла кругом.

В обитом дубовыми панелями кабинете, человек с трубкой устало переспросил:

— Значит, так и сказал?

— Да, так и сказал. Цитирую дословно: «А кто вы, собственно, такие? Вы скоро уйдете, вас не станет. Вы — осколки прошлого, и нам неинтересны. Ваши дети уже думают по-другому. И скоро они не пожелают иметь с вами ничего общего. Им неинтересны идеологические мантры, их не сбить с толку дешевой демагогией. Они — другие, они устремлены в будущее».

18 декабря 1952 года. Борисоглебск

Старый, вытянутый вдоль тракта на Балашов провинциальный городок. Из достопримечательностей, замеченных мной, стоит отметить разве что древний, времен Крымской войны мясокомбинат, сложенный из красного кирпича с претензией на некий архитектурный стиль, да старое здание вокзала. Все остальное — уныло. Серые, вымокшие под дождями и снегом, некрашеные дощатые заборы и примерно такого же стиля дома.

По слухам, этот город в Отечественную не бомбили — в местном летном училище стажировался сам Геринг. Те же сплетники рассказывают, что у любвеобильного фашиста в Борисоглебске остались любимая и внебрачный ребенок. Не знаю, правда ли, нет ли, но довоенной постройки домов здесь существенно больше, чем где бы то ни было.

Настроение — как погода, серое и унылое. Ночью случилась очередная оттепель, и растоптанные замерзшие тропки, на которые не всегда ровно поставишь ногу, вновь превратились в снежную кашу, обильно пропитанную водой. По разбитым колеям с сторону Вороны текут ручейки грязной воды.

Так и иду, с горки на горку. Последняя попутка сломалась, чуть отъехав от Грибановки, так что, ноги начинают гудеть и наливаться тяжестью.

Перекресток улиц Свободы, Гражданского и Песчаного переулков. Сначала я услышал пьяные вопли, густо приправленные матюгами. Они звучали как клич дикарей из неведомых джунглей, в них слышался то гнев, то ликование, то обида на мир. Весь, в целом.

Затем ветер переменил направление, и на меня накатилась волна омерзительной вони. Уж не знаю, что надо было жрать, чтобы так обосраться.

Только потом я увидел, как чуть впереди, не способный отработать равновесие абориген держит за грудки невысокого роста пожилого мужчину и матерно убеждает его в необходимости поднять друга Ваньку.

Посреди тротуара в грязно-желто-зеленой луже дергается, пытаясь подняться, вдрызг пьяный мужик в оборванной одежде. На битой роже с застывшей идиотской ухмылкой — густая щетина, слюни и сопли, пузырясь, выползают из уголков рта. Третий примерно таков же, как и первые двое. Периодически, он собирается с силами и пытается поднять дружка, но вновь и вновь падает, стукаясь распухшей мордой о грязный снег.

Вновь порыв ветра. И становится понятно, что штаны повстречавшейся троицы промокли и отяжелели вовсе не от воды.

У того, что схватился за старичка, на лице кровь. Бровь рассечена, у второго, что иногда на ногах — вся морда в ссадинах, в кровь разбиты костяшки пальцев, ватник на локтях продран. Из прорех свисают клочья ваты. У того, что в луже, лаково отблескивают волосы на затылке.

— Вот, любуйся! — сказал мне внутренний скептик. — Именно из такой, срущей и жрущей протоплазмы и состоит творящее Историю большинство. Разве что, в массе выглядят они поприличнее. Но вот по сути — то же самое. Любуйся!

Внутренний монолог был бесцеремонно прерван визгливой скороговоркой алкаша, отчаявшегося поднять собутыльника. Он начал уговаривать Ваську встать самостоятельно с тем, чтобы отправиться в какую-то шестую общагу и там совместно поставить сисястую Вальку на четыре кости и так далее. Не закончив речь, оратор упал. Порыв ветра вновь кинул в лицо кислую вонь. Приподнявшись в грязной луже на локтях, Васька неожиданно громко и дико заорал похабную песню, русских слов в которой почти не было.

Тот, что держался за старика, перевел взгляд на меня, и заорал:

— Суки, поднимите Ваську! Немедленно! Вы ж, люди, человеки… мать… мать… поднять!

В лицо вновь ударил невыразимо кислый, застоявшийся запах мочи, блевотины и долго не мытого тела. Я побледнел, едва сдерживая тошноту. Руки сами сжались в кулаки, на глаза опустилась багровая пелена.

И это ради такого дерьма люди рвут из себя жилы, пытаясь восстановить и обустроить страну?! Да что ни делай, какие заводы не строй, какие технологии ни внедряй, но если отбросы общества будут воспроизводить себе подобных, Союз обречен! И не видать мне антоновки первого марсианского урожая.

… Через пару мгновений, тяжело переводя дух, почувствовал, как старик легко коснулся плеча, и произнес:

— Пойдемте отсюда, молодой человек. Не стоит задерживаться. Право слово, не стоит…

— Вы правы, действительно не стоит.

И мы пошли по улице с громким названием Свободы, тщательно обходя наиболее грязные, глубокие и топкие места.

Дорогой слегка разговорились. Ну, насколько это было возможно сделать, не отвлекаясь от коварного рельефа улиц и переулков. Валерий Сергеевич, как представился мне новый знакомый, не всегда тут жил. Но, как говорится, в какие только дыры нас судьба не заносит.

Итогом недолгого разговора было предложение еды и крова, принятое с благодарностью. Затем, поднялись по темным, набухшим от растаявшего снега деревянным ступеням. Спутник с усилием отворил тяжелую дверь.

Вскоре мы наслаждались теплом и покоем, царившем в небольшом, заваленном старыми книгами, доме. И попутно, укрощали примус, норовящий вместо нормальной работы плюнуть струйкой вонючего керосина. Газа тут нет. Не Москва. Так что, хочешь разогреть еду — либо топи печь, либо мучайся с настольным огнеметом — по-другому назвать увиденный агрегат язык не поворачивался. Но все же, мы его укротили!

После того, как под кастрюлей заплясало голубоватое пламя, вернулись к прерванной хозяйственными заботами беседе.

— Я знаете ли, Юра, в доме политпросвещения работаю, — негромко сказал Валерий Сергеевич. — Потому в курсе самых разнообразных новостей. В том числе и тех, что касаются Вас. В связи с чем хочу задать вопрос: а не кажется ли Вам ваше нынешнее времяпрепровождение борьбой с ветряными мельницами?

Старик выражался настолько старомодно и витиевато, что аж вязли скулы. Однако, высказанная им мысль мне тоже приходила в голову неоднократно.

— Вы хотите сказать, что с теми же проблемами значительно эффективнее справился бы взвод автоматчиков?

— Примерно так. Вы же не будете отрицать, что относительно морального облика большей части тюремщиков и их клиентов ни у кого никаких заблуждений нет. А малая часть уцелевших могла бы быть без особого ущерба списана в допустимые потери.

— Здесь в другом суть, милейший Валерий Сергеевич, — неосознанно я начал копировать старомодную манеру речи моего собеседника. — Любая власть, в том числе и нынешняя, проблемы сукиных детей и мерзавцев решает своеобразно. Если сукин сын — свой, а мерзавец — полезен, то их не трогают, более того, неплохо кормят.

— А Вы, стало быть, молодой человек, — ехидно отозвался Валерий Сергеевич, — решили сменить диктатуру пролетариата в лице его лучших представителей на угрозу совестью, в Вашем, так сказать, облике?

— Не смешите мои тапочки, Валерий Сергеевич, — у большинства половозрелых сограждан на месте совести давно выросло что-нибудь более полезное. Какая там совесть… Но вот заставить их почувствовать несправедливо причиненную другим боль как свою — это могу.

Согласитесь, других вариантов нет. Вытащить из дерьма существенную часть наших сограждан невозможно в принципе. Все известные в истории попытки поднять слишком простых до сколь-нибудь человеческого раз за разом терпели провал по причинам вполне очевидным. — Мельком я вспомнил смердящих алкашей на перекрестке Свободы и Песочного, и лишний раз уверился в своей правоте.

— Иначе говоря, Вы считаете, что построение коммунизма, относительно которого нынче говорят как о главной задаче общества…

— Вскорости выдохнется. Безусловно. Без вариантов.

— Почему же?

— Да потому, что общество, в котором все основано на сознательности пытаются строить силами, извините за резкость, форменных скотов. Ну сколько их, тех действительно сознательных, процент, два?

— Да не извиняйтесь, — сказал Валерий Сергеевич. — Не стоит. Так оно и есть. Хуже другое. Эти ваши экстраординарные способности, якобы доступные каждому…

— Что не так?

— Да то, что намечается совершенно четкая тенденция к разделению человечества на высших и низших.

Я фыркнул:

— Да было это уже, сколько раз было. Богатые и бедные, благородные и не очень, влиятельные и бессильные. Было, Валерий Сергеевич, было.

— Все идет по спирали, молодой человек. Мое с вами неравенство может получить немедленное и зримое воплощение. Так что, не признавать его глупо. Остальным тоже… придется понять и принять. Это даже не надо узаконивать формально.

— Смысл в другом, — медленно подбирая слова, ответил я. — Главное, что теперь никто не будет тащить все имеющееся в стране быдло к светлому будущему. Вытаскивать из грязи, поднимать на свой уровень, цивилизовать и причесывать.

Те, кто не агрессивен, пусть живут, как смогут. Черт с ними, с теми кто в будущее не хочет! Пусть остаются здесь, среди непролазной грязи, загаженных дворов и мыслей про опохмелку.

Будет лишь показана дорога и даны возможности, чтобы по ней идти. Остальные — не нужны. Иначе у нас пупок развяжется, руки оторвутся и грыжа вылезет, то тупое болото не поднимется над собой и на миллиметр.

— Это называется выбраковкой! — неожиданно жестко прокомментировал Валерий Сергеевич.

— Ошибаетесь. Селекция тут ни при чем. Сами, ребята, все — сами. Не по чьей-нибудь злой воле, а лично и самостоятельно. Кто-то начнет с развития памяти — это фундамент личности, а кто-то рванет пивка у желтой бочки на перекрестке, потом добавит с друзьями. А утром, возможно, обнаружит себя у незнакомой шалавы. И так оно будет идти. Неделями, годами, пока жизнь не уйдет.

— Да, вы правы, — констатировал Валерий Сергеевич. — Есть у нас… люди, которым вечно что-то мешает работать, учиться, заниматься утренней зарядкой, ходить на курсы.

— Ну вот, вы сами все поняли. Не выбраковка. Каждый — себя сам причислит, куда ему ближе.

— Выходит, мало мне было трех революций и пары Мировых войн — мелочь можно не считать. Теперь придется увидеть как сам собой появляется Homo novus, раса сверхлюдей…

— Да нет, вряд ли это будет что-то страшное. Обычные, нормальные люди рядом. Почти как все. Так же учатся, работают, растят деток. Разве что, могут больше.

— Эх, молодой человек, все немного не так. Новые будут в меньшинстве, а основная часть населения — там, где она и сейчас. Сейчас и всегда для людей тот, кто живет чуть лучше — вор и сволочь, а уж если рядом будут жить полубоги, то ненависть вскипит так, что накал классовой борьбы покажется милой тихой детской игрой. Как вам такое: всеобщий крестовый поход против возомнивших о себе выродков?

— Пусть не надеются, Валерий Сергеевич. Не будет ни крестовых походов, ни джихада. Один человек с расширенным сознанием способен остановить любое количество дикарей с дубинами в волосатых лапах. А я уже не один, не один…

19 декабря 1952 года

Воронеж. Следственный изолятор на Заставе.

— Что это было?! — недоуменно спросил у полковника Кораблинова первый секретарь Воронежского обкома КПСС товарищ Жуков, наблюдая, как хмурые солдаты внутренних войск выносят из корпуса тела.

— То самое, Константин Павлович. Судья приходил, — ответил полковник, закрывая ладонями от ветра слабый огонек спички.

— Да какое он право имеет! — дрожащим от скрытого страха голосом произнес партийный деятель. — В Борисоглебске — погром, в Липецке и Владимире — просто ужас. Там никого из руководящих товарищей вообще не осталось. Теперь, получается, и к нам пришло.

— Пришло, — выдохнув табачный дым, безразлично ответил полковник. И, помолчав, добавил:

— А права у нас никто никому такие дать не может. Они либо есть, либо — извини. Вы бы съездили на площадь Ленина, посмотрели, что там и как, Константин Павлович. А то думаю я, что и там не все гладко.

— Я буду ставить вопрос перед инстанциями, — неразборчиво пробормотал товарищ Жуков, захлопывая дверцу автомобиля.

— Лучше помолись, да о прегрешениях вспомни, — обронил ему вслед полковник. — Да только в Бога ты не веришь, а душа давно сгнила. Но что да, то да, везучий. Это ж надо, от дорогого гостя увернуться умудрился…

Сам полковник визит Судьи пережил вполне нормально. А то, что душу наизнанку вывернули — пережить вполне можно.

— Да, дело того стоило, — задумчиво произнес Кораблинов, затягиваясь «Беломором».

Забросив очередное тело в грузовик, пара солдатиков остановилась перевести дух.

— Не страшно, Коля? — спросил один солдатик другого.

— Да что ты, — натужно рассмеявшись ответил ему напарник. — Я, вроде, всегда по совести жил, как папа с мамой учили.

— Вроде, это в роте? Ты говори прямо, уверен ли.

— По честному, страшновато. Но, думаю, так и надо. По совести.

— Эй, вы двое! — раздался рык старшины. — Хорош философствовать. Тут работы невпроворот.

Кабинет заместителя Предсовмина.

— Иван! — услышал генерал Серов. — Увольняются, и бог с ними. Уходят, значит, знают почему. И чувствуют, у кого рыло в пуху. Новых наберем. А не справляешься, так и тебя заменить недолго.

— Не наберем, Лаврентий Павлович. Не идет народ. Говорят, и раньше-то вертухаем жить противно было, а теперь так еще и смертельно опасно. Статистику по тюрьмам, удостоившихся появления Судьи, Вам я уже докладывал.

— Да, помню. Выжил, в среднем, один из пятнадцати.

— Шесть и две десятых процента, если точно. Знать бы, кто этот чертов Судья, так я бы ему!

— Сам-то понимаешь, что говоришь? Да и потом, по какому кодексу судить будешь? Пришел человек, постоял рядом и ушел. Ни с кем не разговаривал, никого не касался. Где состав преступления, а Иван?

— Да нету, формально, никакого состава преступления, — помрачнев, ответил Серов.

— И потом, с чего бы это нам препятствовать хорошим начинаниям? Хозяин так вовсе распорядился не препятствовать, а так, приглядывать издали. Чтобы, значит, помочь при необходимости. Уж больно все хорошо складывается.

— Что хорошего?! Все на нервах, в кадрах — пачки рапортов. Дырки затыкать скоро некем будет. Если так дело пойдет, одни срочники останутся, да и те — под строгим приказом.

— А скоро и они не нужны будут. Такие дела, Иван. Расследование по Крестам и Бутырке закончилось. По Владимирской пересыльной и Лефортово еще идет, но выводы, думаю, будут те же. Желаешь ознакомиться?

— Да.

На стол плюхнулась увесистая растрепанная серая папка с небольшим угловым штампом, посмотрев на который, большинство сразу расстается с желанием просмотреть документы. Но бывший взводный 66-го артполка давно уже не обращал внимания на такие мелочи. Хмыкнув, Иван Александрович развязал на папке серые, захватанные тесемки, и приступил к чтению.

В кабинете воцарилась тишина, лишь подчеркиваемая звяканьем ложечке в стакане черного как деготь чая с лимоном, принесенного из буфета.

— Так что это получается?! — удивленно спросил Серов, ознакомившись с выводами, напечатанными на паре страниц, вложенных в специальный карман с внутренней стороны папки. — Тех, кто остался жив, можно просто отпускать?

— Что по результатам расследования и было сделано, — сухо констатировал хозяин кабинета. — Более того, не дожидаясь результатов по Владимиру, Воронежу, Липецку, я приказал после визита Судьи, выживших немедленно отпускать. Ты же все бумаги на меня в госконтроль пишешь… А там — Всеволод…

Да и не один он, Судья. Несколько их, Иван.

— Да как так?!

— А вот так. Был — один. Теперь — пятеро. Сколько будет через полгода — затрудняюсь сказать. Зато экономисты испытывают чистый, можно даже сказать, детский восторг.

— Было бы чему радоваться, — буркнул Иван Александрович.

— Так есть! — радостно ответил Лаврентий Павлович. — Ты же знаешь, сколько по самым осторожным оценкам, в Москве и Петербурге уголовников.

— Приблизительно сто двадцать — сто тридцать тысяч.

— Правильно. А теперь представь, что их не стало.

— Как?! Всегда они были и всегда будут, — уверенно ответил вареный в трех щелоках генерал.

— Пока — просто представь, — хладнокровно оборвал его хозяин кабинета.

— Ну, представил, — страдальчески сморщив лицо, что должно было изобразить крайнюю степень скептицизма, ответил Иван Александрович. — Участковых можно сразу распускать. Следствие, прокуратуру — туда же. Тишь, гладь, спокойствие. Да мы всем министерством нужны не будет. Вообще!

— Правильно мыслишь, но это только одна сторона вопроса. А есть ведь и экономика. Специалисты подсчитали: уберем преступность — считай, сможем гражданам сразу раза в три-четыре зарплаты поднять. Без всякого, заметим, ущерба для государства.

Президиум проблему рассмотрел. Завтра по нашей просьбе в Москву прибудут трое, а в Ленинград — двое Судей. И пойдут гулять по городу. Квартал за кварталом. Пока — больше не имеем, а жаль. Нам бы их в каждый областной центр хотя бы.

— Да какое вы имеете право призывать этих, неведомо откуда взявшихся монстров?! — посерев лицом, выпалил Серов. — По городам, где прогулялся Судья, некомплект партийных и советских работников — 80 процентов! Это террор, Лаврентий. Более того, это — геноцид, какого История еще не знала!

— А ты думал что, дорогой? Революция на одной шестой части суши — это как лобио кушать? — саркастически осведомился Лаврентий Павлович.

Лицо Ивана Александровича, превратилось в подобие алебастровой посмертной маски. Захрипев, он схватился за левую сторону груди, и рухнул на пол. Спешно прибывший дежурный врач констатировал смерть.

— Вот я и говорю, — повторил Лаврентий Павлович. — Это вам не лобио кушать, ребятки.

* * *

Острогожск. Вечером того же дня.

— От Солдатского, сам знаешь, какая гора начинается.

— Да, знаю, как не знать. Жуткий, обледенелый подъем, да еще и с левым поворотом.

— Ну вот, еду я, по сторонам поглядываю, и вижу: пацана пурга застигла, а до жилья далековато.

— И что?

— Остановился, подобрал.

— Ну и правильно. Любой бы так. Только подъем там — не притормозишь.

— И я… так. Что до подъема, так это ерунда. В Солдатском я цепи одел. Но это был — Судья!

— Ну и что? Ты же ведь жив?

— Как видишь, только вот, себя не чую и столько передумал да вспомнил, словами не описать. Все вспомнил. Что помнил, и что не помнил! Злой он был, этот парень, и видно было — устал.

— Что устал, понятно. Что злой, неудивительно. Вот представь, Петр Иванович, заставили тебя день за днем в дерьме ковыряться. Как оно тебе?

— Да никак. Понимаю. Я его на Карла Маркса высадил, где церковь Тихона Задонского.

— Что, сам попросил?

— Ну да, тормози, говорит, раб божий. Прогуляюсь я тут у вас.

— А скажи, коли не секрет, о чем думал?

— А про Аньку, на которой жениться обещал, да так и не собрался. Грех, конечно, но получается, простительный. Хотя стыдно, не без того. Надеялась она сильно.

— Мне, конечно, с Ним не встретиться, не каждому везет, но вот скажи, он спрашивал что? Как оно было-то, вообще?

— А никак. Не спрашивал. Молчал, кривился, в окно смотрел. Думаю, у него это само собой выходит, иначе рехнуться можно, с каждым говорить. Я себя сам тиранил. От Солдатского с полчаса езды, а думал — жизнь прожил. День за днем, минуту за минутой.

— Что, страшно?

— Да нет, тут другое. Привиделось, будто я — не я совсем, а кто-то старый и ко всему безразличный, словно Натан из юрконторы.

— И что?

— Да не перебивай! Я и так собьюсь. Привиделось, что еще бы миг, и я сказал бы себе: «Исчислен и найден слишком легким»! Убей бог, не представляю, что это значит! Но чувствовал — если что не так — не жить мне.

— Сильно жить хотелось?

— Не поверишь, было безразлично. «Взвешено, размерено, исчислено». И не спрашивай, откуда эти слова — не мое это. Я отродясь умными книгами не увлекался.

— Может, стыд чувствовал?

— Да нет, какой уж там стыд. Примерно, как перед врачом на профосмотре.

Механик на секунду помедлил, поморщился и все-таки решил не спрашивать водителя, почему был допущен пережог бензина.

— Да уж, дела… Ты хоть знаешь, что дальше-то было?

— Да откуда? По радио о нашем городке почти не говорят, а слухи, те к вечеру разнесут.

— Ну так слушай, дорогой мой! Горкома, почитай, что и нет. Развалины, как в Сталинграде. Нашлись тут умные головы, объявили охоту на Судью. Потому, поставили пару пулеметных точек на грузовиках, что с авторемзавода взяли. Чтобы, значит, из крупного калибра, да кинжальным огнем.

— И как?!

— И так. Заклинило что-то в мозгах у пулеметчиков. Развернули они стволы. И резанули длинными очередями, да по горкому. Сам знаешь, что такое 14,5 миллиметров.

— Так ить знаю, сам с таким воевал. Владимиров — та же пушка, только маленькая. Три кирпича для нее — не преграда, а так, маскировка. Говорили, что больше трех тысяч килограммометров пуля выдает. Шестьдесят граммов, как-никак. Да скорость — за километр в секунду! Вдумайся: за секунду — километр! Ну, насчет килограммов и метров не знаю, а как он все в зоне видимости крошит — видел!

— Правильно, Петр Иванович говоришь. Только учти, что стенки-то в горкоме всего лишь в два кирпича были. А боекомплекта выдали с избытком, на расплав стволов.

— И что теперь с этими солдатиками, что партию родную на лоскуты порезали?

— А ничего, в лазарет увезли. Не в себе они, болезные.

Сумерки иногда спасают. Особенно тех, кому повезло, и учил их — Хаккам. Вот и мне… повезло. Или не совсем. Руку-то все-таки расцарапали. Но не суть. Теперь в меня стрелять — просто несусветная глупость. Эль-Ихор! Или забыли, сукины дети?! Или вам ничего не говорили? Или не поняли?!

Я не стал демонстрировать навыки забытых боевых искусств. Глупости это. Просто все, от Крюкова до Почтовой — дальше просто не видел — превратилось в зону осмысления.

Ну, а дальше было то, что произошло. А я, прихрамывая, двинул в сторону Каменки. Похоже, сегодня придется обойтись без сна.

21 декабря 1952 года

Не дошел я до Каменки. Свалился в снег. Прямо на дороге, лицом вниз. Наверное, сказалось дикое перенапряжение и последний, на грани гаснущего сознания, ментальный удар по населению целого города. Пусть и маленького.

Короче говоря, с большой вероятностью, утром на дороге нашли бы посиневшее от мороза тельце подростка. Если бы не Сергей Иванович Попов, простой русский мужик, крестьянин из Литвиновки, что стоит, забытая всеми богами, прямо у дороги на Каменку. В общем, вместо зайца с охоты он принес домой меня.

Не думаю, что в этом доме мне были рады, но первое, что я ощутил, открыв глаза, это кружку с горячим отваром шиповника, которую мне приставила к губам девчонка примерно моего возраста.

— Пей! — сказала она. — Вот ведь, свалилось чудо на нашу голову.

— Что не так? — спросил я.

— Все не так! — ответила мне девчонка. — Во-первых, тебя положили в мою кроватку…

— Я скоро уйду.

— Во-вторых, ты поминал каких-то богов, вот отец и позвал священника.

— Зачем?

— Ты весь синий был. Думали, до утра не доживешь.

— И что?

— А то, что отец Гервасий потом напился, и орал во хмелю о последних временах. А также, горько каялся что грешен на каком-то забытом языке. Зря, кстати. Все и так знали, что он уж пару лет как с Райкой спутался, но молчали. Человек-то хороший. И утешить, и ободрить мог. Ну и что, что сам грешен? Человек, все-таки.

— А я тут при чем?

— А при том, что ты и во сне судишь, — с ненавистью выпалила девчонка. — Зачем оно тебе?! И зачем ты нам?!

— Да что случилось-то? — заплетающимся языком проговорил я в ответ.

— То самое, — вступил в разговор Сергей Иванович. Литвиновка окружена конвойными войсками. Пока в деревню они не суются, но это — пока. Думаю, подтягивают артиллерию — способности твои уже половине страны известны.

Знал бы я, кого в дом тащил. Эх, кабы знать, что ты, парень, за беда такая, — хозяин дома горестно встряхнул головой.

— Значит, думаете, что я пойду себе, а тут головешки одни будут?

— А тут ничего не поделаешь. Плетью обуха не перешибешь, — пожал плечами Попов. И продолжил:

— Миром решили, что тебя выведем, а мы тут уж как-нибудь. Может, кто жив останется. Уходи, парень, Христом-Богом прошу. И помни про Литвиновку, пусть этим сукам зачтется. Только не падай в пути больше, ладно?

Я посмотрел на людей, спокойно зачисливших себя в покойники, и стал тяжело выбираться из-под одеяла.

Много позже, за рюмкой чая в хорошей компании Сергей Иванович рассказывал:

— Когда тащил его, знать не знал, кто это. А потом, да что говорить.

— Да ты уж скажи.

— Что ж, скажу, коли желаете. Окружили Литвиновку суки, и артиллерия у них была. Партийное начальство, оно тогда многое могло.

— Ты про Судью говори, про побитых вертухаев нам слушать неинтересно.

— Хорошо. Я парню сказал: уходи, но про нас, пожалуйста, запомни. А он так нехорошо улыбнулся, что у меня кровь в жилах застывать стала, и из-под одеяла выкарабкался. И меда попросил. Или, хотя бы сахару. На худой случай, самогонки стакан. Вымотался он, когда Острогожск чистил, как есть вымотался.

— А потом?

— А потом, принес я из погреба махонький горшочек с медом. Банок, говорю, у нас нет. Дальше — сами знаете.

Несмотря на то, что подразделение было собрано по принципу «с бора по сосенке», генерал-майор Ямышев действовал четко, хладнокровно и очень профессионально. За плечами у него была Великая Война и десяток локальных конфликтов.

Его не сильно смущали способности Судьи. Значение имели только тактические возможности и поставленная Партией задача. Задачу ставил секретарь обкома товарищ Жуков, и она была проста:

— Уничтожь этого с-сукиного сына! Любой ценой. Сам понимаешь, потом просить можешь что угодно. Звезду с неба, и то снимем ради такого дела.

Ну, а помимо партийной воли, была у товарища Ямышева и личная заинтересованность. Лежали у него, прикопанные в надежном месте, слиточки с ореликом немецким. Да в доме висели на стенах и ждали своего часа полотна Великих, наскоро замалеванные пейзажами с лебедушками и водной гладью. Шептали генералу знающие люди, что скоро по-другому все повернется. Верил генерал знающим людям, и ждал своего часа.

— В деревню — ни ногой! — охладил он своего начальника штаба. — Судя по тому, что этот парень творил в Острогожске и ранее, его тактический радиус — пара километров, не более того. Ждем артиллерию. А до того момента — оцепить Литвиновку, и чтобы мышь не проскочила! Негде ему больше находиться. Здесь он залег.

— С чего Вы так решили, товарищ генерал-майор? — спросил начальник штаба.

— С того, что этот деятель нигде спокойно не гуляет. А до Каменки он, как видишь сам, не дошел. Попутный транспорт мы весь перекрыли. Да и стоит Литвиновка прямо при дороге — чего уж лучше? А все остальные поселения ты с дурного ума тупо прочесал. Заметь, мог нарваться.

— Так не нарвался же.

— Это только потому, что его там не было. Так что, ждем артиллерию.

Слегка шатаясь, я вышел во двор. Внутри было пусто, серо и пыльно, как в трижды разграбленной гробнице фараона. Серое небо. Серый, набухший оттепельной влагой снег, посеревшие бревна жалких избенок. Обидно, но придется умереть. Мед нужен был лишь для того, чтобы дойти до оцепления своими ногами. Там — пристрелят, и сказка закончится. Ну, может, кого и заберу, но не факт.

«Лихо бьют трехлинейка, просто как на войне» — всплыло на краю сознания.

— Что, вляпался по полной, братишка? — раздался в голове голос Веры.

— Вляпался, — уныло подтвердил я.

— А теперь посмотри на небо, и улыбнись, чучело гороховое! — серебряным колокольчиком прозвенела сестра.

Подняв голову к немилосердному небу, я услышал далекий, но быстро нарастающий гул. Тяжело рубя винтами воздух, над Литвиновкой прошли самолеты с характерным горбатым профилем, и на позициях спешно собранной воронежским обкомом вохры воцарился огненный ад.

Тот, кто никогда не видел, на что способны машины Ильюшина, если противник не имеет средств ПВО, ничего не потерял. Смотреть на такое попросту противно. Я отвернулся, и пошел в дом. Чай пить.

* * *

Генерал-майору Ямышеву не повезло. Его не убил немыслимый, выжигающий легкие жар, не размазало по блиндажу взрывной волной.

Правда, сильно контузило, когда нечеловеческая сила буквально выдернула тело из окопа. Теперь Ямышев лежал на спине, смотрел в серое, безнадежное небо, и размышлял. Ничего другого сделать было нельзя. Руки и ноги не слушались. Медленно остывая на лучшем в Европе черноземе, генерал осознал, что напрасно погубил людей, а поставленную перед ним задачу выполнить не смог.

Последствия были очевидны. Потому жить не стоило. Мимо расхаживали какие-то мужики и деловито собирали все, что по их мнению, могло пригодиться. Собравшись с силами, и улучив момент, когда рядом послышались шаги, генерал хрипло выдавил из себя:

— Дострелите, братцы!

— Много чести будет, стрелять тебя, — прозвучал ответ. Но просьбу все-таки уважили. Что-то несильно кольнуло под челюстью, и наступила темнота.

Едва отгремели взрывы, жители Литвиновки занялись делами земными. Во-первых, быстро и без издевательств дорезали раненых, во-вторых, собрали более-менее годное оружие и патроны, приговаривая при этом:

— А винтовочку мы приберем. И пулемет — вещь в хозяйстве необходимая. Куда ж в такие времена без него?

Но, занимаясь делами важными, люди искоса присматривали за потерянным батюшкой, в полном облачении обходящим растерзанное и выгоревшее поле боя. Таким его еще никто не видел. Растрепанные волосы, выбивающиеся из-под съехавшей на затылок шапки, полубезумный взгляд, и катящиеся по лицу мутные слезы о безвинно погубленных христианских душах, застывающие в бороде.

За искренность и непритворное сострадание селяне в этот миг простили батюшке все и навсегда. И блуд, и загулы, и склонность к речам темным, пугающим и непонятным.

— Глаза имеете, но слепы, — чуть позже сокрушался пахнущий дымом и гарью отец Гервасий.

Его только что, чуть не под руки, привели от дороги, где он отпевал безвинные души служивых и, взяв на себя не по чину, анафемствовал начальствующих.

Чуть отогревшись, батюшка обвел сидящих рядом укоризненным взглядом, и вновь повторил:

— Смотрите, и не видите. Какие, к нечистому духу штурмовики над Литвиновкой?! Драконы то были, огнем рыкающие. Призвал их отрок босой, а вам ворожея глаза отвела. Слепы вы, дети мои. А я слушал голоса хрустальные в высях горних.

— А и ладно, — благодушно ответили батюшке мужики, протягивая до краев наполненный стакан.

— Пусть будут драконы, батюшка. Чего уж там. Животина, видать, в хозяйстве полезная, особенно если вспомнить, что они под крылышками тащат. Это ж надо, земля в стекло местами сплавилась!

— А ведь и вправду, что-то тут не так, — задумчиво потирая ладонью щеку, вдруг произнес Попов.

— Не видел я за всю войну такого, чтобы стена огня вместо разрывов вставала. Снега-то на поле, и крошки не найдешь. После обыкновенных бомбежек, помню, по-другому бывает. Фонтанов земли нет, осколками ничего не посечено, больше сожжено да раздавлено. И возьмите в рассуждение вот еще что: служивых будто кто за ноги из окопов выдирал. Блиндаж, что они всю ночь рыли, и вообще, как старый носок наизнанку вывернут. Сначала думал, огнеметы под плоскостями кто приспособил, но теперь понимаю, не могло такого быть. По-другому огнемет работает, и запах от него совсем другой.

— И правда, — призадумались мужички.

Откуда им было знать про особенности воздействия термобарических боеприпасов на живую силу противника? В прошлую войну такого не было.

— Скептики и маловеры! — вновь зарокотал в низкой горнице бас обученного риторике человека. Изрядно охмелевший отче набрал в грудь воздуха, и распространяя запах свекольного самогона, продолжил:

— Истинно говорю вам! Спустился с небес архистратиг Михаил и крылатое его воинство! Спас гость животы наши от смерти и поругания, а дома и пожитки — от геены огненной. Пошел он босой и безоружный навстречу смерти неминуемой, но разверзлось небо над головами слуг Нечистого, Лжеца и Отца Лжи! Вы же, как дети неразумные или фарисеи древние, уверовать без того, чтобы перстами Спасителю в раны не влезть, не способны!

На всякий случай, Гервасию налили еще. Возражать как-то не хотелось. Разговор затих сам собой. Многие из повоевавших помнили, как приходилось, скрипя зубами, бесплодно ждать поддержки с воздуха.

Вот так, в тревожной тишине, пропитанной запахом самосада, пока взрослые и битые жизнью люди понемногу отходили от пережитого, и родилась легенда о вернувшемся с небес защитнике малых сих.

Те, кто по долгу службы держал в руках штурвал, молчали, будучи связанными Присягой. А люди, принимающие решения, просто пожали плечами, прикинули идеологические последствия и психологический эффект, и появилось мнение: распространению легенды не препятствовать.

22 декабря 1952 года

— Что ж ты творишь, честной отче?! — жестко спросил я наутро Гервасия, улучив минуту, когда рядом с ним никого не было. И добавил:

— Зачем химеру в мозги людям пустил? В мире и без того сказок, что блох на собаке, так ты еще одну сотворил. Да ловко как! Понимаешь ведь, как на самом деле все было.

— Вера надеждой крепится, — слегка побледнев, но без тени смущения ответил молодой батюшка. — А надежду молва питает. И сказано было: нет рук у Бога, кроме наших. Вот я и подумал…

— Ох, ты и конъюнктурщик! Использовать боеприпасы объемного взрыва для иллюстрации темы о Божьем промысле, это уметь надо.

— Я таков же, как и любой философ. По мере слабых сил своих стараюсь растолковывать все виденное к вящей славе Его, — прозвучал ответ.

— Философы думают не о сиюминутной выгоде, как ты, — заметил я.

— Ой ли? А ведомы ли тебе имена Платона и Заратустры? — поинтересовался отец Гервасий.

— Читал немного.

— Вот то-то и оно, что немного, и не их, а про них. Это как Русланову слушать по телефону, да еще и в исполнении соседа Рабиновича, — невесело пошутил священник.

— Интересное дело. Эту же шутку я слыхал про «Битлз», но исполнителем был все тот же вечный Рабинович. Он что, напевает людям хиты со времен Атлантиды? — подумал я. Но вслух произнес иное:

— Что ж, рассказывайте, батюшка.

— Все философы, как черт от ладана, бегут от самой главной мысли, высказанной Платоном: физический мир является лишь искаженным отражением истинного мира нефизических идей, находящегося в нематериальном плане.

— Почему, интересно?

— Да всего лишь потому, что Платон, высказав сию мысль, просто-напросто отменил философию как таковую. По крайней мере, отказал ей в научности.

— А можно пояснить чуть подробнее?

— Конечно. Размышляя об искаженном отражении внешнего мира, человек неминуемо получает очередную химеру как итог своих размышлений. Философы данный казус прекрасно понимают, потому работы Платона замалчиваются или упоминаются лишь вскользь. Чаще всего, его упоминают как автора теории перевоплощения душ.

— Странно, часто они сами заявляют о непознаваемости мира.

— Это происходит у них неосознанно, неодолимым наитием. Скрыть Истину человеку немыслимо, даже если коснулся лишь края ее.

— Так что о Заратустре? Его я совсем не читал. Разве что, проглядывал по диагонали Ницше: «Так говорил Заратустра». Но там такая хрень…

— И опять Рабинович по телефону поет за Шаляпина, — расстроился батюшка.

— Дался вам тот Рабинович, лучше про Заратустру расскажите, как там и что!

— Извольте. Но начну я вот с чего: как только появилась философия, неясным образом изменилось сознание человека. Притчи сменились логическими доводами, а вместо богов, духов, сил стихии возникли отвлеченные понятия, ранее персонифицированные. Люди вдруг стали думать по-другому!

Историки тщатся доказать, что причины — не в Боге, а в быту и политике.

— И как, удачно, или все бредят?

— Больше похоже на второе. Берут, понимаете ли, древних греков, объявляют их первыми философами и объясняют возникновение философии распадом родоплеменных связей.

— Между тем, семьи у людей есть, да и родня — у каждого. Родоплеменные связи — вечны.

— Именно, молодой человек. Ой, вы не обижаетесь, что я вас так?

— Да нет, наоборот — внимаю.

— Так вот, как Вы правильно заметили, родоплеменные связи — вечны, потому если бы мы дожидались их распада…

— То философии и по сей день бы не было.

— Это я и хотел сказать. Заметьте, что Заратустра жил задолго до древних греков, и в Иране тогда ничего не распадалось.

— Да и после — тоже.

— И в силу того, что сам факт его существования опровергает существующие теории…

— Его проще не замечать. Но все-таки, что же было?!

— А Бог в очередной раз и с неизвестной нам целью сменил людям сознание.

— Тогда Ваш тезис должна подтверждать ВСЯ история философии.

— А она именно это и подтверждает. Первое, что бросается в глаза — неравномерность всплесков мыслительной активности человечества во времени. Но сначала все-таки закончим про Заратустру.

По данным раскопок в Аркаиме, Заратустра жил раньше, чем прозвучало откровение Моисея, из-за чего становится ложью утверждения, что еврейский народ первым пришел к идее Единого Бога..

Но самое страшное для философов и теологов кроется в другом — сей философ, коего по их разумению, быть не могло, и камня на камне не оставляет от мнения, что придти к Богу — удел избранных. Или, на худой конец, результат экзальтированных видений, в крайнем случае — пророческого дара.

Заратустра ведет своих читателей к Богу дорогой разума. Он спокойно и обстоятельно доказывает, что к Нему приходят не по недостатку знаний и косности сознания, а совсем наоборот — по зрелому размышлению.

— Да, такого никто не простит.

— Надеюсь, теперь понятно, почему философы постоянно делают вид, что Заратустры как бы и нет?

— Более чем.

— Тогда выслушайте еще одно соображение. Во времена своей жизни Заратустра был на Земле единственным и непревзойденным философом. Причем там и тогда, когда по господствующим ныне воззрениям, философов быть просто не могло.

— То есть вы хотите сказать, что не наука породила философию, а наоборот? Что же породило философию и сменило образ мыслей целых народов?

— Промысел Божий, молодой человек, иным такого не объяснить. И не тщитесь.

— Хорошо. Принимаем как рабочую гипотезу. Так что там с неравномерностью?

— Дошли и до нее. После Заратустры философов не было полторы тысячи лет. Вдумайтесь, ни одного!

6 век. Анаксимандр повторяет мысли Заратустры. Анаксимен делает первую попытку научного осмысления мира.

5 век. Неожиданно, практически на ровном месте, появляются 15 больших философов. Последний — Платон.

И снова — тишина. За тысячу шестьсот лет после Платона — никого с новыми идеями. Так, человек 15–16 эпигонов.

18 век. Сразу 25 крупных философов.

19 век — еще 29. И разумеется, вредоносные, как моровое поветрие, фашисты, марксисты и националисты всех мастей.

20 век — философия вновь умирает. Вокруг вновь лишь неимоверно расплодившиеся эпигоны, эзотерики, и откровенные шарлатаны, методы у которых вовсе не философские.

— Они и не претендуют. Да, цикличность, описанная вами действительно неоспорима. Хоть графики рисуй.

— Можно и начертить. Прямо здесь и сейчас, на любом обрывке бумаги!

— Стоит ли? Все и так понятно. Уровень понимания мира первыми философами настолько высок, что просто отменяет философию как таковую. Только вот затем начинается что-то странное.

— Да, воцаряется схоластика и теоцентризм. Отвлеченные рассуждения на тему о количестве ангелов на кончике иглы, наличия глаз у крота или количества ног у мухи.

— Да, умствования без малейших попыток убедиться в правильности своих умозаключений практически. Но это еще ладно, потом все стало намного хуже. Иначе как помрачением умов такое не назовешь.

— Да что ж вы узрели?

— Сначала Помпонацци заявил, что душа смертна и погибает вместе с телом. Джордано Бруно заговорил о Мировой Душе, и это было совсем гнусно. Затем Бэкон ни с того ни с сего решил, что человек должен стремиться властвовать над Природой.

— Власть части над целым? Забавно. — Почему?

— Да потому, что Бог в его изложении — не Личность, а всего лишь субстанция, присутствующая в каждой вещи.

— Ага, это просто деградация. Гелозоизм.

— Так оно и было.

— Но дальше — хуже. Монтень сказал, что сознание — всего лишь форма материи, Шаррон провозгласил, что Бог не нужен, поскольку нравственность и так заложена в человеке. Да Коста провозгласил, что нравственность заложена просто в законах природы.

— Кем и зачем?!

— Об этом — потом. Пока — о падении. Гоббс счел, что развитие имеет исключительно механистическую природу, Толанд объявил мышление функцией мозгового вещества, Шефтсберри с пеной у рта доказывал, что нравственное начало свойственно человеку просто по его природе.

— Чьей природе? Шефтсберри лично или человеков вообще?

— Человеческой, разумеется.

— Ну, прямого отрицания Бога тут нет, что беспокоитесь, отец Гервасий?

— Да, прямого отрицания нет, но есть намерение — убрать идею Бога из концепции развития Мира.

— Тогда я понял. Нарыв прорвался у Вольтера, который объявил, что Бог — источник движения, но есть еще и Мировая Душа, «архитектор Вселенной». И тут же проговорился, что все-таки мир меняется лишь тогда, когда меняются идеи, движущие людьми.

— А я что говорю, коснувшись Истины, не проговориться нельзя! Но заметьте, Вольтер считал, что за идеями стоит человек. И начался мрак эпохи «Просвещения». Дальше — больше. Вниз катиться проще, чем карабкаться к высям горним. Аничков заявляет о том, что присущее каждому религиозное чувство — результат фантазий. Джанбатиста определил, что все идет по кругу-спирали, и от вам пожалуйста: механистическая модель истории, поддержанная Винкельманом. Тот вообще был забавник из редких: заявил что развитие государств определяется лишь климатом и формой государственного устройства.

— Как просто! — восхитился я.

— Да, людей пытались убедить, что мир — прост. Гольбах провозгласил, что история человечества — лишь история «законодательных идей», и своей историей человек может управлять сам. Батурин, Лессинг, Дай Чжень, Ламетри и иже с ними славят просвещение. Долго и громко, но как-то фальшиво. Пристли говорит, что мысль и сознание — следствие особой организации материи. Можно долго перечислять идеи, но итог был печален — люди начали слушать Грановского, Карлейля, Милютина, Бакунина и Ткачева.

— А тут и до смертоубийств недалеко.

— Правильно мыслите, — с горечью согласился батюшка. — Не было бы механицистов, не появились бы и полоумные марксисты, считающие, что историю двигают механически возникающие противоречия производственных отношений. И не было бы фашизма, поскольку фашизм в точности равен марксизму, но при сохранении частной собственности.

— Понимаю. Социализм и фашизм так сражаются с религией, потому как наличие Бога делает иллюзорным право вождей народов вершить историю. Но ваши лживые иерархи, погрязшие во всех мыслимых пороках и присвоившие себе право говорить от имени Его — чем лучше?

— Ничем, — пожав плечам, ответил отец Гервасий. — И я слаб и невоздержан. Только знаю и говорить буду, что к Нему способен прийти любой. А придя — обрести просветление и силу. Для этого не нужны пухлые талмуды со сказками древних скотоводов, а лишь пытливая мысль и желание понять Замысел Его.

— Так вот почему вы служите в этой забытой всеми богами деревне!

— Иного ожидать не приходилось.

— Что в итоге? — спросил Холодова Георгий Максимилианович.

— Город чист. До белых костей, и всего лишь за сутки.

— Да, — пробормотал Маленков, тяжело встал с кресла и прошелся по кабинету. — И кто бы мог такое подумать…

Затем резко развернулся к застывшему по стойке «смирно» полковнику, и с тоской в голосе спросил:

— Потери?

— Отсутствуют.

— В Ленинграде?

— То же самое.

— Быть того не может! Что, не было попыток противодействия?

— Были, как не быть. Много вывозить пришлось. Наверное, тех, кому терять было нечего.

— Так почему…?

— В основном, в спину. Большинство все же, желает жить по совести, ну, по мере сил и помогали.

— И сколько же наши совестливые сограждане покрошили народу, по мере скромных сил своих?

— Не так и много. В Москве — тысяч двести, в Питере примерно столько же. Ну, плюс-минус, точно никто не считал. Большинство все же в нюансах разбираться было не настроено. У многих наболело.

А тут такой случай! Делай как правильно, и ничего тебе не будет, ежели все по совести. Многие воспользовались. Некоторые, правда, потом пострадали, но это уж, как ребята подтянулись.

— Да уж, — весенним сугробом осел в кресло Маленков. — Учудили вы, ребятки, да так, что уж и не знаю, что говорить. Мало не полмиллиона граждан за сутки на удобрения пошли.

— Люди сами разобрались, что к чему. Кто им друг, кто враг, а кто — так, ни рыба ни мясо. Юра правильно решил, затягивать не стоило.

— Так правильно, что вытаскивать его из неприятностей пришлось двум авиационным дивизиям и целому Маршалу, — недовольно отозвался Георгий Максимилианович.

— Дело того стоило, — упрямо повторил Холодов.

За сухими строчками статистических отчетов, лежащих на столе Маленкова, ему виделось иное.

Валентин чуть прикрыл глаза, и полезло:

Неряшливо одетая тетка в роскошном бархатном халате и бриллиантовых серьгах на Садовом Кольце.

— Справедливость, мать вашу так и эдак, это когда у меня есть! — визгливо орала она, вытаскивая на балкон неведомо откуда взявшийся в квартире МГ-34 и охапку лент. Дура, она так и умерла в нераскрученных бигудях.

Маршал, попытавшийся выставить в окно тупое рыло Максима.

Чекисты с Лубянской площади, запасшиеся счетверенными зенитными пулеметами.

Менты с их заботливо запасенными чужими паспортами.

Депутаты, директора и партийные работники средней руки с тоннами короткоствольного оружия в карманах.

Деловые с остро отточенным, но бесполезным по жизни хламом.

Завмаг, выскочивший навстречу со связкой гранат.

Неведомый извращенец, пытавшийся бежать с кипой пованивающих чужих трусов в сумке.

Химики из Академии Наук с их ядовитыми цацками.

Холодов, на миг отключившись от выговаривающего ему за самоуправство шефа, вспоминал. То что было, было действительно страшно.

Вера, открыто и бестрепетно идущая по осевой улицы Горького. Вера, не обращаюшая внимания ни на что, кроме дела, забывшая ямах, ухабах и неровностях и потому безразличная к вниманию тех, кто осторожно, стараясь лишний раз не коснуться и не потревожить, в нужный момент поддерживал ее под руки.

Натужно гудящая моторами колонна тяжелых грузовиков и бригады мобилизованных по всей области санитаров. Из тех, что постарше.

Перевязывающий простреленную руку Андрюша Чугунов.

— Такое надо делать лишь однажды, — сказал он, оглянувшись на воняющий дерьмом и гарью центр Москвы. — И потом никогда не вспоминать.

Валентин был с ним полностью согласен. Жестко, но пусть так и будет. Диктатура совести взамен диктатуры пролетариата — это негуманно, но один раз. Следующим поколениям будет намного легче.

Слова радостного Мещерского:

— Подлецов, извращенцев, педофилов, воров и разбойников наши дети будут изучать чисто умозрительно, по материалам учебных экспозиций. И лишь для того, чтобы не оплошать при встрече. Ради такого стоило жить!

Сутки непрерывного, безостановочного пути по городу, родному до последнего булыжника в просевшей за долгие годы мостовой, но вдруг превратившемуся в цепь опаснейших ловушек — все это Холодов запомнил не по отчетам.

До сих пор слегка подрагивали руки от тяжести двух ТТ, что, казалось, срослись с ними. В глазах вновь и вновь разворачивались картины, как из подворотен раз за разом выскакивали автоматчики, пытавшиеся остановить хрупкую девушку в белом платье, идущую по замершим в страхе и ожидании заснеженным улицам.

В них пытались стрелять из окон, подвалов и чердаков. Кидали гранаты и пытались резать пулеметным огнем. Не удалось. Вместе с вверенным ему подразделением он в очередной раз исполнил невозможное.

Великий Город сдался, и тихо лег под ноги, жалуясь на века несправедливостей, покореживших его душу.

* * *

Оставив за спиной невозмутимого сфинкса, Андрей спустился вниз по засыпанным снегом ступеням. К воде. Впрочем, это было бы летом — к воде. А так — из сугроба в сугроб. Знаменитые гранитные набережные серым зимним днем смотрелись уныло.

На нижней ступеньке, обхватив себя руками и нахохлившись, будто ворон на ветке, сидел человек, которого он искал. В снегу торчало горлышко выпитой бутылки. По мере приближения становилось слышно неразборчивое бормотание.

— Пойдем, Хуан. Нас ждут, — тихо проговорил Андрей и слегка встряхнул друга за плечо, не обращая внимания на прерванный монолог.

— Да отстань, — недовольно дернул корпусом Хуан, сбрасывая с плеча руку.

— Пошли, говорю. Сопли потом распускать будешь.

Хуан медленно поднял глаза к серому, сыплющему мелкими, невесомыми снежинками небу, и с мукой в голосе спросил:

— Ну почему всегда так?! Мечтаешь о прекрасном будущем, выводишь логически безупречные математические модели справедливости и всеобщего блага, но итог всегда один и тот же. Наступает момент, и ты вынужден идти в будущее по колено в крови.

— Поднимайся и пошли. А по дороге подумай, можно ли было по-другому.

Хуан тяжело встал, покачнулся, ловя равновесие. Устоял. Ветер бросил в лицо горсть снежной крупы. Сосредоточенно посмотрел на Андрея, и усмехнувшись, сказал:

— И все-таки, Андрюша, я чувствую себя ассенизатором.

— А мы и есть это самое. Пошли, простудишься!

— Аркадий Львович! — радостно приветствовал одного из немногих своих уцелевших завсегдатаев метрдотель. Ресторанный зал, в лучшие переполненный, теперь многолюдьем не отличался.

Предводитель халдеев радостно суетился, всем своим видом показывая, что уж не знает, куда и усадить дорогого гостя. Но в промежутках между салатиками и горячим все-таки не преминул задать пару вопросом.

— А где молодой человек, что вас всегда сопровождал?

— Будет другой. Потом.

— Вы-то как?

— Так ничего хитрого — ответил человек, опрокидывая в рот рюмку водки и деловито заедая ее анчоусами. — Хотя и не твоего ума это дело, дорогой. Я сосредоточился и объяснил.

— Что, позвольте спросить?

— А то, что связи и деньги — всего лишь инструмент, лично мне ничего особенного и не нужно. А вот ребятишкам приютским — многое!

— И прошло?!

— А как же?! Я ж не врал.

Москва медленно оживала, и присматриваясь, продолжала дела, ведущиеся от начала времен.

Я не лучше и, надеюсь, не хуже других. Но вслед за Хмельницким мог бы повторить:

— Я маленький человек, но Он выбрал меня.

Да, именно так оно и было. Замыкая цепи подрыва там, я был готов к чему угодно. Скорее всего, к небытию. Пустоте. Но вышло совсем по-другому.

Неведомая мне Воля заставила возродиться в теле ребенка и приказала:

— Иди. Ты должен будешь идти, и делать, делать и делать.

Беда только в том, что никто не объяснил, куда надо идти и что делать, а прежние воззрения стали слезать с меня, как змеиная шкура на солнцепеке.

Сначала как дым растаяли иллюзии о сетевых сообществах, ранее представлявшиеся идеальными, а идея коммунизма при ближайшем рассмотрении оказалась пригодной лишь для клинических дебилов. Коммунизм всегда существовал в семьях и пребудет там вовеки. Но вот когда человек взрослеет, все оказывается чуть строже.

Потом взамен возник Коллективный Бог, составленный из мелких обывательских хотелок. И я стал почти счастлив. Тем более, что меня в моих заблуждениях поддержал такой авторитет, как прошедший огонь, воду и все остальное, Илья Николаевич Вельяминов.

И все опять оказалось не так. Неправильно. Зыбко. Хоть раз ощущали, как из-под ног уходит земля? Надеюсь, нет. А я вот теперь постоянно чувствую, как твердь под ногами становится болотом.

При всех различиях в мировоззрении, Гервасий своими речами смог не на шутку зацепить меня и заставить с сомнением размышлять о вещах, прежде представлявшихся чем-то незыблемым.

Да, это общеизвестно: атеизм и вера во всемогущество науки — всего лишь разновидность религии. Так меня и воспитали — в духе представлений о том, что именно деятельность по претворению в жизнь достижений фундаментальной науки сделает нас счастливыми владыками своей судьбы. И я в это верил. Истово и слепо, как и приличествует любому фанатику. Ну, и чем я был лучше какого-нибудь сектанта-пятидесятника? Да ничем, получается. У нас обоих в голове — одинаково недостоверные воззрения на окружающий мир и наше место в нем. Разница лишь в том, что с моими заблуждениями жить можно чуточку комфортнее.

Забавно, но отец Гервасий, частенько повторявший мужикам: «Смотрите, но не видите», говорил и обо мне.

Я что, не помнил, как один гениальный, слабый и невезучий человек с шапкой седых курчавых волосами и грустным семитским взором, однажды написал: «Открытие в науке совершается отнюдь не логическим путем; в логическую форму оно облекается лишь впоследствии, в ходе изложения. Открытие, даже самое маленькое, — всегда озарение. Результат приходит извне и так неожиданно, как если бы кто-то подсказал его»?

Помнил, помнил конечно. Особенно если учесть, что и прочие столпы науки многое объясняли наитиями, приходившими, казалось бы, из ниоткуда.

Менделеев увидел периодическую таблицу во сне.

Мечникову принцип фагоцитоза был явлен в час отдыха. Точно так же, как структурная формула бензола Фридриху Кекуле, увидевшему извивающиеся как змеи молекулы, кусающие себя за хвост.

Бантингу методология серии экспериментов, результатом которых стало открытие инсулина, привиделась, когда он дремал после сытного обеда. Если учесть, что опыты заняли почти год, то вопрос, кто такое способен вложить в голову человека, становится чисто риторическим.

Основатель евгеники, изобретатель тестов на интеллект и дактилоскопии Гальтон высказывался совершенно определенно: «Лучшее из того, что дает нам мозг, совершается независимо от нашего сознания».

Ньютон, никогда не допускавший малейшей неточности в суждениях, говорил примерно то же самое: «В основе всех великих открытий, когда-либо сделанных человеком, лежит смелая догадка». И весь остаток жизни посвятил теологии…

Примеры озарений можно перечислять бесконечно. Фактически, любое серьезное открытие и есть результат озарения. Нам, чаще всего в награду за усердие, а иногда и просто так, позволяют понять то, что всегда было рядом.

Заметьте, не выдумать, не создать, а просто понять и по возможности использовать. Задолго до того, как мы придумали названия радуге, звездам, квазарам и пульсарам, они существовали в природе, и не наше дело объяснять создавшему их, какими закономерностями описываются их свойства.

Да, мы создали массу механизмов, в природе не существующих. Это так. Но наилучшим ли образом все созданное нами решает наши проблемы. И лучше ли наш эхолот того, что уже был у кашалота или дельфина. И что совершенней: атомная электростанция или любая из звезд, что мы видим в ночном небе?

И насколько в итоге наше знание достоверно? Какими бы мы не пользовались приборами, в итоге мы получаем результат исследования в виде, доступном для. То есть, положения стрелки на шкале, тепло, звук, изменение цвета растворов.

Затем — анализируем и проверяем экспериментом. Он, эксперимент, должен нам все подтвердить. А с помощью чего, собственно? Да с помощью все тех же органов чувств!

Вот и выходит, что сознательная деятельность в науке — вмсего лишь промежуточный этап, к которому мы относимся с явным недоверием. По-настоящему мы верим лишь тому, что можно разглядеть, унюхать, пощупать или попробовать на вкус. Это действительно — Истина в последней инстанции.

Вот тут и становится грустно. Получая 90 процентов информации о внешнем мире при помощи зрения, мы в то же самое время слепы, глухи и бесчувственны.

Видим всего пять процентов от того, что может быть видимо.

Не способны почувствовать смерть за стенкой, не слышим инфра и ультразвука, не видим в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, не способны почувствовать добычу за несколько километров, как это делают животные. Мы успешно не ощущаем электромагнитных полей и их направлений, что великолепно делают перелетные птицы. Что уж говорить о запахах. Собака ощущает их с полмиллиона, а мы — всего лишь несколько тысяч.

Но все-таки наблюдаем, экспериментируем, делаем выводы. Что удалось разглядеть, то и изучаем. Что изучили, то и считаем правильным. Более того, у нас хватает безрассудства заявлять: «Мир именно таков».

Вдруг зримо представилась картина научного исследования общества по теням людских ног, мелькающих у подвального окошка. Или изучения рассветов и закатов все из того же окна. Нет, мы конечно же поймем по меняющемуся освещению, что когда рассвет — становится светлее, а когда закат — темнее. Но вот может ли мы представить эти явления во всей полноте — вопрос еще тот.

Мир совсем не таков, каким он может представиться подвальным мудрецам, но почему-то именно в таких подвалах человечество вырабатывает хрестоматийные истины, обязательные для изучения в школах.

Вынужден повторить давно известное: логическим путем к Истине прийти невозможно. Проще постоянно задавать себе вопросы, и оттуда, где хранится все, непременно придет ответ. В конце концов, именно этим занимаются что ученые, что шаманы. Все они в равной степени искусственно вызывают свои «открытия» или откровения. Только одни непрестанно и напряженно размышляют, а вторые пользуются оккультными ритуалами. Но результат — один и тот же. Человек получает знание, пришедшее свыше.

— Ладно, — подумал я. — Попробуем выбраться из подвала.

23 декабря 1952 года

Сэр Альвари писал отчет. И при этом благодарил своих учителей, вбивших в него незыблемое:

— Что бы ни случилось, пиши отчет. Даже если Зверь вылез из моря или вострубил предпоследний ангел — пиши отчет! Понимаешь ты что-то в происходящем или не понимаешь — все равно — пиши! Разберутся, поверь. На то специально обученные люди есть. И не вздумай запамятовать, что существуют стандартные, утвержденные формы изложения даже самых невероятных событий.

Теперь, склоняясь над письменным столом, делая долгие перерывы, Гаскойн писал. Странным образом, это занятие успокаивало. Сухое канцелярское изложение кошмара, случившегося вчера, будучи перенесено на бумагу, выглядело совершенно недостоверно, но не столь уж страшно.

Наверное, так получалось потому, что достоверно передать ощущения человека, вдруг вывернутого наизнанку, как старый разношенный свитер перед починкой, все же затруднительно.

Чужое, равнодушное, незаинтересованное, полностью лишенное человеческих эмоций внимание воспринималось как луч карманного фонаря в руках патрульного, режущий глаза застигнутого врасплох беглеца.

— Как максимально точно сформулировать то, что я чувствовал? — думал сэр Альвари. — Наверное, точнее всего будет так: полная, до дрожи в коленках беспомощность и отстраненность от собственной участи в одно и то же время. Как все это может сочетаться, убей бог, не понимаю, но так оно и было. Что еще? Ощущение пригибающей к земле ноши? Да, пожалуй.

Аккуратно откусив кончик сигары специальной гильотинкой, джентльмен поджег длинную спичку. Дождался, когда полностью прогорит сера, и наконец, окутался облаком ароматного дыма.

— И все-таки, как воспринимать то, что я жив? Как уважение к дипломатическому статусу или знак полного пренебрежения? Непонятно.

Длинный, подобный свитку, список непрощаемых грехов стоял перед глазами до сих пор. Надо же, оказалось, что и собственная память способна предать, вытащив на свет божий всю грязь, собранную за годы жизни! А ведь сэр Альвари так надеялся, что все или почти все надежно забыто, а совесть за годы службы Короне стала забывчивой и чрезвычайно сговорчивой.

— И все-таки, почему? — вновь подумал Гаскойн. Но ответа не было. Так же, как и на многие другие вопросы.

В первую очередь, следовало понять, какую природу имеет феномен внезапного самосуда, учиненного над собой тысячами людей в обеих столицах. Что это — результат действия неизвестных устройств или проклятые святоши все-таки правы, и в любой момент некто может придти и поставить тебя наедине с совестью, даже если ты о существовании таковой никогда и не подозревал.

— Ладно, — продолжил размышлять сэр Альвари. — О точной цифре погибших вчера большевики скорее всего будут мертво молчать. Будем ориентироваться на собственные потери. Мы лишились примерно половины работников, не обладающих дипломатическим иммунитетом. Точно! Ключевое слово здесь иммунитет. Будем честны. Грехов на дипломатах высокого ранга как бы не больше, чем у самого отъявленного головореза. Но из этой категории лиц не пострадал никто. Значит, божественное тут ни при чем.

И в самом деле, что за дело Ему до того, кем считают люди грешного перед Ним?! Напрашивается однозначный вывод: все это дело рук человеческих. И неясно, хорошо это или плохо. Скорее всего, плохо. Ведь если принять как рабочую гипотезу о том, что Советы при желании могут поставить любого человека перед лицом жесткого, но полностью объективного сравнения с неким моральным императивом, то для большей части политической, военной и бизнес-элиты можно заранее заказывать лакированные гробы. Да, это не просто плохо, это — катастрофа! Пожалуй, другого определения подобрать невозможно.

Почувствовав холод и мерзкое, тянущее ощущение внизу живота, Гаскойн встал и неспешно прогулялся по кабинету. Выпил немного виски, чтобы хоть как-то унять охватившую его дрожь. И долго разглядывал укрытый предрассветными сумерками город, прижав лоб к прохладному оконному стеклу. Немного успокоившись, он вернулся к столу и продолжил размышлять, не забывая делать при этом пометки.

На миг пришла в голову мысль о том, что большевикам удалось реализовать что-то подобное проекту «Монарх», в который усиленно вгоняли деньги кузены из-за океана. Но это предположение было тут же отброшено, поскольку происходящее по своим масштабом никак не шло в сравнение с попытками управлять поведением отравленных разной дурью бедолаг.

Предположения о психотропных веществах в водопроводе тоже было отброшено. Лично он, после долгих лет жизни на Востоке никогда не пил некипяченой воды, а вся эта отрава нагрева не выдерживает. К тому же, предположения о применении боевой химии никак не объясняли главного:

— Откуда в сознании циников, негодяев и отпетых головорезов, многих из которых он знал лично, все-таки возник этот самый моральный императив?

Даже наедине с собой сэр Альвари избегал пользоваться словом «совесть». Так было намного проще, а суть дела от использования обтекаемых формулировок совершенно не менялась.

— Только извне, — решил он. — Изнутри там ничего подобного быть не могло. Значит, те, кто обладают этим новым оружием, способны навязывать свои воззрения сколь угодно большим массам людей. Скорее всего, любые воззрения, представляющиеся им на данный момент правильными. Любые, заметим воззрения. Даже те, которые для подвергшейся обработке личности совершенно неприемлемы. Но им вынуждены соответствовать, даже если ради этого соответствия приходится отправляться в небытие.

— Те, кто располагает этой жуткой технологией, — продолжил логическую цепочку Гаскойн, — на данный момент практически неуязвимы и обладают абсолютной властью. Это, фактически, состоявшиеся Владыки Мира, даже если кто-то из бывших властителей по инерции продолжает считать себя полновластным хозяином в границах собственных владений. Первое же столкновение с реальностью станет наглядным, и, боюсь крайне болезненным опровержением их ошибочных воззрений.

Похоже, пора смотреть по сторонам с утроенным вниманием. В выигрыше будут те, кто принесет клятву на верность первыми. А отчет все же надо дописать. Порядок в любом деле — главное.

Людей, способных сопоставлять факты и делать правильные выводы, у нас всегда в достатке. Иногда даже слишком много. Тем более, в МГУ.

Заглянув на кафедру философии в надежде пересдать зачет, студент первого курса Николаев, услышал обрывок заинтересовавшего его разговора и не смог удержаться от искушения его подслушать.

— Если быть абсолютно объективным, коллега. Если не прятаться за обтекаемыми формулировками, то что, по-вашему, это такое, власть? — лукаво осведомился поставленный многолетней преподавательской работой бархатный профессорский баритон.

— Ну, — неуверенно протянул голос явно более молодого человека. — Власть, она такая. Все может. Покарать, помиловать, вознести или опустить. Власть — это все. Любые возможности, которые только можно себе представить.

— Учитесь все же формулировать коротко и точно, коллега, — вновь прозвучал профессорский баритон. — Совсем коротко. Длинных речей слушать никто не любит. Попробуйте еще раз.

После недолгого молчания, голос молодого человека озвучил короткую формулировку:

— Власть — право на произвол!

— Именно, дорогой мой! — восхитился баритон. — А если власть возможность произвола потеряла, как назвать случившееся?

— Переворот… — потерянно отозвался молодой человек.

Услышав, что собеседники как-то неожиданно засобирались на выход, Николаев опрометью выскочил с кафедры. Через пару минут он стоял в курилке и слегка подрагивающими руками ломал спички, пытаясь прикурить папиросу. Было отчего волноваться и о чем подумать.

Забавно конечно, но в то же самое время в кабинете главы Партконтроля шел разговор на ту же тему.

Резко, с проворотом, затушив в пепельнице окурок, Матвей Федорович произнес.

— А что, так и будем разъяснять, Георгий: оснований для паники и странных выводов о произошедшем в стране перевороте — нет. Работайте спокойно товарищи! Вчера я был у Хозяина, имел с ним беседу на эту тему.

— И что?

— Он долго смеялся, а потом сказал: «ყლე! Когда же они научатся видеть чуть дальше собственного носа? Если отдельные товарищи думают, что Советской Власти не стало, то мы их поправим.

На самом деле, власть только начала становиться советской в истинном значении этого слова! Теперь это просто тяжелая работа без особенных выгод и под строгим контролем. Не к такому ли положению дел мы всегда стремились?»

— В ЦК и министерствах по-другому говорят. Самые приличные слова, что мне передавали, это погром и чистка. А мы с тобой, Матвей — пара авантюристов, использующая в своих грязных играх неведомо откуда взявшихся асоциальных типов с наклонностями садистов.

— Эт да, типы действительно асоциальные. Любая риторика им до одного места. Их интересует разве что звездное небо над головой и нравственный закон внутри. Кто ж таких полюбит? Но без них теперь никак.

— Да понимаю, — продолжил мысль Маленков. — Коммунизм, к которому мы стремимся — это, по большому счету лишь версия Царства Божьего…

Георгий Максимилианович замолчал, отхлебнул чаю, и продолжил:

— Все мировые религии в конечном счете, такими личностями и создавались. Отшельники, изгнанники, пустынники, бродячие мудрецы действительно асоциальны. Это, по определению, личности стоящие вне общества.

Их величайшая ценность состоит в том, что они способны стать над обществом в своем понимании мира и справедливости. И по мере сил, приподнять остальных к своему уровню понимания.

— Чудны дела Твои, — криво усмехнулся Шкирятов. — Кто бы сказал мне пару лет о том, что такое вообще возможно… И кто мы с тобой теперь, апостолы или просто примкнувшие?

— Неважно. Одно лишь скажу тебе Матвей точно: нам прямо под ноги кинули ключи от рая. Теперь только работай! Но мы же всегда такого хотели, в смысле, чтобы народ сознательным стал и негодяи кончились!

Сам должен понимать, что, по большому счету, форма власти или ее принадлежность особого значения не имеет. Требуется изменить сознание людей, поскольку только так мы способны изменить систему управления и распределения так, чтобы она работала для народа в целом, а не в пользу отдельных властных группировок.

Здесь было два пути. Один — явно нереальный — медленное взращивание новых общественных отношений. Второй — революционный. Но тут — тоже беда. Чистки — вещь сложная. Можно, толком в горячке не разобравшись, такого натворить!

— И творили, а как без того… — грустно согласился Шкирятов.

— Теперь риска ошибиться нет. И значит, можно действовать грубо и просто: «Кто не с нами — тот против нас». И если кто против, то он может теперь только сбежать или сдохнуть. Другого просто не дано.

— Мы не против, пусть бегут. Только с этим теперь сложно. Знаешь, что на границах творится?

— Докладывали. Фантасмагория какая-то. Мы-то всех желающих отпускаем без звука — на что они нам, такие? А вот на той стороне что-то, видать, поняли. И если раньше эмигрантов и перебежчиков принимали чуть ли не с распростертыми объятиями, то теперь — шалишь! Говорят, не надо нам таких, своего дерьма хватает.

— Только говорят?

— Да не только. Заградотряды поставили. И стреляют без предупреждения.

— Ты ребят береги. И вот что, уговори младшего вернуться. Хватит, погулял парень. Так погулял, что чуть не догулялся.

— Силком не потащу. Да и как ты себе это представляешь?

— Да, проблема… Ну, хотя бы приглядывай.

23 декабря 1952 года. Тула

Винтовка была великолепна. Красива. Особенной, смертоносной красотой оружия.

Впервые взяв ее в руки, снайпер Халеев восхищения сдержать не мог.

Жуткий, неестественно большой калибр явственно напоминал о противотанковых ружьях и ломающей тело отдаче.

— 14,5 миллиметров, как у ПТР? — ни к кому специально не обращаясь, спросил он.

— Да, молодой человек, — поправив очки спокойно ответил оружейный мастер.

— Погано. Отдачей оптику стряхнет. Первым же выстрелом. Про плечи говорить ничего не буду, стрелять из такого на войне приходилось, но радости в том мало.

— А вы приглядитесь внимательнее. Это же штучное изделие! Нарезка выполнена по полукубической параболе, как это делали разве что в морских орудиях. Ствол вывешен на дюралевой раме. И сюда гляньте — гидравлика демпфирующая отдачу. Вот рычажная система, амортизатор, торсион. Регулировать ничего не надо — все под вас сделано. Так что, не беспокойтесь, и прицел в целости будет, и плечо без синих пятен.

— Да, теперь вижу. Только стрелять все равно не смогу. Мне говорили — один выстрел всего у меня будет. А тут ни таблицы стрельб, ни времени патроны подготовить.

— Не обижайте нас зазря. Табличка — вот она. Патроны подготовлены. Пристрелять под себя — милости просим на полигон. Дистанция отмерена. И вот посмотрите еще: прицел прикрепляется вот в эти пазы и зажимается болтиком. Резьба гаечкой контрится. Так что, раз пристрелявши, снимать и ставить прицел можно сколько угодно раз — ничего не собьется.

— Патроны я сам готовлю.

— Ну что вы так, право слово… Можете любые разобрать и убедиться. Гильзы — калиброваны, каждая навеска пороха на аптечных весах отмерялась. Пульки все — не просто штамповка, на токарном станке доводились, по массе расхождение — не более двух миллиграмм.

— Посадка.

— Опять говорите не подумав. Размеры все в точности под патронник подогнаны. Так, чтобы пуля в аккурат к началу нарезов прикасалась. Не туго, но и без зазора. Да сами проверьте!

— И проверю!

— Вот и проверяйте.

Сходив на стрельбище, стрелок убедился — поставленная задача реальна. С двух километров все пули легли в пятнадцатисантиметровый круг. Правда, ветра на стрельбище почти не было. Но ветровой флажок в районе появления цели Федор Антонович обещал твердо, а поправки считать Халеев умел.

Он никогда не интересовался, кого и почему. Ответственные товарищи однажды ему объяснили: у Советской власти всегда есть враги, официально судить которых зачастую либо неуместно, либо невозможно. Его забота — единственный точный выстрел. Смущало только одно — пули. Точнее, тускло-серый отблеск их оболочек. Неужели серебро?! Зачем?!

24 декабря 1952 года

… Воронеж.

Следственная бригада в Воронеж опоздала. Пока дошла информация, оформили ордера, подготовили вылет — прошло время. Сам полет занял менее часа, да еще потребовалось минут двадцать, чтобы добраться от аэродрома авиационного завода до площади Ленина. Вот и не успели.

Товарища Жукова к моменту прибытия товарищей из Москвы благодарные граждане уже успели подвесить на фонарном столбе рядом с театром оперы и балета. Отдельные горячие головы предлагали использовать для этой цели очень удобно вытянутую в сторону Отрожки руку вождя, но идею поддержали не все. Так уже делали фашисты, и уподобляться им не хотелось. Потому — обошлись столбом.

Компанию первому секретарю составили еще несколько до недавнего времени облеченных властью личностей. Допрашивать было попросту некого.

А город продолжал жить своими повседневными делами. Делал самолеты, ракеты, экскаваторы. Граждане воспитывали детей и заботились о стариках. Разве что самые наблюдательные отметили слегка расширившийся ассортимент продовольственных магазинов.

Причина тому была проста. К примеру, товарищ Варламов, многолетний и бессменный директор гастронома на проспекте Революции строго-настрого приказал продавцам — ничего лишнего в подсобках быть не должно. Кто первым придет, тот и купит.

— Нынче что-то оставлять для уважаемых смысла нет, — заметил он в присутствии продавцов. — Себе дороже выйти может.

И если бы такое происходило только в Воронеже.

… Астрахань.

— Думаем, завтра он здесь будет, Федор Антонович, — изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, доложил Первому секретарю Астраханского обкома КПСС Мамонову заведующий общим отделом Антонов.

— Что делать будем? Чем гостя незваного встретить можем?

— Ничем, Федор Антонович. После бойни под Литвиновкой в авантюры никто не полезет. Ни войска, ни милиция.

— Это ты про слух о воинстве небесном? — коротко хохотнул Федор Антонович. — Сам же понимаешь, ерунда это. С воздуха его кто-то прикрыл. Знать бы только, кто…

— Все одно плохо. И бежать не получится. Всю жизнь не пробегаешь. Как только остановишься, сразу найдется, кому спросить: «А что это ты, товарищ дорогой бегать вздумал? Страшно, совесть давит?»

— Не переживай. Есть у меня человек верный. За инструментом в Тулу поехал. К вечеру, думаю, вернется, коли погода будет. А там посмотрим, посмотрим…

Другое страшно. В Москве — куда ни кинь — сплошь новые лица. И никому ничего от нас не надо, как раньше было. Попросил я там за своих, а мне так ответили, что и повторять — язык не поворачивается. Всех под одну гребеночку метут. Невзирая на возраст и заслуги. Слышал же, что Хозяин сказал?

— Как же, слышал. Единая для всех этика. Если у кого нет — не обессудь. Ты даже не животное, а так, мусор человеческий, урод, генетический брак, опасный для общества. Потому уничтожать будут тщательно, но без всякой ненависти.

Чем это для нас обернется, не хочется даже представлять.

— То-то и оно. Но бог даст — отобьемся.

… Москва, Кремль.

— На совещании присутствует специалист по данному вопросу, товарищ Вельяминов. Давайте послушаем его мнение. Возражений нет?

Присутствующие не возражали. После короткой паузы в кабинете прозвучало:

— Говорите, Илья Николаевич.

— Мы не знаем механизмов переноса сознания. Не знаем, что это на самом деле, промысел ли Божий или чья-то воля. Не знаем целей, преследуемых товарищем Семецким.

Человек, способный идти сквозь время, бесконечно чужд любому обществу. Потому, либо оно его подминает и растирает в мелкую пыль, либо исполняет его волю. В данном случае реализуется второй вариант.

С точки зрения обычной общечеловеческой морали, его действия можно охарактеризовать как тотальное беззаконие. Или как приход нового Закона — выбирайте наиболее приемлемый для Вас вариант. Все равно это ничего не меняет.

Перед совещанием я получил информацию, что процентов двадцать из тех, кто пережил приход Судьи, стали способны к восприятию чужих эмоций. Надеюсь, присутствующие отчетливо понимают, каким образом события будут развиваться далее?

26 декабря 1952 года. Астрахань

— Значит, пятеро профессионалов высшей пробы на двух машинах не смогли отследить перемещения одного мальчишки, да еще и в центре города, на острове? — лишенным всякого выражения голосом поинтересовался полковник Холодов.

— Некуда ему было деваться, товарищ полковник. С одной стороны — Волга, с другой — два ерика. И никуда бы он не делся, если бы человеком был. Но это ж Судья. К тому же, кроме нас там еще и стрелок был. Его мы взяли, — не пытаясь оправдаться, а лишь констатируя факты, пояснил старший группы.

— Ну, если это называется «взяли», то я — дед Мороз! — резко прореагировал Холодов. — Немного чести повязать воющего от боли стрелка, ползущего сдаваться на коленях.

— Готовы ответить по всей строгости. Только нет за нами никакой вины, — вновь высказался старший. — Вот, пусть хотя бы Рябинин расскажет, как оно, за Судьей присматривать.

— Пусть расскажет, — разминая очередную беломорину, согласился Холодов.

— Товарищ полковник, я ведь дальше всех находился. Ну, на случай неожиданных всяких перемещений объекта. И смотрел внимательно. Даже бинокль был. И зрение у меня в порядке. Только вдруг силуэт объекта расплываться стал. Пытался я присмотреться, даже бинокль вытащил, но все равно не смог. Слезы потекли, а пока проморгался — нет его уже. Но уйти он далеко не мог. Все равно либо я либо еще кто обнаружили бы. И вот еще что было… — Рябинин неожиданно замолк, явно сожалея о вырвавшейся у него фразе.

— Так что было? — заинтересованно спросил Холодов.

— Не поверите, нельзя такое в рапорте писать.

— Это мне решать, что нельзя, а что можно! Все говори, Рябинин.

— Мне показалось, товарищ полковник, что перед тем, как исчезнуть, Судья, подобрал с тротуара то ли палочку, то ли спичку… — оперативник вновь потерянно умолк.

— Да не тяни ты кота за принадлежности! — взорвался полковник.

— Так тут такое дело. Нарисовал он что-то вроде растянутого круга. Прямо на стене Персидского подворья. И шагнул туда. Кто ж в такое поверит?! И толку, что ребята тоже видели? Нам в дурку неохота.

31 декабря 1952 года. Лондон

— Мы получили ваше прошение, сэр Альвари. Но прежде чем дать делу ход, мне бы хотелось выяснить у вас лично, почему же вы объявляете себя неспособным более выполнять обязанности Посла. — сочувствующим тоном произнес Энтони Иден. И, после небольшой паузы, продолжил.

— До последнего времени вы с блеском выполняли возложенные на Вас правительством и Короной обязанности.

— Короне следует подобрать на мой пост более восприимчивого и сообразительного человека, господин Министр. Он совершит меньше ошибок.

— Какие же ошибки совершили Вы?

— Господин Министр, в своем отчете, написанном после известных Вам событий в Москве я написал, что меня спас дипломатический статус. Это не так.

— Достаточно спорное заявление. Хотя, действительно, в посольствах было много смертей. Однако они происходили в промежуток от суток до трех после События. Чем Вы это объясняете?

— Всего лишь профессиональной деформацией, свойственной людям нашей профессии. Даже поставленные лицом к лицу с Высшим Императивом, многие из нас способны долго изворачиваться, громоздя силлогизмы друг на друга.

— Пожалуй, Вы правы, — зябко передернул плечами первый граф Эйвонский.

— Далее. В отчете я писал о появлении у большевиков нового вида оружия, которое я определил как психотронное. Это тоже ошибка. И большевики тут абсолютно ни при чем. По моим наблюдениям, большая их часть к Событию совершенно непричастна. Люди просто пытаются выжить.

— То есть, вы хотите сказать…

— Да, господин Министр. В игре некая неизвестная нам сила. Доселе неизвестная. Или слишком хорошо известная. Настолько хорошо, что мы давно перестали верить в ее существование.

Как видите, я сделал множество ошибок, и должности Посла не соответствую.

— Не стоит делать такие категоричные заявления, сэр Альвари, — дружелюбно произнес хозяин кабинета. — В отличие от многих своих коллег, вы не только вернулись живым и в здравом рассудке, но и своевременно оповестили нас о новых угрозах. Может, все-таки вернетесь в Москву?

— Нет, господин Министр. Я и так отчаянно хочу вернуться, этот город снится мне каждую ночь. Но, просыпаясь от того, что дыхания не хватило, понимаю: жить там не смогу.

— Даже так? А знаете, сэр Альвари, расскажите мне чуть подробнее о своих личных впечатлениях. Не как министру, а как джентльмен джентльмену. Представьте, будто мы с вами старые приятели, беседующие в клубе за стаканчиком чего-нибудь согревающего. И кстати, не желаете ли виски?

— Не откажусь, сэр Энтони.

— Просто Энтони. Мы же в клубе, не так ли?

— Разумеется.

Гаскойн отхлебнул виски из стакана, налитого графом почти по-русски, поудобнее устроился в кресле, и начал рассказ.

— Господа со Смоленской площади, как водится, никаких комментариев не дали. Вот я и решил, что не худо бы прогуляться по столице ножками, и посмотреть своими глазами, что же происходит.

— Это могло быть опасно, — заметил Иден.

— Ни в коей мере, — спокойно ответил Гаскойн. — Уголовников там более не водится, а местные политики сами не понимают, в какую игру они нынче вынуждены играть. Потому к резким действиям сейчас никто не склонен.

— Неплохо бы съездить на воды, да так, чтобы тем временем в Ист-Энде порезвилась эта… сущность, — улыбнулся Иден.

— Даже не знаю, что Вам на это сказать, — грустно отозвался Гаскойн. — Как по мне, сжечь дом дотла, чтобы уморить тараканов — идея не самая блестящая. Но вы же явно пошутили, не так ли?

— Разумеется, пошутил. Продолжайте, Альвари.

— Я старался гулять там, где много людей. Это оказалось верным решением. Никого ни о чем спрашивать не пришлось. Я и так все узнал, и все почувствовал.

Сначала рядом с рынком меня остановила пожилая женщина, буквально силой втолкнула в руки pirozok и сказала: «Эк тебе душу покорежило, болезный. Но ничего, и это пройдет. Покушай вот».

И действительно, мучавшая меня головная боль отступила. Даже слегка улучшилось настроение. Хотя чувствовал я себя в целом отвратительно.

После встречи с удивительной пожилой леди, я начал замечать странности в своем состоянии и всерьез опасаться за душевное здоровье.

Ну как вам, например, такое: посмотреть на стайку подростков и ощутить радость от легкого морозца, желание слепить snezok, побегать, прокатиться с горки по раскатанному льду?

— Для джентльмена вашего возраста и положения — удивительно. И вы поддались искушению?

— Поддался, — вздохнул Гаскойн. — И, разумеется, не удержался на ногах. Вывихнул плечо, да так, что руки поднять не мог.

— Что же было дальше?

— Детишки доставили меня на санках в место, где бедолагам вроде меня оказывают неотложную помощь. Там работали почти такие же дети, разве что, чуть постарше. Один из них отобрал мою боль. И терпел ее, пока мне вправляли руку. Я навсегда запомнил его сосредоточенное лицо, покрытое мелкими каплями пота и сжатые в нитку губы.

— Что было потом?

— Потом я решил вернуться в посольство. А по дороге пара молодых людей подарила мне чувство восхищения прекрасным миром, и волшебным днем, когда у влюбленных все удается. Встреченный чуть дальше старик щедро поделился мудростью и спокойствием. Я же отдариться не смог, так же, как и не смог почувствовать ничего, кроме того, чем со мной делились.

— И вы немедленно вылетели в Лондон?

— Да, Энтони. Что мне оставалось делать? Было достаточно прогулки по городу, чтобы понять: для Короны я бесполезен. А есть свой хлеб зря… Это низко. По сравнению с этими людьми, я слеп, глух и бесчувственен. Многие из них способны видеть человека до донышка его души. Может ли вообще идти речь о традиционной дипломатии в таких условиях?

Осмелюсь задать вопрос: Вы когда-либо чувствовали себя слепым?

— Лишь однажды, когда во время охоты на лис конь вывернул меня в грязную лужу. В результате я несколько дней провел с повязкой на глазах.

— Тогда Вы поймете меня, Энтони. Зачем Короне слепой Посол?

Content

Юрий Михайлович Семецкий
Душа в тротиловом эквиваленте

22 августа 2016 года

14 сентября 1952 года

17 сентября 1952 года, среда

18 сентября 1952 года, четверг

19 сентября 1952 года, пятница

20 сентября 1952 года, суббота

24 сентября 1952 года, среда

27 сентября 1952 года, суббота

30 сентября 1952 года, вторник

3 октября 1952 года, пятница

13 октября 1952 года, понедельник

14 октября 1952 года, вторник

17 октября 1952 года, пятница

18 октября 1952 года, суббота

22 октября 1952 года, среда

23 октября 1952 года, четверг

25 октября 1952 года, суббота

27 октября 1952 года, понедельник

29 октября 1952 года, среда

Вечер 29-го — 30-е октября 1952 года

30 октября 1952 года, вечер

31 октября 1952 года

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1952 года

01 ноября 1952 года. Раннее утро

01 ноября 1952 года, продолжение

02 ноября 1952 года

04 ноября 1952 года

06 ноября 1952 года

07 ноября 1952 года

7 ноября 1952 года. Продолжение

9 ноября 1952 года, Москва, один из бесчисленных тихих переулков внутри Садового Кольца

10 ноября 1952 года

11 ноября 1952 года, вторник

12 ноября 1952 года

15 ноября 1952 года

17 ноября 1952 года

22 ноября 1952 года

25 ноября 1952 года

26 ноября 1952 года

01 декабря 1952 года

02 декабря 1952 года

5 декабря 1952 года

12 декабря 1952 года

17 декабря 1952 года

18 декабря 1952 года. Борисоглебск

19 декабря 1952 года

21 декабря 1952 года

22 декабря 1952 года

23 декабря 1952 года

23 декабря 1952 года. Тула

24 декабря 1952 года

26 декабря 1952 года. Астрахань

31 декабря 1952 года. Лондон