Лондон: время московское

Владимир Клавихо-Телепнев. Вид на мост

Автор фотографии: В. Клавихо-Телепнев

Этот кадр фотограф Володя Клавихо-Телепнев сделал много лет назад, когда мы путешествовали с ним по Англии. Дело было в городке Хемли-он-Темз, куда мы заехали на одну ночь. Кто-то сказал, что это милый городок и надо на него посмотреть. Вполне возможно, что и так. Но мы застали лишь закрытые ставни, пустые улицы и чаек, встревоженных нашим появлением.

— Сними хотя бы их, — предложил я.

И Володя покорно щелкнул затвором своего Canon, красиво разместив в кадре и реку, и старинный мост, и птиц, круживших над нами. Странным образом эта картинка всплывает каждый раз в моей памяти, когда я думаю об Англии. Об этой стране одиноких чужаков, эксцентричных фриков, старомодно-учтивых джентльменов с бутоньерками в петлицах, деловитых клерков в одинаковых костюмах, словно сбежавших из какого-нибудь балета Мэттью Боурна на свой классический ланч, состоящий из теплого пива и fish&chips. Я люблю приезжать сюда весной. Если рай существует, то, наверное, там такие же цветочные клумбы, как в Queen Mary’s Garden в Риджент-парке. И так же благоухают первые розы. Здесь можно гулять часами в любую погоду: плакучие ивы, полосатые шезлонги, сонные лебеди, какие-то румяные старики и старухи с полотенцами через плечо. Бодрым шагом они направляются куда-то плавать. Куда? Наверное, в воды Леты, чтобы потом выбраться на берег еще более свежими и румяными, готовыми шагать по вечнозеленым газонам в свое светлое будущее. Англия — страна счастливой старости и неприкаянной молодости. Пока старость блаженствует, а зрелость вкалывает в поте лица, чтобы выплатить свои кредиты, молодость находится в поисках места под солнцем, которые приводят, как правило, в паб через дорогу. Там тоже неплохо и наливают Guiness с верхом, но темно, дымно и шумно. И все говорят одновременно, отчего приходится орать, надсаживая связки, как актерам в шекспировских пьесах. Но это и есть Англия! Страна, притягивающая как магнит, и неприступная как крепостные стены Тауэра. Почему-то ее принято считать чопорной и бесчувственной, а она страстная, яростная и шумная. Ее полагается ценить за хорошие манеры и клубничный джем к пятичасовому чаю, а лично мне больше по душе красный цвет ее двухэтажных автобусов, гвардейских мундиров и телефонных будок, из которых давно уже никто никому не звонит. И вкус подгорелых тостов на завтрак, и духовой оркестр, играющий по воскресеньям у Букингемского дворца Моцарта и «Янки Дуддл», и даже то, что у английских футболистов плоховато с пенальти. Ведь, в сущности, отличительная особенность любого джентльмена — не уметь бить по лицу, даже если он всю жизнь тренирует свой левый хук.

Книга «Лондон: время московское» была задумана как коллективное объяснение в любви к Англии, к Лондону, к великой английской литературе, с которой у русских писателей всегда были особые отношения. Чего стоит, например, фраза Льва Толстого: «Если отсеять всю западную литературу, один Диккенс только и останется»! Или особенно актуальная сегодня мысль Иосифа Бродского, высказанная им в знаменитой Нобелевской речи, что для «человека, читавшего Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего». Не говоря уже о Федоре Михайловиче Достоевском, который всю жизнь боготворил автора «Оливера Твиста» и даже удостоился у него личной аудиенции.

Поэтому неслучайно, что ключевым в этой книге, кроме Лондона, стало имя Чарльза Диккенса, чей двухсотлетний юбилей журнал «СНОБ» отметил целой подборкой рассказов и эссе, навеянных произведениями английского классика. Наши писатели с большой готовностью откликнулись на предложение сочинить собственные римейки на сюжеты Диккенса, перенеся их в сегодняшний день. И выяснилось, что всё очень похоже: те же контрасты нищеты и богатства, что и 200 лет назад, те же «битвы жизни», в которых терпят поражения самые достойные и честные, тот же неправедный суд, стоящий на страже интересов богатых и властных. В общем грустные по большей части истории, но, как правило, — и это тоже очень по Диккенсу — в них обязательно присутствует рождественское обещание чуда, робкий луч надежды, ловкий маневр судьбы, всё расставляющий по своим местам.

Интересно, что одновременно с выходом диккенсовского номера «СНОБа» в 2012 году увидел свет сборник рассказов Pandemonium. Stories of the Smoke. Tales of Dickens’ London (под редакцией Anne С. Perry and Jared Shurin), где была предпринята попытка предложить свою версию темы «Диккенс сегодня», но уже с учетом современных английских реалий. Нам показалось любопытным собрать под одной обложкой российских и британских авторов, объединив их темой Лондона и именем Чарльза Диккенса, попытаться самим построить мост между нашими литературами. Тем более это было уместно сделать в Перекрестный Год культуры Великобритании и России, каким стал 2014-й.

Конечно, это стало возможным благодаря участию Британского Совета, чья беспримерная активность в продвижении и популяризации английских авторов вызывает самое искреннее восхищение. Спешу выразить свою признательность Ahmad Tea in Russia, который первым поддержал идею этой книги, и особенно г-же Олесе Карпачевой, директору Департамента маркетинговых коммуникаций и развития бизнеса, чей вкус, интуиция и любовь к литературе уже не в первый раз помогают осуществлять самые сложные культурные обмены между Россией и Великобританией.

Хочу поблагодарить также промоутерскую компанию Elephant UK, оказавшую неоценимые услуги в сборе материалов для «Лондон: время московское», и переводчика Григория Чередова, которому выпала честь стать первооткрывателем современной английской прозы.

… Ну что ж, нам осталось удобно разместиться на заднем сидении черного кэба — самого удобного такси на свете — и отправиться в путешествие по диккенсовскому Лондону.

Вы скажете, что во времена Диккенса кэбов не было. А вот и нет! Кэбы были всегда. И тогда тоже. Только двигались они с другой скоростью и выглядели иначе. Здесь уж точно ничего не меняется. Ведь это Англия!

Сергей Николаевич, март 2014

Авторы фотографий: Ana Nance / Redux / East News; Andrew Meredith; Darren Staples / Reuters / Vostock-photo; Ed Thompson / Saltimages.ru; Gueorgui Pinkhassov / Magnum Photos; Guia Besana / Saltimages.ru; Lefteris Pitarakis / АР / East News; Liz Hingley / Agence VU / East News; Mark Henley / Panos Pictures / Saltimages.ru; Philippe Brault / Agence VU / East News; Ronald Traeger / Trunk Archive; Shlitterstock; Simon Harriyott / flickr; Testa / Panos Pictures / Saltimages.ru; Uldis Tirons; из личных архивов.

I. Наши в городе

Александр Пятигорский. Беспринципный Лондон

Экскурсия по Лондону, которую Александр Пятигорский провел в октябре 1999 года для своих рижских друзей — издателей журнала Rīgas Laiks Арниса Ритупса и Улдиса Тиронса.

Гровенор-сквер — Белгравия

Здесь ничего по плану не строилось века так с девятого или даже с восьмого, а вот тут — одно из, скажем, двадцати — двадцати пяти мест в Лондоне, которые были выстроены по плану двумя феноменальными архитекторами второй половины восемнадцатого века — братьями Адам. Как вы понимаете по фамилии, шотландцами, разумеется, которые строили в Англии и Шотландии. Их архитектура замечательна тем, что в ней нет решительно ничего оригинального, но она необыкновенно приятна. Почти весь этот район — около ста сорока домов — братья Адам застроили особняками в таком, ну, я бы сказал, доампирном английском позднем классическом вкусе. Вот, посмотрите вокруг — есть что-нибудь оригинальное? Нет. Но — приятно. Красиво. И, между прочим, резко отличается от всего другого. О-о-о! Здесь жили джентльмены, жили большие, солидные семьи. Люди, которые сейчас здесь живут, — они не для этих домов, смотреть на это противно и больно. И одновременно — я продолжаю в русском стиле — стыдно и горько.

А вот памятник сэру Роберту Гровенору. И двум совершенно замечательным гончим собакам, без которых тогда ни один приличный человек и не жил. Гровенор был как бы отцом города, которому дали титул маркиза Вестминстерского. Я думаю, что он был пионером в своей области — градостроительстве. Ну, и симпатичным джентльменом, именем которого названа практически вся эта часть города. И помните — у меня в романе[1] — «Гровенор-отель»? Все самое богатое, самое элегантное было в Гровеноре. Но! — что интересно — все это не имело никакого отношения к королевской семье и правящей аристократии. Это были солидные, богатые и самостоятельные люди. У них были титулы, но они не примыкали к аристократической верхушке, а, наоборот, желали целиком оставаться в стороне.

Вот, нравятся домики? Я думаю, что по крайней мере один из братьев Адам умер от того, что переработал. Это были два маньяка. Не говоря о Лондоне, они заполнили своими домами половину Эдинбурга; они, конечно, получали огромные деньги, но дело было не столько в деньгах, сколько в одержимости, в маниакальном строительстве нового типа, строительстве богатых домов, в которых была этакая в высшей степени комфортабельная и по тем временам очень эстетически насыщенная жизнь: картины, музыка, великие европейские композиторы и пианисты останавливались в этих домах, давая домашние концерты для их владельцев, родичей и друзей. В домах Адамов уже была неведомая по тем временам для английских домов гигиена. Вот, если хотите знать, этот скромный маленький домик ранее принадлежал семье любовницы Михаила Ивановича[2]. Нравится дом, да? Бывают хуже. Потом здесь был огромный химический трест, а потом дом купили для какого-то посольства. А посмотрите, какие прелестные здесь дома! Взгляните вот на тот и на следующий. Я хочу, чтобы ваши глаза к ним привыкли. Все — только Адамы. Или там парочка их учеников. А кстати, вы знаете, почему в Англии везде два крана — отдельно для горячей, отдельно для холодной воды? Из-за классической английской тупости. А почему нужно менять? Папочка же мылся в такой ванне — и ничего. Зачем менять? Я англичан за это люблю. По мере того как мы удаляемся от сквера, от центра Гровенора, нам начинают попадаться дома, построенные уже не братьями Адам, — вы сразу же видите различие. Это Честер-стрит, совершенно очаровательная улица. Мальчики, идите сюда! Я хочу обратить ваше внимание на этот традиционный английский дом, который был построен примерно тогда же, когда строили Адамы, но еще по старой традиции — совершенно другие окна, другие колонны, строгость. Поздний классицизм.

— А у вас бывает так, что вы смотрите на дом и думаете: вот хорошо было бы в нем жить?

— Очень редко, потому что я знаю, что этого не заслуживаю. Я не хочу говорить о том, в каком доме я заслуживаю жить. Обращаю ваше внимание — совершенно другая архитектура. Это дома ранние, до братьев Адам, безусловно. У меня здесь один знакомый жил, совершенно очаровательный человек.

— Вы же говорили, что вам стыдно за тех людей, которые здесь живут…

— У меня стыд прошел. А горечь осталась. Посмотрите — очень много мемориальных досок на домах. Вот, пожалуйста, здесь жил великий физик, лорд Кельвин, который установил шкалу Кельвина — температурную, помните, да?

Это уже не Гровенор-сквер, здесь скромные дома. В этих домах не больше, скажем, десяти комнат. Смотрите! Старая английская классика, начало восемнадцатого века или конец семнадцатого. Но здесь строили и новые дома, их почти невозможно отличить, они встраивались в старые в том же стиле. Как безумно я люблю все эти дома! Какие совершенно замечательные пропорции окон, какое членение этажей! Эту старую английскую архитектуру я, конечно же, люблю больше, чем архитектуру братьев Адам. В ней гораздо больше строгости и вкуса. И меньше роскоши, естественно.

Я хотел вам сказать еще об одном, без чего понимание новой английской архитектуры — новой после Кристофера Рена, Джона Нэша и Джона Ванбру — невозможно: это комбинирование разных стилей, сознательное стилевое разнообразие, сознательный эклектизм. В каждом доме есть набор по меньшей мере пяти разновидностей окон. Англичане обожали такую разнородность и до Адамов, но Адамы ее еще и утрировали. Они знали своих заказчиков, которые любили, чтобы взгляд отдыхал на элегантном разнообразии, на таком приятном, комфортабельном, поверхностном эстетизме.

Теперь мы зайдем в один маленький переулок, целиком застроенный конюшнями и крошечными домиками. Мы забудем о братьях Адам и обо всем этом великолепии и будем поражаться тому, в какой мере непроходимый консерватизм этой страны сохранил в ней всю историю ее архитектуры. Англичанину всегда было тяжело ломать. Кроме того, все было выстроено из камня. Это и трудно было ломать, а также неэкономично. Дорого. Ломать — зачем, если и так можно жить? И пусть люди продолжают там жить, платя ренту. Это то, что русскому гению совершенно чуждо, и поэтому в России столь сильно такое очаровательное, озорное желание сломать, чтобы на этом месте построить что-то новое, а что — это, конечно, никому не известно.

Вот, пожалуйста, мы входим во двор, раньше целиком застроенный конюшнями и маленькими коттеджами для слуг. Здесь мы окунаемся в совсем другое время. Это восемнадцатый век, так? А вот перед вами здание конца двадцатого века. Говно полное. Или вон там, да? Посольство Австрии. Сюда идите! Так, этот коттедж — конец семнадцатого века, а тот — середина. Окна все переделаны, естественно. Шестнадцатый век. При Генрихе Тюдоре. Ничего, да?

— Похоже, что для вас чем старше, тем лучше.

— Конечно! Ведь очаровательно! Тут жил конюх с семьей. Пошли! Между прочим, фундамент шестнадцатого или семнадцатого века, но все перестроено. Видимо, дома уже разваливались. Так, налево. Вот, пожалуйста, очаровательный семнадцатый век, ну посмотрите же…

Марко Паллис

— Вы знаете, я был в нескольких таких домах. В частности, в гостях у одного из самых необыкновенных людей, которых я только знал в своей жизни. Он написал по крайней мере две замечательные книги, но никогда не был ни профессиональным ученым, ни писателем. Может быть, вы слышали это имя — Марко Паллис. Марко всю жизнь прожил в Лондоне, то есть на самом-то деле полжизни пропутешествовал — он был замечательный путешественник. Несколько черт его объединяют с Гурджиевым[3], с которым, кстати, он был знаком. Марко Паллис был торговец коврами. Но он торговал и всякими другими удивительными вещами, которые привозил из своих путешествий. Марко бывал в Тибете, в Индии, в Западном и Юго-Западном Китае, в Индонезии. Он был феноменальный знаток вещей. Но главное в другом: это был совершенно необыкновенный человек, и не потому, что он был гениален, а потому, что таких типов я в своей жизни больше не видел, хотя и встречался с некоторым количеством забавных и странных людей… Он был знакомцем одного моего друга, есть такой замечательный специалист по буддизму и тибетскому языку — Дейвид Рюик. Удивительный ученый. Я думаю, лучший в мире знаток буддизма, то есть настоящего, а не идиотского, выдуманного в Калифорнии или в Москве — Калуге — Риге.

Когда я пришел к Марко пить чай, а он после двенадцати дня ничего не ест, всю жизнь…

— Тогда он, наверное, очень рано встает?

— Нет, он мне говорил, что в старости уже не может вставать раньше шести. До этого он вставал обычно в четыре-пять. Когда я спросил почему, он сказал: у меня в жизни был только один страх — я всю жизнь боялся пропустить что-нибудь интересное в то время, когда буду спать. Он угощал меня чаем. Когда я попробовал этот чай, я подумал, что моих губ никогда ничего подобного не касалось.

— Даже губы женщины?

— Вы знаете, я склонен здесь не делать исключений. Нет! Ничего. Вы понимаете, я попробовал этот чай и в изумлении поставил чашку обратно. Он на меня посмотрел и говорит: «Это со мной случалось и случается постоянно. Не могу перестать думать: разве может быть такой необыкновенный чай? Я его пью каждый день, ну, это, в конце концов, не так уж много времени — последние шестьдесят девять лет». Я говорю: «А можно где-нибудь… — такой низкий вопрос, — купить этот чай?» — омерзительный вопрос. Правда? Унижающий. Не человека. Человек сам настолько омерзительное явление, что его ничто не может унизить. А унижающий гостя Марко Паллиса. Он сказал: «О! Это совершенно невозможно. Мне не хотелось бы говорить о деталях, но если бы вы захотели его пить, как я, каждый день, то вы — извините, я не знаю вашего состояния — вы бы очень быстро разорились». И дальше он произнес фразу, которую я не понял и которая, видимо, даже не относится к стандартной коммерческой чайной терминологии: «Это чай четвертого отлива». Я сказал: «Как?» Он говорит: «Сейчас я вам принесу. Вы потрогайте его». Он принес мне мешочек чая — чай был очень крупный — и говорит: «Вы посмотрите. Посмотрите на этот цвет. Якобы похожие чаи продаются на Джермин-стрит, но на самом-то деле, конечно, они нисколько не похожие, хотя стоят в среднем от десяти до двадцати раз дороже всех прочих сортов. Меня всю жизнь снабжают этим чаем мои старые друзья — с некоторыми из них я познакомился еще до Первой мировой войны. Когда была другая жизнь».

Разумеется, когда я, выходя, надел плащ и уже спускался по лестнице, я обнаружил в своем кармане мешочек с чаем, который он туда положил. Марко говорил, что ему уже тяжело жить в таком огромном доме. Конечно, он жил в нем только потому, что раньше там жили его папа и мама. В этом же родовом доме Марко поселил своего старого друга, полковника англо-индийской армии колониальной службы.

— Гомосексуалисты?

— Мне кажется, что все это к нему неприменимо. Я не думаю, чтобы он когда-либо жил с женщинами или с мужчинами. Или с кем бы то ни было. Можно было потерять момент. В этот момент могло что-нибудь интересное произойти, а он… Так ведь это Марко Паллис, а не все мы.

В конце вечера я, решив нарушить все возможные приличия, прямо его спросил: «Скажите, пожалуйста, вы когда-нибудь в жизни были несчастны?» Он сказал: «О да! Я был несчастен два дня в моей жизни. Первый день — он был страшен. Первый день — это когда ко мне утром, до завтрака, пришли мама и папа и сказали: „Сынок, тебе уже семнадцать лет. Пришла пора отправить тебя в Оксфорд“. „Зачем?“ — спросил я. „Ну, ты знаешь, ты хороший, умный мальчик. У тебя способности к языкам. Ты интересуешься Востоком. Все дети наших друзей и дети друзей наших друзей учатся либо в Кембридже, либо в Оксфорде. И мы решили определить тебя в Оксфорд“. Поскольку я очень любил папу и маму, не могло быть и речи, чтобы я им прекословил, — и вот наш шофер повез меня в Оксфорд. Я начал чувствовать себя несчастным с того момента, как сел в машину. Когда я приехал в Оксфорд, который очень хорошо знал и обожал, я подумал: „О боже, ведь такой прекрасный город, такой необыкновенно красивый город, но в нем есть что-то глубоко неприятное. И это глубоко неприятное — университет“. В два часа дня я понял, что мне надо бежать. Как я дожил до пяти вечера, когда окончились все приемы студентов, я не знаю. Мне казалось, что от ужаса и несчастья я начинаю терять сознание. Я вышел на улицу, подозвал такси и сказал: „В Лондон, пожалуйста!“ По приезде я сразу же пошел к отцу, он увидел мое лицо и произнес только одну фразу: „Ну ладно, сынок, не надо Оксфорда“. Прошел еще один год счастливой жизни. Все было прекрасно. Но тогда отец сказал: „Ты знаешь, раз так, тебе надо привыкать к делам“. Семейная фирма. И он меня отправил к дяде в офис заниматься торговлей. С восьми до двенадцати я рисовал средневековые замки. На бумаге, на которой я должен был писать меморандумы. Потом я стал рисовать сабли. Потом я стал рисовать ковры. К трем часам дня я понял, что умираю. Как и в Оксфорде, я не стал дожидаться вечера. Но на этот раз не нужно было брать такси — обливаясь слезами, я отправился домой пешком. „Опять не получилось“, — сказал папа. „Нет, — сказал я. — Я так больше не могу. Мне кажется, что у меня вся жизнь пропадает“. Вот два несчастных дня в моей жизни. Никогда с тех пор я не работал ни в одном офисе и не учился ни в одном университете. Это же невозможно, чтобы мне говорили: возьми какие-то там ковры и продай их, допустим, в Мадрид. Я же должен думать над коврами! Я должен созерцать ковры! В своей жизни я продал огромное количество ковров без всякого офиса. Я обожал свою торговлю! Ведь я знал эти ковры, я знал, кому их продаю! Я знал, что я делаю! И это делал я сам. Сам их находил, сам их нюхал, сам их трогал, это не были какие-то абстрактные вещи, которыми ты торгуешь, сидя в офисе».

— Из того, что вы рассказали, создается впечатление, что интересное и делание того, что ты хочешь, — почти одно и то же.

— Это не одно и то же, но совпадает довольно часто. Покрывает одно другое.

— А что такое интересное боялся пропустить Паллис, спя или занимаясь любовью?

— А вдруг появится новый пророк? А вдруг отыщется новая, никому не известная статуя Будды? А вдруг возникнет какой-то человек, который будет говорить совершенно необыкновенные вещи — и никто не будет его понимать? Мало ли на каком языке этот человек изъясняется? (Поэтому, не учась нигде, он выучил, я думаю, языков десять, на которых совершенно свободно говорил.) А вдруг какая-то музыка заиграет, а он ее раньше никогда не слышал? И она пропадет, и он ее так никогда больше не услышит? Это же страшный риск!

— И все-таки, а вдруг прекрасная женщина промелькнет и он ее не заметит?

— Я думаю, что ему было чуждо вот это… emotional involvement[4]. Он считал, что, когда что-то такое с тобой происходит, ты же тогда не думаешь и ничего не видишь. Ты видишь только одну женщину, да? И пропускаешь все остальное. А в это самое время как раз и может появиться пророк из Калуги или Бенареса. Или из Даугавпилса. Вам нравится идея «пророка из Даугавпилса»?

— Так ведь это чистая прустовщина.

— Да, это его, Марко Паллиса, генетическое прустианство. Я думаю, что Марко был прустианской фигурой не в смысле своего осознания, а именно в смысле реальности своего существования. То есть он был человек, созданный для того, чтобы Пруст его описал.

Когда я спросил Марко: «Бывали ли в вашей жизни случаи, когда вы были близки к отчаянию?» — он ответил: «Да, несколько раз. Я помню один страшный случай, когда я был в Непале и ходил по базару. Вдруг я увидел, что какой-то человек, явно крестьянин с гор, продает огромный кусок материи, а на нем — половина Будды. Это было совершенно необыкновенное изображение! Мы его развернули — примерно так: пять на четыре метра. Я спрашиваю: „А где вторая половина?“ Крестьянин говорит: „А этого никто не знает“. Я был в полном отчаянии. Хватит ли мне жизни, чтобы найти вторую половину? Первую я тут же купил. Продавец говорит: „Мы иногда на пол постилали, когда гости приходили, на стенку же нельзя было повесить, места не хватало“. Я очистил материю. Меня сотни людей умоляли продать, но я ведь не продаю половину вещи. Прошло семнадцать лет, и я достал вторую половину! Ту самую! Тогда я понял: Марко Паллис, ты человек судьбы». Я спрашиваю: «А вам не жалко было расставаться с вещами?» Он говорит: «Нет. Совершенно не жалко. Я же их видел. Чувствовал. Теперь их будет видеть и чувствовать кто-то другой. Я не люблю перегруженности. Это уже все вошло в меня, осталось во мне — теперь я могу продать». Феноменально, да?

Пошли, быстро! Быстро, нет, сюда, сюда надо заглянуть. Вы сейчас увидите. Это совсем не братья Адам.

Уилтон-стрит — Пикадилли

— Смотрите… Эти улицы замечательны!

— Они же какие-то слишком правильные, а вы любите беспринципность.

— Вы понимаете, это ведь специально запланированный район.

— Что доказывает человеческую несостоятельность.

— Нет, наоборот! Ведь должен быть ради разнообразия в незапланированном Лондоне целиком запланированный район. О боже! Я сейчас умру — обожаю эту улицу. Уилтон-стрит. Посмотрите, какой чудный домик!

— Вы и ту улицу страшно любите?

— Ну, там опять mews, то есть конюшни. Этот район немцы страшно бомбили. Он чудом уцелел. Так же как чудом уцелел королевский дворец, Вестминстерское аббатство. Если бы вы знали, сколько сейчас выкапывают металла из земли на строительствах! У Гитлера была какая-то адская ненависть к Лондону. Гораздо больше, чем к Москве или Ленинграду. Можно сказать, что у него была физиологическая ненависть к этому городу как к чему-то существующему независимо от его мысли. И в особенности он мечтал уничтожить весь исторический Лондон. Всю архитектуру. Лучшим летчикам было дано задание разбомбить четыре объекта: Вестминстерское аббатство, Уайтхолл, Букингемский дворец и собор Сент-Пол. Ненависть к Лондону — это что-то спонтанное, историческое. Гитлер не переносил историю.

— А вы думаете, что дома — это история?

— Дома — это абсолютная история.

— А Лондон воплощает свою историю?

— Разумеется. Вы понимаете, Лондон — один из самых старых сохранившихся городов мира. И это в немалой степени связано с тем, как я уже говорил, что он — как и другие города в Англии — строился из камня. Экономили дерево, оно дорого стоило. Дерева становилось все меньше и меньше.

— Но ведь эти дома — доказательство того, что мы проходим.

— Конечно. Так это и есть история — мы приходим, мы проходим. Мы уходим. Гитлер хотел быть вне истории. Отсюда его ненависть к масонству. Масонство жутко исторично. Масонство — одна из остановок: вот — история и вот — история. Так у нас было, так у нас есть.

— А между прочим, расскажите, где в Лондоне собираются масоны?

— Мой дорогой! В Лондоне есть около шестисот разных масонских лож! Хотя на самом деле, я думаю, намного больше.

— А вы бы не могли отвести нас в какую-то масонскую ложу…

— Нет! Совершенно невозможно!

— А что значит Freemason’s Hall?

— Считайте, что это центральное учреждение — Masonic Grand Lodge, официальное масонство.

— Кроме официального есть и неофициальное?

— Нет. Оно главное, но, кроме того, существуют еще и так называемые higher degrees. Высшее масонство. Это очень сложно. Англия — страна с аристократическими традициями. Разумеется, если вы занимаете высокое место в гранд-лодж, то, наверное, у вас есть и какая-нибудь степень в высшем масонстве. Но это неофициально. Ну, скажем, один из моих главных информантов (я тогда писал книгу о масонах) был членом семнадцати масонских лож, из которых четыре — высших степеней. Однажды он пригласил меня на неофициальное собрание масонов (на официальные он не имел права никого приглашать) — на одну из лекций. Это совершенно особый вид масонской деятельности — зовут различных людей читать лекции. Вот и тогда позвали профессора химии из Австрии, крупного масона, читать о масонском символизме в Германии. Глава принимающей ложи был английский учитель, директор школы. Среди слушателей были, в частности, два офицера. Все, разумеется, в смокингах, во фраках (вы должны быть одеты по-вечернему). Ни одной женщины, естественно. И — четверо полисменов. Практически все полицейские офицеры — масоны. Половина морских офицеров — масоны. А если вы меня спросите, было ли там что-нибудь интересное для «нормального» человека со стороны, ответ — нет.

…Пикадилли начинается здесь. А вот памятник жертвам Галлиполийской операции, где Черчилль своим бездарным руководством погубил семьдесят шесть тысяч солдат и офицеров. Он был тогда, в 1917-м, первым лордом Адмиралтейства. У него была возможность погубить прекрасную армию. Что он и сделал. Потому что был полностью некомпетентен в военно-морском деле. И никогда, по-моему, нога его ни на один военный корабль не ступала. Поэтому он и был назначен первым лордом Адмиралтейства, то есть морским министром.

Лондоны

— Скажите, какие в Лондоне злачные места?

— На самом низком уровне — это кабаки и проститутки вокруг вокзала Кингс-Кросс. А скажем, Сохо — это уже более изысканное место. Я думаю, таких мест в Лондоне пятнадцать-двадцать. Игорные дома, разумеется, в основном неразрешенные. Лондонов очень много. Не говоря о том, что город имеет четыре официальных центра.

— А откуда вы все знаете о Лондоне?

— Ну, я же ходок. Лондон своими ногами исходил. Сотни километров. Знаю его физически. Лондон — такой город, который почти не меняется. Именно из-за дикого разброса. По-видимому, нет в мире города, в котором было бы столько денег. Но вы их не видите. Скажем, в Лондоне есть масса богатых кругов, где дорого одеваться неприлично. Но есть и другие, достаточно бедные крути, где принято одеваться роскошно. Лондон замечателен тем, что вопрос богатства в принципе для него совершенно не значим. Он значим только тогда, когда вы — в определенной среде. Это Сити, Сент-Пол и вокруг. Квадратная миля. Американцы очень часто неуютно и неуверенно себя чувствуют в Лондоне. Тут ты можешь быть миллиардером, а жить черт знает где. А тебе так хочется! А у тебя папа там жил! И покупать одежду в секонд-хенде. Мой самый богатый знакомый именно там себе все и покупает. Я ему говорю: «Послушай, откуда ты взял такие неописуемые ботинки?» Он мне отвечает: «Я не миллиардер». Ну, конечно, валяет дурака. Для него это вопрос стиля.

— Если лондонцы так много думают о стиле…

— Они не думают о стиле! Это естественно складывается. В том-то и дело. Забавно: у меня есть один очень хороший знакомый, и он захотел — о господи! — вступить в Сент-Джеймс-клаб. Это самый аристократический клуб в Лондоне, членами которого являются, например, практически все представители королевской фамилии. Я могу себе представить, какая там скука, в этом клубе! Только войдешь и сразу упадешь без чувств. От тоски. Ну, неважно. И я ему говорю: «Эндрю, нахрен тебе нужен этот Сент-Джеймс!» Он в ответ: «Мой отец не был членом Сент-Джеймсского клуба, а я буду!» При этом мой знакомый — лорд и барон. И его забаллотировали! Не приняли! Он был дико обижен.

Прошло года два, и ко мне приезжает другой мой знакомый. Из Франции. Московский мальчик — из тех, прежних времен. Такой Моня. Моня — это еврейское имя — от Соломона. Смешной очень человек. Ученый, химик, полиглот, инкунабулы читает на латыни. На десяти языках говорит. Одинаково замечательно. Одно время коллекционировал перчатки. Вы можете представить: человек коллекционирует перчатки? Так вот. Мы сидим, разговариваем о том о сем, вдруг он говорит: «Мне пора. Сегодня банкет в моем клубе». Я спрашиваю: «В каком?» «В Сент-Джеймсе, — отвечает. — Я с одним дураком познакомился во Франции, мы потом вместе поехали в Швейцарские Альпы. И он говорит: слушай, ты, по-моему, человек, созданный для Сент-Джеймсского клуба. Я выдвину твою кандидатуру. — А нахрен он мне нужен, Сент-Джеймс? — Не говори. Тебе в Лондоне в отеле не придется останавливаться, будешь останавливаться в Сент-Джеймсе. Библиотека тебе не будет нужна, в Сент-Джеймсе прекрасная библиотека. Еда. Женщину можешь красивую пригласить. И я сказал: ну хрен с ним, ладно».

И его выбрали на ходу в Сент-Джеймс! Я говорю: «Как? Тебя выбрали в самый аристократический клуб?» И он мне объяснил: «Там либо настоящие аристократы, либо интересные люди. А я же интересный!» Вот это — Англия.

— А правда, что лондонцы плохо знают Лондон?

— Нет, неправда. Они его совсем не знают. А вот парижане прекрасно знают Париж. Да англичан — как лондонцев, так и не лондонцев — Лондон вообще не интересует! Когда я занимался масонами, я беседовал с одним мастером масонской ложи в Шрусбери. Я спросил: «Скажите, пожалуйста, какой город в Англии вы любите больше всего?» Он говорит: «Ну как вы можете спрашивать! Ну конечно, Шрусбери! [Вы знаете, Шропшир и Шрусбери — это примерно как Кимры, Елец, я не знаю, Тьмутаракань.] Посмотрите, какой у нас собор! [Собор классный, ничего не могу сказать.] С Вестминстером никакого сравнения! Вестминстер — это куча камня. Безвкусная. А вот собор Шрусбери — какая великолепная готика! Впрочем, если честно, Вестминстерский собор я видел только один раз в жизни. Когда я окончил среднюю школу, мама повезла меня в Лондон». Я спрашиваю: «Ну и что?» А он говорит: «С тех пор я не был в Лондоне, я не люблю Лондон». — «Ну хорошо, а другие города вы видели?» — «Париж! Париж я знаю как свои пять пальцев. Я там был, не знаю, раз пятьдесят. Я постоянно летаю в Париж». — «Постойте, а откуда вы летаете?» — «Я еду в Манчестер и оттуда лечу в Париж. В крайнем случае я лечу из Хитроу, но в Лондон при этом не заезжаю, я его огибаю». Лондон ему совершенно не нужен. Вот это и есть типичный англичанин.

— А кто же живет в Лондоне?

— Все! В Лондоне гигантское количество иностранцев.

— В Лондоне живут только чужие?

— Не только. В Лондоне англичан чуть больше половины.

— Можно ли сказать, что в Лондоне никто не свой?

— В общем — да. Хотя… Помню, как я привез своего больного отца в университетский госпиталь Кингс-колледжа. Пришлось ждать. И там по коридору сновали туда-сюда такие роскошные британские доктора, доценты, профессора, стажеры, все в белом, чисто вымытые… А половина ожидающих их пациентов — совершенно невообразимые, грязные, обтрепанные, с дикими порезами и побоями после пьянок и драк, переломами рук, ног, какой-то шоферюга полупьяный лежит… С ними со всеми медсестры возятся. И сидит мой бедный, чистый, интеллигентный папа… И вдруг я заметил, что не только сестры, но и врачи, пробегая, этих грязных раненых по плечу хлопают, какими-то жаргонными словечками с ними перебрасываются. У них есть общий жаргон! Такая ситуация в Москве абсолютно невозможна. А в Лондоне — пожалуйста. То есть полупьяные «оборванцы» этим врачам куда ближе, чем мой интеллигентный папа в отутюженном костюме.

Я был изумлен. Вы понимаете, это не только вопрос языка, но также любви к разговору. Англичане очень любят говорить. Используя любой язык. Пусть даже самый низкий. Нет, этот низкий язык, которым владеет любой лорд или профессор университета, — даже не жаргон, а какая-то лингвистическая условность.

В самом начале моей английской жизни я забрел в рабочую столовую. Кстати, там кормили гораздо лучше, чем в университетском салоне для преподавателей. И в этой столовой люди говорили на каком-то совершенно невообразимом для меня языке. Я мог понять только отдельные слова и выражения. Потом я вернулся на кафедру и говорю собравшимся: послушайте, я был в рабочей столовой, там все ничего, но только говорят как-то странно. Посмотрев на меня, один из преподавателей сказал: «Saucepan lid. Что такое saucepan, вы знаете?» — «Кастрюля». — «А что такое lid?» — «Крышка. Крышка от кастрюли». И тут я увидел, что все мои коллеги стали валиться со смеху. Они умирали. Я говорю: «Слушайте, а что он сказал?» Они говорят: «Это он тебя так назвал». «Как, почему крышка от кастрюли?» — «А это лондонский rhyming slang». Рифмованный сленг. Что оказалось: говорят первое слово или слова, а то, которое со сказанным рифмуется, — не произносится, но каждый знает, что это за слово. Saucepan lid рифмуется с уid. Жид. Если перевести на русский язык, я тут же стал стараться: «крышка от кастрюли» — «жидюля». Я говорю: ну слушайте, вы должны меня немедленно научить. А они говорят, что таких рифмованных шуток в словаре около тысячи.

Если в присутствии женщины-иностранки (все равно не поймет) говорят: Oh, Bristol… — это означает «за ее грудь (бы) подержаться». Тоже rhyming slang. Есть такое стихотворение: Bristol city, she is titty. Или, например, вы пытаетесь что-то сказать, но присутствующие знают, что вы ничего не понимаете в предмете разговора, и говорят: Oh, Cobblers! Целая рифмованная непроизнесенная фраза выглядит так: Cobbler’s awlsballs. Cobbler — «сапожник». Cobbler’s awls — «орудия, инструменты сапожника». Это рифмуется с balls, что переводится, простите, как «яйца». Мужские. Казалось бы, никакого смысла. Но на сленге balls означает «врет как сивый мерин».

Таким образом, если в вашем присутствии говорят: Oh, Cobblers! — то имеют в виду именно эту фразу — «врет как…». Вы ничего не понимаете, а вокруг все смеются.

Ну и так далее. Бездна других вещей. Лондон — это лингвистический город. Лондонцы в каждой отдельной ситуации соображают: вот с этим придурком хорошо бы поговорить, вот с этим негром можно посмеяться, а вот с этим белым интеллигентом… ну что с него взять… Кастрюля…

— То есть для англичан это страшно важно — поговорить…

— Необыкновенно. Как ни одной другой нации. Англичане, у которых вековая репутация сдержанных и молчаливых, — самые большие трепачи на свете. Они бывают молчаливыми только тогда, когда поговорить не с кем.

Составитель благодарит г-жу Людмилу Пятигорскую и г-на Улдиса Тиронса за помощь в подготовке этого материала.

Князь Никита Лобанов-Ростовский. Монолог патриота Лондона

В восемнадцать лет я приехал учиться в Оксфордский университет. Тогда, в 1954 году, я навсегда влюбился в эту страну. С тех времен Англия для меня — это не только четыре прекрасных года студенчества в Оксфорде. Это и темперамент людей, который мне подходит, и демократический образ правления, и вековые традиции. И конечно, в первую очередь Лондон. Вжиться в лондонскую жизнь было не так просто, хотя эмиграция моя с мамой началась в Париже. Там мы оказались благодаря моему деду В. В. Вырубову. Несколько месяцев мы жили за счет дедушкиной щедрости. Дед полагал, что мне надо остаться во Франции и выучиться на юриста. Я же думал иначе и мечтал стать геологом. В Болгарии я составил коллекцию минералов, ходил в походы по горам, хотя в школе больше напирали на марксистское обучение. На Западе я почувствовал недостаток знаний, которые пришлось быстро компенсировать. Зиму и весну 1954 года я провел в Оксфорде по приглашению крестной матери Катерины Ридлей, внучки последнего царского посла в Лондоне Бенкендорфа. Там окончательно утвердился в решении поступать на геологический факультет. Однажды на ужине у крестной присутствовал сэр Исайя Берлин. Узнав о моем намерении стать студентом, философ заметил, что Оксфорд чрезвычайно привлекателен для молодого интеллектуала: здесь легко сходиться, беседовать, в общем, приятно проводить время. Оксфордские студенты заходят друг к другу «на огонек» и болтают. Но если человек хочет что-то в жизни сделать, оставить какой-то след, то неизбежны жертвы. Это приводит к непопулярности: нужно избегать вечеринок, встреч, бесед. Надо сидеть в библиотеке или в своей комнате, грызть гранит науки…

Тот разговор я хорошо запомнил. Серьезно занимаясь, я игнорировал студенческие попойки, обычные сходки. Помогло одно обстоятельство. Я опоздал к началу семестра, и для меня не нашлось места в общежитии колледжа. Потому меня поселили в освободившейся двухкомнатной квартире пастора, ушедшего недавно в мир иной. Там была ванная, и мне не нужно было бежать через двор в общую. Это удивляло моих сокурсников, что помогало держаться в стороне.

Однако я находил время и для светской жизни. Во времена учебы в Оксфорде мне представилась возможность охотиться в разных поместьях по всему Соединенному Королевству. Этому способствовала семья Берлина. Ко мне тепло отнеслась жена Исайи Менделевича, весьма состоятельная и влиятельная дама Айлин Гинзбург, дочь барона Пьера Гинзбурга. С сэром Исайей я говорил по-русски, а с ней — по-французски. Айлин принадлежало имение Хедингтон-Фарм с охотничьими угодьями. Мне разрешалось охотиться на этих землях. Туда я мог приглашать друзей на охоту во время учебного года. А они взамен приглашали меня в имения родителей во время каникул. Мы стреляли голубей, фазанов и куропаток. Те знакомства перешли в дружбу. Благодаря охоте я хорошо узнал пригород столицы. Ведь Лондон состоит из многих городков, которые сливались на протяжении столетий…

Вжиться в лондонскую жизнь немыслимо без знания английских традиций. Принятые правила тут гораздо важнее здравого смысла. Я уже учился в Оксфорде больше года, когда Марина, герцогиня Кентская (дочь великой княгини Елены Владимировны и правнучка Александра II), пригласила меня к себе на чай. Приехав на поезде из Оксфорда в Лондон, я подошел к Кенсингтонскому дворцу со стороны парка, увидел ограду из железных прутьев вышиной не более метра (сегодня они трехметровые!) и посмотрел, нет ли кого-нибудь в саду, чтобы уточнить, где ворота во дворец. Подождав какое-то время и никого не приметив, я легко перескочил через ограду. Я уже уверенно шагал вдоль здания дворца в поисках входа, как вдруг из кустов выскочил полицейский, затем другой. Меня отвели в комнату охранников, стали допрашивать. Я сказал, что пришел на чай по приглашению герцогини, на что мне разумно возразили: мол, зачем же тогда надо прыгать через ограду. Позвонили герцогине и в конце концов впустили меня во дворец. К счастью, Марина была занята беседой с Артуром Рубинштейном, который ей что-то оживленно рассказывал, а затем сел за рояль и стал божественно исполнять Шопена. Это помогло мне замять неловкость моего нетрадиционного прихода. Я подсел к ее дочери, принцессе Александре, и стал ей рассказывать о своем первом годе учебы в Оксфорде. Спустя полчаса к нам присоединилась двоюродная сестра Александры, княгиня Елизавета Павловна Югославская (дочь Ольги, сестры Марины). Я пригласил их обеих в следующую субботу в Оксфорд на скачки. Обе приехали. Александра решила возвратиться в тот же день, а Елизавета осталась ночевать в гостиной в доме моей крестной, у которой я к тому времени снимал комнату…

Впрочем, в Лондон я ездил не только по приглашению на чай. Столица сманивала музеями, театрами, летом — теннисным турниром в Уимблдоне. В памяти остался едва ли не самым знаменательным день в январе 1954-го, когда моя крестная мать Катерина Ридлей взяла меня с собой в Лондон на выставку, посвященную «Русским сезонам» Сергея Дягилева. Я был поражен красотою того, что мне пришлось увидеть: театральностью, буйством лубочных цветов, «русскостью». Как зачарованный смотрел я на эти работы. И вдруг, в девятнадцать лет, без копейки денег, живя впроголодь, возмечтал приобрести эти предметы русского искусства… Может быть, обстановка студенческого города, история которого насчитывает восемь веков, с его серыми зданиями колледжей, с обширными парками, со строгими университетскими правилами и средневековыми церемониалами пробуждала во мне вновь и вновь желание обладать сокровищами мира, познать тайны истории, искусства? А ведь тогда в Англии еще сохранялись продовольственные карточки. Только-только возобновили довоенное правило оставлять сахар на столе в ресторане. В стакане чая можно было растворить стакан сахара, что помогало насытиться… А тут дерзкая мечта, не оставлявшая меня! Теперь я знаю: выставка стала мощным импульсом для создания коллекции, которая сейчас оказалась в Санкт-Петербургском музее театрального искусства.

Лондон же по сей день отличает от других городов мира ритм жизни — музейной, выставочной, театральной (балет, опера, драма), общественной, политической. Лондон остается той географической точкой, откуда удобно летать на все континенты. Для меня это важно и сейчас — почти каждые две недели я провожу в командировках, в самолетах. Лондон и сейчас привлекает меня устоявшимися традициями и ощущением свободы. В той части Лондона, где я обитаю, население спокойное, соседи нелюбопытные и ненавязчивые. Эксцентриков, как я, не считают чудаками. Множество парков, разбросанных вокруг, придают ему человеческий образ, несмотря на имперскую архитектуру центра…

Огорчает лишь, что коренных лондонцев в городе остается все меньше. Английскую столицу заполняет масса экономических мигрантов, живущих на пособие. Они приезжают сюда со всех концов мира не работать, а чтобы прийти в горсовет, который по закону должен им предоставить крышу, дать карманные деньги… Английская столица содержит их не за счет заработанных государством средств, а на деньги, которые правительство берет в долг. И этот долг должны будут выплачивать следующие поколения лондонцев. А началось все два десятка лет назад. С вступлением Англии в ЕС живущие на пособия пользуются всеми правами жителя Лондона. Но они или не говорят по-английски, или говорят плохо. И, главное, не стремятся к адаптации. Им и так хорошо! Только двадцать четыре процента жителей Лондона приняли участие в последних городских выборах. Этот закон — абсурд!

Когда я высказываю такие взгляды, меня обвиняют в отсутствии политкорректности. Но я говорю о том, что, если вы хотите здесь жить, надо работать. Надо избавляться от иностранного акцента. И конечно, надо быть готовым расстаться со своими национальными характеристиками. Чалма, халаты, хиджаб, паранджа — это все хорошо на родине и малосовместимо с жизнью в цивилизованном Лондоне. Я не считаю себя англичанином и остаюсь русским человеком. Но мне в голову не приходит при всей моей эксцентричности выйти на улицы Лондона, скажем, в лаптях или в брюках, заправленных в сапоги, в рубашке навыпуск.

Я не скрываю, что в России жить бы не хотел. Несмотря на частые поездки туда, широкий круг знакомых и друзей, я остаюсь чужд той стране. Мне хотелось бы видеть ее счастливой.

У меня есть глубокая внутренняя связь с Россией. Но ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге я не чувствую себя дома, как в Лондоне. Моя давняя приверженность к этому городу основывается на знании его. Я люблю исторический центр, здания Парламента, Вестминстерского аббатства, Национальную и Портретную галереи, музей Виктории и Альберта, театры в Ковент-Гарден, ритуалы смены охраны дворца, парады гвардейцев, выезды королевской семьи, блошиный рынок на Портобелло-роуд, которая считается самой длинной торговой улицей в Европе, ежегодную выставку цветов в Челси… Одно из самых замечательных явлений Лондона — парки, которые принадлежат королевской семье, но которые доступны широкой публике. Я считаю существование таких парков с их правилами и уставами уникальным явлением лондонской культуры. И с удовольствием пользуюсь правом гулять с моей собакой-пенсионеркой Салли в Ричмонд-парке. Немыслимое удовольствие!

Не меняется с годами и политическая физиономия Лондона. Тут традиции незыблемы. Например, дебаты в Парламенте по средам между премьером и лидером оппозиции. Они проходят весьма резко, хотя до рукопашной, как в украинском парламенте, дело никогда не доходит: участников дебатов разделяет стол, ширина которого больше, чем длина шпаги…

В политической жизни ощутим английский юмор. На церемонии открытия лондонской Олимпиады снятый заранее ролик на глазах у всех превратился в живое представление, когда вертолет с королевой и ее преданным агентом Джеймсом Бондом появился в воздухе над ареной стадиона. Оба пассажира, включая Ее Величество Королеву Елизавету II, приземлились на парашюте перед изумленными зрителями. Конечно, приземление выполняла не королева, а ее дублер, но это ничуть не уменьшило эффект! Сама же идея — вершина английского юмора. Уверен, ни в какой стране на такой трюк не решились бы.

При этом никуда не девается истинно лондонский снобизм. Он проявляется, например, в весьма снисходительном отношении к американскому акценту. Да и вообще ко всем американцам. Меня этот снобизм не коробит. Оглядываясь на годы, проведенные в Америке, могу утверждать: приобретенное в Оксфорде никуда не девается. Мое произношение не испортили никакие американизмы. В стиле одежды для меня, как и прежде, важен не престиж, а качество. С того дня, когда я смог себе это позволить, туфли заказываю в Аргентине, а галстуки и костюмы — в Оксфорде. Выдержали проверку временем лояльность и верность в дружбе. В 1979 году, когда я вернулся в Лондон из Америки, я нашел тех же друзей. Перерыв никак не повлиял на их отношение ко мне. Я влился в столичную светскую жизнь, как будто никуда не уезжал. В других странах Европы, в той же Франции, это неосуществимо — там друзей забывают быстро. А ведь в круг лондонских друзей, которых я обрел в Оксфорде, входят, скажем, консервативный член Парламента Тим Рэтбоун, лейбористский член Парламента Бен Виттикер, бизнесмен сэр Иан Рэнкин, писатель Колин Кларк…

Что касается коренного типа лондонца — тут, на мой взгляд, их всего два. Первый — это таксист кэба, который говорит на диалекте кокни. И второй тип лондонца — представитель номенклатуры. Его символом для меня является лорд Каррингтон. Под его началом мне довелось работать в аукционном доме «Кристис». Не все там сразу сложилось. Я терпеть не могу бестолковое администрирование. Когда я собирался уходить, к руководству аукционным домом пришел бывший министр иностранных дел Великобритании лорд Питер Каррингтон, титан британской политики и гигант аристократической мысли; стиль его работы пришелся мне по душе. Я и сегодня вспоминаю об этом периоде моей жизни с удовольствием. Например, лорд проводил блиц-совещания, которые длились десять минут. В течение пяти-семи минут вы имели возможность изложить свой взгляд. Остальное время шло на вопросы-ответы. После чего следовало его решение. Оно было окончательным. Таков стиль ведения дел Каррингтона. Он остается в моем представлении эталоном настоящего лондонца, суть которого — дипломатия. С англичанами трудно вести переговоры, потому что у них первоклассная дипломатическая школа. Но зато, если договоренность достигнута и соглашение подписано, можно быть уверенным, что решение не будет меняться. Оно будет выполнено. Эту школу я хорошо почувствовал именно благодаря лорду Каррингтону.

Легко ли стать настоящим лондонцем? Нет, потому что эталон настоящего лондонца — принадлежность к клубам. Стать членом престижного лондонского клуба — это верный показатель интеграции, или, правильнее по-русски, — слияния со средой. Быть избранным в клуб — большая честь. В Оксфорде я стал членом «Буллингдон-клуба», известного своими нашумевшими «разгромными» банкетами. Кстати, членами этого клуба являются нынешние премьер Великобритании Дэвид Кэмерон и мэр Лондона Борис Джонсон. Я имею честь также состоять в членах старейшего и престижнейшего клуба «Уайтс». История этого клуба насчитывает три сотни лет. Хотя широко распространено мнение, что клубы — институт чисто англосаксонский, первый из них, «Уайтс», был основан в 1693 году итальянцем Франческо Бьянки. Его члены известны прежде всего экстравагантностью пари, тщательно зафиксированных в огромном фолианте, хранящемся в библиотеке клуба. Например, три тысячи фунтов стерлингов поставили два уважаемых «клабмена», поспорив, какая из двух дождевых капель упадет раньше другой… В истории клуба сохранилось имя графа Портлендского, который выиграл полмиллиона в карты, а член Парламента Саттон — приличную сумму за то, что в час пик ему удалось докатить мяч для гольфа от портика Английского банка до подъезда клуба всего за сто девяносто семь ударов… Таких баек множество. С ними до наших дней сохранилась неприкосновенность условия приема новых членов в «Уайтс»: кандидату необходимо терпеливо дожидаться приема десять лет, не получить при голосовании ни одного черного шара и не запятнать биографию коммерческой деятельностью. Кстати, кроме меня в членах этого клуба из русских состоит только Юрий Голицын. Я также состою в членах престижнейшего «Бакса» — маленького политического клуба, расположенного на Клиффорд-стрит, 18, созданного в июне 1919 года. Членом этого клуба был в свое время Уинстон Черчилль.

Что меняет привычки лондонца? Только время. В 1979 году, вернувшись в Лондон после двадцатилетнего перерыва, я заканчивал ужин гаванской сигарой, предпочитал живое пиво из бочки. В понедельник я читал «Дейли телеграф», во вторник покупал «Индепендент», в среду — «Таймс», в четверг — «Гардиан» и вечерний «Ивнинг стандарт», в пятницу — опять «Таймс», в субботу — «Интернейшнл геральд трибюн» и «Файненшиал таймс». Новости слушал по «Би-би-си»…

Сейчас другие времена — все заменяет Интернет. Из-за диабета не пью… Но кое-какие предпочтения остаются неизменными. Любимое время года — классическое лондонское лето, когда тепло, солнечно и нет жары. Любимое блюдо, которое помогает ощутить Лондон на вкус, — смоукт хэддок. Слыша название этой копченой рыбы, иностранцы не могут поверить, что речь идет о банальной пикше (род трески). Мой любимый завтрак — яйца с жареным беконом. Но у себя дома в Лондоне это блюдо мы не готовим: запах жареного бекона пропитывает все стены. А вот в командировках я заказываю непременно яйца с беконом. Кто из писателей лучше всего выразил душу Лондона? Думаю, непревзойденным остается Джек Лондон. Где лучше всего селиться? Конечно, в Челси и Кенсингтоне. Но тут многое определяют средства, круг интересов и этническая принадлежность. Скажем, магазин «Хэрродс» теперь — собственность Катара, и в этом районе селятся богатые арабы. Состоятельные русские предпочитают Вест-Энд. Я в свое время жил в Ноттинг-хилл, но сейчас перебрался в тихий район, двухэтажный особняк с большим садом.

Как настоящий лондонец, я остаюсь невозмутимым, даже оказавшись на улице единственным, кто одет в твидовый пиджак с цветным платком в нагрудном кармане и в галстуке. Я не имею надежды на подарок — принятие закона, по которому из Лондона все-таки выселят экономических мигрантов с их ларьками, так портящими вид города. Закон должен вернуть муниципалитету жилье в районах, где будут селить работающих лондонцев со скромным достатком на льготных условиях. Настоящий лондонец — это тот, кто приумножает культуру города, это инвестор и благотворитель. К последним отношу себя: в 2011 году я пожертвовал миллион фунтов Оксфордскому университету на создание кафедры планетарной геологии. Кроме того, в моем колледже Christ Church я финансирую должность преподавателя органической химии в размере двухсот пятидесяти тысяч фунтов. Это грант имени доктора Поля Кента, моего учителя по предмету. Инаугурация финансирования состоялась в день девяностолетия доктора Кента…

Во времена Ивана Грозного мои предки княжили в Ростове Великом. Им была дана уникальная привилегия въезжать в город под звон колоколов. Со временем обычай был забыт. А когда один из Лобановых захотел его возродить, царю это не понравилось. Спасаясь от царского недовольства, Лобанов покинул Ростов Великий и уехал во Францию. Я же не исключаю, что в какой-то момент повешу колокола на собственном автомобиле, чтобы въезжать в Оксфорд, где я часто бываю, под их звон. Предполагаю, что англичане спокойно примут эту мою причуду и никуда ни от чьего неблаговоления мне бежать не придется…

Терпимости в этой стране нет предела. Потому в Лондоне удобно чувствуют себя все — монархисты, анархисты, до последнего времени террористы и даже гомосексуалы, которых недолюбливают в современной России. Я вырос в царской Болгарии, где гомосексуалистов не преследовали. Более того, 2 февраля там считалось национальным праздником гомосексуалов. Традицию эту страна унаследовала от пятисотлетнего турецкого ига. Я привык к толерантности по отношению не только к гомосексуальным меньшинствам, но и к евреям и армянам в тогдашней Болгарии. Но я отрицательно отношусь к однополым бракам. Я считаю неразумным разрешать лесбиянкам и гомосексуалистам усыновлять детей.

Вся моя жизнь связана с прекрасными женщинами. Тридцать лет я прожил в браке с дочерью французского посла в Америке Ниной. Она научила меня очень многому: в частности, понимать живопись, разбираться в винах и в гаванских сигарах… Последние пятнадцать лет я живу в счастливом браке с английской аристократкой Джун. Ее предок — лорд Сидней, основатель городов Сидней в Австралии и в Канаде.

Я и на смертном одре буду восхищаться женской красотой и считать мужскую похоть нормой, делом чести и геройства. Притом не собираюсь свою грядущую старческую немощь повесить на плечи моей более молодой супруги. Тут я, следуя английской традиции, заранее обо всем побеспокоился. Придет час, и обо мне будет заботиться, разумеется за оговоренное вознаграждение, умелая сиделка, которая пока работает у нас приходящей домработницей.

Так что уникальная атмосфера независимости и терпимости, которая сложилась в Лондоне, организует и смиряет мой взрывной русский характер, менее всего отличающийся терпимостью.

Литературная запись Эдварда Гурвича.

Зиновий Зиник. Встреча с оригиналом

В моей лондонской квартире до сих пор в углу лежат тома полного собрания сочинений советского Диккенса в зеленых картонных переплетах. Я до сих пор не знаю, что с ними делать. Места на полках и так не хватает. Кому нужен Диккенс на русском языке в Лондоне? Это сувенир из моего советского прошлого, но и в юные годы, когда я зачитывался этим переводным Диккенсом, он завораживал меня языковой неестественностью. Это был странный русский язык (где автор «любопытствовал увидеть», как «верхняя половина отца перегнулась через борт лодки»), с нагромождением сложно-придаточных предложений, экзотическим словарем и невероятной галереей уродцев, эксцентриков и монстров, своего рода кунсткамерой манер, ситуаций и лиц. Многотомный «зеленый» Диккенс вышел в свет под редакцией Евгения Ланна — мужа главной переводчицы этого собрания сочинений Александры Кривцовой.

Ланн был загадочной фигурой. Кроме занудных сочинений о диккенсовской Англии он издал любопытную монографию под названием «Литературная мистификация» (1930), своего рода энциклопедию литературных розыгрышей и фальсификаций. Он долгие годы был морфинистом — боролся с неизвестной нам хронической болезнью. Это выяснилось в 1958 году, когда он решил покончить жизнь самоубийством, приняв фатальную дозу морфия. К этому моменту у его жены Кривцовой врачи обнаружили рак, и она тоже решила положить конец мучениям, наколовшись морфием. И тут начался диккенсовский абсурд. Кривцова умерла, но рака у нее при вскрытии не обнаружили. Ланн же, инициатор самоубийства, выжил, поскольку его организм привык к морфию. На него было заведено уголовное дело по обвинению в отравлении супруги. Он довольно быстро после этого скончался. После смерти Кривцовой и Ланна в советских писательских кругах появился термин «выход Ланна», когда речь шла о самоубийстве как единственном выходе из сложившейся проблематичной ситуации.

Все эти подробности я узнал относительно недавно, но о самом факте самоубийства Кривцовой и Ланна мне рассказывал еще в Москве в шестидесятые годы Александр Асаркан, мой старший друг и наставник, эссеист, человек театра и бродячий философ. Согласно его, Асаркана, макабрической версии, эта супружеская пара решила покончить жизнь самоубийством, когда они перечитали собрание сочинений Диккенса в собственном переводе и ужаснулись содеянному. Ни Кривцова, ни Ланн никогда в Англии не были. Они не знали, как произносятся некоторые английские слова. Кто бы мог подумать, что «пуб» — это «паб», а «ползучее растение» — это заурядный вьюн, что бандой карманных воришек, куда попадает Оливер Твист, распоряжается еврей по имени Фейгин (Fagin), а вовсе не Феджин — именно так облагородила его фамилию, ее «англизировав» в своем переводе, Александра Кривцова. Переводчики плохо представляли себе и топографию Лондона. Район Уайтчепел, где находился воровской притон еврея Фейгина, располагается к востоку от Сити, в Ист-Энде; но Ланн с Кривцовой в примечании переместили Уайтчепел в «северо-восточный Лондон». Перечислять эти переводческие промахи уже поздно и, в общем-то, неблагородно: именно из-за того, что российские переводчики не знали реальной Англии, они создавали с неутомимой изобретательностью некую фикцию — новую удивительную страну под тем же названием. Именно так, на выдуманном «ангрусском» — как будто в переводе с английского в духе Кривцовой и Ланна, — и стали говорить в моих романах (например, в повести «Русская служба») герои-экспатрианты, из тех, кто потерпел поражение при встрече с загадочной английской цивилизацией.

Я прибыл в Лондон из Иерусалима через Париж. Я знал, что мой паром из французского Кале должен причалить в английском порту Дувра с его легендарными белыми скалами. Оказавшись на другом берегу Ла-Манша, я не понимал, куда я попал. Это было раннее зимнее утро, стоял густой туман, и никаких белых скал Дувра я не увидел. Я сошел с парома и был проведен на железнодорожную станцию, где столкнулся впервые с удивительным феноменом британских поездов той эпохи. Я знал, что мне надо попасть на поезд в Лондон, но для этого надо было найти правильную платформу в указателях механической таблицы расписания поездов, где таблички переворачивались в зависимости от состояния дел на железной дороге. В конце концов мне указали платформу с поездом, которого в расписании не было, как не было указано ни одного из четырех лондонских вокзалов, куда этот поезд мог прибыть. Сами поезда были устроены странно, как улицы террасной застройки в английских городах: дом по сути один, длинный, но разделен дверьми на отдельные купе; в каждом купе своя дверь, но приватность эта — видимая, потому что хотя двери и разные, но купе отделены друг от друга лишь спинками сидений. Для выхода из вагона нужна была особая смекалка: чтобы открыть дверь, надо было опустить стекло, высунуться и дотянуться до дверной ручки снаружи. Все это было придумано, чтобы пассажир не открыл случайно дверь и не вывалился на рельсы. На рельсы я не вывалился, но сначала не мог понять, на какой из лондонских вокзалов я прибыл. В результате я попал не в то здание «Би-би-си»: я попал не в Буш-хаус, где располагалась Всемирная служба (через мост Ватерлоо рядом с Ковент-Гарден), куда, собственно, меня и пригласили работать, а в здание со статуей Ариэля (из шекспировской «Бури») в двух шагах от Оксфорд-стрит, где до сих располагается внутреннее радиовещание «Би-би-си». Эта путаница понятий внутреннего и внешнего до сих пор составляет и сущность, и стиль моего пребывания в Англии.

Буш-хаус отделен полукруглой улицей Олдвич от бывшего овощного рынка Ковент-Гарден, где Элиза Дулиттл из «Пигмалиона» Бернарда Шоу продавала фиалки знатоку английских диалектов профессору Хиггинсу. Ковент-Гарден в те семидесятые годы был далек по своему виду от «нашего маленького Парижа» или игрушечного диккенсовского Лондона, каким он смотрится сейчас. Это были руины, окруженные огромным строительным забором. По вечерам весь район был погружен во тьму, а мимо обветшалых зданий бродили алкоголики (здесь до сих пор несколько приютов для бродяг) и метались тени спешащих прохожих. В Лондоне очень быстро становится ясно, что кроме строительных заборов есть еще и заборы невидимые, как некие театральные кулисы, за которыми открывается еще одна театральная жизнь. Всемирная служба «Би-би-си» — это тоже своего рода театральная сцена, эфирные подмостки, где все нации бывшей Британской империи обрели свой голос и расположились у микрофонов. У нас у всех, особенно в эпоху железного занавеса, было лишь эфирное существование: мы существовали для России лишь в эфире, бестелесно. Тело было в Англии, а наш голос — душа своего рода — витал над просторами России. Само слово «иновещание» — вещание в иной мир — намекает на нечто потустороннее, готическое.

На радио я постоянно говорил о вещах и событиях, темах или идеях, многие из которых на русском до последнего времени не обсуждались, казались призрачными или вообще не существовали. Да и до сих пор часто не очень понятны. В первые годы в Лондоне мне казалось, что я попал в дикую страну. Тут было не только левостороннее движение — тут вообще отсутствовали какие-либо европейские стандарты. Двухэтажные автобусы были с открытыми дверьми, чтобы входить и выходить, когда заблагорассудится, — прямо под колеса проезжающих автомобилей. Тут даже электрические розетки были с разным количеством дырок в каждом доме, так что штепсель всякий раз надо было покупать особый. Тут в снимаемых квартирах стояли счетчики для отопления газовым камином: он питался монетами, как телефон-автомат. Как справедливо заметил князь Мышкин у Достоевского, снаружи тут теплей нашего, но внутри от холода русскому человеку с непривычки смерть. Чтобы умыться теплой водой у раковины, надо было совершать магические пассы между двумя кранами, быстро перемещая ладони от крана с кипятком к отдельному крану с холодной водой. Не было никаких стандартов и в кафе, забегаловках и ресторанах: наугад я бы не покупал где попало в незнакомом месте легендарное английское пролетарское блюдо fish-and-chips, то есть рыбу в панировке с картофелем фри, — можно было серьезно отравиться. Сейчас на одной моей небольшой улице в двух шагах от Кэмденовского рынка чуть ли не с десяток кафе со всеми европейскими изысками и кондитерской выпечкой. В семидесятые годы единственное кафе в центре города, где можно было получить кофе эспрессо «на ходу», было стекляшкой на углу одной из главных площадей Уэст-Энда — Лестер-сквер. Меню пролетарского английского кафе до сих пор — чай с молоком и сэндвич с беконом. Не считая непереводимой английской сосиски sausage, по вкусу больше всего похожей на купаты, а вовсе не на сосиску, поскольку то, что по российским понятиям сосиска, по-английски называется немецким словом «франкфуртер». Работа на русском радио в другой стране — это процесс называния многих вещей заново. Занятие увлекательное, почти сакральное. Тут надо владеть искусством перевода. Параллельно, при переходе на английский, мне приходилось придумывать словарь для своего российского прошлого.

Из некоторой дали Израиль, где перед переездом в Европу я провел год, напоминал хорошо вооруженный Коктебель, но только с американским бытовым комфортом. Я провел несколько месяцев в Париже — издательство Albin Michel опубликовало мои первые романы (я стал писать романы, лишь эмигрировав из России) во французском переводе еще до того, как они появились по-русски. Париж уютен, как милое кресло в доме у друзей, и даже в Нью-Йорке я почувствовал себя как в хорошо знакомой коммунальной квартире — с гигантскими коридорами в виде небоскребов. Это все города, которые соответствуют собственному образу — имиджу, знакомому нам из почтовых открыток с городскими видами. Лондон был ни на что не похож. Не похож на все то, что я себе о нем представлял. Покинув Москву, я решил, что если я и сделал безумный шаг — уехал из родного города, то осесть нужно в том городе, который для тебя непредсказуем. И я до сих пор делаю в этом городе Лондоне свои открытия. Здесь нет единого города, это разные миры в каждом районе, и в каждом таком мире заключен еще один мир, и в нем — еще один. Это напоминает русскую матрешку. Но только эта матрешка не одна — их тут много.

В этих матрешках есть место и туристско-диккенсовскому Лондону с двухэтажными омнибусами, полицейскими-бобби, придорожными тавернами, адвокатскими иннами и красными почтовыми тумбами. Однако истинный Диккенс до сих пор живет не столько в ландшафте города, сколько в физиономиях, его населяющих, в пестроте британских лиц. Я хорошо помню лица всех диккенсовских героев, потому что я их копировал. В буквальном смысле. Советское «зеленое» издание Диккенса замечательно тем, что оно проиллюстрировано оригинальными рисунками-гравюрами Крукшенка и Физа — друзей и главных иллюстраторов романов Диккенса. В юности, когда я учился в художественной школе (в Москве, на Кудринской улице), я был заворожен этими монстриками с кучей магических бытовых подробностей — от высоченных воротников и цилиндров до заросших плющом церковных кладбищ, лавок древности и викторианских таверн с гигантскими каминами или адвокатских контор с клерками на высоченных табуретах, с перьями за ухом. Я стал перерисовывать эти иллюстрации, используя школьное перо и тушь, чтобы сымитировать эффект гравюры в книге. Мне казалось, что все эти чудаки, уродцы, карлицы-леди, жирные мальчики (есть такой персонаж у Диккенса, он засыпает на ходу) и пузатые эксцентрики — все это фикция, вымысел эксцентричного и макабрического ума гениального сочинителя.

Попав в Англию, я стал встречать их на каждом шагу. Теперь мне не нужны тушь с пером, чтобы имитировать стиль гравюры, — достаточно начать щелкать фотографии на мобильник. Каждое лицо при этом — своего рода маскарад: тут постоянно сталкиваешься с барменом или водителем такси, который похож на университетского профессора (впрочем, таксистом может быть и безработный профессор), и с профессором с лицом гангстера из Ист-Энда (что тоже бывает: перевоспитавшийся грабитель начинает вести университетский курс). Многие из них вовсе не соответствуют стереотипам милых эксцентриков — вспомним английских футбольных болельщиков или фашиствующих британских скинхедов.

Мои друзья, оказавшись в Лондоне впервые, тоже периодически наталкиваются — на улицах или в музеях — на нечто, знакомое им до этого лишь по книгам или по фильмам. Очень часто то, что встречаешь в реальности, оказывается полной неожиданностью. Такие моменты я стал называть «встречей с оригиналом» (и потом забрал это словосочетание для названия одного из своих романов).

Такого рода моменты — ключевые, и у меня самого их было несколько. Одно дело читать романы Джейн Остин или Ивлина Во и совсем другое — прожить самому несколько лет в аристократическом поместье (моего друга, лорда Робина Филлимора, — он позже стал мужем Марии Слоним). Ты начинаешь понимать, как стригут средневековые лужайки, ухаживают за лошадьми или разводят фазанов на отстрел; но еще и то, как скромен и непритязателен домашний быт английского аристократа и какую ничтожную роль аристократия играет в политической жизни страны. Такой же «встречей с оригиналом» стал для меня университетский Оксфорд. Алекс де Йонг, преподававший русскую и французскую литературу в одном из колледжей Оксфорда (автор уникальной монографии о Веймарской республике, книг о Сталине и Распутине), стал переводчиком на английский моего романа («Лорд и егерь»). Вид на лужайку из окна жилой квартиры колледжа (где жил Алекс) отличается от вида той же лужайки, куда ты попадаешь как заурядный визитер-турист. Эту другую университетскую жизнь с катанием на плоскодонных пантах — punts — с шестами, с заходами в деревенские пабы и ужинами в колледже за «высоким столом», на подиуме (эти подмостки возвышаются над рядами столов для студентов в общей зале), ты начинаешь узнавать как ожившую иллюстрацию к книгам (не только Ивлина Во, но и того же Диккенса), которые читал за много лет до этого в совершенно иной стране. New College, где преподавал де Йонг, легендарен своими винными подвалами, и особенно портвейном. Портвейн, перелитый из запыленной бутылки в хрустальный графин, движется на тележке-подносе по игрушечным рельсам вокруг стола, заставленного блюдами с фруктами, шоколадом и орехами, где твои собеседники в черных мантиях похожи на сильно подвыпивших диккенсовских чудаков. Графин всегда движется по часовой стрелке, причем каждый из участников этого ритуала наполняет бокал соседу справа и затем передает его соседу слева. Эта театральность воспринимается участниками с демонстративной серьезностью, но еще и с незаметным подмигиванием — с той верностью ритуалу не без комедийного энтузиазма и самоиронии, с какой вся страна принимает участие в праздновании, скажем, юбилейных дат королевского семейства.

Часть казарм королевских гвардейцев — открытый для туристов музей. Но несколько лет назад мой приятель, окончивший королевское военное училище в Сандхерсте, стал отвечать за планирование королевских парадов и церемоний. На днях он провел меня в здание штаб-квартиры конной гвардии. Портреты и бюсты говорили об истории Британской империи, мне был показан генеральский письменный стол, я увидел и подвал, где еще в прошлом веке солдаты в пересменок устраивали по секрету петушиные бои. Но в остальном штаб-квартира управления парадами ничем, собственно, от заурядного офиса не отличается: несколько письменных столов, компьютеры, электрический чайник в углу. Гораздо удивительней было выйти на крышу здания. Это создает ощущение того, что ты здесь живешь: обычный гость на крышу не попадает. На крышу обычно взбирается или рабочий-кровельщик, трубочист, или хозяин дома. Вот трубы каминов, вот чердачное окно, пожарная лестница. Ты видишь справа от тебя флагшток — до него можно дотронуться — британского знамени, развевающегося на ветру; слева — крыши соседей, Министерства обороны; а напротив — Banqueting House, откуда вывели на эшафот короля Карла Первого. Можно вдалеке разглядеть и голову Нельсона на колонне в центре Трафальгарской площади. Это иная перспектива — угол зрения — на место, где ты живешь: изнутри вовне (а не снаружи вовнутрь — как бы заглядывая в чужое окно).

Я в Англии не турист, я здесь прожил почти четыре десятка лет. Я не смотрю на вещи глазами человека, который складывает коллекцию курьезов другой жизни в чемодан памяти, чтобы увезти его обратно в Россию и там обо всем этом интересно рассказывать. Более того, я много пишу на английском, так что и «чемодана» никакого нет, все сразу уходит в здешний оборот. Это и есть очень любопытный момент — переход границы чуждого, когда оно становится своим. Я такие моменты интуитивно, инстинктивно выискиваю. И рассказ рождается через сопоставление — через преодоление границ чуждости или навязанных нам клише. Это, наверное, и следует называть эмигрантской литературой — внутреннюю двойственность видения и ее обыгрывание.

Вхождение в другую жизнь подразумевает, что у этой жизни есть вход — дверь. Один из самых популярных (и любимых мной с детства) научно-фантастических рассказов Герберта Уэллса называется «Дверь в стене»: про ту самую магическую дверь в стене — вход в другой мир, своего рода Америку (с краснокожими индейцами) в Англии. У каждой другой страны, у всякой другой жизни есть свои невидимые границы, свой паспортный контроль. Мне нравится входить в такую жизнь без визы в паспорте. Паспорт, впрочем, у меня британский, но я говорю про другого рода визу. Но прежде всего надо найти эту самую дверь.

В середине восьмидесятых годов некоронованный «принц Сохо», коллекционер и эксцентричный инициатор разных визуальных проектов Джеймс Берч сумел организовать в Москве на волне перестройки огромную по масштабам ретроспективную выставку Фрэнсиса Бэкона (никто тогда не вникал в гомосексуальные образы в его полотнах) и еще через год — ретроспективу Гильберта и Джорджа, когда мало кто в России слышал об этих гениальных клоунах лондонской жизни. Джеймс, по рекомендации общих знакомых, обратился ко мне с просьбой просмотреть русские переводы каталогов этих выставок в Москве. Так произошли мои встречи с Бэконом, а чуть позже — с Гильбертом и Джорджем, в частном клубе-баре в Сохо под названием The Colony Room — в зеленой комнате с зеленой дверью и зеленой, как бильярд, шаткой лестницей. Вход в этот клуб — эту зеленую дверь — можно было легко пропустить в лондонской сутолоке. Лондон не город вывесок, и самые легендарные места могут внешне выглядеть тут крайне непрезентабельно. В это малоприметное питейное заведение (возникшее в ту эпоху, когда пабы в середине дня закрывались с трех до шести) в квартире на втором этаже в сердце Сохо на Дин-стрит стекалась (после полудня) богемная шантрапа, хулиганствующая артистическая элита. Не буду перечислять всех громких имен в этом клубе-клубке: входя в эту комнату, ты должен был оставлять «свой статус» за зеленой дверью. Именно тут я прошел школу совершенно нового для меня типа общения. Описать его невозможно: достаточно сказать, что это общение нарушало все стереотипы, выдуманные о британцах в других частях света. Это был анархизм на личном уровне, это была «маленькая Англия», о которой не узнаешь из газет, это была другая жизнь — за границей привычных отношений. Я стал свидетелем той истины, что эмиграция из страны не столь уж отличается от разрыва со своим кругом, с опостылевшими коллегами, друзьями, родственниками: эксцентрик и эмигрант — не столь уж различные понятия. Вопрос в том, как ты поступаешь с такого рода собственным отличием, во что это твое отличие — эта печать избранности — трансформируется?

Может быть, путь в «зеленую комнату» The Colony Room был подсказан мне зелеными переплетами моего «русского» Диккенса? Из этих переплетов роман «Оливер Твист» был моим самым любимым. Сиротский приют Оливера напоминал мне убожество и ужас пионерских лагерей моего детства. Его побег в Лондон от чудовищного семейства гробовщика (где он был подмастерьем и ночевал в гробу) был мне, с моим фаталистическим отъездом из советского прошлого, тоже весьма близок и понятен. Понятно мне и страстное желание Оливера стать частью лондонской жизни, даже если эта жизнь — в притоне карманных воришек (или интеллектуальных жуликов вроде бара The Colony Room). Был у меня и свой ментор, Асаркан: тоже, как Фейгин, великий манипулятор — но не краденых платков, а чужих слов. Историей Оливера Твиста во всех ее бытовых подробностях был одержим и сам Асаркан. В шестидесятые годы в Москве по рукам ходила магнитофонная запись (видимо, пиратская, с пластинки) мюзикла Лайонела Барта «Оливер!». Асаркан никогда, естественно, в Лондоне не был и мюзикла не видел, но роман знал во всех подробностях. Прослушивание мюзикла он превращал в спектакль, где сам придумывал и проигрывал для нас, его «карманных воришек», каждую сцену; все детали и драматические ситуации сочинялись им на ходу. Собственно, и сам автор мюзикла, Лайонел Барт, как и его герой Фейгин, еврей из Ист-Энда, придумывал и песни, и сцены к спектаклю, импровизируя на ходу и подыгрывая себе на домашнем фортепьяно: нотной грамотой он не владел. На этом мюзикле Барт заработал миллионы, все эти миллионы пропил и закончил свои дни в нищете. Но он был и остается легендой лондонской жизни — и эстрады: это он — автор песенки Living Doll («Живая кукла»), сочиненной для Клиффа Ричарда, и «Из России с любовью» для Джеймса Бонда. Одна из самых популярных песен (до наших дней) из мюзикла «Оливер!» — это куплеты с припевом «умпа-па», которые распевает на столе в грязном пабе Нэнси, когда она пытается отвлечь внимание грабителя Била Сайкса и вора Фейгина, чтобы спасти Оливера Твиста.

Заглянуть в местный паб, пивную за углом дома, где ты поселился, не так-то просто. Это своего рода проверка на выдержку, на преодоление страха, чуть ли не на гражданскую смелость. В семидесятые годы я несколько месяцев снимал квартиру именно в этом самом «фейгиновском» трущобно-пролетарском Ист-Энде. Сейчас на той же улице — студия моей дочери, а художники в наше время — своего рода ударная бригада агентов по недвижимости (в России их называют американским словом риелторы). Художники в поисках дешевых помещений для мастерских селятся в трущобном районе. Местные пабы и бары начинают оживать, открываются модные галереи, магазины экзотической одежды, клубы и любопытные рестораны. Слухи об этом начинают кружить по городу, в эти места устремляется богатая богема и скучающие менеджеры, а за ними — агенты по недвижимости. Здесь начинают селиться банкиры из Сити и буржуа. Цены растут. В наше время тут, в Ист-Энде, в перестроенных домах XVIII века, живет вся артистическая элита Лондона — от Гильберта и Джорджа до Трейси Эмин. Здесь сейчас — крупнейшие авангардные галереи Лондона.

Но снятая мной тридцать лет назад квартира находилась в крупноблочной башне для малоимущих — соцпроект эпохи шестидесятых. По улицам бродили группки молодых людей, обвешанных сортирными цепочками, с петушиным гребнем на выбритом черепе, в кожанках с шипами-нашлепками, с английскими булавками в носу и в ушах и в армейских ботинках «Док Мартинс». Они вели себя, мягко говоря, драчливо. Я говорю, конечно же, о панках, которые тогда, в семидесятые годы, и возникли — своего рода диссиденты и анархисты из пролетарских районов, ненавидевшие профсоюзную Англию той эпохи. От них оборонялись «честные труженики», и у каждой компании были свои местные пабы.

Открывая дверь такого заведения, ты никогда не знал, что тебя ждет: молчаливые недружелюбные спины вокруг барной стойки, где в полной тишине к потолку поднимался ровный солдатский строй сигаретного дыма. Но в соседнем пабе за дверьми дым стоял коромыслом: пьяные девицы на шпильках и в искусственных мехах неоновых расцветок отплясывали паб-рок под бренчание разбитого пианино в углу. И тут и там тебя игнорировали — ты в этом мире был человек-невидимка. Но могли и ударить тоже при неправильном жесте или слове. Так, по крайней мере, могло показаться: открывать дверь в такой мир было страшно. Меня за сорок лет в Англии никто никогда не ударил. Может быть, потому что я прошел в юности серьезную школу воспитания во дворах моей родной Марьиной Рощи? Не думаю. В Англии — в пабах — тебя игнорируют, пока ты сам не открываешь рот и не начинаешь разговор о чем-нибудь — о чем угодно: о погоде, о налогах, о сексе или о пиве. Твой акцент (как бы идеально ты ни владел английским) тут же вызывает вопрос: «Откуда вы?» Спины поворачиваются к тебе лицом. И дальше от собеседников отбоя нет.

Общение на русском языке в эпоху железного занавеса ограничивалось Русской службой «Би-би-си» и узким кругом друзей-экспатриантов из России. Но кроме русского в коридорах Буш-хауса звучали еще и тридцать три с лишним языка бывшей Британской империи. Сталкиваясь в коридорах, в студиях, в столовке «Би-би-си» со всем этим разноцветным карнавалом лиц и наречий, ты очень быстро понимал, что в сравнении с какими-нибудь беженцами после резни в Конго или дикой цензуры апартеида твои истории о казусах советского тоталитаризма и инакомыслия далеко не уникальны. И эта этническая и идеологическая пестрота продолжалась за границами эфира — в британской жизни, где империя оказывалась переместившейся, в ее миниатюре, как в перевернутом бинокле, на британские острова.

Ист-Энд до сих пор заселен иммигрантами: когда-то это были гугеноты, потом евреи из Восточной Европы, потом наемные рабочие из Бангладеша — кто тут только не селился. Я помню таксиста: он постоянно попадался мне, когда мне срочно нужно было попасть в центр — Уэст-Энд — из Ист-Энда, откуда метро не ходит, а автобусы ходили плохо. Таксист этот, загадочного для меня происхождения, все время ел бананы, по всей машине валялись банановые шкурки. Бананы были крайне неаппетитные, маленькие, кривые, зеленые, с пятнами гнильцы. В очередной раз попав к нему в машину, я не удержался и спросил, почему он не покупает полноценные бананы — фрукт этот ничего не стоит. Водитель объяснил мне, что это — бананы с его родины. Родина эта была социалистическая; местный диктатор запрещал импорт бананов и настаивал на культивировании местного сорта. Водитель ел эти неказистые карликовые бананы, чтобы удовлетворить свою тоску по родине.

Именно этот случайный разговор и подсказал мне, скорее всего, идею моего самого успешного — с коммерческой точки зрения — комического романа «Русофобка и фунглофил» о гурмане из Москвы, который в России был одержим рецептами западной кухни, пока не подженился на левачке-троцкистке из Лондона и в эмиграции (в эпоху железного занавеса) начал тосковать по российскому черному хлебу, вобле и пельменям и превратил жизнь своей англичанки и ее друзей в Лондоне в ад (впрочем, он на самом деле не такой шут гороховый, каким кажется в начале). Роман этот был переведен на английский (The Mushroom Picker) и годами позже экранизирован британским телевидением. Более или менее успешная публикация книги в Англии ведет к тому, что тебя приглашают высказывать свое мнение по поводу книг и разных событий журналы и газеты. Мой стиль полюбили в еженедельнике The Times Literary Supplement — это высоколобое издание с академическим уклоном на литературные темы. Но там есть и раздел вольных эссе — мемуары и путешествия — и, кроме того, страничка под названием Freelance: тут авторы пишут о своем опыте не слишком литературного общения — что они делают, покинув письменный стол. Естественно, моих редакторов занимал мой переводческий опыт в широком смысле — опыт существования на перекрестке культур.

В Гринвичской обсерватории есть рельса, проходящая по нулевому меридиану. Ты можешь стоять одной ногой на Западе, другой — на Востоке. Но мы понимаем, что нулевой меридиан — это некая удобная точка отсчета, концепт, фикция, ярлык. В общении на английском ты постоянно сталкиваешься со стереотипами и ярлыками, которые британцы навешивают на человека родом из России. Устав от пересказа фактов своей жизни, я в конце концов стал выдумывать собственную биографию как роман, следуя (и в своих сочинениях, да и в живом общении) принципам эстетического движения, основанного моей дочерью Маргаритой Глузберг. Лондонский художник-концептуалист, преподавательница Королевского колледжа искусств, она ввела в современное британское искусство термин «биографикция» (biografiction) — то есть романическое (и романтическое) переоткрытие собственной биографии в свете конкретной концептуальной идеи сегодняшнего дня. (Концепция, не чуждая Сталину, который переписывал российскую историю в зависимости от партийных задач современности.)

Я очень быстро понял, что для своего российского прошлого — своей биографикции — надо найти новый язык, точно так же как в своих историях об Англии для Русской службы «Би-би-си» я должен был найти новый словарь для вещей, до этого по-русски не существовавших. Когда понимаешь (как в эпоху железного занавеса), что в Москву никогда — никогда! — не вернешься (у меня на глазах порвали мой советский паспорт и выдали взамен выездную визу в один конец), то это учит тебя в конце концов одному: твое прошлое надо вписать каким-то образом в твое настоящее, иначе ты из этого прошлого никогда не выберешься. Свое прошлое — родину — можно ощутить и отчасти понять не сразу, а поэтапно и очень часто — лишь на расстоянии. Чтобы оценить родные места, надо из них уехать, и, чтобы увидеть собственное прошлое, надо начать новую жизнь. Для этого люди, грубо говоря, путешествуют. Но это не значит, что это прошлое надо забывать. Это как с розами: их надо постоянно подрезать, чтобы они лучше цвели. После многих лет жизни в Лондоне я купил маленький коттедж в прибрежном городке на Ла-Манше, недалеко от Дувра (через этот порт, напомню, я и въехал в Англию из Франции). Два дома — рефлексия нашей вечной раздвоенности (сказал бы психоаналитик). Уехав из родных мест, из родного языка, ты начинаешь жить на два дома и по каждому месту жительства ты платишь налоги в той или иной форме. Моя первая проза по-английски — это объяснительные письма моему налоговому инспектору. Не знаю, как интерпретировать состояние души тех, у кого три дома. Или четыре.

Ты начинаешь чувствовать себя комфортабельно в сложной ситуации, когда ты понимаешь, что с этой сложностью тебе надо жить до конца дней ежедневно. Моя жизнь до сих пор продолжается по тем же маршрутам, что и в семидесятые годы: от письменного стола, заваленного незаконченными сюжетами моих будущих романов, до студии английского радио с заходами в частные клубы и бары в Сохо. Но маршруты нашей прошлой жизни тоже загадочным образом связаны с нашим настоящим.

Через год после моего прибытия в Лондон, по мистическому совпадению событий, произошло невероятное: легендарный мюзикл «Оливер!» был восстановлен в старинном многоярусном (и страшно неудобном) театре Albery. Воспроизведены были все детали оригинала 1960 года — вся бутафория и декорации к спектаклю (разве что актеры были другие). Английские театры — и особенно мюзиклы — это язык нации, это зрелище для народа: сюда приходят с детьми, бутербродами и бутылками пива, чуть ли не с домашними животными. Я сидел завороженный на галерке, откуда, перевешиваясь через барьер, публика хором подхватывала припев «умпа-па-па!» вместе с Нэнси, танцующей на столе в бутафорском пабе на сцене. Для лондонцев это была встреча с любимым мюзиклом семнадцать лет спустя. Самое поразительное, что этот спектакль «в живом исполнении» совершенно точно соответствовал тому, что выдумывал об этом мюзикле Асаркан, прокручивая магнитофонную запись мюзикла на московских кухнях. Асаркан никогда не видел спектакля, никогда не был в Англии, а фильм по этому мюзиклу сумел посмотреть лишь много лет спустя. Но его театральная интуиция была безошибочной. Как будто это он режиссировал спектакль в честь моего прибытия в Лондон. Удивительно было и то, что театр Albery, где состоялась премьера мюзикла, находился буквально напротив входа в Буш-хаус, где располагалась Русская служба «Би-би-си» — моя эфирная в те годы связь с Москвой. Это была встреча с оригиналом.

Юрий Голигорский. Sit well back and relax[5]

Впервые в жизни я прошел через главные ворота страны — аэропорт Хитроу — солнечным морозным апрельским утром семьдесят восьмого года прошлого века. Еще в полете я стал обдумывать два вопроса, требовавших безотлагательного решения: как подешевле добраться из аэропорта до северного Лондона, где я планировал остановиться у друзей, и что делать дальше в жизни. Для первого вопроса нужно было найти практическое решение, для второго — экзистенциальное. Оба вопроса строго ограничивались рамками финансовых возможностей: все мое состояние на тот момент составляло двадцать семь фунтов, и никаких дополнительных поступлений в обозримом будущем не предвиделось…

«Главное — быть начеку, — повторял я себе, — и четко контролировать каждый шаг! Максимальная осторожность не повредит никогда!»

Хотя я покинул Советский Союз за несколько лет до приезда в Лондон, мои жизненные навыки и манера поведения по-прежнему несли четко различимое клеймо Made in USSR. Заложенный в меня с рождения код поведения диктовал, что на выходе из Хитроу я должен занять «жесткую переговорную позицию» с таксистами.

«Фунтов восемь!» — сказал первый таксист, когда я показал ему написанный на листке бумаги адрес. «ВОСЕМЬ ФУНТОВ?!!» — театрально воскликнул я с интонацией Качалова (не имея, впрочем, ни малейшего представления о том, разумная это цена или нет…). Изобразив на лице смертельную оскорбленность, я двинулся к следующему таксисту, держа перед собой, как контрамарку на популярный спектакль, листок с адресом лондонских друзей.

Следующий таксист, как показалось, был сообразительней первого: «Фунтов семь!» — сказал он и уже собрался было взять мой чемодан, чтобы заложить в багажник. Но я размеренным жестом дал понять, что, мол, «эти безумные цены предлагайте иностранным простакам; я же — опытнейший путешественник. К тому же — советской закваски. Меня так просто не проведешь!»

И в самом деле, подумал я, если в течение пяти секунд, которые потребовались мне, чтобы перейти от одного таксиста к другому, я сэкономил целый фунт, а этот фунт — где-то три-четыре процента от всех моих сбережений, возможно, есть смысл продолжить поиски еще более выгодного варианта…

…Третий специалист частного извоза моментально показался мне подозрительным: явно выходец из одной из многочисленных британских колоний, определил я наметанным на некоренное население советским глазом. Мои опасения были не напрасны: «Девять фунтов!» — выпалил он без малейшей доли сомнения. Не предположительных «фунтов девять», а именно однозначных «девять фунтов»… Экономическая модель моей первой поездки на британской земле резко менялась: один шаг в неправильном направлении очереди на такси ставил под сомнение целесообразность дальнейших поисков выгодной сделки. Я моментально решил вернуться ко второму таксисту, но тот уже загружал в свою машину чемоданы другого, более сговорчивого пассажира…

И тут я вдруг заметил, что, кроме меня, никто из этой очереди за частным лондонским транспортом не мечется от одного кэба к другому. Что все стоявшие в очереди нарушают один из основополагающих жизненных навыков советского человека: они садятся в первое же подъехавшее такси и, как кажется, не вступают ни в какие предварительные переговоры с водителем.

Мои первые жизненные наблюдения на лондонской земле подкрепил подошедший диспетчер стоянки — небольшого роста пожилой англичанин с седыми бакенбардами. Я был готов поспорить, что до этого, когда-то в прошлой жизни, видел его портрет на одной из иллюстраций к произведениям Чарльза Диккенса. «Сэр! — почтительно произнес он. — Я вижу, что вы пытаетесь договориться о цене за проезд с водителями. Но в этой стране, сэр (лучше б он меня назвал идиотом, чем сэром!), все черные кэбы работают только по счетчику. Так что вам нечего опасаться, сэр: сколько счетчик покажет, столько вы и заплатите. И ни пенса более. А чаевые — на ваше усмотрение… Сэр!..»

Сказав это, он спокойно, одной рукой взял мой чемодан, другой открыл дверцу черного кэба и легким поклоном, с почти отеческой улыбкой на лице пригласил меня сесть вовнутрь и — забыть обо всем на свете…

Итак, я впервые в жизни оказался в черном лондонском кэбе. Мой чемодан — почему-то рядом с водителем, мы едем по непривычной, «неправильной» стороне дороги. И — о ужас! — мы проехали уже метров триста, а водитель еще не включил счетчик. Очевидно, тревога на моем лице проступила буквами шрифта Брайля. Таксист — молодой англичанин, говорящий, как я потом сообразил, на «кокни» — труднодоступном акценте восточного Лондона, глядя в зеркало и улыбаясь, что-то переспросил меня. Я, конечно же не поняв ни слова, успокоился только тогда, когда таксист неторопливым жестом (наконец-то! ведь проехали уже метров триста пятьдесят!) включил счетчик и, утрированно артикулируя, медленно произнес: Sit well back and relax, Sir!

Эту фразу я понял, потому что она также была выгравирована на маленькой пластиковой плашке, прикрепленной к передней стенке кэба и сразу же бросавшейся в глаза. Если вы сидите лицом к водителю, эта плашка — прямо на уровне ваших глаз, чуть выше прозрачной стеклянной переборки, отделяющей пассажирский салон от кабины водителя.

Sit well back and relax! He «He высовывайте рук из окон такси!», и не «Не отвлекайте водителя!», и не «Не стойте на передней площадке!», и не «Вовремя оплачивайте проезд!», и не «Комсомольско-молодежный экипаж», а простое Sit well back and relax!

Ия — сэр! — еду один в роскошном черном кэбе по залитому солнцем Лондону.

И ко мне в такси не пытаются подсадить попутчиков, потому что кэбов с лихвой хватает на всех, а к стоянке все время подъезжают все новые и новые. И водители не толпятся перед выходом из зала прилета и не бросают полушепотом «такси, такси, дешевое такси…», опасаясь бог знает кого — милиции, фининспектора, мафии, друг друга.

И я не должен ни с кем вести унизительную — и для меня, и для водителя! — торговлю о цене, потому что есть счетчик, а счетчик — это закон! А если в этой стране есть закон, значит, решив мой первый — практический! — вопрос, я догадываюсь, как мне начать решать мой второй вопрос — экзистенциальный…

…Мы ехали чуть больше получаса, но эти полчаса, и тихо тикающий механический счетчик, и надпись в кэбе — Sit well back and relax! — во многом определили мое отношение к этой стране. Смешно, но именно там, в этом черном кэбе, я понял, что в этой стране играют по правилам и что сейчас самое время начать выдавливать из себя по капле советский образ мышления, переходить на «английские» рельсы…

…Прошло больше тридцати пяти лет, а я отчетливо помню, что счетчик показал тогда семь с половиной фунтов. И такое на меня нашло благодушие, что я уже было собрался отдать водителю десятку — чуть меньше половины всего моего состояния. («Сдачи не надо!») Но он — святая душа! — видя, с кем имеет дело, взял только семь с полтиной. («Англия, сэр!») Тут взыграло мое самолюбие! («Да, Англия, черт побери, а в Англии принято давать чаевые таксистам. Я знаю, что такова традиция. Теперь я вынужден настоять, СЭР!») Таксист уступил — взял еще один фунт и, тепло попрощавшись, уехал.

Была середина рабочего дня. Моих друзей, разумеется, дома не было, что давало возможность спокойно осмотреться и проанализировать ситуацию. Пинта молока, оставленная молочником у порога и мирно дожидавшаяся прихода моих друзей с работы, говорила мне об образе жизни этой страны гораздо больше, чем сотни толстых путеводителей. Я начинал входить во вкус.

И хотя в моей личной казне оставалось на все про все восемнадцать с половиной фунтов, и хотя я знал, что на эти деньги, если не будет новых доходов, предстояло прожить всю оставшуюся жизнь, перспектива стать британцем казалась мне весьма и весьма привлекательной…

…Прошло более тридцати пяти лет. За плечами — любимая работа во Всемирной службе «Би-би-си» и масса интереснейших проектов на радио и телевидении: первый — и единственный — прямой эфир с премьер-министром Маргарет Тэтчер для слушателей в Советском Союзе; первое в истории прямое вещание Русской службы «Би-би-си» с территории Советского Союза (Киев, 1990); организация постоянной сетевой трансляции передач «Би-би-си» в Москве, Петербурге, Ташкенте, Баку, Кишиневе, Бишкеке, Тбилиси, Алматы и в странах Балтии.

Великобритания дала мне уникальную возможность почти тридцать лет делать то, что люблю, умею и знаю. Но, когда пришла пора уступить дорогу молодому поколению (а система построена так, что ты «не можешь отказаться от предложения», которое тебе делают!), я подумал: а что бы еще такое натворить напоследок, чтобы вновь почувствовать себя как тогда, когда я впервые вышел из зала прилетов в Хитроу и сел в лондонский кэб?

И придумал: мы привезем черный лондонский кэб в Москву. Но это будет не просто кэб: мы переоборудуем его внутри под передвижную радиостудию и оттуда через спутник сможем вести прямое вещание из любой точки бывшего Советского Союза. И счетчик оставим. Для украшения…

О трудностях, которые пришлось преодолеть, работая над этим проектом, как-нибудь в другой раз. Достаточно сказать, что, познакомившись с российскими таможенниками, я полюбил гаишников… Но в конечном счете черный кэб — передвижная студия — приехал в Москву.

В качестве первой «пробной» передачи я и водитель-оператор решили проехать от Павелецкого вокзала до Красной площади. Я сел на заднее сиденье, кэб тронулся, оператор включил мой микрофон, и через несколько секунд я услышал в наушниках по обратной связи голос знакомого дежурного инженера из центральной аппаратной в Лондоне. Я без труда узнал его по «кокни» — ставшему столь близким мне акценту восточного Лондона. Перед тем как перевести линию в студию, он попросил меня произнести несколько слов, чтобы выстроить технический уровень сигнала. И здесь для меня круг замкнулся: я просто ровным голосом прочитал слова, выгравированные на черной пластиковой плашке, что была прикреплена к передней стенке кэба на заводе-изготовителе в Ковентри: Sit well back and relax!

Анна Силюнас. Игры света

«А мы куда поедем?» — спрашиваю я водителя, садясь на заднее сиденье глянцево-синего «роллс-ройса», поджидавшего меня в лондонском аэропорту Гатвик. «В Хайгейт», — отвечает Вадим. «Гугл» быстро приходит мне на помощь, и оказывается, что Хайгейт — это прекрасный, зеленый и чрезвычайно дорогой район на севере Лондона, который заслуженно славится своими парками, тишиной и тра-ля-ля. «Список известных людей, живших в Хайгейте, может растянуться на несколько страниц: Иегуди Менухин, Стинг, Джордж Майкл и многие другие. Однако в последние годы здесь все больше любят селиться богатые бизнесмены со всего мира, члены королевских династий и олигархи». Вот и замечательно. Теперь к этому списку прибавилось имя звезды постперестроечного советского кино Натальи Петровой, в свое время громко дебютировавшей в фильме «Любовь» Валерия Тодоровского вместе с юным Женей Мироновым. Ей пророчили сногсшибательную карьеру, но Наташа очень быстро подалась в режиссуру, а почти сразу после выхода на экраны своего первого самостоятельного фильма «Дорога» пропала. Вообще, если попытаться начертить на бумаге линию жизни Наташи Петровой, она будет напоминать электрокардиограмму пациента с ярко выраженной тахикардией.

Счастливое детство, внезапный развод родителей, инсульт мамы и полный паралич бабушки, интернат для детей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, переезд в Москву, актерское училище, рождение первого ребенка — дочери Полины, фильм «Любовь», уход в режиссуру, «Дорога», развод. Потом были встреча с известным меценатом и олигархом Бронштейном, ставшим впоследствии ее вторым мужем, Любовь и Дорога — уже не как названия фильмов, а как состояние души и жизненная константа; рождение двух сыновей — Саши и Марка; внезапно обрушившийся на нее диагноз «рассеянный склероз»; борьба, рождение сценария нового фильма, съемки которого начнутся этим летом… Такова вкратце история хозяйки дома в Хайгейте, куда и везет меня пробивающийся сквозь дождь и туман «роллс-ройс». Дорога неблизкая, а из-за ремонтных работ на трассе — и того дольше. Есть время подумать.

Пару лет назад мы встретились с Наташей в Нью-Йорке, куда она приехала для консультации с каким-то суперспециалистом по изучению рассеянного склероза. Это было уже после сеансов страшных, схожих с химиотерапией вливаний, после которых ее возили на кресле-каталке. Мы сидели в просторном номере Four Seasons, рассматривали фотографии ее прекрасных детей с такими же лучистыми, как у мамы, глазами. За окнами шумел вечерний Нью-Йорк, а на снимках помимо детей мелькали яркие пейзажи Лазурного Берега и смеющееся, загорелое лицо Наташи в обнимку с мужем. Невольно я спрашивала себя: может, вся эта история про болезнь — неправда?

«Когда мне озвучили диагноз, я, конечно, плакала очень, но больше — честное слово даю! — ни-ни. Я человек верующий, вот и подумала, что это очередное испытание». У нее вообще в жизни все так, через испытание. «Мне иногда кажется, что за мной кто-то сверху наблюдает: мол, а как ты из этой ситуации выкрутишься? Я тогда решила, что НЕ принимаю болезнь. Просто сказала себе, что это НЕ МОЯ история. Сложный был период для всей семьи. Я даже больше ощущала серьезность происходящего не по собственному самочувствию, а по лицам родных мне людей».

После этого мы встречались еще несколько раз: она уже вся горела идеей съемок нового фильма. Про болезнь мы почти не говорили. Помню только, как она мне позвонила после поездки в Иерусалим, где пять часов провела у Гроба Господня. Сказала, что врач, смотревший повторные снимки, кричал, что «такого не бывает». Из двадцати семи рубцов в тканях головного мозга осталось только пять.

Плавно сворачивая с основной дороги, «роллс-ройс» упирается в низкие массивные деревянные ворота; дом, возникающий в конце мягко освещенной аллеи, мерцает в ночи. Поначалу кажущийся небольшим, при ближайшем знакомстве он удивляет своим простором, четкостью и одновременно мягкостью линий, тщательно продуманным архитектурным пространством и огромным количеством света, наполняющим его как снаружи, так и изнутри. Кажется, что он просто излучает тепло: сливочно-карамельные тона мраморных полов, переходящие в терракотовый, пронизанный коричневато-бежевыми прожилками танзанский оникс ванных комнат, кремово-молочные деревянные панели стен, шкафов и дверей, стулья ар-деко с высокими белыми спинками, светлые диваны и кресла с уютно прижившейся здесь пушистой шкурой… Даже созданный по Наташиным эскизам, прозрачный, поддерживающий огромный телевизор обнаженный человек — и тот пронизан светом, как и стоящая недалеко от главного входа его такая же прозрачнонагая подруга.

Над архитектурным проектом работал Юрий Андреев, про которого Наташа говорит, что «это не просто талантливый архитектор, он еще и замечательный человек!». Но в какой-то момент Юрию закрыли въезд в Англию, потому что великие британцы, наверное, решили, что нечего приглашать пришлых архитекторов, когда своих хватает (это моя вольная версия десятилетнего запрета на въезд Андреева в страну), и дом полностью перешел в Наташины руки. К каждому своему жилищу Петрова относится чрезвычайно серьезно и говорит, что главное для нее — не страна проживания, а Дом и все в нем происходящее. «Наверное, в прошлой жизни я была страшным вором-подрядчиком, и за это меня наказали», — полушутя-полусерьезно говорит Наташа. Вот и «отрабатывает» она на всех этих непрекращающихся стройках и ремонтах. «Знаешь, что я сделала, когда переехала в снятую в Москве — на полгода! — первую мою комнату? Полы отциклевала. И позвала однокурсников, чтобы обои помогли поклеить. Я же в душе всегда была режиссером, а не актрисой, — а значит, должна была руководить процессом». Она и на съемках «Любви» так часто спорила при всей съемочной группе с режиссером картины Валерием Тодоровским, что однажды он сказал ей: «Раз ты так хорошо все знаешь, почему бы тебе самой не пойти и не встать за камеру?» Что она через пару лет и сделала. Позвонила своей приятельнице — режиссеру Тине Баркалая, попросила учебники по режиссуре и… помощи. «У меня через пару недель экзамены, как ты думаешь, я успею подготовиться?» Тина говорит, что, зная Наташу, даже не удивилась. И Петрова успела. Блестяще сдала экзамены, поступила на курс Митты.

А вот с английским Наташа до конца так и не справилась. Они пока находятся в состоянии поединка: кто кого. «В Америке меня все понимают, а здесь этот бритиш эксэнт!» Да и отношения ее с Лондоном выстраиваются непросто. «Может, это не мой город? Хотя мне каждый раз хочется извиниться перед Лондоном за то, что я его пока не полюбила. Такая история, архитектура, природа! А я даже на кладбище ни разу здесь не была!» «Господи, а при чем тут кладбище?» — удивляюсь я. Оказывается, Наташа так «знакомится» с городами! «Представь, до какой степени не складывается мой роман с Лондоном, если до сих пор я не съездила здесь на кладбище, хотя совсем неподалеку от нас находится одно из старейших и самое, пожалуй, известное лондонское кладбище — Хайгейтское. Там похоронен Карл Маркс! Там призраки. Вампиры! Невероятная история! Парк с лисами…»

За окном быстро темнеет, и неутомимый февральский дождь полностью разрушает наши робкие попытки познакомиться с памятником архитектуры «первой категории». Тем не менее мы таки отдаем дань уважения памяти Карла Маркса и едем в один из старейших лондонских пивных ресторанов, куда часто хаживал автор «Капитала». Почерневшие от копоти и времени стены, рассыпающийся горячими искрами камин, деревянные удобные скамьи, приветливые официанты и сеттер (английский, оф кос) сидящей за соседним столом пары, все время тыкающийся мне в ноги в надежде заполучить кусочек с нашего стола… Мой совет: если вы приехали в Лондон зимой, не спешите идти на кладбище, даже самое знаменитое, идите в хорошую пивнушку!

Мне кажется, этим вечером Наташа и Лондон переходят на «ты».

На следующее утро происходит долгожданное просветление: весь мир за окном залит солнцем. Мы едем в район антикварных магазинов: Наташа подыскивает рамы для фотографий и картин для дома. Если вы хоть раз бывали в лондонских антикварных, то согласитесь со мной: даже обладание машиной времени не обеспечило бы вам столь занятного и увлекательного путешествия. Чего здесь только нет! Мебель в стиле ар-деко, синий и белый старинный китайский фарфор, хромированные украшения модернистского интерьера, картины знаменитых художников разных эпох, настольные лампы самых невероятных форм и пропорций, серебряные ложки, столы и стулья, чудом уцелевшие в военное время, украшения из слоновой кости, испещренные замысловатой резьбой, индийская латунь, старинные карты… Вырвавшись из этого заколдованного царства на улицу, понимаем, что там темным-темно и что мы провели здесь почти три часа! На наше счастье, оказывается, что по пятницам Музей Виктории и Альберта (V&A) работает до десяти вечера.

Едем из респектабельного Lower Sloane в фешенебельный Южный Кенсингтон, где находится V&A. «Забавно как получается. Мы с тобой сейчас по роскошным антикварным бродили, а я вспоминаю, как, приехав в Москву, дворником работала за комнату на Старом Арбате. Полина маленькая совсем была, я только в „Любви“ снялась. Как-то раз так самозабвенно мела, что не заметила, как уткнулась в афишу с нарисованным на ней… собственным изображением. Женя Миронов и я на плакате „Любви“. Я тогда долго так простояла. О чем думала, сейчас, конечно, не помню уже. И дальше стала снег расчищать. Может, иногда высшая миссия — это правильно мести, ни о чем другом не задумываясь?»

Подъезжаем к музею, и я в очередной раз спрашиваю себя: а удалось ли кому-нибудь когда-нибудь обойти все сто сорок залов этого грандиозного здания, построенного принцем Альбертом на волне успеха Всемирной выставки 1851 года? Еще одно за этот день путешествие во времени. Правда, это уже совсем иной Лондон: кипящий жизнью, неугомонный, молодой, жадный до зрелищ. Во внутреннем дворе, несмотря на непогоду, происходит перформанс с цветозвуковыми эффектами, но пробраться через плотную стену народа нам не удается. Мы идем на одну из «выставок момента»: английская мода от середины XIX до шестидесятых — восьмидесятых годов XX века. «Давай будем из каждой витрины выбирать себе по наряду, — предлагает Наташа. — Мы с Полиной так иногда играем». Упоительная игра… «Наверное, я и вправду через пару лет выйду за Лондон замуж», — смеется Наташа.

Погода снова испортилась, и в Лондоне идет холодный мелкий дождь. Мы медленно пробираемся через город, иногда бросая взгляд через запотевшие стекла машины и пытаясь разглядеть, какой дорогой нас везет водитель и вообще есть ли там, за окнами, дорога. Потому что Лондон в такие дни становится городом-призраком. Непонятно, существует ли он на самом деле или вы его себе придумали.

«Знаешь, я вот так хочу и фильм снять, — говорит она вдруг. — Точно так, как мы с тобой сейчас пытаемся разглядеть эти несуществующие улицы. Правильный сценарий — это ведь не главное. Главное — атмосфера. Я хочу написать картину. Вот этот прорыв на улицу через запотевшее стекло говорит больше, чем самый длинный диалог. Я ведь про Сашу и детей могу говорить бесконечно, пока слова в шарики не скатаются, но разве эти слова могут передать мои истинные чувства? Не надо стремиться быть классным мастером рассказа — таких достаточно, уникальных. Самая главная женская проблема — это страх. Здесь, мне кажется, нужен мужской подход: острый, логичный, четкий — капля, дождь, луч, запыленное лицо. Вот сидят два героя, а что происходит вокруг?» Я спрашиваю, смотрела ли она последних Коэнов. Нет еще, но обязательно посмотрит.

«Я сейчас понимаю, насколько созрела для съемок. Ведь для меня этот фильм — не желание самореализоваться, я вообще не очень понимаю, что это такое. Со стороны, наверное, может показаться, что я всю жизнь НЕ самореализуюсь. А дело в том, что я просто работаю не на сегодня. Это не пафос, правда. Главное для меня — оставаться на правильной ноте, чтобы „учет и запись“ остались надолго. Даже если сегодня это кажется ненужным.

Я верю в провидение и все произошедшее со мной считаю божьим подарком. И каждый день говорю спасибо: Богу, мужу, детям, друзьям…»

«То, что было, ты уже знаешь. Не знаешь того, чего не было», — говорит герой Гоши Куценко в «Дороге». Петрова непременно снимет этот свой фильм. Это ведь очередной уровень ее персональной компьютерной игры. И она его обязательно пройдет.

Борис Бессмертный, Элла Райх. Кто все эти люди

ОНА: тридцать пять лет, не разведена, но немного брошена, муж зарабатывает в Москве. Живет с двумя детьми в Найтсбридже в семи минутах от любимого универмага Harrods. Занимается благотворительностью, детьми, а также своими подругами. Оканчивала Московский автодорожный институт, в Лондоне училась на курсах Sotheby’s. Сочувствует современному искусству, берет уроки вокала, регулярно ходит в Королевский оперный театр, но предпочитает лондонские игры КВН.

ОН: тридцать девять лет, из питерских, продал IT-бизнес, ушел в кэш, развелся с женой, оставил детей и дачу на Рублевке, переехал в Лондон по инвесторской визе. Ездит на Lamborghini с московскими номерами «три Ольги» 001. Живет в Мейфэре. Плавает в озере Серпентайн в Гайд-парке и общается с духами воды. Известен щедростью в ночных клубах и скупостью на благотворительных аукционах. Занял очередь и оплатил депозит в размере двух миллионов для полета на Марс в один конец.

Лондон

Понедельник, 18 ноября 2013 года

ОНА. 7:30. Уже больше часа над предрассветным Лондоном заходят на посадку самолеты, пересекая исторический центр города с востока на запад. Пустые двухъярусные автобусы, закончив ночную смену, проносятся мимо остановок, на которых выстраиваются аккуратные очереди в ожидании 91-го номера. По песчаным дорожкам Гайд-парка наперегонки бегут подтянутые джоггеры в растянутых свитерах и спаниели в красных попонках. К служебному входу Harrods подтягиваются хорошенькие продавщицы, оживленно обсуждая вчерашний приезд катарских владельцев и инцидент с журналистом из Daily Mail. Перед пятиэтажным георгианским особняком, в котором уже давно горят окна мансарды, останавливается красная тележка. Беззвучно открывается огромная дверь, обитая железом, и няня Галя, молча кивнув усатому почтальону, заносит в дом охапку разноцветных конвертов с пестрыми логотипами: первые ласточки — приглашения на рождественские распродажи. По лестнице, украшенной черно-белыми принтами Марио Тестино, спускается сонный мальчик лет шести в полосатой пижаме. Где-то на третьем этаже, в овальной спальне, на большой кровати трезвонит по восходящей будильник. Холеная рука с бриллиантовой кошечкой на пальце судорожно шарит по постели в поисках телефона.

7:35 — snooze.[6]

7:40 — snooze.

7:45 —snooze.

7:50 — телефон падает на пол.

ОН. 7:30. Где — то в глубине Челси по пустынным улицам не спеша ползет электромобиль молочника в ромашках, изредка обгоняя тихих благообразных старушек в шляпках и с корги на поводке. Второй этаж самого белоснежного дома на улице горит приглушенным светом торшеров Armani Casa. Через открытое узкое окно доносится мелодия последнего альбома Daft Punk «Get Lucky». Появляется и исчезает тень высокого мужчины, еле слышен его охрипший голос.

— Знаешь, что общего между карандашом и ботинком?.. — строго спрашивает ОН собеседницу, разглядывая ее, как будто встретил в первый раз. — Они оба оставляют след!

— I don’t understand what you are talking about[7], — растерянно отвечает со скандинавским акцентом полураздетая бледная блондинка, сидящая на персидском шелковом ковре посреди пятен от переполненных пепельниц и пустых бутылок Petrus Magnum.

— Damn, I always forget you don’t speak Russian… Who are all these people?[8] — кивая головой в сторону огромной кровати с балдахином.

— Honestly… They were your best friends three hours ago.[9]

— Friends who?[10]

— Those are X-Factor nominees, that one is a Russian slut from Annabel’s, and we brought that couple from Killing Kittens.[11]

— Едрит-кудрит… Where are we?[12]

— Honey, you are spaced big time…[13]

ОНА. 8:00. — Мама, где мои swim trunks?[14] — в спальню врывается мальчик в отглаженной школьной форме.

— М-м-м-м… — мычит гора подушек.

— Mum, come on!

— Галя!!!!!!!!!!!!!! — рычат подушки.

В комнату вбегает встревоженная Галя и уводит мальчика, нежно гладя его по белокурой головке.

ОН. 8:00. На зеркале журнального столика, обитого питоном, вибрирует iPhone. Слизывая остатки снега с экрана, ОН отключает будильник.

— Are we going to sleep?[15] — блондинка стягивает плед с дивана.

— No, I have things to do.[16]

— First things first![17] — шепелявит девушка, передавая в поцелуе маленькую голубую таблеточку, зажатую в зубах.

— Do me baby! And make them all watch you…[18]

ОНА. 12:00. На кухне по каналу «РТР-Планета» Елена Малышева рассказывает о стволовых клетках. За столом с чашкой чая сидит пиэйша[19] Олеся. Рядом с сахарницей фирменного цвета eau de nil из Fortnum&Mason[20] стоят две открытые бутылки пива. ОНА, в розово-клубничной маске Shiseido на лице, рассеянно листает каталог The Leading Hotels of the World.

— Олеся, ну что за фигня! Ты сколько на меня работаешь?! Лет пять?

Олеся молчит.

— Я в Канны на фестиваль еду?

— Конечно. Chopard зовет, как всегда.

— Что с лыжами?

— Санкт-Мориц не вышел.

— Бери Курш. Мне с подругами из Москвы повидаться надо. Все, Лесь! Работай давай! Нет у меня времени на тебя больше… Я к Мэгги на массаж и постригаться уже опаздываю.

ОН. 12:00. Мейфэр. За столиком George Club в углу пьет кофе частный банкир Гриша в не очень дорогом костюме Hugo Boss, но в очень дорогом галстуке Hermes и широко жестикулирует. ОН молча слушает и задумчиво рисует треугольники на салфетках с профилем фирменного клубного пса.

— Ну вот смотрите… Инвестиции могут быть прибыльными или репутационными.

— Гриша, ты про что?

— Один китаец с полуторами ярдов взял и вернул англикам их легенду, Хрустальный дворец, который разбомбили фашисты. Теперь там выставки, прочая гламурная шняга и charity.

— Ну и?..

— Так теперь ему council Elepbant&Castle подряд дал на строительство больницы и двух жилых комплексов. Косоглазый семь лет зад лизал и лямы отгружал во всякие фонды. Инвестиция верняк.

— Гори оно все в аду. Я на Марс лечу. Значит, так. Скупай квартиры в Notting Hill и South Ken. И гостиницу ищи там же. Все рифербишь[21] — и выставляешь на продажу. А все эти понты оставим китаезам. Я вообще не люблю выпячиваться. На нас футбольной славы хватит. Все, извини, у меня стрелка в Парламенте.

ОНА. 13:00. Через двери модного спортивного клуба KX Gym&SPA в Кенсингтоне порхают длинноногие красавицы неопределенного возраста и красавцы неопределенной ориентации. Утопая в мягком халате Frette, ОНА медленно ходит взад-вперед по раздевалке, пьет густую жидкость темно-зеленого цвета и заговорщически говорит по телефону:

— Меня знаешь куда в прошлый раз посадили? Ни одного мужика! Таня Уткина, Жозефин-Татьяна Горохова и Амалия Непейпиво со своим бедуином. Ну это вообще не мужик, настоящее «оно». А ты с кем пойдешь-то?

— С Джеффри.

— А Джеффри who?

— Ну этот, из Bulgari.

— Подожди, это че, тот охранник, с которым ты была в Сен-Тропе?

— Дрянь ты! Он не охранник! Он из спецназа Южной Африки, специалист по воинским искусствам, и член у него двадцать пять сантиметров. Да, и я с ним была в Сен-Тропе.

— Ладно, масюсь, знаю, знаю, не кипятись! Не ты одна с ним по Лазурке каталась. А я со своим арапчонком пойду.

— Которого на поло зацепила? Этот шейх Бабтур, што ль?

— Ask! Мусик, все, не могу говорить, захожу на митинг в Tate Modern…

— Куда?

— Так я же тут trustee.

— Какой еще trustee?

— Культурный мост и все такое.

— Охренеть. И чего?

— Да ничего. Выставку готовлю, Welcome to my glory holes. Ну, есть тут один карасик из Питера, который письку показывает и муравьев ест. Я его раскручиваю! Он мне нравится, хотя и не по девушкам. Bye-bye, darling!

ОНА исчезает в дверях массажного кабинета.

ОН. 13:00. В спа-салоне в Illuminata в Мейфэре, где все мраморно, основательно и позолочено.

На reception ЕГО встречают, раскосо улыбаясь, одинаковые азиатки, провожают в подвальные катакомбы заведения, усаживают в кресло у фонтанчика, сообщив, что therapist сейчас подойдет. В подземелье ни души. Вдруг из глубины лабиринта громогласный басистый женский голос сообщает:

— Welcome to Illuminata! С такой фамилией, может, будем по-русски?

Перед НИМ стояла, не особо улыбаясь, женщина лет пятидесяти, в белом халате, полная, такая вся типично родная: пергидрольная кудрявая короткая стрижка, голубеньким глазки подмазаны, черненьким — бровки, розовой пудры тоже не пожалела. ОН сразу вспомнил Анну Ванну из школьного буфета и бесчисленных теток из сорок шестой налоговой города Москвы, где ОН провел не один день, закрывая свои многочисленные ООО, перед тем как переехать в Лондон.

— Следуйте за мной!

— Повинуюсь!

— Значит, так, сегодня у нас promotion, steam room[22] абсолютно бесплатно. Вот вам халат, тапочки, жду вас, так сказать, за дверью. Попаримся, потом вернемся, и помассирую.

После холодного хаммама в массажном кабинете ОН послушно ложится на стол на живот.

— Нижнее белье можно снять, а впрочем, как вам удобнее. О, как все запущено!

— А?

— Ну пожалейте женские руки, какой вам тут deep tissue[23] — тут нужен мужик. Я вас не промассирую, ну если только поласкаю и расслаблю.

— А вы откуда родом-то? — полюбопытствовал ОН, пока она размазывала крем по спине.

— Я с Урала, Свердловск, слыхали о таком?

— Да.

— А вы давно в Лондон перебрались?

— Лет семь. Из Питера.

— А! Ну я так сразу и поняла. Ну вы, это, и раскачались. Прям никак не подобраться, вам бы к турку какому-нибудь или аргентинцу, чтоб вас промял как следует. Я вас все-таки расслаблять тогда буду.

— А у вас тут мужчин нет?

— Че?

— Ну есть мужской персонал?

— А, мужиков нет, одни ба… девушки. Ну, у нас только один мужчина есть, хозяин, шейх Самир, только я его за мужика не считаю, как говорится, уж больно староват, он все слабый пол на работу принимает. Вы где спортом-то занимаетесь?

— KX Gym. Лондон, похоже, в плане спа и фитнес-клубов, как ни странно, от Москвы отстает.

— Эх, молодой человек, это вы еще не привыкли. Вот меня послушайте, я тут уже двадцать пять лет, в Лондоне есть все — и хорошие залы, и такие салоны-люкс, как у нас. Вот на Canary Wharf сгоняйте, там отличный спортзал.

— Я тут по соседству живу, далеко мне…

— А вы на подземке.

— Я на метро не езжу!

— Да это у вас в Москве и в Питере метро, все такое в мраморе, колоннах, напоказ! А у нас тут подземка, самая старая в мире, и когда англики строили, думали о простом трудовом народе, а не о том, чтоб пыль в глаза миру пускать.

— Вы можете мне шею помассировать?

— Шею обязательно, когда мы перевернемся с животика на спинку. А вообще, конечно, эти англики такие лицемеры. В лицо скалятся: hello, how are you? — и все такое, а за глаза только и ждут, как бы всадить вилку в бок. Вон, соседка, дрянь такая, всю душу из меня за елку вынула. Не в тот день, слишком поздно, понимаешь, выкинула я на помойку Christmas tree! Мусорщики не забирали. А у меня ж Старый Новый, так сказать, подруги с Урала! Пришлось мне эту древесину потом пилой пилить, в мешок пихать и втихую носить по урнам разным у остановок. Я что, виновата, что у них этот крисмас до Нового года заканчивается? Что за люди все-таки! Ну что, это, хорошо расслабляемся?

— Да!

— Ну я ж говорила! Тут до вас один поляк двухметровый был, так он у меня как ребенок захрапел, я ему про тот самый самолет говаривала, что над Смоленском грохнулся. Вам не холодно?

— Нет, я прям засыпаю.

— Отдыхаем, ложимся на спинку, вот так, расслабляемся…

Внезапно ЕГО начинает знобить, то ли от холода, то ли от похмелья.

— Ну что, наверно, уже все? — спрашивает ОН.

— Надоела я вам, да? — обижается женщина.

— Нет, нет, просто вспомнил, что мне давно пора уже.

— Ну ладно, ладно, закругляюсь, не глупая, — она прекращает делать массаж и начинает мыть руки, — чаевых у наших мужчин заслужить очень сложно.

ОН хочет промолчать, но вдруг спрашивает: «Выпить есть?»

Она молча достает из шкафчика пластиковый белый флакон. ОН жадно отхлебывает глоток. «Чистый спирт», — промелькнуло и растаяло в ЕГО туманной голове. Она тоже приложилась к флакону, сунула его обратно в тумбочку и вышла не попрощавшись.

Бодро одевшись, ОН оставляет на массажном столе пятьдесят фунтов и быстро выбирается из мраморного лабиринта.

ОНА. 16:00. Соседняя дверь от KX Gym в Кенсингтоне. Салон красоты Aldo Coppola.

— Лука, ну как тебе в Лондоне? Tutto bene? Magari, по Москве скучаешь?

— Ma certo no![24] Вы сюда все — я сюда.

Экран ЕЕ телефона загорается приложением WbatsApp.

— Привет, любимка! — на экране появляются фотографии лучшей подруги Ольки в вечерних платьях из примерочной Harvey Nichols.

— (Смайлик «палец вниз».) Ни то ни другое. Это ты сегодня к Светке на бал собралась?

— Да. Купила стол.

— Да ну их. Я к Элтону Джону через неделю.

— (Грустный смайлик.)

— Пускай русским детишечкам кооператив «Озеро» в Москве помогает. А я помогу папуасам. (Смайлик негритенка.)

— (Смайлик веселой какашки.)

— (Смайлик обезьянки, закрывающей рот.) А ты где?

— (Смайлик девушки, стригущей волосы.) Ты к принцессе Анне идешь?

— Да. (Три смайлика короны.)

— Готовь. (Десять смайликов мешка со знаком доллара).

— ?????????????

— Ты думаешь, она с тобой о Достоевском и твоей загадочной русской душе базарить будет? Ей, кроме баблоса твоего бывшего мужа, ничего от тебя не нужно.

— (Смайлик ужаса.)

— Была, видала, давала.

— Не будь… (Смайлик какашки.) Пойдем со мной к Светке. Приглашаю. Заодно и платье выгуляешь, а я — Фиркины брюлики из Дамиани.

ОН. 16:00. На Berkeley Street в Novikov Restaurant&Bar заканчивается время деловых ланчей. Аккуратно подстриженные мужчины в костюмах из тонкой серой шерсти, громко переговариваясь друг с другом по-английски, расплачиваются черными картами American Express Centurion и выходят под моросящий дождь без пальто, спеша вернуться в свои офисы по соседству в Мейфэре. ОН, устало облокотившись на спинку стула, на котором висит ЕГО пиджак, сшитый на Savile Row, допивает бокал Taittinger и внимательно слушает своего разгоряченного друга Петю, лысеющего активиста лондонской общественной жизни и большого поклонника театрального таланта Джуда Лоу, параллельно набирая эсэмэску контакту по имени Carlito VIP Tickets: Man, need best 4 tickets to W1J8A ASAP[25].

— Тут есть такая тема. Парламент выделяет бюджет и покрывает большую часть расходов школ национальных меньшинств.

— Хм…

— Нас тут меньшинство. Ну плюс-минус полмиллиона.

— О’кей, может быть интересно.

— Вот только владыка должен патриархат уломать…

— А РПЦ тут при чем?

— Школа должна быть православной, не просто нацменьшинства, а религиозные общины. У католиков вон есть, у мусульман до фига, а у русских православных нет ничего.

— А что делать русским евреям?

— Не хохми. Слушай сюда. Нужно поднять всего десять процентов от всего бюджета школы, а остальное будет на государственном финансировании.

— И сколько это получается? Эти десять процентов?

— Сейчас считаем. Сумма детская. Вот с РПЦ сложнее будет.

— И дороже, хотя, конечно, это фишка! Патриархия шикарно крышует.

— Ты, кстати, в курсе, да? Юлька тут полтос заплатила за хендшейк[26] с принцем Харри. Сфоткалась. В инстаграм запостила, нравок насобирала и в спальню повесила, во всю стену.

— А почем поцеловать взасос Кейт?[27]

— Я спрошу.

— Да ладно, расслабься, братишка!

— Ну я серьезно. И на это тоже прайс свой есть.

— Тогда узнай еще, почем расцеловать Элтона Джона.

— С Элтоном просто, фонд башлять надо. Кстати, тут мои знакомые англичане организовывали нашим и армянам благотворительный прием в Кенсингтонском дворце. Принц тут, принц там, везде все заявлено. А в день мероприятия вдруг видят принца в новостях по телевизору: укатил в Индию пигмеям венки раздавать. Ну, эти типа — где принц, что за разводка, бабло взад просят. А англики — молодцы. Секретарь, старый хрен, говорит: When Prince William is hosting an event it doesn’t mean that he should be necessarily attending it[28]. Принц типа замутил тусу, народ назвал, денег настриг, но быть там не обязан. А вот и Светка теперь тоже…

— А че туда ходить, к этой Светке? Смотреть, как наши тратят деньги? Так я же знаю, где они их своровали. На хрена русским перед русскими деньгами швыряться? Одно дело перед Чарльзом и всякими лордами. Это понятно. На следующий день телефон не замолкает, англики сразу на все крутые тусы для своих зовут. А я Светке сказал: «Я тебе и так дам. Можно только без этого сборища usual suspects?[29]»

Приходит эсэмэска от Carlito VIP Tickets: Whenever u r ready… I’m here.[30]

Простившись с Петей, ОН выходит на улицу в поисках старенького «мерседеса» Карлито. Как только ОН сел в машину, Карлито трогается с места.

— Hey man![31]

— What’s up dude! Looking good, mate.[32]

— All cool, busy as usual.[33]

— I see man, so you need as usual then.[34]

— Carlito, last time was not fun. Way too edgy and too speedy.[35]

— Man it’s all I get. I get you best I get myself.[36]

— Dude, cut the crap! I need 5 for 100. But literally VIP quality. Big party ahead.[37]

— Sure Boss. Here you go.[38]

— Thanks pal…[39]

— Should I drop you back?[40]

— Actually no, stop by Zilli at Bond Street, wanna buy a new jacket.[41]

— Cheeky bastard, man! Respect, Boss![42]

ОНА. 19:30. Нарядный «Дорчестер» приветствует услужливыми швейцарами. Ошеломленные постояльцы из Персидского залива оборачиваются на откровенные декольте и белокурые букли прибывающих русских гостей. Шуршат шелковые шлейфы, краснеют подошвами лабутены. Барышни с трепетом и гордостью выгуливают своих питомцев из домашних сейфов: змеек Boucheron, леопардов Cartier, птичек Graff. В гомоне женских голосов изредка прорезывается робкий мужской бас: то были выписанные по особому случаю из Москвы и Астаны немногочисленные мужья. Вот он, звездный час Светки! Московские гости из телевизора, пара послов СНГ, заказанные по каталогу «аристократы на час» и «обычные подозреваемые» лондонской русской тусовки подходят к Светке и расцеловываются, широко улыбаясь фотографам. Подружки глядят искоса и молча завидуют, английские спонсоры заискивают в надежде познакомиться с олигархами, в то время как приват-банкиры деловито шныряют между столов в поисках новых жертв.

Все это еще было до того, как над головами гостей официанты торжественно пронесут закуски, заглушив первые аккорды Лондонского симфонического оркестра, еще до того, как на сцене у лорда Стенли при слове «Продано!» выпадет челюсть в бокал, еще до того, как в зал запоздало вплывут Алинка с Полинкой в одинаковых платьях, почему-то в сопровождении телекамеры с канала CBS, и начнут приставать к почетным гостям с интервью, и еще до того, как знаменитый актер Поленов отчаянно и безуспешно попытается продать свой лот с собой в придачу на безвозмездное пользование на двадцать четыре часа. А пока Светка, хоть и нервничает, чувствует себя абсолютно счастливой — лицо ее светилось.

Входит ОНА, опоздав на час:

— Светка, you are glowing, darling![43]

— Слушай, купи лот со спектаклем Поленова, умоляю прямо.

Великодушно кивнув, ОНА спешит занять свое место, по дороге захватив бокал Cristal с подноса симпатичного итальянского официанта и незаметно сунув ему визитку.

Самый почетный стол этого русского бала занят казахами, заслужившими место рядом с рампой своей верной щедростью. Гуля, высокая тонкая восточная красавица с белоснежной кожей и пронзительно-черными глазами, одаривает ЕЕ жемчужной улыбкой и ослепляет каратами от Moussaieff, которые таки меркнут на фоне золотого платья Elie Saab, подчеркивающего ее упругое тело и недавно приобретенную в Майами пышную грудь.

— Любимка, ты с нами, как я рада! Купи лот Поленова, а мы берем ложу к Роман Степанычу на футбол. Везде пойдем вместе.

ОНА: Ой, Гуля, привет, любимка! Какая у тебя красивая сумка!

— Так это же старая.

— Я не заметила…

— Ну ладно, садись уже. Слушай, что я тут рассказываю. Короче, мы с Мадонной три года сдаем детей в один и тот же зоопарк.

— Куда?

— Ну, в школу. Иногда сидим, ждем там в кафе. Я, короче, думаю: пойду подойду, а то чего, это самое, три года сидим кушаем, все улыбаемся, и ничего. Думаю, пойду автограф попрошу. У меня, это, Алибек в машине как раз ее диск слушает. Взяла я этот вкладыш с фотками ее, значит, подхожу к ней. Девчонки, ну если близко смотреть, ботокс не спасет, староватая она уже. Хотя все достижения медицины на мордочке. Подхожу, так мне прямо вся улыбается, спрашивает май нейм. Ну, думаю, Гуль много, и я ей по буквам, как я это обычно «спеллю», говорю ей: Gulbakbram. G for Gucci, U for Unique, L for Love, В for Bentley, A for Annabel's, К for Kenzo, H for Hermes, R for Rolls-Royce, A for Annabel’s, M for Miami. Эта мне что-то пишет, отдает бумажку, обняла меня, расцеловала. Ну и я пошла, опаздывала в парикмахерскую. Тут ты звонишь, я и забыла. Потом в машину села, листочек мне в сумке попался. Думаю, почитаю, че написала-то. Гляжу. Ну вы прикиньте, я прямо офигела вся. Пишет большими буквами: DEAR GULBAKHRAM. А потом: Fuck you. И подпись: Madonna.

«Вечер начинается томно и обещает быть долгим», — подумала ОНА.

ОН. 19:30. В квартире на Мейфэре на третьем этаже недавно отреставрированного дома из красного кирпича практически всегда занавешены все окна. Грузинская прислуга приоткрывает их через день, исключительно на время уборки. ОН любит полумрак. В доме тишина, лишь на просторной кухне еле слышно лопаются пузырики воздуха в гигантском аквариуме с пираньями во всю стену. Из спальной комнаты с пятиметровой кроватью, которой снабдил ЕГО жилище знаток русских дизайнерских предпочтений Антонио Питтерио, внезапно раздается: Emergency! Emergency! Evacuate! Evacuate! It’s a final countdown… Ten, nine, eight, seven, six…[44] На счете «пять» ОН отключил специальное приложение на своем iPad, не спеша встал с постели, упал на пол, отжался сорок раз, впрыгнул в уютные тапочки и направился в ванную комнату внушительных размеров с двумя окнами, с ониксом на стенах, пятиместным джакузи и просторной душевой кабиной из вулканической лавы, отгороженной армированным стеклом, со всевозможными кнопками и светомузыкой, делающими ее похожей на космический корабль. Душ, пар, новости ВВС на экране в зеркале. Далее кухня, wheatgrass, сашими, доставленные из Сумосана, зеленый чай, холодное саке, кормление рыбок. Гардеробная, трусы Gucci, носки Duchamp, джинсы Billionaire, рубашка Stefano Ricci, новый пиджак от Zilli и безымянный шелковый английский платочек в карман и лаковые скороходы Bally. Одевшись, ОН идет в гостиную, где весь день Эка и Нино выводили пятна от вина на ковре, приводя просторную комнату в идеальный: порядок. Из белых камней возгорается синее пламя камина, Bang&Olufsen разродился мощным звучанием Chemical Brothers. ОН устраивается на диване над зеркальным овалом, достает VIP-билеты Карлито и свою старую карточку AMEX.

ОНА. 23:00. Улыбнувшись швейцару Джону и подобрав уже надорванный и намокший шлейф бледно-розового платья Dior, ОНА осторожно спускается вниз по узкой входной лестнице клуба Annabel’s. Скидывает невесомую шиншиллу на руки подоспевшей гардеробщице, которая мгновенно выдает номерок и прячет бесценный мех где-то в закутке крошечной туалетной комнаты. Фешенебельный подвал завлекал вглубь теплыми огнями настольных ламп, неплохой коллекцией живописи на стенах, громкими голосами гостей и еще не очень громкой музыкой. Уверенной походкой ОНА следует за пожилым итальянским метрдотелем к овальному столику рядом с танцполом, где ее поджидают старшие подруги — первые жены ссыльных олигархов, переехавшие в Лондон еще в двухтысячных, сразу после первого пришествия ВВП.

Эффектно стянутые корсетами своих объемных парчовых туалетов с декольте, Марина, Олимпиада и Зинаида сидели за лучшим столом клуба, возвышаясь над танцполом как судебные заседатели. Дамы были заняты любимым делом: каждая из них с небывалой скоростью, несмотря на длинный маникюр и внушительных размеров кольца, набирала пухлыми пальчиками уже не первое сообщение на лету в Facebook. Дамы чекинили друг друга в Annabel’s, ставили друг другу лайки, радовались и улыбались, сообщая Всемирной паутине о том, как нереально весело они проводят время в одном из самых знаменитых частных клубов Лондона. Тем временем на столе заканчивалась первая бутылка Dorn Pérignon за этот вечер, однако никто из подруг-олигархинь не решался заказать следующую. Где-то глубоко в душе у каждой теплилась надежда, что, как когда-то в молодости, найдется кавалер, который угостит роскошных дам.

— Ой, привет, любимка, — поприветствовали ЕЕ дамы, лишь на секунду оторвавшись от экранов своих смартфонов. — Садись к нам!

— Привет, роднульки, — ОНА прикоснулась по очереди к щекам Марины, Олимпиады и Зинаиды.

— Как там бал? Опять небось одни шалавы собрались? — спросила Марина.

— Были и шалавы, я только Светку поддержать заскочила! Год от года все хуже и хуже.

— Ой, а мне Заславский лайк поставил на ту фотку сумки, что я щас в туалете сделала, говорит, продаю ли я ее? Пишет, мол, деньги кончились! Во козел! Лям, что ему ответить? — всхлипнула Зинаида, показывая подругам экран телефона.

— Скажи, что на «Херста» и новый «Роллс» не хватает, вот и выставила на продажу, — отвечает Олимпиада.

— Ой, ну скажешь тоже. Он ведь поверит. Я вообще с мужиками или об искусстве, или о любви. О деньгах ни слова!

— А я о поэзии, — сказала Марина.

— А я с мужиками или танцую, или пою, или сексом занимаюсь. И говорить-то особо не о чем! Все остальное у меня есть! — заметила ОНА. — Пойду знакомых поищу, а то что же это мы курятником сидим.

— Давай, любимка, приведи нам петушка, — оживились старшие подруги и опять уткнулись в телефоны.

ОН. 23:00. Annabel's. ОН сидит за своим любимым столиком за третьей зеркальной колонной с правой стороны. Напротив друг, серб Милан, владелец пары лондонских отелей и ресторанов, нежно прижимает к себе свою только что родившую жену Наташу, стройную шатенку в коротком блестящем платье с глубоким вырезом. С другой стороны Ивана Трамп, как всегда, в обществе пары молодых людей яркой латиноамериканской наружности.

— …полный сюр какой-то, — вспоминает ОН прошлый уик-энд. — Начали в четверг вечером, дома я был в понедельник днем. Как все напились! Прям набухались! Помню смутно какие-то дома-квартиры, спальни, кухни. Помню, Грейс Джонс на столе танцует, а я ей туфли облизываю. Было ли на самом деле — спросить не у кого! Проснулся с утра в воскресенье в большом доме — пошел искать туалет, везде коридоры, холлы, далматинцы лежат повсюду и ихние кучи говна. Нашел туалет, пытаюсь открыть дверь — заперто, сидит кто-то. Иду дальше, спускаюсь вниз. Открываю дверь — там на диване мужик какой-то онанирует в одиночестве, открываю другую — еще кто-то лежит на кровати. И так еще комнаты три. Наконец дошел до бассейна, ну, как говорят, не пойман — не вор.

— У тебя всегда одна и та же программа, — Наташа кокетливо теребит Милана за ухо. — Лучше бы сходил с нами в Барбикан на Башмета.

— Нет уж, спасибо. Это по вашей части. Вы это, еще «магнум газозы» закажите, а я на минутку отойду.

ОН встает из-за стола и направляется к лестнице, которая ведет в курительную комнату. Неосторожно задев плечом золоченую раму с портретом любимой собачки той самой Аннабель и еле удержав равновесие на узких ступеньках, напротив банкетного зала, от пола до потолка уставленного винными бутылками, ОН заворачивает направо за угол в закуток по направлению к индивидуальной уборной, о которой не все в клубе помнят и в которой нет следящего за порядком халдея, подающего жидкое мыло и салфетку. ОН энергично дергает ручку двери туалета от себя, дверь, щелкнув, открывается, задев, а еще больше испугав девушку в бледно-розовом платье, стоящую у зеркала.

— Watch out, you idiot![45] — крикнула ОНА.

— I am really sorry! I didn't mean to![46] — буркнул ОН в ответ.

— You scared the hell out of me, moron![47]

ОНА стремительно протиснулась сквозь узкую дверь, не глядя ему в глаза. ОН закрыл за собой дверь уборной, повернул ручку защелки. Отвернулся в сторону унитаза, достал свой айфон, положил его на деревянную полочку, из маленького кармашка джинсов достал кожаную визитницу «Монблан», из которой извлек один из билетов Карлито, приготовил пятидесятифунтовую купюру, как вдруг завибрировал телефон. ОН вздрогнул. Это был не ЕГО телефон, лежащий рядом с черной визитницей, а точно такой же, лежавший с другой стороны полки рядом с забытой пудреницей. На телефоне засветилась фотография звонившей Ольки, а по туалету стали разлетаться аккорды из мультфильма «Ну, погоди». В дверь кто-то постучал.

— Кто там?

— Откройте, это мой телефон!

Он приоткрывает дверь, пред ним стоит ОНА в розовом платье. Улыбнувшись ему фирменной улыбкой под названием Let's play, она быстро заходит в туалет, заперев дверь на защелку.

— Билеты в оперу не хотите?

— Только если они в королевскую ложу!

— Оцените! — предложил ОН, протягивая свой телефон.

— А вам рекомендую Шанель!

— Что?

— Вон протяните-ка мне мою пудреницу, вместе с телефончиком, Олька-то уже, наверно, обзвонилась, заждалась.

ОН И ОНА. 00:00. Держась за руки, ОНИ спускаются обратно на клубный этаж Annabel's. За то время, пока ИХ не было, народу значительно прибавилось, ОН и ОНА проходят мимо Милана и Наташи, не замечая, идут к танцполу, где залихватский ретробанд уже развлекал гостей мелодиями буги-вуги, перед тем как начнется настоящая дискотека. Три матроны — Марина, Олимпиада и Зинаида — синхронно машут им руками! Подойдя к столу, он подает руку Зинаиде, сидящей с краю. Она заставляет его наклониться.

— Young man, do you have money?[48] — со скучающей миной спрашивает ЕГО Зинаида.

— I am a rent boy, madam, my name is Toy, Boy Toy![49] — помедлив, добавляет ОН.

— Это Зина, Марина и Ляма, познакомься! — сквозь музыку пытается прорваться ОНА.

На танцполе появилась длинноногая негритянка в черном кудрявом шарообразном парике, в пять раз больше ее головы. Ее переливающееся белое платье с длинным разрезом сбоку сверкало блестками в лучах софитов.

— Come on everybody! I say now let's play a game! I bet you I can make a rhyme out of anybody's name! The first letter of the name, I treat it like it wasn't there. But a В or an F or an M will appear. And then I say bo add a В then I say the name and Bonana fanna and a fo. And then I say the name again with an F very plain and a fee fy and a mo. And then I say the name again with an M this time and there isn't any name that I can't rhyme! The name game![50]

Повернувшись в сторону стола с дамами, мимо микрофона, певица крикнула:

— Give me a name.

— Зина! — крикнула в ответ одна из матрон.

— Zina, bo Bina bonana fanna fo Finafee fy mo Mina-Zina.

— Наташа! — крикнула жена Милана откуда-то сбоку.

— Natasha, bo Batasha bonana fanna fo Fatasha fee fy mo Matasha-Natasha, from Russia.

— Boris!

— Boris, bo Boris bonana fanna fo Foris fee fy mo Moris-Boris! The name game!

ОН и ОНА. 8:00.

Где-то в глубине Мейфэра по пустынным улицам не спеша ползет электромобиль молочника в ромашках, изредка обгоняя тихих благообразных старушек в шляпках и с корги на поводке. Через открытое узкое окно на втором этаже викторианского особняка доносится приглушенная мелодия последнего альбома Daft Punk «Get Lucky». Появляется и исчезает тень высокого мужчины, еле слышен его охрипший голос:

— Знаешь, что общего между карандашом и ботинком?.. — строго спрашивает ОН свою собеседницу, разглядывая ЕЕ, как будто видит в первый раз. — Они оба оставляют след!

— Кто все эти люди? — кивая головой в сторону огромной пятиметровой кровати от Антонио Питтерио, спрашивает ОНА, сидя голой рядом с НИМ на персидском шелковом ковре, посреди пятен от переполненных пепельниц и пустых бутылок Petrus Magnum.

— Еще час назад они были твоими лучшими друзьями!

Екатерина Макдугалл. Торг уместен

Идея аукционного дома MacDougall’s родилась среди зеленых бобов эдамаме, посыпанных крупнозернистой солью, дымящегося мисо-супа с белыми квадратиками тофу, золотисто-оранжевым лососем и брюхатыми розовощекими креветками, и все это — на фоне ржавой токийской осени на эстампах, украшающих японскую забегаловку в самом центре Лондона.

«Так давайте откроем собственный аукционный дом», — подытожил молчавший до этого муж наши жаркие споры о том, что все на русском аукционном рынке неправильно. В ответ все спорщики замолчали, над столом повисла пауза, заполненная приглушенным жужжанием разговоров за соседними столиками, а я с тоской принялась разглядывать двух борцов сумо, вцепившихся друг в друга на ближайшем эстампе. Борцы эти были величины необыкновенной — этакие горы жира, оползающие книзу мощными тектоническими складками. Оглядываясь назад, я благодарю судьбу за то, что супруг мой, безмолвно разглядывавший эстампы на протяжении наших многочасовых разглагольствований о русском искусстве, не предложил мне заняться японской борьбой, — потому что, во-первых, неизвестно еще, достигла ли бы я екодзуна, а во-вторых, все-таки не хочется становиться такой толстой.

Случился этот обед в 2004-м. Сложно мне теперь судить, действительно ли уж так все было кисло на русском арт-рынке, но с уверенностью могу сказать, что аукционов в Лондоне по русскому искусству проходило тогда всего три в год: два у Sotheby’s и один у Christie’s при совокупном годовом объеме продаж в районе пятидесяти миллионов. То есть ниша для третьего аукционного дома объективно была. Им мы и стали.

Поначалу в создание аукционного дома по русскому искусству с энтузиазмом включились все участники той японской трапезы. Кто-то взялся печатать каталог в Москве, поближе к покупателям, — неслыханное по тем временам дело, ведь до сих пор все конкуренты делают это на Западе и потом мученически растаможивают издания при ввозе в Россию. Кто-то взял на себя вербовку русских экспертов — тогда в Лондоне эксперты по русскому искусству были только западные и с российскими, между прочим, никто не консультировался вообще! — не то что сейчас. Кто-то пообещал дать на торги принадлежащие им работы и поговорить со знакомыми коллекционерами, чтобы и они дали. Выходило, открыть собственный аукционный дом — ну плевое дело: собрал по знакомым хорошие картины, пригласил классных экспертов, нашлепал на картинки наклейки с номерами лотов, чтобы по порядку развесить, издал каталог — и вперед! Да, и еще обязательно страховку надо профессиональную — чтобы за ошибки расплачивался все-таки Ллойд.

Самое удивительное, что многое в теории, разработанной под парами мисо-супа нашей пестрой маниловской кучкой, оказалось впоследствии верно: проговоренная тогда модель работает уже десять лет — MacDougall’s осенью празднует свой юбилей. За это время он стал пятым по величине английским аукционным домом, уступая только гигантам, чьи истории начались пораньше, то есть в восемнадцатом столетии, но главное — мы создали прецедент. Впервые за всю историю аукционного бизнеса выскочка сумел по объемам продаж в своем секторе подойти вплотную — а были случаи, что и превзойти! — к двум китам — конкурентам. Поэтому, когда я давеча увидела в Интернете свою фотографию с этаким странным оскалом, я не удивилась и не расстроилась — наверное, добрым людям представляется, что только у вампиров в бизнесе все получается. Значит, клычки подрисовать и зубки отретушировать — святое, можно сказать, дело!

Но теория теорией, а практика, конечно же, внесла огромные коррективы в радужные первоначальные планы. О том, как с гиком и свистом провалился первый аукцион, я написала целый роман. Не вдаваясь теперь в подробности, скажу, что главной причиной неудачи была неправильно выбранная стратегия по подбору коллекции. Поначалу мы хотели быть маленькими и скромными, найти какое-то свое место под солнцем, еще не занятое гигантами, и тихонько себе сидеть. Реализовалась эта концепция следующим образом: на первом аукционе мы сделали ставку на работы русских художников-эмигрантов. Во-первых, потому что сами с мужем их долго коллекционировали и некоторые эмигрантские семьи в Париже лично знали. И во-вторых, потому что именно к ним я обратилась, когда собирала подборку для первого аукциона, — и они не отказали.

Здесь — лирическое отступление. Дед моего мужа бежал из России в 1924 году. И до рождения внука он недотянул, ибо, как и положено русскому гению, оставшемуся без родины, пил и гулял так, что долго прожить ему было просто невозможно. От законной австралийской жены он сбежал с молодой ученицей, вследствие чего был проклят всем семейством. Вильям, муж мой, в юности дедом бредил, полюбил все русское, читал славянофилов, мечтал об освобождении России, перешел в православие, переехал в Лондон и обзавелся русской женой — мною то есть. И хотя к 2004 году Вильям сделал недурную банковскую карьеру, оставил он ее без сожаления ради «русского проекта» — как когда-то дед променял скучную жену-протестантку на юную скрипачку.

Русские покупатели консервативны. Это неудивительно, потому что нынешние коллекционеры есть по сути купцы первого поколения. Вспомните историю, перечитайте пьесы Островского: наторговавшись в своем магазинчике тухлой селедкой, нечеловеческим волевым усилием вымарав из памяти десятилетия рабства и переиграв систему, они все время ждут, что их обманут, и деньги для них — хоть они и жгут их, и сорят ими — деньги для них чрезвычайно важны. По сути, они часть их самих. Потому вкладывают они или, как любят теперь говорить, инвестируют во что-то статусное, тем самым как бы вырастая в собственных глазах. Незнакомые забытые гении и просто добротные художники, выставленные нами на первый аукцион, покупателям были неинтересны — ибо недороги и непрестижны. Неинтересны новые имена солидным покупателям и сейчас — будь то непризнанные эмигранты или молодые современные творцы. Потому, собственно, и нет в России рынка современного искусства.

Как бы то ни было, первый аукцион прошел неудачно, и мы встали перед выбором: поблагодарить судьбу за опыт и закрыть тему или продолжать бороться, но уже с полным пониманием, — что, для того чтобы быть успешным и зарабатывать на русском рынке, надо торговать Айвазовским и Шишкиным. А это значило столкнуться лоб в лоб с большими, заявиться на их поляну и сказать: «А вот и мы, потеснитесь, пожалуйста». На семейном совете было решено продолжать…

Когда я ходила на тренировки по боксу — тоже в Лондоне дело было, — в групповых разминках участвовали бойцы всех весовых категорий. Занимался у нас тогда в клубе супертяжеловес, необъятных размеров африканец. Так вот, я каждое занятие подходила к нему, игриво била джебом ему по бицепсам и говорила, задрав голову и глядя снизу вверх: «Пошли на спарринг, что ли, коротышка». Долго темнокожее божество мне в ответ растерянно улыбалось (у меня весовая категория до пятидесяти двух килограммов), но в один день не выдержало, ответило на приглашение, ударило по вытянутой ему в лицо боксерской лапе. Я отлетела в другой конец зала, и настал мой черед растерянно улыбнуться. А тяжеловес с тех пор стал меня панически избегать: наверное, убить боялся следующим ударом.

Поначалу отношения с хозяевами рынка складывались похожим образом. Во всяком случае, тему аукционного дома конкуренты в нашем присутствии не поднимали. Будучи их старыми клиентами, мы по-прежнему получали от них приглашения на приемы, и по-прежнему они были с нами исключительно приветливы. Как будто и не было между нами такого пустяка, как аукционный дом MacDougall’s, торгующий в пику им тем же русским искусством. Но время шло, и, когда наконец тяжеловесы спохватились, было уже поздно — в спарринг мы больше не лезли, но в своей весовой категории держались более чем уверенно.

Принятое решение продавать Айвазовского и Шишкина имело свою оборотную сторону — где ж их было брать-то? До сих пор помню свою радость от первого моего Шишкина размером с детскую ладошку. Счастье мое было так велико, что даже пресса не осталась равнодушной: «На MacDougall’s появился свой Шишкин» — отмечалось в статье, посвященной обзору русской недели в Лондоне. Кстати, лет эдак через восемь тот же журналист праздновал с нами новый мировой рекорд по Шишкину — в 2013 году мы продали метровое полотно «Сумерки в лесу» за два с половиной миллиона долларов. Пресса, надо сказать, всегда нас баловала и поддерживала — наверное, в благодарность за то, что мы частенько и абсолютно нечаянно подбрасывали ей нескучные сюжеты.

Первый настоящий наш прорыв пришелся на третий аукцион.

В те давние времена я жила в постоянном ожидании чуда, причем ожидание его начиналось с самого утра. Чудо должно было либо лично ввалиться в дверь офиса с шедевром под мышкой, либо прийти по почте, либо, на худой конец, по имейлу. Так и произошло.

То достопамятное утро началось вполне стандартно. Едва проснувшись, выбравшись из-под одеяла в холодную действительность викторианского дома, я босиком пошлепала к компьютеру. В рабочем почтовом ящике среди разного сора меня ждало необычное письмо. Обращалась ко мне наследница дягилевского танцора, а впоследствии популярного актера немого кино Теодора (Федора) Козлова. По ее словам, у нее дома под Лос-Анджелесом хранилась целая коллекция картин, принадлежавших Козлову, которую она меня теперь просила оценить. К письму прилагался список художников. Я быстро пробежала фамилии и убедилась, что в очередной раз написала мне городская сумасшедшая, — художники Корвин и Ледев существовали только в ее воспаленном воображении. «И куда я только ни обращалась! Никто не хочет мне помочь, очень на вас надеюсь», — жалобно восклицала моя корреспондентка в конце письма. «Вряд ли тут чем поможешь», — вздохнула я про себя. И уже собиралась удалить послание, даже не потрудившись открыть вложение, как вдруг меня остановила одна простая мысль. «Странно, — вдруг подумала я, — ведь Федор Козлов действительно существовал, и он действительно недолгое время танцевал у Дягилева. Непонятно, почему дама, написавшая письмо, придумавшая такой необычный провенанс для своей коллекции, сославшись на столь редко упоминаемого танцора, выбрала такие корявые фамилии для авторов полотен». И в задумчивости я кликнула мышью на вложенный файл. Еще через несколько секунд на экране предстала великолепнейшая «Гитаристка» Коровина.

История эта, как и все гениальное, оказалась проста. Непрямые наследники, подзабывшие русский язык, обратились к местному русскому с просьбой описать и оценить их коллекцию. Тот описал — и оценил, кажется, в пять тысяч долларов. И тут же предложил избавить их от картин за эти самые пять тысяч баксов. Наследники — а числом их оказалось четверо, между прочим! — может быть, тут же и согласились бы, но тот самый портрет Коровина висел на стене в шиномонтажной мастерской, которой один из наследников владел, — он к нему привык и расставаться с ним вот так сразу как-то был не готов. А тут вдруг возникла в их головах мысль обратиться за второй оценкой.

В Лос-Анджелесе находятся отделения всех крупнейших аукционных домов мира. Но, как только главная наследница, старшая сестра Сюзан, переступала порог очередного блестящего офиса, действо повторялось в деталях: взглянув на женщину в дешевой хлопчатобумажной блузке и сатиновых штанах, в сандалиях за два доллара на босу ногу, пришедшую к ним с длинным списком русских шедевров, ее вежливо выставляли вон. Отчаявшись, она порылась в Интернете, нашла в далеком туманном Лондоне аукцион, специализирующийся на русском искусстве, и написала мне письмо.

Еще через неделю я вышла из зоны прилета лос-анджелесского аэропорта и попала прямиком в объятия Сюзан. А еще примерно через три месяца коллекция Федора Козлова была продана на MacDougall’s за два миллиона долларов. Это был наш первый настоящий успех. В зале сидели все четверо наследников и плакали от счастья. «Гитаристка» Коровина из шиномонтажной мастерской была продана за восемьсот тысяч. Еще два Коровина из той же коллекции тоже ушли за сотни тысяч… Нас все поздравляли, даже те, кто раньше был настроен более чем скептически.

Конечно, тот аукцион был только робким началом — доказывать и себе и другим, что мы действительно можем, пришлось долго, с глупыми мучительными ошибками, со срывами и обломами. Но это, как говорится, дело житейское…

После того аукциона сестры-наследницы мне признались, что, когда я сказала им, сколько стоят их картины, и восстановила исковерканные имена мастеров, они решили было, что молодой аукционный дом не справится с такими дорогими полотнами, и собрались бежать к конкурентам. Но Сюзан, старшая, сказала: «Только Катя мне помогла, только Катя будет их продавать…»

На самом деле так оно в жизни и бывает: поможешь другим — помогут тебе.

Максим Котин. Чичваркин: гедонист и остров

«Вот этот поток, идущий мимо магазина „Евросеть“ в семь вечера у метро „Автозаводская“… Эти люди мне всегда были понятны, но неприятны, — честно признается Евгений Чичваркин. — У меня с ними было мало общего. Но я врал, притворялся…» Теперь не надо больше притворяться. Создатель торговой империи под вывеской «Евросеть», политический активист «Правого дела», популярный ЖЖ-блогер — все эти роли, все это притворство для него в прошлом.

Вот уже пять лет Чичваркин — почетный житель Лондон-града. И теперь вспоминает былое с грустью и содроганием.

— Со времени моего отъезда, мне кажется, люди в России стали еще хуже: злее, вороватее, двуличнее.

Похоже, он не может им простить, что они так и не смогли сменить власть (во время «болотных протестов» он предрекал, что дни во власти нового старого президента сочтены).

Чичваркин хоть и попал в Лондон не по своей воле, а сбежав от самого гуманного суда в мире, но горевал не так уж долго — и за пару лет разобрался, что здесь к чему.

Он снова торгует, только уже не дешевыми телефонами у московского метро, а дорогим вином в престижном лондонском районе Мейфэр.

— Вот Petrus 1982 года за шесть тысяч восемьсот фунтов, — показывает мне Евгений Александрович драгоценный ассортимент своего нового винного бутика Hedonism Wines. — Это же словно произведение искусства. И у нас можно вот так вот запросто подержать его в руках, прикоснуться к прекрасному.

Люди, которые могут не только подержать, но и приобрести такое сокровище, нравятся ему намного больше тех, кто забегал в «Евросеть» закинуть пятьдесят рублей на телефон.

— Не хочу видеть тут людей, которым все равно, что пить, — продолжает мизантропствовать Чичваркин, проводя меня между стеллажами, на которых заветные бутылочки лежат в ожидании своего часа, словно спящие красавицы, ждущие волшебного поцелуя сказочных принцев. — Я не говорю про бедных, хотя большинство из них, конечно, бедные и необразованные… Вот те, которые пьют вино в пакетах. Я не хочу, чтобы они сюда приходили, разговаривали тут, даже рот открывали…

Держать рот закрытым в этом магазине непросто. Челюсть сама собой отвисает при виде одной из коллекций вин за полторы сотни тысяч фунтов.

Свой капитал, полученный от вынужденной продажи «Евросети» перед самым отъездом из России, Чичваркин потратил (хотя, конечно, далеко не весь) на приобретение одной из лучших винотек.

Он не первый придумал открыть «на острове» винный бутик, но, судя по всему, первый решил подойти к наполнению полок с истинным капиталистическим задором и русским размахом, то есть без всяких там старосветских комплексов.

Для любого магазина дорогих вин иметь на полке десяток коньяков в диапазоне цен от сорока до тридцати тысяч фунтов — уже серьезная заявка на успех. У Чичваркина их двести.

К имеющемуся ассортименту прилагается весь необходимый антураж — от кирпичной кладки до услужливых консультантов, не обремененных английским снобизмом, — так что лондонцы и гости столицы валом валят в созданный русским предпринимателем бутик, скупая тысячефунтовые бутылки ящиками.

Тяжкое, в общем, зрелище. Ведь среди всех способов с шиком потратить деньги покупать элитное вино, безусловно, наиболее извращенный. Кольцо с бриллиантами можно, в конце концов, отнести в ломбард, а спорткар — сдать в трейд-ин. А вот от дорогого вина остается только пустая стеклотара. «И воспоминания, — поправляет Чичваркин. — Дело не только во вкусе, но и в том, с кем и при каких обстоятельствах ты пьешь. А воспоминания дорогого стоят».

Евгений Александрович, впрочем, всегда умел зарабатывать на тех, кто ценит то, что дорогого стоит. Любимыми его покупателями в России были поклонники лакшери-телефонов Vertu, падкие на внешние эффекты. И он неплохо разбирался в этой странной публике, хотя отношения самого предпринимателя с роскошью всегда были не так однозначны.

В Москве Чичваркин носил Swatch и в то же время разъезжал на желтом Porsche. А оказавшись в Лондоне, из-за «приступа экономии» пил вино по тридцать четыре фунта за бутылку, несмотря на всю любовь к прекрасным произведениям искусства.

Со временем здесь, «на острове», его тяга к наилучшему варианту жизни из возможных приобрела некоторый аристократический лоск, подобающий настоящему лондонцу.

Он пересел с места водителя на пассажирское, сбросил двадцать килограммов и даже стал одеваться с какой-то чисто английской сдержанной вальяжностью, не утратив при этом былого интереса к миру высокой моды. Люди, знавшие его в России, говорят, что с ним стало проще общаться — и вместе с тем сложнее. Одновременно с подчеркнутой корректностью появилась дистанция — и какая-то непроницаемая отстраненность.

Дни свои он проводит в собственном поместье в пригороде, ходит на выставки, куда так приятно покупать билеты через Интернет, и русский балет выезжает посмотреть, когда представляется возможность («смотреть, как англичане танцуют, — это извините»), обедает в гастрономических ресторанах в даунтауне или хватает панини в «Старбаксе», когда нет времени, ну и всерьез увлекается игрой в поло…

— С англичанами играешь?

— Ну конечно. Не с русскими же, — усмехается Евгений Александрович.

— Почему бы и нет.

— Русские не играют в поло.

Иной раз после его комментариев начинает казаться, что, посидев на этом острове среди англичан, Евгений Александрович стал заправским русофобом.

— Станешь тут русофобом, когда проведешь четыреста собеседований, из которых восемь — с русскими, — грустит Чичваркин. — И ни одного из них не возьмешь, хотя очень нужно кого-то взять, ведь двенадцать процентов наших покупателей говорят по-русски.

— Что, на общем фоне наши смотрятся не очень?

— Через пять минут хочется сказать «спасибо, до свидания». А кому-то хотелось сказать уже прямо сразу.

— Что должен человек сделать, чтобы хотелось его сразу послать?

— Выглядеть как чудовище. Без красавицы… Наши консультанты говорят на десяти языках. Мы даже китайца смогли найти. А с русским — проблемы.

Директор винного бутика Татьяна Фокина — счастливое исключение из общего правила, подчеркивает Чичваркин. Да и сам он, в общем-то, тоже может претендовать на исключение из позорного списка.

Про тех, кто уехал, принято рассуждать в терминах «вписался — не вписался». Оказавшись в чужой среде, но с миллионами на счету, легко скиснуть — сложно найти в себе мотивацию что-то делать и еще сложнее, начав, не облажаться. В случае Чичваркина вписка, кажется, прошла как по маслу. Он не облажался.

У его винного магазина неплохая пресса, хороший трафик, ясная коммерческая перспектива (предприниматель говорит, что окупит инвестиции уже через год и девять месяцев). Да и свободное от гедонизма время он проводит с пользой.

Накануне нашей встречи Чичваркин проработал целый день на кухне «мишленовского» ресторана — трудился там «поваренком». Миллионеру доверили отжимать масло из мяты и резать капусту.

Не то чтобы Чичваркин собирается становиться ресторатором. Просто хочет знать, как создаются кулинарные шедевры. Потому что любит вкусно пожрать: ему не все равно, что пить, и также не все равно, что есть.

Он не только крутится на лучших кухнях мира, но и берет кулинарные уроки, а полученные знания применяет, устраивая домашние вечеринки для крайне узкого круга друзей и хороших приятелей. «Иногда мы вместе с дочкой просто печем пироги», — говорит Евгений Александрович.

В общем, любой из нас наверняка с превеликой радостью махнулся бы с Чичваркиным местами. Во всяком случае, я, голодранец, запросто променяю унылый совок российской державности со всеми олимпиадными кольцами и родными березками на ящик роскошного виски, колпак лондонского поваренка и английское правосудие в придачу.

Смущает лишь одно: сам поваренок тоже хотел бы махнуться с нами местами.

Несмотря на все предпринимательские достижения и гедонистические радости лондонского бытия, Чичваркин в Англии по-прежнему не живет, а лишь пережидает смутные времена.

Когда он рассказывал лондонским знакомым о новостях Олимпиады и говорил, что «наши взяли золото», некоторые на всякий случай задавали вопрос: а кто для тебя «наши»?

Для Чичваркина это не вопрос. Он даже накануне соревнований подключил тарелку, чтобы болеть за российскую сборную.

А на игру в поло он приезжает так, чтобы время оставалось только переодеться. Когда все заканчивается, благодарит английских товарищей по команде за игру, извиняется за допущенные оплошности — и уезжает, сознательно избегая общения за пинтой пива.

Он говорит, что понимает русских, которые так хотят стать тут своими, что даже пишут ему эсэмэски по-английски, — но никогда сам так не делает, потому что не хочет ломать себя через колено. И не предпринимает поэтому никаких специальных усилий, чтобы бегло заговорить на английском.

Хочет, чтобы язык выучился как-то сам собой. Но пока сам собой он выучился только у детей, которые при прочих равных теперь предпочитают говорить по-английски (отец даже боится, что со старшим они «упустили русский язык»).

Чтобы главе семейства стать тут своим, надо хотя бы начать поздравлять всех «с крисмасом» — а Чичваркину «с крисмасом» поздравлять лень. Для него это не праздник, а время, когда можно неплохо заработать — на тех, кто поздравляет других.

И называть цыган не цыганами, a travellers ему кажется псевдотолерантностью. Англичане вообще представляются ему людьми хоть просвещенными и дельными, построившими великое государство и потрясающий город, но все-таки немножко двуличными.

Любое его общение с английской публикой заканчивается одним и тем же: рано или поздно Чичваркин приходит к пониманию, что человеку нужно от него лишь одно — деньги.

— Вот кто-то тебе что-то предлагает, ты говоришь «нет-нет-нет», а потом подумаешь: «Ну ладно, давайте…» — продолжает Евгений Александрович, — и в тот же момент понимаешь: точно, деньги нужны… Конечно, везде есть интеллигенция. Но у меня нет шансов с ней встретиться. Какому-нибудь Стивену Фраю ведь со мной абсолютно не интересно. И ни с каким англичанином не будет той близости, которой можно достичь с русским… Я тут подумал, что в шесть лет это будет срок окончательной ассимиляции. Больше, чем в этот год, я вряд ли ассимилируюсь.

— То есть не очень-то ассимилируешься.

— Я жду, когда власть сменится, чтоб вернуться в Россию и построить филиал рая на земле.

Чичваркин, конечно, саркастически улыбается при этом. Потому что давно уже свыкся с мыслью, что Путин всех перехитрил и укрепился на троне надолго.

Но я знаю, что тут Евгений Александрович серьезен как никогда. Эта идея фикс — построить именно в России свой райский уголок — преследует его много лет.

В свое время торговец с рынка занялся телефонами по чистой случайности — друг попросил помочь. А дальше просто понесло. Но когда-нибудь — например, после выхода «Евросети» на биржу — ее создатель должен был смотать удочки, чтобы заняться делом, к которому у него по-настоящему лежала душа.

К чему она лежит, Чичваркин понял после того, как побывал в потешной «русской деревне» Верхние Мандроги, построенной петербургским бизнесменом Сергеем Гутцайтом на берегу реки Свирь.

Туристический комплекс с лосиной фермой, стрельбищем, ремесленной слободой, музеем водки и вертолетной площадкой так его впечатлил, что сначала он думал купить Мандроги у Гутцайта, но не сошелся в цене, да и загорелся идеей самому сделать нечто подобное — только по-своему, и больше, и круче.

Недавно Чичваркин летал в Грузию (после того как присяжные оправдали его коллег, он свободно перемещается по миру) и увидел там «три процента своей мечты».

— Там маленькая гостиница, симпатичные домики, кухня, свой виноградник, бассейн… Оазис буржуазии в горах недалеко от Тбилиси. После этой поездки она мне снилась. Она мне много ночей снилась…

Так зачем ждать, когда появится возможность вернуться? Почему нужно строить филиал рая на земле не в излучине Темзы, а обязательно на берегу Оки? Почему нельзя замутить что-нибудь похожее здесь, в государстве закона и просвещенных граждан? Получилось ведь с винным магазином — почему не может получиться снова?

Потому, втолковывает мне Чичваркин, что магазин этот работает в «надрыночном пространстве» и покупают тут не столько англичане, сколько граждане мира, просто выбравшие Лондон своей резиденцией.

Этот винный бутик — штучная история, таких не натыкаешь по всей Великобритании, как желтые киоски «Евросети». А чтобы сделать что-нибудь стоящее для самих англичан, нужно этих граждан понимать. А чтобы их понимать, нужно стать тут своим.

Кто мешает? Тысячи русских работают в английских компаниях. Пишут эти самые эсэмэски на английском. Поздравляют друг друга «с крисмасом». Стоят в английских пабах по вечерам и пьют английское пиво с совершенно английскими красными мордами.

Почему одним удается стать своим, а другим нет?

— Ну, они молодые… — говорит Чичваркин, — душой. А мне в этом году сорок.

— Старичок!

— Какая-то часть души у меня молодая. Я это чувствую, когда на лошади скачу… Но на самом деле голова уже не так варит, как прежде. Не факт, что я бы смог сейчас открыть такой же магазин, хотя прошло всего несколько лет. Теперь я заслуженный всероссийский бездельник. Очень боюсь лишних усилий. Вчера я в ресторане нарезал капусты больше, чем нужно было для сыра, и расстроился. Ну почему мне не сказали, что больше не надо лазить руками в эту ледяную воду?..

Накануне Чичваркин получил не только ценные знания об устройстве высокой кухни, но и лишнее подтверждение тому, что вряд ли сможет вписаться в здешний истеблишмент. В какой-то момент английский повар затараторил так, что Евгений Александрович понял только какие-то обрывки слов. Хватай горшок… постругай полторы горсти… прополощи и покромсай… тащи…

Остальные слова шеф проглотил комками, не прожевав.

«Извините, пожалуйста, — сказал тогда „поваренок“. — У меня не очень хороший английский. Не могли бы вы повторить помедленнее — или показать?»

И повар повторил — только с той же скоростью, да еще используя в этот раз слова, которые сами англичане уже сто пятьдесят лет не произносили. «Чтобы тем самым показать мне, что я хоть и с лысиной уже, а все еще лох», — улыбается Евгений Александрович.

День в ресторане вообще выбил его из колеи, и его переполнили впечатления, которые определили мизантропическое настроение Чичваркина и его болезненную критичность по отношению к соотечественникам, которую он продемонстрировал во время нашей встречи.

В интернациональном коллективе, состоящем из англичан, китайца, баска и выходцев из Африки, на кухне помимо гастролера-миллионера работало еще двое русских. Они мыли посуду, от них плохо пахло и во время обеда они сидели за отдельным столом.

Они не знали, что Чичваркин русский, и разговаривали, предполагая, что их никто не понимает.

«Мне хотелось подойти к ним и сказать: если бы ваши коллеги слышали, о чем вы говорите, они бы не только за одним столом с вами не сели, но и руку бы перестали подавать, — признается Чичваркин. — Мне было жутко стыдно». Стыдно, когда те, кого ты считаешь своими, моют посуду, в то время как те, кто тебе чужой, участвуют в создании гастрономических шедевров. Стыдно, когда те же свои из раза в раз выбирают несвободу и позволяют тиранам управлять своей страной.

— Мы ужасно выбираем себе вождей, за редкими исключениями вся наша история — это просто парад уродов, — сокрушается Евгений Александрович. — И я такой же, как остальные. Мне жутко стыдно, что я не добился посадки ментов, которые пытались нас ограбить. Мне стыдно, что в двухтысячном году не пошел на выборы, не голосовал против Путина… Мы отдали страну чекистам. И теперь иногда думаю: неужели мы ни на что другое не способны?

Опыт самого Евгения Александровича вроде бы показывает, что способны — и еще как. Но в каком-то смысле это лишь красивая иллюзия. Бизнесмену в Англии приходится даже уроки вождения брать — чтобы научиться ездить, как ездят местные.

— То есть через две сплошные ты здесь уже не разворачиваешься?

— А ты понимаешь, здесь можно! — даже повышает голос от возмущения, но отнюдь не здешними порядками Чичваркин. — Здесь на самых основных магистралях — прерывистые. Тут практически нет сплошных… В общем, есть где развернуться. Мир тут устроен хорошо и разумно — но только предназначен не для нас.

— Можно в Америку поехать, — предлагаю я, — там каждый может стать своим.

— Каждый, кто хочет стать американцем. А я не хочу. Лучше быть хорошим русским, чем посредственным американцем. И я хочу все самое лучшее, что есть в нас, в русских, вытащить на поверхность.

— А что в нас хорошего-то?

— У нас размах души.

— Ты про способность нажраться так, чтобы три дня потом не вставать?

— Или мост построить вот отсюда — туда. Или какой-нибудь летучий корабль…

А зачем, собственно, строить-то эти воздушные замки? Ведь все уже построено, а магазин предпринимателя совсем не зря назван гедонистическим. Когда Чичваркин только готовился к открытию, он любил рассказывать, что за этим словом лежит целая философия.

Философия высшего удовольствия лежит — как главной цели человеческого бытия. Мол, создан человек для удовольствий, и баста, а посему нет на свете ничего важнее.

И когда он так рассказывал, было совершенно очевидно, что это вот и есть жизненное кредо Чичваркина.

Так почему бы просто не получать удовольствие от жизни, вместо того чтобы ждать, когда сменится режим? К тому же сам предприниматель уже не верит, что смена эта произойдет в обозримом будущем.

— Хочу заработать, — пытается объяснить Чичваркин.

— Так ты вроде уже заработал. Не хватает?

— Нет. Нужно больше. Мне есть куда потратить. Виллы и тачки мне не нужны. Но надо коллекцию вин расширять — это бесконечное поле для инвестиций. И путешествовать на частном самолете, взятом в аренду, и не стоять в очередях было бы хорошо. Я и сейчас могу это себе позволить. Но сейчас мне жалко денег. А хочу, чтобы было не жалко.

— То есть ради этого мимолетного комфорта ты готов пожертвовать комфортом лондонской жизни — и вернуться на свою несчастную родину, где по-прежнему живет много никчемных, но понятных тебе людей, единственное достоинство которых заключается в том, что они иногда могут очнуться от спячки и чего-нибудь такое ухнуть, прежде чем снова впасть в летаргический сон?

— Ты меня поймал, — улыбается Женя. — Но ведь я и сам отчасти никчемный, да?

Оуэн Мэтьюс. Приют изгнанников

Лондонское изгнание моей матери началось 4 ноября 1969 года. Шесть лет боролась она за то, чтобы стать женой молодого, рослого британского социолога с застенчивой улыбкой, моего будущего отца. То есть изгнание ее было добровольным, тем не менее навечным — во всяком случае, так она думала в то время. Она не надеялась, что ей когда-либо позволят вернуться в СССР или хотя бы снова увидеться с родными и близкими. «Обратной дороги нет, — сказала маме ее сестра, когда они прощались в аэропорту Внуково. — Прощай».

Как и у большинства интеллигентов ее поколения, у мамы имелся мысленный образ англичан, почерпнутый из произведений Г. К. Честертона, Джона Голсуорси, сэра Артура Конан Дойля и Джерома К. Джерома. По ее представлениям, англичане были людьми бережливыми, скромными, здравомыслящими, веселыми, вежливыми, надежными, честными, беспристрастными и питавшими безмерный интерес к погоде. Уверен, она полагала, что действительность разочарует ее — хотя бы отчасти. Однако, к изумлению своему, обнаружила, что лондонцы пост-имперских шестидесятых походили на их честертоновских пращуров как две капли воды. Одиноко ожидая автобуса, англичанин выстраивает на остановке чинную очередь, состоящую из одного человека. Он извиняется перед вами, если вы тыкаете его зонтиком или наступаете ему на ногу. И да, конечно, любой разговор он начинает со слов о погоде.

Тем не менее Лондон так и не принял ее по-настоящему, хоть она прожила в нем сорок пять лет. Мир британской благовоспитанности, обнаружила мама, радушен, но в основе своей совершенно к ней безразличен. Британцами легко любоваться, однако любить их трудно (любовь к мужу давалась ей без всякого труда, но это совсем другая история). Выяснилось также, что существует множество мелочей, которые ей нисколько не нравятся: дождь, разумеется; неотапливаемые спальни; умывальники с отдельными кранами для холодной и горячей воды; продуваемые ветром окна с одинарными рамами и отсутствие форточек; полное отсутствие чеснока (в 1969-м Британии только еще предстояло открыть его); дороговизна книг, пластинок и билетов на балет и в театр; британская скаредность; отсутствие умных разговоров за кухонным столом. Но пуще всего не нравилось ей в британцах отсутствие страстности. Здесь не было радостей и страданий, только чашки жидковатого чая с молоком и твердая убежденность в том, что все еще обернется, весьма вероятно, к лучшему.

Нечего и сомневаться, каждый изгнанник несчастен по-своему. И каких только русских, готовых назвать свою жизнь в Лондоне изгнанием, здесь не перебывало: романтические революционеры поколения Герцена и жутковатые — поколения Ленина; бежавшие от революции белые; пережившие Вторую мировую войну украинские и прибалтийские националисты; горстка диссидентов последней советской поры и изрядное число еврейских отказников семидесятых; олигархи и минигархи, не поладившие с политикой Путина; жертвы бизнес-рейдерства путинской поры, которые не могли вернуться в Россию из-за обоснованных или сфабрикованных обвинений в экономических преступлениях. И наконец, последние по порядку, но не по значению, самое что ни на есть ворье, преступные чиновники и прочие жулики, обвинений которым предъявлено пока еще не было, — все они воспользовались приостановкой действия законов об экстрадиции, чтобы воссоединиться в Лондоне со своими добытыми нечестным путем деньгами.

Разномастное собрание людей благородных, бунтарей, жертв, пройдох — иногда все эти качества соединялись в одном человеке. Но, возможно, существуют и лейтмотивы, которые можно проследить в историях всех русских изгнанников Лондона.

Прежде всего, почему Лондон? Бессмыслица какая-то. Моя доморощенная теория такова: из всех мировых культур британская наиболее радикально и капитально отличается от русской. Британцы неодобрительно относятся к любой открытой демонстрации как чувств, так и денег. А что может быть в большей мере нерусским? Развлечения и даже праздники британцев, как правило, спокойны и уравновешенны. В своем отношении к деньгам, к пунктуальности и правилам вообще, к риску и его последствиям — да почти ко всему на свете — русские и британцы располагаются на разных оконечностях спектра. И наконец, что немаловажно, женщины Британии по большей части безразличны к своей внешности — а жаль, в большинстве случаев там есть над чем поработать.

Тем не менее целые поколения русских политических изгнанников — головорезы наподобие Сталина, романтики наподобие Герцена, циники наподобие Березовского — избирали местом жительства Лондон. Возможно, они находили здесь больше свободы, больше безопасности. А возможно, их привлекала неизменность самого характера Лондона, его коренная, стародавняя определенность, то, что Джозеф Конрад назвал атмосферой «распыленного в воздухе старинного золота». Быть может, после бурной российской карьеры грабителя банков, или узника, или посредника между Кремлем и бандитами они находили нечто успокоительное в жизни посреди города, шляпные магазины которого успели простоять на одном и том же месте три сотни лет.

Возьмем Бориса Березовского — архиизгнанника нашего времени. Он всегда говорил мне, что любит Британию. Однако правда состояла в том, что он тосковал по России так сильно, что изгнание в конце концов убило его. Я довольно часто встречался с ним в Лондоне после того, как в 2000 году он бежал из Москвы. Он всегда спешил, говорил быстро, сутулился, ни минуты свободного времени. Однако с самого первого нашего с ним обеда в найтсбриджском ресторане «Зафферано» мне стало ясно, что часть прежней своей силы Березовский утратил. Подобно вытащенной из воды рыбе, он лишился блеска. И трепыхался, совершая ошибки.

В Москве, когда он пребывал на вершине своего могущества, богатство и власть Березовского, казалось, заставляли лучи света изгибаться, приближаясь к нему. Как-то раз, году в 1997-м, я видел его в московском ночном клубе. Взгляды всех, кто там находился, провожали поспешавшую за ним небольшую фалангу помощников и телохранителей. Он присоединился к компании полнотелых богачей, которые тянулись к нему, как железные опилки к магниту. Для Березовского это была всего лишь деловая встреча, назначенная на два часа ночи. С ним пришла неземная красавица, его подруга Марина, которая молча сидела перед нетронутым коктейлем. Покончив с делом, Березовский ласково, но крепко взял ее за руку и повел к выходу: следующая встреча была назначена с нею.

В Лондоне его магнетизм померк. Никто не поворачивался ему вслед, когда он пересекал ресторан. Внезапно он стал трагически безвестным. Изгнание не шло Березовскому. В соразмерности выпавшего ему наказания присутствовало нечто почти дантовское — человек, досконально знавший свой мир изнутри, оказался выброшенным за его пределы. Столь же не шли ему и претензии на светскость, и бездеятельность. И хотя он с презрением говорил о деньгах, они были самым мощным (пусть и самым тупым) орудием, позволявшим ему делать то, что он любил по-настоящему, — манипулировать людьми, подчинять их своей воле. В последние годы перед ним замаячила перспектива относительной бедности, сулившей Березовскому утрату власти, для него непереносимую.

Он неизменно похвалялся последними своими усилиями, направленными на свержение Путина. Я как-то писал в «Ньюс-уик» о том, что Березовский, по его словам, готов финансировать революционные изменения в России, что «режим можно сменить только насилием».

Подобно жившим в Лондоне русским изгнанникам других поколений, Березовский жаждал прежде всего играть видную роль, определять судьбы отечества. Но, в отличие от большинства этих революционеров и мечтателей, он действительно представлялся опасным людям, обладающим властью и желавшим его смерти, фигурой значительной. Смерть всегда ходила с ним рядом. В конце 2005-го, во время одного из наших с ним завтраков в Лондоне, — Ави, его неулыбчивый телохранитель, когда-то служивший в «Моссаде», одиноко сидел за соседним столиком и смотрел на входную дверь, — Березовский сказал мне, что с ним связались и попросили о встрече некие «давние московские партнеры». Березовский, получивший предупреждение, что эти люди намереваются отравить его каким-то радиоактивным веществом, обратился с просьбой о защите к британской полиции. Я не придал этому рассказу большого значения — к тому времени его теории заговора начали приобретать вид все более диковинный, он терял представление о реальностях московской жизни. И лишь после того, как Александра Литвиненко, жившего в то время в лондонском доме, предоставленном ему Березовским, убили, поднеся ему в чашке чая смертельную дозу полония, стало ясно, на какой волосок от гибели находился тогда Березовский.

Его друг и деловой партнер Бадри Патаркацишвили также умер относительно молодым человеком и также в Лондоне, в 2008-м, — Березовский не сомневался, что и его убили. Мы с ним торжественно помянули Бадри в мейфэрском офисе Березовского на Даун-стрит, 10, — его шутка: уж больно похоже на Даунинг-стрит, 10 звучал этот адрес, — столетним армянским коньяком, который подарил ему покойный грузин. Березовский был игроком высшего разряда, он никогда не питал иллюзий насчет того, что среди ставок, которые он делает, его жизнь не числится. Жизнь в относительной бедности, безвестности, незначительности была для него немыслимой: бедную, простую жизнь и проживать-то не стоит. Таковы были правила, по которым жил Березовский; по ним же он и умер, судя по всему, от собственной руки.

Березовский был образцовым политическим заговорщиком в изгнании — как Ленин и Сталин до него. Между перебранками с товарищами-революционерами Владимир Ленин работал над первыми номерами «Искры» — в комнате, которую Британская библиотека любезно предоставила ему в Блумсбери. Иосиф Джугашвили приехал в Лондон в 1907-м, там планировал ограбление в Тифлисе кареты казначейства, перевозившей деньги в Государственный банк Российской империи (экспроприация состоялась через три месяца после съезда, унесла жизни пяти человек, но дала партии чистых двести пятьдесят тысяч рублей). Сталин снял у русского еврея дешевое жилье в бедном ист-эндском районе Степни. Между тем Ленин, Георгий Плеханов и Юлий Мартов отдавали предпочтение куда более богатым квартирам буржуазного Блумсбери. Среди боровшихся за равенство марксистов одни всегда были равнее других. Партийное руководство пренебрежительно относилось к рябому от оспы Кобе, презирало его разбойничьи замашки — даром что жило на деньги, им же награбленные. Тем не менее все они присутствовали на съезде партии, заседавшем в церкви Братства на Саутгейт-роуд в Хакни, — компанию им составили английские пацифистки. Ленин и его товарищи произносили страстные речи. Коба молчал и слушал.

Бедный Ленин. Чувствуется, что он был обижен на британскую полицию, не проявлявшую интереса к его неистовой подрывной деятельности. В то время ирландские бунтовщики и движение суфражисток занимали Специальный отдел столичной полиции больше, чем бородатые книжники из далекой России и преданные им женщины.

Джозеф Конрад в его романе «Тайный агент» (1907) мягко высмеял разношерстную лондонскую ораву оборванных революционеров. «А вот эта страна с ее идеалистическим представлением о законности опасна, — жалуется мистер Владимир, зловещий глава иностранных шпионов. — Здешнее общественное сознание опутано прочной сетью предрассудков, и это губительно для нашей работы. Вы говорите: Англия — наше единственное убежище. Тем хуже! К чему нам убежища? Здесь вы общаетесь, печатаете, строите планы и ничего не делаете». Лондон и его мягкая терпимость изрядно отличались от таких столиц полицейских государств, как Берлин или Санкт-Петербург с их напряженной, лихорадочной атмосферой, отчего он и стал для нескольких поколений революционеров безопасным прибежищем — и следует сказать, вежливое безразличие Англии действовало на их пыл умиротворяюще.

Ленина раздражало упорное нежелание английских пролетариев восставать против своих угнетателей. С той же неприятностью столкнулся и Карл Маркс. В общей сложности Маркс провел в Англии тридцать четыре года, больше половины своей жизни, и развитое индустриальное общество, которое он увидел в этой стране, стало для него кладезем революционной мысли. «Здесь Маркс нашел то, что искал, в чем нуждался: кирпичи и строительный раствор для создания его труда, — писал его молодой ученик Вильгельм Либкнехт. — „Капитал“ мог быть написан только в Лондоне. Маркс мог стать тем, кем он стал, только в Англии».

И все же, читая письма Маркса, не можешь избавиться от ощущения, что он постоянно негодовал на отсутствие у масс революционного гнева на кровососов-капиталистов. Он твердил, что массам нечего терять, кроме своих цепей, а между тем пролетариат неразумно цеплялся за надежду присоединения к буржуазии. Что явно оскорбляло присущее Марксу чувство логического и исторического детерминизма.

«Чем меньше ты ешь, пьешь, чем меньше покупаешь книг, чем реже ходишь в театр, на балы, в кафе, чем меньше ты думаешь, любишь, теоретизируешь, поешь, рисуешь, фехтуешь и т. д., тем больше ты сберегаешь, — писал он из роскошного дома, который снимал в Челси, своему пожизненному другу и соратнику Энгельсу. — Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь, тем больше ты накапливаешь своей отчужденной сущности». Маркс пытается иронизировать по поводу лишений, которые люди готовы терпеть, чтобы накопить капитал. Ясно, однако, что и сам Маркс создавал собственный запас «отчужденной сущности», критическую массу негодования, чтобы питать им свои пылкие поиски социальной справедливости для всего человечества. Увы, на практике британцы отдавали предпочтение теплому пиву и мюзик-холлу. «Угнетенным раз в несколько лет позволяют решать, какой именно из представителей угнетающего класса будет в Парламенте представлять и подавлять их!» — возмущается Маркс в «Гражданской войне во Франции».

Маркс углублялся в изучение реальностей Британии индустриального века и пытался пробудить его жертв, показать им подлинный характер их эксплуатации — безуспешно. Другие изгнанники отвечали на все окружавшее их тем, что притворялись, будто они находятся совсем и не в Англии. Александр Герцен прожил в Лондоне тринадцать лет, но настоящим домом так и не обзавелся. Он переезжал из одного в другой поразительное число раз — двадцать два, — перемещаясь от Трафальгарской площади к Ричмонду со множеством промежуточных остановок, и это позволяет заключить, что его снедало постоянное ощущение неуюта, нигде не чувствовал он себя как дома и вечно искал что-нибудь получше.

«Такого отшельничества я нигде не мог найти, как в Лондоне, — писал он в „Былом и думах“. — Нет города в мире, который бы больше отучал от людей и больше приучал бы к одиночеству, как Лондон». В друзьях у него состояли одни лишь русские — можно также сказать, что список его гостей производит внушительное впечатление. В течение нескольких лет у него побывали Толстой (1861), Тургенев (1862), Достоевский (1862), Некрасов (1857), Бакунин (1863) и Чернышевский (1859) — все они останавливались или просто обедали в том или ином из домов Герцена. Остается только гадать, одобряли ли его соседи-англичане этих странных русских визитеров: возможно, не одобряли, отчего он и переезжал столь часто.

Герцен всегда поддерживал чисто русскую атмосферу и у себя дома, и в редакциях издаваемых им газет. Журналист из «Сатердей Ревю», посетивший однажды редакцию «Колокола» на Каледониан-роуд, вообразил, что ему ненадолго явилась картина, характерная для Российской империи. «Занимаемые ими комнаты славянский дух наполнял столь основательно, что посетителю их могло показаться, будто его вдруг перенесли в Москву или Петербург. Полки, уставленные русскими книгами, столы, заваленные русскими гранками, русские рукописи, представленные авторами, которые изъясняются на русском или на польском языке».

Картина до странного мне знакомая. Мама особенных сантиментов в отношении родины не питала. Но некоторые из ее подруг-соотечественниц заключали себя на манер Герцена в кокон русскости. Кухня одной из них словно обросла черно-красно-золотыми покрытыми лаком деревянными ложками, резными разделочными досками с тройками и жар-птицами. На стенах гостиной плотно висели картины, изображавшие березовые рощи и церкви, а все ее горизонтальные поверхности были заставлены матрешками, палехскими шкатулками, кавказскими кинжалами и тяжелыми хрустальными пепельницами. Она словно в магазине «Березка» жила. Не ждавших беды гостей-англичан, на лицах которых стыло выражение легкой контузии этой эстетической бомбардировкой, усиленно угощали водкой и заставляли курить «Беломорканал».

«Во как, — хмыкала хозяйка, разливая „Столичную“. — Поехали!» Даже ребенком я улавливал в ее агрессивном гостеприимстве явственный оттенок садизма, она как будто мстила за себя британцам с их сдержанностью и хорошим вкусом.

То было поколение назад, когда русские казались еще чужими и экзотичными. Ныне их в Лондоне столько, что они превратились в неотъемлемую часть столичной жизни: русский олигарх стал наряду с саудовским принцем и банкиром из Сити легко узнаваемым типом горожанина. Болельщики «Челси» — или, как они шутят, «Челски» — уже не один год носят русские меховые шапки, принося тем самым дань иронического уважения владельцу клуба Роману Абрамовичу. Все это так привычно, что почти уже и не смешно. Россия стала главным веянием времени. Лондонский ресторан «Мари Ванна» забит до отказа — хоть и не до такого, как в нью-йоркской «Мари Ванне», — и заполняют его не только мучимые ностальгией русские экспаты, но и обычные лондонцы, без хлопот включившие в свой космополитический столичный репертуар, вслед за тайской лапшой и острым карри, борщ и блины.

Конечно, большинство нынешних изгнанников может — и делает это — разъезжать по всему белому свету, не заглядывая только в Россию. Евгений Чичваркин, один из создателей империи «Евросеть», торгующей в розницу мобильными телефонами, нажив неприятности с конкурентами и российской таможней, владеет теперь в Мейфэре магазином элитных вин. Его основные клиенты могут посидеть на тяжелых деревянных табуретах оборудованного высокотехнологичной автоматикой винного бара и посмаковать драгоценные напитки по пять граммов из огромных бокалов, прежде чем купить бутылку. Дела идут хорошо. Одевается Чичваркин на манер первоклассного гоанского бомжа и, похоже, смирился с тем, что домой он вернется не скоро. «Посмотрим, — говорит он. — Россия меняется быстро».

Чичваркин — буканьер капитализма, оптимист, способный уцелеть в любой катастрофе. А вот банкиры и юристы Hermitage Capital, коллеги убитого аудитора Сергея Магнитского, — люди более консервативные. Когда-то они зарабатывали деньги, играя по правилам, продавая свой опыт и респектабельность видным западным инвесторам, которым требовались надежные финансовые управляющие, умевшие работать на Диком Востоке.

Ныне — после убийства Сергея Магнитского российской полицией — великое множество их, и банкиров, и юристов, осело в Лондоне и занимается различными инвестициями. Владимир Пастухов считался когда-то одной из умнейших голов в мире российского финансового права, он верил, что хорошие мозги способны навсегда изменить Россию. После смерти Магнитского он бежал из страны вместе с другими сотрудниками Hermitage. Обратившись в изгнанника, Пастухов не сломался — теперь он читает лекции в Оксфорде, проводит кое-какие исследования. Но предпочел бы работать дома.

Иностранцы заполняли Лондон всегда — это наследие двух тысяч лет существования города в качестве великого торгового порта. Но, несмотря на то что они всегда были неотъемлемой частью Лондона, лишь очень немногие из них становились настоящими лондонцами. Здесь все-таки не Нью-Йорк: Лондон радушно принимает иностранцев, но не ассимилирует их всерьез. Это вовсе не значит, что британцы не любят чужеземцев. Напротив, спросите у лондонцев, что им больше всего нравится в их городе, и ответ «разнообразие» или схожий с ним окажется одним из первых в списке. Однако здесь существует набор социальных норм и опознавательных знаков, клановое взаимопонимание, уникальное и исключительно британское.

Возможно, сознание того, что они никогда не станут своими, и делает жизнь многих лондонских русских не очень счастливой. А возможно, все дело в том, что они, подобно моей матери, обнаруживают: их эмоциональная длина волны неизменно отличается от той, на которой работают их соседи. Конрад говорил в «Тайном агенте» о «комфорте полного самообмана». Но, сказать по правде, лишь немногим изгнанникам, и даже изгнанникам добровольным, коих принято именовать экспатриантами, удается внушить себе уверенность, что в Лондоне они чувствуют себя как дома. Столько русской одаренности, столько денег, столько ума и опыта — и все это бессмысленно утекает, просачиваясь в лондонскую глину. На протяжении многих поколений. Пустить бы эту энергию на что-то большее, чем создание шума, пустые траты и потворство своим желаниям, и она могла бы осветить Россию на тысячу лет вперед.

II.Диккенс: Русское прочтение

Дмитрий Быков. Тайна Эдвина Друда

1

Одни называют последний роман лучшим, другие — худшим произведением Диккенса, мы же назовем его знаменитейшим и безусловно величайшим, но в этом величии есть вклад и другого Творца. Велик или слаб был этот роман в том виде, как его придумал автор, мы никогда не узнаем, но судьба распорядилась им так, что самые слабости его предстали ослепительными достоинствами.

Диккенс был убежден, что его тайну раскрыть невозможно; многочисленные исследования, составившие за полтора века огромную друдиану, доказали, что можно бы, — но Диккенс умер, написав примерно две трети задуманного романа, и теперь никто не узнает ничего с абсолютной достоверностью. Все попытки дописать историю, хотя бы и самой талантливой рукой, неизбежно разочаровывают — не только потому, что второго Диккенса нет и не будет, а еще и потому, что разгадка неизбежно разочарует читателя. Тут все получается, как в стихотворении Леонида Мартынова: «Мне по существу у Айвазовского нравится одна картина — „Взрыв“. За день до кончины Айвазовского начата — наутро не был жив. Он бы зализал ее, наверное, если бы закончил. И она, думаю, что мне бы не понравилась, если бы была завершена». «Взрыв корабля» так и стоит до сих пор на мольберте Айвазовского в его музее — и в самом деле, непрорисованный фон и размытость деталей изумительным образом гармонируют с самой идеей взрыва; тут жизнь кончается, а не только грек Канарис взрывает турецкий корабль близ острова Хиос. И «Тайна Эдвина Друда» — как бы она ни завершалась — могла стать обычным, хорошим, пусть очень хорошим детективным романом, но никакая сила не удержала бы читателя, желающего заглянуть в конец. Теперь он этой возможности лишен, потому что Диккенс умер в разгар работы, 9 июня 1870 года, не оставив ни планов, ни черновиков, ни писем о намерениях.

Друдиану не перескажешь, любопытствующих я отсылаю к сборнику «Тайна Чарльза Диккенса», составленному Е. Гениевой и Б. Парчевской в смутное позднесоветское время, — а специалистов, большей частью самодеятельных и потому особенно непримиримых, в Интернете бродят сотни. Ранние исследователи — Проктор, Уоллес, высказавшие две основные версии финала (Эдвин Друд жив — Эдвин Друд мертв), — были бы потрясены тем, на какие мелочи обращают внимание нынешние диккенсоведы, с каким вниманием отслеживают они гипотетическую судьбу матери Розы (которая, оказывается, не сама утонула, а раскрыла мужу некую тайну и была за это убита), как реконструируют темные обстоятельства рождения Елены и Невила Ландлесов, как пристально изучают викторианские законы на предмет реконструкции истинных замыслов Джаспера (вдруг у него были дополнительные мотивы убивать Эдвина? Вдруг он его родной брат, а не дядя? Вдруг он вообще не Джаспер, а только пользуется его именем, тогда как настоящий Джаспер — Дик Дэчери, как полагает один из самых вдумчивых российских интерпретаторов?). Короче, ворошить сейчас весь этот бешеный муравейник — значит проявлять неуважение к одной из величайших литературных загадок; нас интересует, почему, собственно, именно незаконченный роман Диккенса стал наиболее викторианским романом и в чем, собственно, его викторианство.

В оны времена Новелла Матвеева выручала меня, да и всю нашу журфаковскую группу, пересказом тех текстов западной литературы XIX века, до которых у нас не доходили руки перед экзаменом, и надо сказать, что пересказы эти были куда лучше оригиналов, которые мы в конце концов прочли. «Человека, который был четвергом» я и до сих пор лучше помню в ее пересказе, там все было живей, страшней, контрастней, — а уж любимого Диккенса она пересказывала с почти мистическим восторгом. «Диккенс — как Греция, — сказала она однажды. — Вот как в Греции есть начала всех жанров, всех искусств, так в Диккенсе начало всего, и весь английский роман вышел из него». Великая британская шестерка, определившая судьбу искусства XX века, — Стивенсон, Уайльд, Честертон, Киплинг, Моэм, Шоу — осваивает Диккенса, каждый со своей стороны; и, как справедливо замечает та же Гениева, от романтического, наркотического злодея Джаспера и его невинного, розового племянника Друда ведут начало все роковые двойники позднего викторианства. В первую очередь это Джекил и Хайд Стивенсона, позднее — соблазнитель сэр Генри и юный Дориан у Уайльда, а уж сколько всего почерпнул у Диккенса Честертон — тема отдельного исследования. Но Диккенс первым продемонстрировал главное: викторианский детектив не имеет разгадки. Как знать, не было ли это той великой романной идеей, которую он анонсировал, начиная работу над «Тайной Эдвина Друда»? Идея, говорил он, великая, да только очень уж трудно будет ее развить; детектив без финала, где читателю придется раскрывать тайну самому, — это абсолютное новаторство, и очень может быть, что этот фокус манил его с самого начала. Даже знаменитая обложка работы Чарльза Олстона Коллинза с мощной финальной сценой в склепе не исключает такой версии: очень многие тайны романа могли остаться нераскрытыми — истинная роль мисс Курилки, например (это старуха, содержательница опиумного притона, преследующая Джаспера и пытающаяся спасти Эдвина). Но даже если сам Диккенс не думал о подобном финале, викторианский детектив развился именно так, и главные загадки этой эпохи остались без разрешения.

Первейшая — конечно, тайна Джека Потрошителя, к которой вроде бы подобралась Патриция Корнуэлл, но и ее выводы, подтвержденные множеством экспертиз, упорно ставят под сомнение. Нет ничего увлекательней и страшней реального детектива без разгадки — такого, как «Дело Горгоновой» (главный кошмар моего детства, великий фильм Януша Маевского на материале подлинного дела), «Зодиак» (прекрасный фильм Финчера, тоже по реальной истории), «Черная орхидея» (реальное дело интересней фильма Брайана де Пальмы). Саму идею детектива, принципиально не могущего быть разгаданным, глубже других развил Лем в «Расследовании», самом мрачном своем романе, который не зря разворачивается в британских туманах, в моргах, в постоянном соседстве покойников, как и диккенсовский последний роман. Вообще, в «Тайне Эдвина Друда» ясно чувствуется нечто потустороннее — как все люди истинно великого ума, он словно сумел заглянуть на ту сторону. Потому и роман у него вышел пограничный.

Большинство викторианских детективов — тоже без разгадки или, по крайней мере, без внятного объяснения (те объяснения, которые предлагает патер Браун, почти всегда иррациональней самой тайны). Мы не знаем, почему портрет Дориана Грея начинает жить своей жизнью; мы никогда не поймем природы метафизического снадобья, с помощью которого Джекил превращается в Хайда (и, что всего страшней, — превращается по-настоящему: это не тот же самый Джекил без тормозов, это другой человек, необъяснимо отталкивающий, младше, блондинистей, меньше ростом); и в чем секрет всемогущества профессора Мориарти — мы тоже не поймем. Единственный островок уюта в пространстве тотального зла, в иррациональном туманном Лондоне, — квартира Холмса и Ватсона на Бейкер-стрит, 221б; однако и туда все наглей проникает необъяснимое. Даже у Холмса бывают неудачи — Дойл понимает, что без них в него не поверишь (Джеймса Филлимора, вернувшегося домой за зонтиком и пропавшего навсегда, так никто и не нашел).

А все почему? Потому, что именно викторианская Англия открыла вдруг в человеке такие бездны низости и бесстыдства, такие адские глубины падения, каких вся французская, немецкая и американская проза не открывали в это декадентское время, — видимо, нужен был в самом деле серьезный имперский прессинг, чтобы дописаться, додуматься до таких ужасных вещей; отсутствие объяснений и разгадок — следствие ужаса перед человеческой природой, которая предстала вдруг совершенно иррациональной. Схожий имперский прессинг был только в России — и только здесь вечно равнявшийся на Диккенса Достоевский (в «Униженных и оскорбленных» он подражает ему, не стесняясь) договорился до таких же бездн. И у позднего Тургенева — такие же страшные загадки. Кстати, последнее творение Достоевского — тоже неоконченный детектив: так мы и не узнаем толком, чем закончатся «Братья Карамазовы», поскольку второй, главный том останется ненаписанным, да и в имеющихся четырех частях не до конца понятно, кто все-таки убил Федора Павловича. ВСЕ могли.

Это отсутствие разгадки, намекающее на неразгаданность и неуправляемость самой человеческой природы, — фирменный знак XX века, одним из главных жанров которого стал неоконченный роман. Бывают неоконченные симфонии — почему не появиться неоконченному эпосу как отдельному жанру? Не все узлы развязываются, не все судьбы связываются, не из всякой придуманной автором коллизии сам он может найти выход. Величайшие эпосы XX века принципиально не завершены: «Жизнь Клима Самгина» не может закончиться смертью героя, потому что, пошло живя, умирает Самгин всегда красиво, героично, трагично, как его прототип Ходасевич, — а пойти на это Горький не может, душа его с этим не мирится. Не закончен «Человек без свойств» Музиля, не дописан ни один из позднесоветских эпосов («Петр I», «Они сражались за Родину», «Костер»): чтобы охватить такой век, нужна сверхконцепция — а где ее взять современнику? Сказать всю правду советский автор не мог, а несоветскому главный опыт XX века — опыт тоталитаризма — не был знаком так близко. Даже Солженицын не закончил «Красного колеса», не довел действия до октября, объяснив себе и другим, что уже и не нужно было (может, и так: имеющиеся десять томов и то читать очень трудно, и последней точки в споре о русской революции они, разумеется, не ставят). Неоконченный роман Диккенса открыл новый жанр — и законченные сочинения безнадежно проигрывают этому фрагментарному, вечно тревожащему, пограничному повествованию.

2

Что еще открыл Диккенс — но это уж, конечно, и в прежних вещах, где викторианский колорит изобретен и осуществлен, особенно в поздних, в «Общем друге», в рождественских повестях, — так это всеобщую зацикленность на триллере, обязательное доминирование этого жанра в литературе будущего века. Пожалуй, только Елене Иваницкой — единственному в России филологу, фундаментально изучающему закономерности развития всяких трэш-жанров, — удалось объяснить этот взрыв интереса к страшному: в действительности, утверждает Иваницкая, оно не страшное. Вот если бы так читали дневник Анны Франк, или Тадеуша Боровского, или Виктора Франкла, или Варлама Шаламова, или Алеся Адамовича — тогда да. А то люди нуждаются во все более сильных отвлечениях от все более ужасной реальности — и потому главным чтением становится триллер, страшная сказка, уютнейший из жанров. Диккенс написал именно образцовый триллер, в котором есть по меньшей мере два действительно очень страшных куска. То есть до сих пор страшных, не для чтения ночью — по самому строгому современному счету. Без всякого физиологизма, без натурализма, без опускания ниже пояса. Страшно писать в это время умели — одновременно, скажем, работает Золя, у которого тоже хватает ужасного; но Золя — взрослый человек, реалист, трезвейший ум. И я, пожалуй, больше люблю Золя-то, не стану я для удовольствия перечитывать «Мартина Челзвита» с его невероятным многословием или «Николаса Никльби» с натужным юмором и тайнами происхождения (это у Диккенса всегда, и это ужасно навязчиво); вот «Человека-зверя» или «Нана» буду перечитывать и буду находить там живых людей. Страшно — Золя умеет; но Диккенс умеет таинственно, а это более высокий пилотаж. И вот эти два куска из «Тайны Эдвина Друда» — уютного, но уж очень тревожного романа — задали стиль всей культуре современного триллера; я даже их пересказывать не буду — просто процитирую.

«— Дай мне три шиллинга шесть пенсов, я их на дело потрачу, да и уеду. А не дашь трех шиллингов шести пенсов, так и ничего не давай, ни медного грошика. А ежели дашь, я тебе что-то скажу.

Он вынимает горсть монет из кармана, отсчитывает, сколько она просит, и протягивает ей. Она тотчас зажимает деньги в ладони и встает на ноги с хриплым довольным смехом.

— Вот спасибо, дай тебе бог здоровья! Слушай, красавчик ты мой. Как твое крещеное имя?

— Эдвин.

— Эдвин, Эдвин, Эдвин, — сонно повторяет она, словно убаюканная собственным бормотанием. Потом вдруг спрашивает:

— А уменьшительное от него как — Эдди?

— Бывает, что и так говорят, — отвечает он, краснея.

Она уже повернулась, чтобы уйти, пробормотав еще раз напоследок:

— Спасибо, милый, дай тебе бог! — но он останавливает ее:

— Вы же хотели что-то мне сказать. Так скажите!

— Хотела, да, хотела. Ну ладно. Я тебе шепну на ушко. Благодари бога за то, что тебя не зовут Нэдом.

Он пристально смотрит на нее и спрашивает:

— Почему?

— Потому что сейчас это нехорошее имя.

— Чем нехорошее?

— Опасное имя. Тому, кого так зовут, грозит опасность.

— Говорят, кому грозит опасность, те живут долго, — небрежно роняет он.

— Ну так Нэд, кто бы он ни был, наверно, будет жить вечно, такая страшная ему грозит опасность — вот сейчас, в самую эту минуту, пока я с тобой разговариваю, — отвечает женщина.

Она говорит это, нагнувшись к его уху, потрясая пальцем перед его глазами, потом, снова сгорбившись и пробормотав еще раз: „Спасибо, дай тебе бог!“ — уходит по направлению к „Двухпенсовым номерам для проезжающих“.

Невеселое окончание и так уж не слишком веселого дня!

Даже немножко жутко, особенно здесь, на этом глухом пустыре, где кругом видны только развалины, говорящие о прошлом и о смерти; Эдвин чувствует, что холодок пробегает у него по спине».

А Нэдом его зовет только Джаспер, будущий убийца, влюбленный в его невесту.

И второй эпизод, опять связанный со старухой Курилкой. Джаспер бредит в курильне, рассказывая о своем странном путешествии, которое он столько раз мысленно совершал в опиумном бреду. И всегда с ним был спутник, который и знать не знал, что совершает это путешествие (тут все понятно: спутник — Эдвин, знать не знающий, что он его будущая жертва).

«— Что? Я же тебе сказал. Когда это наконец совершилось на самом деле, все кончилось так быстро, что в первый раз показалось мне нереальным. Слушай!..

— Да, милый. Я слушаю.

— Время и место уже близко.

Он медленно поднимается и говорит шепотом, закатив глаза, словно вокруг него непроглядный мрак.

— Время, место и спутник, — подсказывает она, впадая в тот же тон и слегка придерживая его за руку.

— Как же иначе? Если время близко, значит, и он здесь. Т-с-с-с!.. Путешествие совершилось. Все кончено.

— Так быстро?

— А что же я тебе говорил? Слишком быстро. Но подожди еще немного. Это было только виденье. Я его просплю. Слишком скоро все это сделалось и слишком легко. Я вызову еще виденья, получше. Это было самое неудачное. Ни борьбы, ни сознанья опасности, ни мольбы о пощаде. И все-таки… Все-таки — вот этого я раньше никогда не видел!..

Он отшатывается, дрожа всем телом.

— Чего не видел, милый?

— Посмотри! Посмотри, какое оно жалкое, гадкое, незначительное!.. A-а! Вот это реально. Значит, это на самом деле. Все кончено».

Что это — «жалкое, гадкое, незначительное»? По некоторым версиям, это то, что осталось от трупа, после того как он сожжен негашеной известью. Но Диккенс ничего не называет впрямую — и это умолчание страшней всех возможных натуралистических деталей. Точно так же ничего мы не знаем о старухе — и лучше не знать до конца, потому что тогда исчезнет мистическая аура, окружающая ее.

Есть, впрочем, версия, что Эдвин Друд жив — потому что темный намек на его спасение из склепа содержится в разговоре с Розой, где он вдруг заговаривает о египтологе Бельцони, спасшемся из пирамиды (этот намек подметила Мария Чегодаева). И тогда как раз в романе появляется прелестная идея, которая особенно нравится лично мне: я-то с радостью признаю, что Эдвин Друд может быть Диком Дэчери, таинственным «пожилым джентльменом, живущим на собственные средства». И никто его не узнаёт — ни Джаспер, ни Роза, ни Грюджиус. Потому что — и эту идею Диккенс вполне мог почерпнуть из Евангелия, которое перечитывал постоянно, — Христа после воскресения тоже никто не узнавал. Есть в Евангелии эпизод, который я люблю больше всего в мировой литературе, — дорога в Эммаус. Это двадцать четвертая глава от Луки. Апостолы идут с неким спутником, но не узнают его, «потому что глаза их были удержаны». Они его узнали, когда он преломил хлеб, — жест узнали, а не лицо; и это нормальная вещь для воскресших. С ними такое случилось, что земной их вид изменился бесповоротно, но стоит вглядеться — и мы узнаем, поймем. «О, несмысленные и медлительные сердцем!» И в конце концов они все узнали бы его, как Пьер узнал Наташу в конце «Войны и мира» — сначала он вообще не понял, кто это с княжной Марьей сидит, такая милая. Потому что сам воскрес из мертвых, да и она тоже. Будем помнить, что «в мире новом друг друга они не узнали». Эдвин Друд в самом деле стал другим — ведь пока-то он в самом деле бледноват, — но, чтобы его узнать, должны преобразиться все: и Роза, и Джаспер, и даже Грюджиус.

Хотя у нас есть, казалось бы, слово самого Диккенса в разговоре с сыном: «Значит, Эдвин Друд убит?» — «Конечно, а ты как полагал?» Но Диккенс мог и сына морочить; он только королеве пообещал открыть тайну, если ей будет интересно (чтобы лучше продавалось, конечно; встреча с королевой была бы гениальным пиаром). Но ей не было интересно или она еще не читала первые выпуски.

3

Этот роман Диккенса в самом деле резко отличается от прочих — прежде всего стилистически; правы те, кто полагает, что роман-то не закатный, а рассветный (как и «Жертвоприношение» Тарковского было не столько эпилогом его кинематографа, сколько прологом совершенно нового периода). Там гораздо больше экспрессии, меньше слов, фразы короче, динамичней, все излагается в настоящем времени, а не в спокойном и эпическом прошедшем; читатель — все более зритель, не созерцатель, а участник действия. И некоторые куски этой прозы в самом деле совершенно волшебные, взять хотя бы абзац о двух официантах — недвижном и летучем, из одиннадцатой главы: «Летучий официант, который всю посуду принес на собственных плечах, накрыл на стол с необыкновенной быстротой и ловкостью, а недвижимый официант, который ничего не принес, корил его за то, что он все делает не так. Затем летучий официант тщательно протер принесенные стаканы, а недвижимый официант пересмотрел их на свет. После чего летучий официант полетел через улицу за супом и прилетел обратно, затем снова полетел за салатом и снова прилетел обратно, потом полетел за жарким и птицей и опять прилетел обратно, а в промежутках еще совершал дополнительные полеты за разными обеденными принадлежностями, так как время от времени обнаруживалось, что недвижимый официант забыл их взять. Но с какой бы быстротой он ни рассекал воздух, по возвращении он получал упреки от недвижимого официанта за то, что нанес тумана, или за то, что запыхался. По окончании обеда, к каковому времени летучий официант почти уже испустил дух, недвижимый официант, с важностью перекинув сложенную скатерть через руку и строго (чтобы не сказать — возмущенно) оглядев летучего официанта, расставлявшего на столе чистые стаканы, обратил к мистеру Грюджиусу прощальный взор, ясно говоривший: „Надеюсь, нам с вами понятно, что все вознаграждение принадлежит мне, а этому рабу не причитается ничего“, — и удалился, толкая перед собой летучего официанта».

Это, конечно, прямое описание советского сервиса — но в литературе это предтеча честертоновских, а то и кафкианских гротесков.

Или взять Тартара, этого светлейшего, лучезарнейшего диккенсовского персонажа, морского офицера, великого пловца, который уж точно спас бы тонущую мать Розы (неслучайное упоминание, как полагают многие)! Комната Тартара, его навесной сад, его цветущие бобы! Все это уже на грани сказки, фантастики, все это уже сон, конечно, — но какой счастливый, детский сон! Кто, кроме Диккенса (разве Андерсен), так умел сочетать смешное и страшное — и так уютно описывал всех этих инфантильных чудаков? Ведь мансарда Тартара похожа на комнату бабушки в «Снежной королеве», на убранный цветами уголок молодоженов в «Помнишь, не забудешь» Сологуба, на домик Карлсона, наконец! Нити влияний протягиваются от этой линии «Друда» так далеко, что и сегодня, кажется, далеко не исчерпаны возможности этого сказочного реализма: если все время смещать читательскую оптику, неуловимо и постепенно повышать экспрессию текста, в конце концов читатель поверит во все. Так делал и Генри Джеймс в «Повороте винта» — самой диккенсовской (и даже напоминающей о сестрах Бронте) из своих вещей; этот «поворот винта» стал ключевым понятием для прозы XX века — но Диккенс первый, у кого по-настоящему получилось. Ведь эквилибристика, совершенство литературной техники, стилистический диапазон в «Тайне Эдвина Друда» в самом деле таковы, что в позапрошлом веке сравнить не с чем: в прошлом такие штуки удавались только Булгакову да Стругацким. Диккенс пугающе достоверен — и абсолютно сказочен; символическое прорастает из реальности с абсолютной естественностью. Иное дело, что считывать эту символику почти никто не рвется: скажем, собор на болоте — символ прочности, красоты, моральной твердыни, подмываемый болотными водами, — ведь это стоит пушкинской системы символов в «Медном всаднике», где гранит постоянно угнетает болото — и раз в столетие бывает сметен бурей, причем расплачивается за это маленький человек! Гранит на болоте — мощное олицетворение империи, российской или британской (но не американской, где взаимодействие гранита и болота гораздо лучше организовано); и в этой атмосфере деградирующего, гаснущего величия особенно легко поверить во все диккенсовские сны, реже смешные и светлые, чаще мрачные и потусторонние. Нам ли не понять?

В работу всякого гения вмешивается Бог — главный художник, тот, о котором едва ли не лучший ученик Диккенса, Киплинг, сказал так уважительно и вместе интимно: «Когда на последней картине засохнет последний мазок, смиренно умолкнут легенды и критики лягут в песок, мы все отоспимся на славу — пора бы, в конце-то концов! — покуда не даст нам работу Творец настоящих творцов» (перевод Нонны Слепаковой).

В случае Диккенса он вмешался в эту работу наиболее радикально, дав ему идеальную смерть писателя — смерть на полуслове. Мне кажется иногда, что наш зрительский и читательский долг — прежде всего поблагодарить Господа за пейзажи, за красавиц, за погоду: таких эстетических достижений человек никогда не продемонстрирует, хотя стараться надо. «Тайна Эдвина Друда» — совместная работа Диккенса и Бога. И, как перед всяким Божьим творением, читатель чувствует здесь тот священный трепет, который посещает его лишь в особенно хорошую погоду, под особенно хорошую музыку. Не соперничество, а соавторство с Богом — вот к чему надо стремиться; но сначала уж, конечно, родись Диккенсом.

Михаил Гиголашвили. Сходка на Голгофе

Но весь народ стал кричать: смерть Ему!

а отпусти нам Варавву.

Евангелие от Луки, 23:18

Незадолго до Пасхи был дважды ограблен караван персиянина Гарага. Один раз воры напали на окраине Иерусалима, где купец сгружал ковры и посуду, а второй раз обобрали через несколько дней на Ассийской пустоши, когда Гараг, закупив всякой всячины для возмещения убытков, вышел за городские ворота, чтобы идти в Персию. Избитые купцы разбрелись по городу, пугая людей рассказами о побоях. Поползли дикие сплетни и мрачные слухи. Народ роптал и шевелился. Да и было от чего!..

Жизнь становилась все опаснее. Обворовывали дома, грабили лавки, отбирали выручку у торговцев, облагали податью лавочников, отнимали товары у купцов и барыши у менял. Грабили богатых, а их красивых жен и дочерей угоняли в горы, чтобы потом, натешившись, продать в рабство. Римляне не вмешивались в городские дела, солдаты только иногда, по просьбе Синедриона, прочесывали город, предпочитая играть в кости и щупать шлюх, живших возле казарм. А у местной стражи глаза были залиты вином, а глотки залеплены деньгами — делай что хочешь, только плати!

Стукачи тут же донесли в Синедрион, что двойной грабеж — дело рук известного по всей Иудее вора и разбойника Бар-Аввы и его шайки. Действовал он, как всегда, нагло, умело и смело: остановив караван, у первого и последнего верблюдов вспарывал брюхо и спокойно забирал товар, пока купцы и хлипкая охрана дрожали под ножами, а верблюды, связанные в цепочку, беспокойно урчали, отшатываясь от умиравших в кишках и крови сородичей. Хуже всего, что с караваном уходили важные бумаги для персидских властей, но тоже были выкрадены из торб и баулов.

И Аннан, глава Синедриона, отдал приказ взять разбойника:

— Терпеть больше нельзя! Бар-Авва стал опасен для нас! — хотя зять Каиафа уверял его, что глупо резать курицу, которая не только несет золотые яйца, но и наводит порядок в своем курятнике.

Приказ исполнили. Бар-Авва с разноязыкой дюжиной воров был окружен и взят под охрану в его родном селе Сехания, где он обычно прятался после бесчинств и грабежей, привезен в закрытой телеге во Дворец первосвященников и посажен в подвал до суда.

*

В подземелье, в слоистой тьме, светила лампадная плошка. Она стояла на выступе бугристой стены и почти не давала света. Глухая дверь. Где-то наверху во дворце ходили и бегали, но звуки, пронизывая земную толщь, в подвале превращались в слабые рокоты, стуки и звяки.

Подстилка была только для Бар-Аввы. Для двух других — земляной пол. Тщедушный и глуповатый карманник, Гестас-критянин, дремал в углу. Негр по кличке Нигер мучался от болей — при аресте был ранен в живот, наскоро перевязан, но рана гноилась, и он умирал.

Бар-Авва — большой вор, умудренный жизнью, — одышливо ругался сквозь кашель. Он двадцать лет разбойничал вокруг Генисаретского озера, никогда ни о чем не забывал, всегда всё делал как надо. А вот на этот раз, обезумев от добычи, забыл выставить вокруг шабаша охрану. За то и поплатился. Он громко вздыхал, бил себя по бритому черепу, по лбу, по ушам:

— Ах я дурень! Очумел от золота, как мальчишка! Сатанаил попутал! Хоть бы ты, Нигер, вспомнил! Или ты, Гестас, подсказал!..

Нигер стонал. Из розового зева рта толчками выходила пена. Бок раздуло. Из-под бурой повязки полз гной. Он в забытьи тер живот, мычал и скалился. Гестас отбрехивался в полудреме:

— Да ты, кроме Сатанаила, разве кого-нибудь слушаешь! Даешь слово сказать? «Я — ваш учитель!» Вот что от тебя слышно! Ведь так, Нигер?

— Я даю слово тем, кто дельное говорит, а не всякой мелкоте вроде тебя! — осадил его Бар-Авва, покосившись на Нигера и зная, что бывает в тюрьме, если у двоих появляется возможность взвалить вину на третьего. — Заткнись, змееныш! — для верности шикнул он, и Гестас притих.

Этот карманник был мелкая сошка, способная только красть у стариков и буянить во хмелю. Но вот Нигер с золотыми серьгами, бывший служка палача в Вавилоне, где он в пьяной драке искалечил главного жреца и сбежал в Иудею… Он был опасен, ибо убивать людей считал своим главным занятием и умел делать это по-разному: иногда сдирал кожу живьем, иногда разрубал на четыре части, иногда кастетом пробивал череп и пил кровь из пробоины, пока жертва билась в агонии.

Но сейчас он лежал навзничь, залитый пеной, слюной и мочой. У Бар-Аввы отлегло от сердца. «Быстрее бы ты сдох!» — подумал он, пожалев, что нет под рукой камня, чтобы добить негра.

Побродил по подвалу, приник к стене. Начал потихоньку постукивать по ней. Постучал наверху… внизу… потом крест-накрест… Ни звука. Нигде никого. Где же остальные?.. Сбежал кто-нибудь или все здесь, в подвалах?.. Может, других отпустили, а их троих держат?.. Или рассадили всех по разным тюрьмам?.. Но зачем?..

Отяжелевший, хмурый, распахнув халат и обнажив грудь в тронутых сединой волосах, он уставился в одну точку, угрюмо обдумывая, как выбраться на волю. Где-то должна быть лазейка, пока ты не под могильным камнем!

Раньше все было известно: золото и камни — алмазы, сапфиры, изумруды, аметисты — чего еще?.. Совсем недавно он, как положено, откупился шкатулкой камней убитого патриция, о чем знали, но взяли. А сейчас происходит что-то странное. Ему не дают написать записки, увидеться с братом, поговорить с Каиафой или с кем-нибудь из его лизоблюдов. Почему?.. Или золото потеряло цену?.. Или люди лишились разума?.. Или наложницам Каиафы больше не нужны бирюльки и цепки?.. Или подох старый Аннан, а Каиафу скинули — кому нужен зять трупа?.. И почему стукачи не предупредили его, как обычно, о готовящемся аресте?.. Или их кто-то перекупил?.. Даром, что ли, он щедро приплачивал мелкой синедрионской сошке, за что имел глаза и уши в самом логове, всегда все знал, что там творится. А вот на этот раз никто из шавок не сообщил о предстоящей облаве. Ну, с ними он разберется, когда выйдет… Но как и когда?..

*

Плохо, что он посажен в подвал. Если бы хотели попугать, как бывало при вымогании поборов, то держали бы наверху, в особой комнате, где обычно поджидал его для переговоров кто-нибудь из людей Каиафы. Сам Бар-Авва ни к золоту, ни к камням никогда не прикасался, а всегда только на словах сообщал, где и сколько чего спрятано, зарыто, закрыто. Те шли и брали. Зачем рисковать из-за какой-то дряни?.. Кто знает, что может взбрести в голову Синедриону? Вдруг схватят за руку, завопят: «Этот камень — с убитого! Та цепь — с покойника! Эти серьги — с детского трупа!» — и отправят на суд, а вместо него, Бар-Аввы, обложат данью другого, нового вора, вон их сколько… Вот и всё…

Единственное, на что мог он надеяться, — на свой вес и авторитет. Конечно, воров в Иудее множество, но он пока один из главных. За наглость, смелость и ум возведен в звание и не имеет права бросить своего воровского ремесла. Зная об этом, Синедрион считал более разумным и выгодным брать с него выкупы и пополнять ими казну и карманы, чем сажать или казнить. Все равно людей не изменить, вместо Бар-Аввы на воровском престоле будет сидеть другой разбойник и убийца — какая разница?.. Бар-Авва хоть всем известен и уважаем, в силах навести порядок в своем мире. А что начнется после его казни — неизвестно.

Об этом поведал ему в припадке откровенности сам Каиафа, однажды повстречавшись на заре в узкой улочке возле Силоама, где Бар-Авва ночевал у одной из своих жен; вор еще поразился тогда: что надо такому человеку в бедном квартале в эдакую рань?.. Каиафа был один, под капюшоном, куда-то спешил, но, наткнувшись на Бар-Авву, не увильнул, а наоборот, с высоты своего худого роста настырно уставился вору в переносицу, веско сказав: «Пока ты хозяин дна, мы с тобой и ты с нами. Но, если что-нибудь случится с тобой, тебя для нас нет и нас для тебя тоже нет». И добавил странные слова, которые вор хорошо запомнил: «Если хочешь осушить болото, не следует слушать жалоб лягушек и жаб».

Да, так думал Синедрион раньше, так было. А что теперь?.. Почему он тут, в вонючем склепе, а не на воле?.. Пять жен ждут его, а он гниет под землей с полутрупами. Значит, что-то случилось? Но где?.. С кем?.. С Каиафой?.. С его проклятым тестем Аннаном?..

Вор был в замешательстве. Было непонятно, откуда и чего ждать. А мысли о близкой Пасхе приводили его в полный ужас: кто ж не знает, что на Пасху казнят таких, как он?.. Неужели его предали?.. И воры, и брат, и друзья?.. Сделали козлом отпущения?.. Взвалили на него все дела?.. Свели счеты?.. Решили сместить?.. Казнить?.. Его?..

Он швырял в стену мисками и бил ногами визжащего Гестаса, упрекая его в чем-то, что было неясно ему самому, с бессильной тоской слушая заунывную агонию Нигера и все глубже погружаясь в могильный страх смерти.

*

Поздно ночью Бар-Авву вызвали из подвала, одели в ручные и ножные кандалы, вывели тайным ходом из дворца и повезли куда-то в наглухо закрытой холстом телеге. Он слышал топот коней и ненавистную римскую речь, которую понимал с тех пор, как просидел несколько лет в тюрьме с римскими солдатами, осужденными за кражу провианта.

В телеге пахло грязью и гнилью. Холстина наглухо приторочена к бортам, никаких щелей. Блики ходят по грубой ткани.

По доскам пола переползают влажные пятна, прыгают куриные кости. Может, это жрал свою последнюю курицу какой-нибудь смертник, которого везли на казнь?.. Вор старался не дотрагиваться до костей, хотя усидеть на корточках было нелегко — телега подскакивала на колдобинах, и надо было хвататься руками за скользкие борта и липкий пол.

Вот телега встала. Его выволокли наружу, накинули на голову мешок и повели, подгоняя:

— Быстрее, быстрее!

Он ругался:

— Воздуха дайте!

Но его тянули волоком дальше, приказывая молчать и пиная в бока и ребра. Повороты. Сквозняки. Ругань. Запах горелого лампадного масла. Звон металла. Упало что-то. Хохот, эхо, скрежет, брань солдат… Сколько их за спиной — он не знал: три, четыре?.. Вот остановили, растянули цепи, замерли. Потом сняли мешок.

Он стоял в темном подвале претории. Под потолком — узкие оконца в решетках. Связка факелов дымила в углу. За походным столом молодой солдат в легких латах что-то писал. Стол был завален свитками. Среди белых свитков — темные пятна чернильницы и кувшина.

С другой стороны стола в кресле нахохлился пожилой человек. Богато одет. Сиреневая тога в золотых вытачках. Строгое лицо. Короткие волосы с сединой. Руки в перстнях и шрамах, обнажены до локтей. На ногах — сандалии с камнями, а ногти крашены хной.

Да это же римский начальник Пилат, который когда-то вербовал Бар-Авву в Германский легион!.. Тогда молодому вору была предложена служба в карательном отряде. А в прошлом году, как раз на Пасху, он видел этого римлянина на Лобном месте: пока Аннан распинался в преданности Риму, Пилат сидел в тени и ел пузатые персики, а потом задремал.

Пилат, мельком взглянув на вора, размеренно произнес:

— Манаим из Кефар-Сехании, вор по кличке Бар-Авва? Галилеянин? Сын берберийки Марьям и неизвестного отца?

Вор поморщился (как всегда при словах о «неизвестном отце», делавших его мать шлюхой):

— Это я, начальник. Звание ношу. Меня вся Иудея знает. И ты меня знаешь! — добавил он в надежде, что, может, Каиафа замолвил за него словечко и надо подсказать, что это именно он, а не кто другой.

Но Пилат брезгливо отрезал:

— Тебя я не знаю. И знать не хочу…

— Да нет, знаешь… Ты меня в Германский легион вербовал… — настырно напомнил Бар-Авва.

— Да?.. — вгляделся Пилат внимательнее в лицо вора. Он иногда заходил в преторию, когда там шел набор карателей. — И ты, как видно, отказался?

— Как я мог согласиться? Я вор, свободный человек! Меня и в морскую охрану хотели главным взять, такой я нужный, — солгал Бар-Авва, где-то слышав, что римляне охотно нанимают иудеев, как самых свирепых, охранять свои морские границы.

— А почему ты отказался в этот раз?

— Плавать не умею… Воды боюсь с детства, как бешеная собака… Вот как близко подхожу к воде — сразу дрожь пробирает… Болезнь такая есть… Я вообще болен, больше дома сижу…

*

Пилат, заглянув в поданный писарем свиток, сухо прервал его:

— К делу. Кто ограбил в прошлом месяце богача Ликия, самому отрубил руки, а жену отдал ворам на утеху?

— Откуда я знаю? Если бы и знал, то не помнил бы. У меня с этим плохо, — Бар-Авва хотел показать пальцем на свою голову, но солдат не ослабил цепь, не дал поднять руки.

— Пишут, что нападение на римский обоз с оружием — тоже твоих рук дело.

— Мало ли чего они пишут… Я не припомню ничего такого… Я вообще давно уже делами не занимаюсь, отдыхаю…

— А грабеж лавки ювелира Зеведеева в Старом городе? Твои хамы обесчестили всех пятерых дочерей, а самому рот забили фальшивым жемчугом так, что он задохнулся. А? Тоже не помнишь? — Пилат свернул список и похлопал им по колену.

— Ничего не знаю. Первый раз слышу.

— А двойное ограбление купца-персиянина Гарага в этом месяце?

— Ты говоришь, не я! — огрызнулся вор.

— Где, кстати, те бумаги, которые шли в Персию, а попали к тебе? Они тебе не нужны, отдай, — недобро уставился на него Пилат.

— Читать-писать не умею. Бумагами не ведаю.

Пилат, развернув свиток, упомянул еще несколько дел. Писарь спешил, шуршал пером. Солдаты переминались. Факелы дымили. А Бар-Авва как заведенный отвечал:

— Не может быть… Никогда… Нет… Не упомню… Не знаю… Не был… Не знаю… — на самом деле поражаясь, сколько чего известно Пилату (выходило, что Синедрион не только топит его подчистую, но и хочет скинуть на него все нераскрытое, валит на него и его, и не его грабежи и убийства!).

Пилат усмехнулся:

— Да уж, трудно всё упомнить, если за душой ничего, кроме мерзости, нет… Но придется, — он свернул свиток, щелкнул застежкой, кинул его на стол. — Пошел бы к нам наемником — может, и остался бы жить… Тебе предлагали, но ты не захотел. Я сам служил в Германском легионе… Вот! — Пилат мизинцем, исподволь, указал на шрамы правой руки.

— Как же! Всем известно, что ты был там большим начальником, — нагло-угодливо начал плести Бар-Авва, но Пилат повысил голос:

— Но в легионе надо воевать. А зачем с германцами биться, если можно женщин насиловать и ювелиров душить?.. Там ты, может быть, стал бы героем. А сейчас ты никто. Существо, которое все ненавидят. И скоро превратишься в падаль. Все, конец. Подожди до Пасхи! Ты-то уж точно по закону будешь казнен! — добавил прокуратор, поворачивая зачем-то перстень на пальце.

Бар-Авва, что-то учуяв в этих словах, уцепился за соломинку:

— А кто не по закону?

— Тебе не понять… Твоя жизнь в крови и нечистотах протекает… Не тебе судить людей. Они должны судить тебя… И засудят!

При этих словах один факел вдруг зачадил, надломился и горящим набалдашником рухнул на пол возле стола, рассыпая искры и огонь. Писарь вскрикнул, отпрянул, свитки и перья полетели на пол. Пилат вдруг вскочил, живо схватил кувшин и швырнул его на пылающую головку, отчего произошел звон, а угли, дымясь и шипя, стали расползаться по каменному полу. Все произошло так быстро, что солдаты не успели даже дернуться. Пилат поставил кувшин на пол, сел в кресло, отряхнулся:

— Принести новые факелы! А эти убрать, дышать нечем!.. — и насмешливо посмотрел в сторону писаря, собиравшего с пола свитки: — Могли бы сгореть, между прочим… А за это — галеры!

Писарь, не разгибаясь, глухо спросил:

— Здесь темно… Зажечь свечу, пока принесут факелы?

— Не надо. Есть охрана. Страх есть грех. Тебе, солдату, не стоит об этом забывать… — Писарь промолчал, наводя порядок на столе.

Один из солдат бросил цепь и начал мешком, в котором Бар-Авву вели сюда, собирать угли и осколки. Затушил второй, чадящий факел, вытащил черенки из треножника и понес все это наружу…

*

…Тьма и тишина. Откуда-то слышен солдатский бубнеж, скрежет железа, лай собаки. Писарь застыл черным пятном, слился со своей тенью. Пилат вздыхал, ворошил что-то на столе. А Бар-Авва ничего не мог понять. Что творится?.. Может, его хотят просто зарезать в темноте?.. Или предлагают бежать?..

Он украдкой попытался оглядеться, но солдат палкой повернул его голову обратно. И цепи натянуты.

— А те… записки?.. Ну, ты знаешь… Не пострадали? — вдруг обеспокоенно спросил Пилат из темноты.

— Нет, здесь где-то, на столе, — откликнулся писарь виновато. — Только не видно без света.

— Нужен свет для них? — с непонятной издевкой произнес прокуратор. — Не помнишь наизусть?.. А ну, тише! — прикрикнул он, хотя в претории и так было тихо. — Говори по памяти!

— Не убивать. Не красть. Не обижать. Не лгать. Не прелюбодействовать. Не обжорствовать. Почитать отца и мать. Деньги раздать нищим. Не отвечать злом на зло. Прощать. Любить… — не очень уверенно стал перечислять писарь и замолк.

Звезды за решетками вдруг стали такими большими, словно кто-то поднес их вплотную к окнам казармы.

— Может так жить человек? — спросил Пилат из темноты.

Было непонятно, кого он спрашивает. Писарь смущенно пробормотал:

— Не знаю…

А Бар-Авва обрадовался, поняв, что римлянин шутит. Посчитал это хорошим знаком и решил тоже не молчать:

— Побольше бы таких, и у нас, воров, была бы веселая жизнь! Сиди, жди, а тебе все само в руки валится! И воровать бы не пришлось — зачем? Хорошая жизнь, даже очень! — добавил он туда, где виднелась тень начальника.

— Вот-вот, и воровства бы не было, и грабежей, и убийств… И все жили бы тихо-мирно, по совести… — согласилась тень и спросила дальше: — А ты бы мог так жить?

— Я? Так? Не обижать, девок не тискать, прощать?.. Нет, не мог бы. Да и нельзя мне уже после всего… всякого… что было… — осклабился Бар-Авва.

— А вот… говорят, что всем можно… начать так жить… Даже самым отъявленным, закоренелым и отпетым… Как ты, например…

— Или ты, — нагло ответил вор и запанибратски добавил: — Ты ведь в своем Германском легионе тоже не маслобойней ведал… Все такие…

— Но всем можно начать, — повторил веско Пилат.

В этот миг солдат внес в казарму факелы. От свежего света все сощурились. Прокуратор спросил:

— Привезли?

— Да. Скоро будет.

Он оживился:

— Факелы сюда… Поближе… А этого убрать с глаз долой… Ты обречен… — холодно предупредил он Бар-Авву, но вдруг, что-то вспомнив, спросил: — Ты ведь галилеянин?

— Да, начальник. Вся моя родня оттуда. А что? — поднял вор голову. — Меня там все знают. И я всех знаю!

— Правда ли, что на вашем языке слово «Галиль» означает «земля варваров»?

— Конечно, а как же! Давили нас всегда, гоняли! — подхватил вор, безнадежно думая, нет ли у римлянина каких-нибудь тайных дел в Галилее, где могла бы понадобиться его помощь. — За собак почитали! Если галиль — то ты никто, не человек уже… Запрещено у нас покупать, ночевать, обедать, даже здороваться с нами! Каково такое терпеть? Вот и стал вором, чтобы гордость не потерять, — спешил Бар-Авва, надеясь разжалобить римлянина этой чистой правдой и видя хороший знак в том, что правитель так заинтересован им и его жизнью, что даже спрашивает и слушает. — Наречие наше другое. Нас мало кто понимает. И разные люди у нас живут. Много непокорных…

— Непокорных чему? — Пилат то ли недоверчиво, то ли глумливо уставился на него в упор.

— Нашему закону и начальникам, кому еще? Спроси у саддукеев, они скажут… Саддукеи всегда так: сперва мучают, теснят, ломят, а потом еще на тебя и валят всё что ни попадя! Почему на меня всякую дрянь наговаривают? Где такой закон, чтобы без закона судить? — расшумелся Бар-Авва.

— С тобой обойдутся по закону.

И Пилат, отвернувшись от вора, тихим шепотом сказал что-то писарю. Бар-Авва, поняв, что все кончено, крикливо и грязно выругался. И пошел из претории широким шагом, словно был свободен от цепей, за концы которых дергали солдаты:

— Куда, зверь? Медленнее!

*

В подвале ничего не изменилось, только вонь стала сильнее, а свет — слабее. В сизой мгле Гестас бродил из угла в угол, сгорбившись, как пеликан. Нигер лежал плашмя, в поту и блевотине.

— Почему не убрал? — Бар-Авва сурово пнул щипача. — Этот умирает, но ты живой еще?

— Воды нет, как убрать? Да тут уже все… Его самого убирать надо… Ну, что? — спросил Гестас без особой надежды.

— Ничего… Убрать все равно надо. Стучи в дверь!

На стук никто не явился. Воды оставалось на одного. Бар-Авва забрал воду себе. Гестас, послонявшись, завалился на солому. Вор, покачав головой: «И перед казнью будет дрыхнуть!» — уселся на корточки возле двери, из-под которой пробивалась острая струйка воздуха. Затих. Смотрел на Нигера, думая неизвестно о чем и о ком: «Вот и жизни конец, собака ты шелудивая…»

Так шла ночь к утру.

Гестас по-лисьи, в клубке, похрапывал на земле. Нигер царапал в забытьи ноги, шею, живот. А Бар-Авва мрачно обдумывал свое несчастье. Убеждаясь, что выхода нет, он то впадал в молчаливую ярость из-за того, что все забыли о нем, то успокаивал себя тем, что нужно время, чтобы подкупить стражу, уломать ее на побег… А бежать из этих подвалов трудно!.. Двор полон охраны, квартал вокруг дворца оцеплен. И где брат Молчун? Взят или на воле?.. Вор дремал, сидя на корточках, потом перебрался на подстилку.

Под утро дверь приоткрылась.

— Бар-Авва! — пробежал сквозняком шепот.

— Я! — быстро и ясно отозвался тот, как будто вовсе не спал; по-звериному подскочил к двери: — Кто? Что? — и недоверчиво высунулся, а потом вышел в коридор, к двум фигурам в плащах.

— Пошли. Быстрей!

Фигуры двинулись скорым шагом. Вор заспешил, одновременно и боясь смерти сзади, и надеясь на неизвестное чудо впереди. Он шел как во сне: мимо влажных стен, глухих дверей с задвижками и засовами, мимо молчащих солдат в нишах. Сзади шаркали шаги замыкающего. Вот поднялись из подвала. Распахнута дверь в угловую комнату, жестом приказано входить.

*

У мраморного столика, при семи светильниках, сидел Каиафа. Худое, верблюжье лицо. Впалые щеки. Мелко сидящие глаза с черепашьими веками. Тиара с лентами слов. Черная накидка поверх белого балахона. Руки скрещены под накидкой. На столике — два куска пергамента и калам.

Первосвященник, не шевелясь, подбородком молча-презрительно указал вору на скамью у столика:

— Сядь. Ты знаешь, что ты всеми ненавидим. Когда ты входишь в дом, все хотят выйти из него. Когда ты выходишь, все вздыхают с облегчением. Никто не хочет дышать с тобой одним воздухом. Ты — скорпион, которого не убивают только потому, что боятся яда…

Бар-Авва, слушая вполуха, вдруг успокоился, поняв, что вывели его из подвала не для того, чтобы про пауков рассказать.

Его подмывало спросить, что делал этот начальник саддукеев ранним утром возле Силоама при их последней встрече — небось от своих мальчиков из гарема шел! Но вместо этого вор состроил покорное лицо и сложил на коленях большие кисти в единый громадный кулак.

Каиафа уставился ему в лоб:

— Ты губитель тел. Но ты нужен нам сейчас больше, чем тот, другой… Надо на Пасху спасти тебя, но есть препятствие и препона — римлянин. И его супруга, Клавдия Прокула, всюду свой нос сующая… — Каиафа неодобрительно пожевал губами. — Она вставляет в колеса не палки, а бревна… Но я знаю, как обойти эти завалы…

— Как? Я все сделаю! Все отдам, только спаси! — зашептал вор. — Ты знаешь, у меня есть много, очень много…

— Нет, не так… Римлянину этого не надо, он от нас денег не берет, он богат. Нам надлежит сделать по-другому, — Каиафа выпростал руки из-под накидки. — У тебя есть имя и власть. Недаром кличка тебе — «божий сын». Сделай так, чтобы в день суда на Гаввафе был только твой черный мир — и все будут спасены, — и веско повторил: — Все! И ты, и я, и все остальные…

— Черный мир? — не понял Бар-Авва.

Первосвященник поморщился:

— Снаряди воров по Иерусалиму: пусть они подкупают, запугивают, не пускают простой народ на Лобное место, а туда в день суда приведи своих… твоих… ваших… — он провел узкой ладонью перед грудью вора, будто хотел разрезать ее. — Пусть в эту проклятую пятницу на Гаввафе будет только воровской мир…

— Зачем? — не понял Бар-Авва, подумав: «Всех разом арестовать хотят?»

Каиафа пошевелил тонкими длинными пальцами (на одном блестел опал в серебре), терпеливо стал объяснять:

— По нашему Закону, одного из приговоренных народ должен отпустить… У народа спросят: «Кого отпустить?» — а твои воры и разбойники пусть кричат: «Бар-Авву пусти!» — и всё, дело сделано, обязаны отпустить…

Тут до вора дошло:

— Меня? Отпустить? Воры попросят?

Каиафа удовлетворенно кивнул:

— Да, тебя. Тогда и жабы будут довольны, и болото осушено… Мы тебя спасем, а ты — нас… — добавил он что-то непонятное, но вор не стал вникать, сейчас не до этого. — Бери калам, пиши брату, что надо делать.

— Он не умеет читать, лучше я скажу ему сам, на словах! Где он? — соврал вор, но Каиафа отмахнулся:

— Ничего, ему прочтут… Пиши, что ему надо делать. Сам, своей рукой пиши… Письмо он получит скоро, утром. А дальше — ваша забота. Мои помощники тоже помогут…

Бар-Авва схватил пергамент и нацарапал:

«Брату Молчуну здравствовать пойди на Кедрон вырой золото запугай подкупи работяг чтоб на Пасху не шли на Гаввафу туда пригласи найди приведи наших всех сделай сходку когда судья спросит кого пустить пусть кричат меня твой брат Бар-Авва».

Каиафа брезгливо взял письмо, прочел, разомкнул скважину рта:

— Теперь надейся и жди. Я знаю, ты в Бога не веришь. Так молись своему Сатанаилу, чтобы все было сделано вовремя и правильно.

И, спрятав письмо под накидку, важно вышел из комнаты — длинный, худой, уверенный в себе даже со спины, прямой и гордый. Вместо него в проеме возникли фигуры провожатых. Вор поднялся. Ему жестами приказали выходить, подтолкнули к лестнице.

*

Коридор миновали быстро. Солдаты в нише ели утреннюю похлебку. Бар-Авва стал жадно-яростно внюхиваться в запахи еды, хотя до этого думать о ней не мог. Радость будоражила, подгоняла: он даже наткнулся на переднюю фигуру. Та обернулась и показала из-под полы нож. Узнав по кантам плащей синедрионских тайных слуг, вор отпрянул от тесака. Зачем шелушиться? Он скоро будет есть жареную баранину и жарить козочек и телочек, а они, шныри, сдохнут тут, под землей: какая разница, с какой стороны решеток в подвалах гнить?.. Им — тюрьма, ему — воля.

Он был уже возле своей двери, как фигура обернулась, с шорохом вытаскивая что-то из-под плаща. Он опять отпрянул, ожидая тесака или кастета, но это оказалась круглая желтая дыня, которую сунули ему в руки, прежде чем втолкнуть в подвал.

Вор понюхал дыню, хотел разломить, но она легко распалась на две равные половины. Вместо семян в ложбинке, в тряпке, что-то завернуто. Он развернул тряпицу. Шар опиума с детский кулачок. Вор так обрадовался зелью, что, уронив дыню, кинулся к шайке с водой. Воды было на дне.

Гестас, приподнявшись на локте, частил спросонья:

— Что? Куда? Зачем?

— Ничего, стража дыню дала… Бери, жри…

И Бар-Авва ногой подкинул ему с пола упавшие куски. Плевком затушив фитиль, в темноте отломал от опиума кусок в полпальца, запил остатками воды, повалился на подстилку и обругал себя за тупоумие: «Надо было Каиафе родиться, чтобы мне спастись?! Как сам не додумался на Пасху сходку воров созвать?»

Вот и найден путь. Теперь надо ждать. Он верил в свою звезду. Хотелось жить: есть, пить, тискать баб. Догонять тех, кто убегает, расправляться с врагами, смотреть на их слезы. Хватать и рвать! Брать, где можно и нельзя. Выжидать, пока другие соберут золото, деньги, камни, а потом разом украсть, отнять… Да как же иначе?.. Он — хозяин черного мира! Торгаши, менялы, барыги, богачи, лжецы, щипачи, грабители с большой дороги — все в его власти! Его слово — закон! Бар-Авва — бог для своей шестерни!

«Царь воровской!» — мечтал он, ощущая в теле ростки опиума — первые легкие теплые пугливые всходы. Но их скоро будет больше, они станут всё жарче, сладостней и настырней, пока не затопят и не унесут через замочную скважину во двор, мимо охраны, на волю, туда, где можно месить ступнями облака и млеть в истоме, ввинчиваясь в пустоту, как дельфин — в родные воды…

Он чесал зудевшее тело, думал: раз заставили писать Молчуну — значит, брат на воле. Или скоро будет там и справится с делом. И все будет как надо. И все снова станут целовать Бар-Авве руки и лизать пятки… Хотелось жить. Умирать не хотелось.

Ворочался, не мог успокоиться. Садился смотреть в сторону чавкающего карманника. Принимался подсчитывать, сколько народу может вместить Гаввафа, сколько артелей и лавок надо обойти, чтобы заставить работяг сидеть по норам и носа не показывать из дома на Пасху. Мысленно пересчитывал тех воров, кто из уважения к нему соберется на сходку, а кого из мелкой сошки надо простой силой и угрозами согнать, собрать и привести, чтобы крикнули что надо. «Сделать непросто, но очень даже можно…»

Вспоминая тех, кто мог увильнуть или подгадить, он вслушивался в стоны Нигера, думая, что вот этот павиан отрезал головы из-за бус, отрывал уши с серьгами, отбивал для потехи яйца или разрубал топором лбы, выедая глазные яблоки, чтобы быть зорким, а теперь что с ним?

«Где твоя зоркость, негр? Тьму видишь ты. А я буду жить и радоваться!» — усмехался вор, с издевкой вспоминая тягучие, как верблюжья слюна, слова Каиафы о том, что он, Бар-Авва, не верит в бога. А где этот бог?.. Если бы бог был, то разве было бы на земле место таким, как он, Бар-Авва, как Нигер? Да и другим всем, кто мучит и грабит?.. Нет, таким бы не было места, а бог бы был… А раз они есть, то и бога нет… «А сами вы во что верите, мешки золота и слуги алчного семени?..» — забываясь в опиумном полусне, с презрением думал вор о Каиафе, медленно расчесывая свое волосатое тело, уже плывущее в потоке неги.

*

Первым делом Молчун с племянником Криспом распределили людей, кому где ходить по Иерусалиму и подкупать народ, а сами двинулись по Глиняной улице. Узкие переулки были забиты детьми, ослами, повозками. Стояла жара. Возле лавок было пусто. Торговки внесли фрукты внутрь, а овощи позакрывали парусиной от дикого солнца. Под прилавками разморенно дремали кошки.

Крисп остановился около дома из красного кирпича:

— Здесь староста гончаров живет. Матфат.

Воры, ругаясь и спотыкаясь, пробрались между гончарными кругами, мимо готовых плошек и мисок, мимо горок глины и песка. Приникли к узкому окну.

— За вечерей сидят! Надо подождать. Сейчас лучше не заходить, злятся… — ворчливо сказал Крисп.

Молчун поморщился:

— Больше делать нечего! — и без стука распахнул дверь: — Всем радоваться!

— И вам радоваться! — поперхнулся староста Матфат при виде непрошеных гостей.

Старик-отец нахмурил брови, величественно встал из-за стола и вместе с невесткой и внуками вышел.

Крисп сел напротив гончара:

— Нас ты знаешь?

— Знаю, как не знать… Вас все знают. Угощайтесь! — Матфат суетливо передвинул тарелки на столе.

Крисп говорил, Молчун не спеша брал кусочки мацы и крошил их в широких пальцах, поднимая злые выкаченные глаза на гончара, отчего тот ежился и терял от страха суть говоримого. А Молчун, раскрошив мацу, скидывал остатки на пол и тут же брался за другой кусочек мякиша.

Так продолжалось несколько минут. Крисп говорил, гончар не понимал (или не хотел понимать), чего от него хотят: на Пасху, в пятницу, не ходить на Гаввафу, сидеть дома. Почему?.. Кому он помешает там с детьми и женой?.. Ведь праздник!

Молчун, стряхнув на пол хлебные шарики, развязал мешок, вплотную уставился Матфату в глаза своим омертвелым взглядом:

— Чтоб я не видел тебя там на Пасху! Ни тебя, ни жену твою, ни твоих детей, ни твоего отца! — он отсчитал деньги. — Вот тебе тридцать динариев. И чтоб мы никого из твоей артели на Гаввафе тоже не видели! А увидим — плохо будет!

— Э… — замялся Матфат, в замешательстве глядя то на деньги, то на воров и прикидывая: «От разбойников не избавиться… лучше взять… Но как удержать артельщиков по домам на праздник? Что им сказать? Как объяснить?» — А… кого в пятницу судить будут? — осмелился он спросить, все еще надеясь увильнуть от неприятного задания.

— Не твое дело, — хмуро отозвался Молчун. — Кого-то… И еще кого-то… Пустомелю одного… какого-то…

Гончар что-то слышал:

— Не Иешуа зовут? Деревенщина из Назарета? Народ подбивает против властей? Говорят, даже колдун! Порчи наводит и заговоры снимает. С ним целая шайка привороженных ходит. Одно слово — галиль! Что хорошего от них ожидать можно? — сказал и осекся гончар, словно облитый кипятком: вдруг вспомнил, что и Бар-Авва с Молчуном оттуда же родом, тоже галили!

— Главное, чтоб ты на Пасху дома сидел, — оборвал его Крисп. — Ты и вся твоя родня. Не то плохо будет тебе и всем остальным, по очереди! Приказ Бар-Аввы!

— Так ты понял? — грозно переспросил Молчун, надвигаясь на гончара.

— Да, да, как не понять. Конечно, все понятно, как же иначе!.. — залепетал Матфат, пряча деньги. — Все будем дома, никуда не пойдем… Больны будем… И в артели скажу… Всё, как велено, сделаю… А Бар-Авве от всего народа — радоваться!

Воры, не слушая больше рассыпчатой болтовни, хлопнули дверью и пошли на другую улицу, где обитал староста пильщиков. А по дороге решили подолгу не церемониться — времени в обрез. Поэтому просто вывели старосту на улицу и, дав ему пару увесистых зуботычин, приказали:

— В пятницу на Пасху твоим дуборезам сидеть по домам! Не то склады могут вспыхнуть! Дрова горят быстро, сам знаешь!

— Знаю, как не знать, — в страхе заныл тот, на всё соглашаясь, лишь бы избежать новых оплеух и избавиться от опасных посетителей.

Они оставили его в покое, а деньги, ему предназначавшиеся, отложили в особый мешок — на прокорм ворам, попавшим в рабство.

*

Шесть дней и ночей ходили по Иерусалиму люди Бар-Аввы, скупали и запугивали народ, запрещая под страхом смерти появляться в пятницу на Лобном месте. Делать это было совсем не трудно: воров знали в лицо, боялись, не хотели неприятностей, а многие бедняки даже охотно соглашались за разные мелкие деньги остаться дома. Да и что мог сделать простой люд против разбойничьих шаек, вдруг наводнивших кварталы и пригороды Иерусалима?

Стычек не было, если не считать перепалку с точильщиками ножей — те, как всегда, были хорошо вооружены и настроены воинственно, но и тут деньги решили дело миром.

Зато долго бились воры с неким Левием Алфеевым, вожаком нищих. Он упрямо хотел вести своих калек на Лобное место, будучи уверен, что их там избавят от хворей. Он даже отказался от пяти дидрахм серебром. Его поддерживали другие слепцы и попрошайки. С нищими сладить было непросто: побоев эти битые-ломаные не боялись, терять им было нечего, отнять у них ничего нельзя, сама смерть их не пугала, а многих даже радовала. А вот надежда на исцеление была велика. Ведь сам Левий был так вылечен этим Иешуа: обезноженный, под его взглядом встал и ушел служить нищим. Тумаки Молчуна и уговоры Криспа только раззадорили Левия. Тогда воры пообещали затоптать и забить его калек, если те вздумают приползти, куда не велено.

Деверь Аарон спешно рассылал письма по Иудее и окрестностям, приглашая воров на большую пасхальную сходку по зову Бар-Аввы. Ему была также поручена охрана входов на Лобное место. В день суда надо гнать случайных зевак, убогих, мытарей, попрошаек, а пускать только своих, проверенных. Конечно, всюду будет много римской солдатни, но солдаты в иудейской речи не смыслят, им на все наплевать, лишь бы обошлось без давки и драк среди черни. А этого уж точно не произойдет там, где порядок будут наводить воры.

И уже, говорят, прибыли первые гости из Тира и Сидона. Ждут разбойников из Тивериады. Вифания посылает главного содержателя городских борделей с толпой шумных шлюх, чтоб громче кричать и визжать, когда будет надо. Из Идумеи спешат наемные убийцы. Из Египта — гробокопатели и грабители могил. От Сирии будут дельцы и менялы. Обещали быть и другие…

В то же время шурин Салмон с шайкой молодых воров ходил по борделям, шалманам, базарам, харчевням, извещая сутенеров, пропойц, мошенников, аферистов и весь темный люд о приказе Бар-Аввы идти в пятницу на Гаввафу. Потом обещаны вино и веселье. Все были возбуждены и рады, только одна какая-то Мариам из Магдалы попыталась было перечить и лопотать что-то о чудесах и боге, но ее подняли на смех, надавали оплеух и пригрозили бросить в пустыне умирать в мешке.

Прежде чем разойтись, Крисп и Молчун присели возле пруда. Крисп устало пробормотал:

— Ловко придумал дядя Бар-Авва! Он самый главный, самый умный!

— А как же… — поддакнул Молчун, думая про себя: «Может, это и не он вовсе такой умный, а Каиафа или кто другой», — но вслух ничего не сказал: незачем кому-то, даже теткиному сыну, знать, что он, Молчун, был пойман, посажен в узкий карман, где не повернуться, и ждал худшего, но его вдруг тайно и спешно выпустили на волю, сунув записку от брата. Всегда подозрительно, если кто-то выходит просто так, а другие остаются в казематах. А чей это был замысел — брата, Каиафы или кого другого, — Молчуну доподлинно неизвестно. Да и какая разница? Лишь бы брат был цел и невредим и мог править воровским миром до смерти! Тогда и у Молчуна будет все, что надо для жизни.

Крисп еще что-то говорил, собираясь уйти, но Молчун не откликался. Он вообще считал речь излишней: к чему слова, когда есть дела? Дела видны, их можно потрогать, пощупать, понять. А слова — что? Воздух, пустота. «Если хочешь превратить болото в рай, не трать слов и сил на жаб и лягушек — сами передохнут!» — так учил брат. И так Молчун будет жить. И Крисп. И Салмон, шурин. И Аарон, деверь и умник. И вся остальная родня, потому что воровские законы — самые справедливые. А вот хотят другие жить по этим законам или нет — это все равно. Их не спрашивают. Будет так, как надо, а не так, как они того захотят.

Сергей Жадан. Надзор за семафором

Надзор за семафором, кажется, входит в обязанности сигнальщика?

Чарльз Диккенс, «Сигнальщик»

1

Как устроена железная дорога? Железная дорога устроена таким образом, что весь ее сложный и точный механизм вплетается в теплые ландшафты, как водоросли вплетаются в тела затонувших кораблей. Железная дорога прокладывается так, чтобы ее невозможно было вычленить из пространства, сквозь которое она пролегает, она влажно вклеивается в вощеную бумагу чернозема, налипает мокрым песком на побережья и перешейки или твердеет прозрачными кусками льда посреди рождественских полей. Железнодорожные инженеры рассказывают, что главная предпосылка при прокладывании новых веток и перегонов — это внимательное наблюдение за звездным небом. Обычно железнодорожные маршруты совпадают с маршрутами птичьих стай, которые осенью улетают на юг, или прочерчиваются вдоль тяжелых речных русел, в обход причалов и заливов. Иногда железная дорога пересекает речные массивы; тогда вагоны, прокатываясь над сонной рыбой и черными рыбачьими лодками, раскачиваются особенно печально и настороженно. В большинстве случаев железнодорожные насыпи расположены так, чтобы лунный свет падал в окна вагонов, вырывая пассажиров из их расшатанных сновидений, наполняя воздух вокруг них тенями и затемнениями, ослепляя их со сна и позволяя им видеть то, из чего на самом деле состоит всякая железная дорога, — темноту, тишину и смерть. Под большинством железнодорожных насыпей бьют холодные подземные источники и, не имея возможности выбиться наружу, гонятся следом за экспрессами, словно уличные псы за велосипедистами. Больше всего проблем у инженеров обычно с растениями, которые упорно оплетают собой нежное железо рельсов, забиваются в щели, прорастают сквозь щебень, поскольку именно на насыпях больше всего солнца и воздуха, именно здесь собираются все солнечные лучи и возникают все розы ветров. Железнодорожные маршруты прокладываются так, чтобы движение вагонов всегда пролегало между циклонов и зеленых зимних туманов, чтобы в созданные локомотивами воздушные туннели втягивались июльский тополиный пух и дымы осенних костров, чтобы по этим невидимым каналам связи двигались тепло и влага, вспыхивали радиосигналы и влетали ошалевшие от солнца вороны, сбиваясь в стаи и создавая радиопомехи. И поскольку воздух над железной дорогой разреженный и неоднородный, сквозь него все время протискиваются странные персонажи и непредсказуемые субъекты. Именно поэтому высота спальных вагонов достаточна для того, чтобы во время коротких остановок на ночных станциях привидения и бродяги взбирались на вагонные крыши, боязливо ступали по металлической поверхности, протягивая вверх ладони и грея их об оранжевую железнодорожную луну. Иногда дежурные на переездах замечают движение в тамбурах и делают записи в графиках и бортовых журналах, вычисляя таким образом приближение холодов и долгие оттепели.

2

Что в таком случае входит в обязанности дежурного? Фиксировать и отслеживать, составлять списки и держать их в памяти. Железнодорожники как рыбаки — они знают все тайные течения, все перепады температуры, за них говорит вся их выдержка и настойчивость; время для них существует только тогда, когда они занимаются своим делом, вне его все действует по другим законам, по другой схеме. Чем дальше от железной дороги, тем меньше шансов понять друг друга, тем меньше упорядоченности и взаимосвязанности в воздухе. Дежурный подает сигналы поездам, что движутся в направлении больших городов, зажигает красные огни, собирая на них насекомых, останавливает грузовики и коровьи стада, стоя между коров и ощущая, как они тяжело дышат. Дежурный отслеживает направление ветров над собой и голос воды глубоко в земле, он изучает созвездия и воспроизводит в своих записях маршруты спутников и самолетов. Зимой он убирает снег и разглядывает птичьи следы на снеговой поверхности. Летом солнце делает бронзовой его кожу, он ждет вечерних поездов, словно хороших новостей, и, когда они прокатываются мимо него, обдавая пылью и горечью, удовлетворенно готовится к ночи, окутывающей железную дорогу.

Большую часть свободного времени дежурные проводят в молитвах и медитациях, в чтении сакральных текстов и переписывании мантр, что способны разгонять туман над полотном. Иногда им являются видения и знамения, слышатся голоса, что-то им напоминая и о чем-то предупреждая. Голоса звучат на разных языках, принадлежат они обычно женщинам и подросткам, раздаются, как правило, под вечер, так что наутро их никогда никто не помнит.

Что за всем этим стоит? Ошибки при проектировании, изношенность техники, особенности природных условий — факторы, что деформируют ткань нашего восприятия, заставляя нас внимательнее вглядываться в небо, распознавая в нем посторонние вспышки и вылавливая из него еле слышные голоса. Железная дорога построена так, что в определенных ее местах, где свет особенно насыщенный, а у тьмы есть несколько запасных выходов, происходит утечка жизни, перетекание ее в направлении ночи. Попадая в такое место, каждый раз чувствуешь, как рядом с тобой, на расстоянии одного вздоха, заканчивается воздух. Железнодорожники чувствуют это особенно остро. И семафоры им нужны для того, чтобы сигнализировать о своем отчаянии.

3

Из вагонного окна все это выглядит совсем иначе. Все зависит от оптики и внимательности. Находясь в дороге, ты смотришь на мир словно сквозь зеленое бутылочное стекло, теряя и улавливая бесчисленное множество деталей, узнавая или не замечая случайных прохожих, ощущая движение, его постоянство и непрерывность, его размеренность и определенность. Дорога полна огня и сумрака, застывших картинок и подвижных фигур. Иногда ты фиксируешь эти одинокие брошенные переезды, успеваешь обратить внимание на свет в окне дома, на полосатый шлагбаум, на деревья и цветы, посаженные кем-то за много лет проживания здесь, в этой точке, которую ты только что пересек и от которой теперь неумолимо отдаляешься. Я часто думаю, как это — жить на железнодорожном переезде? Как это влияет на характер? На сон, на привычки? Возможно, эта зависимость от расписания движения, от постоянной включенности в работу заведенных кем-то часов меняет отношение к миру, делает человека более спокойным, более рассудительным. Ведь ничто так не примиряет с жизнью, как распорядок дня. Каково это — просыпаться среди ночи, заранее чувствуя приближение ночного поезда, который еще совсем далеко и которого на самом деле еще совсем не слышно? И даже когда его не слышно, можно представить себе его приближение, представить так детально и четко, что он и вправду возникает посреди ночи и сквозняки после него еще долго колышут листья дикого чеснока. Каково это — встречать локомотивы, словно домашнюю скотину, провожать их в утренних лучах, слушать, как они затихают, и главное — держаться этого куска пространства, оставаться всегда на своем посту, изо всех сил хвататься за таинственную механику железной дороги, за ее цвета и запахи, за ее беспрестанную работу, которая заключается в том, чтобы давать смысл твоей жизни и жизни таких же точно железнодорожников, как и ты. Есть ли друзья у железнодорожников? Есть ли у них враги? Связано ли это как-то с их профессиональными обязанностями? Наши отношения с железной дорогой носят характер поверхностный, утилитарный. Мы воспринимаем как данность существование всех этих огромных машин, всей этой конструкции, с которой сталкиваемся однажды в своей жизни, с тем чтобы потом быстро привыкнуть к вокзальному гаму и серости постельного белья. А стоит застрять где-нибудь посреди ночных платформ, на несколько часов, в чужом городе, без всякой надежды выбраться отсюда в ближайшее время, и нас накрывает эта метафизика железной дороги, ощущение бесконечности, нависающей над каждым вокзалом, над каждой пристанционной будкой, над каждым переездом, о существовании которых мы даже не догадываемся. Главный секрет железной дороги в том, что она совершенно не нуждается в нашем присутствии, она как река, и течет по той простой причине, что не может остановиться.

Ты просто стоишь возле окна, высматривая в вечерних сумерках хотя бы какой-то намек на приближение станции назначения, стоишь, считаешь мосты, и вдруг поезд замедляет ход и замирает на миг на каком-то безымянном переходе, и ты встречаешься взглядом с этим человеком, который держит в руке флажок, будто сигнализируя небесам о еще одном успешно пропущенном сквозь свою память поезде, о еще одном эпизоде своей долгой трудовой жизни, и когда он тоже ловит твой взгляд, ты вдруг понимаешь, что совершенно нет разницы, с какой стороны окна находиться и с какой стороны на все это смотреть. Никакой разницы, движешься ты в определенном направлении или стоишь на платформе. Все равно каждое движение — это движение по кругу, и куда бы ты ни убегал, как бы ни планировал свои маршруты, ты никогда ничего не догонишь, но и никогда ничего не потеряешь.

4

Жизнь возле железной дороги приглушает восторг и удивление от ежедневного движения поездов. Жить все время на расстоянии руки с локомотивами — то же самое, что жить все время со слонами: быстро привыкаешь к их росту и характеру. И, ежедневно наблюдая сотни лиц, тебя минующих, угадывая за ними тысячи историй и приключений, ты просто перестаешь слушать все это многоголосие. Зная тайну, перестаешь в нее верить. Освещая дорогу локомотивам, в какой-то момент можешь просто усомниться в целесообразности перемещения всех этих пассажиропотоков. Ведь зачем куда-то двигаться, если железная дорога и так все время находится рядом с тобой? Важно лишь слушать ее дыхание, изучать ее привычки, следить за ее приливами и штилями, различать ее настроение, расшифровывать ее знаки, обеспечивать ее бесперебойное функционирование.

Какие могут быть неврозы у железнодорожников? Их отвлекают птичьи стаи и лисьи тени, корабельный скрип сосновых стволов и движение подсолнухов, что поворачиваются за солнцем. Железнодорожников раздражает тишина, поскольку за ней стоит отсутствие связи, им снятся товарные вагоны, наполненные туманом и светом, во сне они пытаются остановить движение птиц, летящих навстречу локомотивам, пытаются сделать безопасным движение на своем участке, отвести угрозу, отогнать смерть, упорно стоящую за спиною. Сны железнодорожников полны паровозных гудков и информационных сообщений, в которых говорится о приближении с юга жарких летних дождей.

5

Случаи травматизма на железной дороге прежде всего зависят от трещин и отверстий в воздухе над путями, через которые к нам попадает так много воздуха, что мы просто задыхаемся им, теряя на миг бдительность. Поскольку большинство веток проложено над муравейниками и змеиными гнездами, над костями мертвых животных и кротовьими норами, воздух над железной дорогой насыщен кровью и травяным солодом, он заставляет забыть все то, что мы знали, но вводит в особое состояние подвешенности, оцепенения посреди сквозняков и невидимых течений. Железная дорога притягивает нас, чтобы лишить воли и сопротивления, дезориентировать и затащить в свою западню. Травматизм обусловлен тем, что мы не способны сопротивляться вещам, которых не видим, природа которых несовместима с нашим сердцебиением, с нашими представлениями о том, как нужно вдыхать и выдыхать воздух. Травмоопасна наша беззащитность перед воздушными ямами и временными впадинами, перед магнитным притяжением железа и щебня, которое особенно четко ощущаешь, проходя по залам ожидания. Железная дорога — место загадочное и не до конца нам понятное, она существует по своим законам, и мы бы охотно их придерживались, если бы кто-нибудь их нам объяснил. Сталкиваясь с действием не до конца понятного механизма, многие впадают в панику или эйфорию, теряют покой и равновесие, резко и беспричинно меняют свой маршрут, делают шаг в сторону, неумолимо приближаясь к тому месту, где свет особенно ярок, а объявления особенно угрожающи. Именно в этих местах нас давно ждут.

6

Призраки, которые крутятся возле железной дороги, которые живут на насыпях и в депо, являясь пассажирам и проводникам, имеют особенную природу. Их легкие и сердца состоят из битого стекла и пожухлой бумаги, из бабочек и табачного дыма, из чая, серебра и динамита. У их крови разный цвет в разных частях их тела, а глаза имеют оттенок угля и сажи, и эта сажа вымывается из их глаз, когда они плачут. Природа их поведения обусловлена ритмом вокзальной жизни — они бодры и улыбчивы с утра, когда на платформу спрыгивают сотни только что прибывших пассажиров; они ленивы и сонны в обед, когда через станцию катятся, не останавливаясь, разве что бесконечные, как осень, товарные; они беспокойны вечером, когда вместе с близкими нам людьми из города исчезает наша уверенность и равновесие. В своих отношениях с железнодорожниками они осторожны и недоверчивы. Иногда подходят слишком близко, иногда касаются рукой чужой одежды, пытаются перегородить путь или хотя бы просто сообщить об опасности. И когда к их предостережениям не прислушиваются, они проскальзывают на ту сторону света, чтобы не быть свидетелями кровавой развязки, о которой они предупреждали.

7

В рассказе Диккенса «Сигнальщик» говорится как раз об этом потустороннем дыхании, которое можно ощутить, имея дело с железной дорогой. Железнодорожник однажды обнаруживает каналы, по которым перетекает смертельная информация, начинает видеть демонов, слушает их голоса, их предупреждения, всё безнадежнее попадая в ловушку и отрезая пути к отступлению. Наконец, переходит на другую сторону, так и не сумев расшифровать посланий, которые ему адресовали обеспокоенные призраки. То, что подобная история случилась именно на железной дороге, совершенно оправданно и мотивированно — слишком много частных историй вмещает она в себе, слишком много отклонений, фобий, страхов и искажений скрывает, слишком велика возможность пересечься здесь с чьим-то отчаянием, услышать чей-то неведомый шепот, попасть в коридоры, что выводят в никуда. Возможно, Диккенс выбирает железную дорогу в качестве места, где разворачиваются эти удивительные события, именно вследствие ее опасности и фатальности и вместе с тем ее привычного всем ежедневного присутствия. Самые загадочные и непостижимые вещи начинаются в местах, к которым мы привыкли, где мы более всего беспечны и неосмотрительны. Тьма вообще начинается с яркого света, стоит лишь привыкнуть к нему и потерять бдительность. Всё так или иначе зависит от нашей бдительности и внимательности. Движение планет подобно движению железнодорожного транспорта — оно требует обслуживания и четкого выполнения правил безопасности. Внимательно всматриваясь в утренний воздух, можно заметить чье-то присутствие, еле заметные солнечные вспышки, едва уловимые сигналы, едва ощутимые колебания тепла. У каждого сигнальщика достаточно способов обеспечить непрерывность движения, бесконечное множество возможностей сообщить нам об опасности, все шансы остановить нас за шаг до мрака, зажигая для нас свои семафоры, которые мы ошибочно принимаем за огни ночных дирижаблей.

Перевод с украинского Завена Баблояна

Аркадий Ипполитов. Диккенс и свинарник

Деревня, где прошли все летние каникулы моего детства, была «прелестный уголок» — и действительно, что может быть лучше русской деревни. Впрочем, деревня была не совсем русская и носила имя Ряттель, явно имеющее отношение к чему-то чухонско-прибалтийскому, хотя сам черт не разберется в географических именах моего отечества. Может быть, существовал какой-нибудь красный стрелок Ряттель: в том же детстве мне казалось, что имя города Кингисепп звучит западно и загадочно, как Лиссабон, пока я не узнал, что оно дано городу в честь мученика-чекашника, пристреленного соотечественниками в Таллине в 1922 году, а на самом деле город был Ямбургом, или Ниенслотом. В окрестностях Кингисеппа мой Ряттель и был рассыпан, и, откуда бы ни шло несколько странное имя этой деревни, экзотично подхрюкивающее, она от русской деревни отличалась в первую очередь тем, что была именно рассыпана. Обычная русская деревня стоит вдоль улицы и сквозь палисадник окнами пялится на пыльную дорогу, в чем и проявляется русская общинность и соборность, в Ряттеле же дома свободно разбегались в разные стороны, наследуя какой-то хуторской планировке, напоминающей о западном индивидуализме.

Природа, однако ж, была удивительная, чисто русская. С высокого берега видна быстрая узкая речка, шумящая и день и ночь на мелководье, но иногда становящаяся глубокой и разливающаяся широкими заводями, поросшими камышом и тростниками. В сумерки ее журчание превращалось в неразличимый лепет, как будто о чем-то спорят или на что-то жалуются нежные девичьи голоса. Деревня была в стороне от шоссе, и окружали ее печальные и спокойные луга, окаймленные загадочно темнеющими лесами, полными грибов. В чащах встречались лоси, во всяком случае, лосиного помета в лесах было предостаточно, и леса были удивительно разнообразны: были сосняки, светлые колоннады ровных стволов, были темные ельники, осиновые рощи, все трепещущие, как китайские занавеси, и полные очень рыжих подосиновиков на высоких ножках. Были березняки, с той удивительной прозрачной чистотой, что свойственна березовым лесам да самшитовым рощам, а по берегам речки росли ивы, в воде, как полагается, ветви моющие и вечером от тумана кажущиеся матовыми и призрачными. В начале лета цвели черемухи, старые, огромные, таких я больше никогда не видел: их ветви образовывали сплошную сень, и когда я залезал под нее, карабкаясь на ветки, то оказывался прямо в волшебной зале, убранной чудесно и пышно, как подземелья в арабских сказках, куда герой проваливается и неожиданно оказывается в покоях джинний. В конце лета перед домами цвели тяжелые расписные георгины, своей кремовой красотой напоминающие милого Августина из песенки «Ах, мой милый Августин, все прошло, прошло, прошло!» и, как Августин, такие же глупые, кудрявые и грустные, так как они напоминали о конце лета и конце каникул. Над всем же распростерлось огромное всепрощающее небо, никогда не впадающее в утомительную одинаковую голубизну, но исполненное полутонов и оттенков, с отлично написанными на нем облаками и солнцем, не бесстыдно ярким и раздражающим, но с приглушенным блеском, ласковым и всепонимающим. В общем, шепот, робкое дыханье, трели соловья, серебро и колыханье сонного ручья.

Умру я, сожгут меня, буду болтаться пеплом в какой-то банке, а всё мне будет сниться жаркий день в сосновом лесу, с соснами, растущими высоко и прямо из мягкого, пружинистого мха, полного шапочек крепеньких маленьких моховиков, совершенно сухого из-за жары, и с кустами голубики, усыпанными большими сине-лиловыми ягодами, очень сладкими и ароматными. Для меня во вкусе голубики есть что-то болезненно-опьяняющее, потому что он смешивался с запахом странного растения, в изобилии встречающегося в сосновых лесах, с очень жесткими и ароматными листьями, в деревне именовавшегося болиголовом, хотя к настоящему болиголову оно отношения, насколько я теперь знаю, не имеет. От резкого запаха я одуревал, сосны звучали в моем мозгу, звучал и вкус голубики, и ее цвет, и синева неба, в которую упирались неимоверно высокие стволы сосен, прямо-таки рвавшиеся вверх, если смотреть на них снизу, как делал это я, валяясь в мягком мху, и: «Башня старинного английского собора? Откуда тут взялась башня английского собора?» — первые слова «Тайны Эдвина Друда» прямо-таки врезаны в моем мозгу, как эпитафия на каменной плите, так как сосны, жара, вкус и цвет голубики, мягкость мха и одурение прочно связаны у меня с зелеными с черным и золотом томиками Диккенса, которые я, уходя в лес один — а ходить в лес один я начал очень рано, с восьми лет, совершенно не боясь заблудиться, — таскал с собой, чтобы, наскучив собиранием грибов, поваляться и почитать. Диккенса ж я в это время читал беспрестанно, даже приспособился с фонариком читать ночью под одеялом, когда бабушка загоняла меня в постель и тушила свет. Теперь, пока я еще не пепел в банке, когда я вспоминаю детство, то оно для меня — Ряттель, и в памяти, рядом с небом, соснами и сумеречным шепотом девичьих голосов на мелководье, лежат и зеленые томики Диккенса, прямо как часть природы какая-то, а не литературы. К тому же в звуке слова «Диккенс» есть что-то подхрюкивающее, как в слове «Ряттель».

Томики я брал в библиотеке в Котлах, местном райцентре. Там были библиотека и магазин: в Ряттель же два раза в неделю приезжала автолавка, привозила хлеб, в очередь за которым выстраивалась вся деревня. В Котлы мы с бабушкой, пасшей меня летом, ездили в переполненном автобусе, в магазин и в библиотеку. Котлы я плохо помню, они мне казались просто мегаполисом по сравнению с Ряттелем; помню только, что они как-то были на холме, высоко, и высоко стоял барский желтый дом с белым портиком-фронтоном, а от него был спуск, красиво ведущий к пруду внизу, со старыми дубами, остатками парка, и среди дубов можно было наткнуться на торчащие из земли каменные обломки каких-то постаментов-капителей, чуть ли не скульптур. Усадьба горела несколько раз, была превращена в школу и была перестроена так, что понять, послевоенное сталинское ли это сооружение или русский ампир, не было никакой возможности. То есть нет никакой возможности понять по тому, что мне помнится: желтое пятно и белые колонны, и всё — сейчас-то мне ясно, что ампира в ней не было и следа. Но в моей памяти это все же не сталинская школа, а ампирная усадьба, потому что она — вместе с дубовой рощей и каменными обломками — возникла из рассказов бабушки в большей степени, чем из реальности.

От бабушки единственной я хоть что-то знаю про прадедов. Она, будучи латышкой по крови, родилась в Петербурге и до Первой мировой там и жила. Ее отец — мой прадед — был питерским латышом, звали его Антон, и он был одним из первых русских солдат, пострадавших от немецких газовых атак — то есть в самом начале войны. Находясь в госпитале под покровительством общины Святой Евгении, он заслужил особое внимание принцессы Лейхтенбергской, выхлопотавшей ему место лесника в имении Мейснеров в Котлах, куда вся семья и переехала. Бабушка, ничего никогда не говорившая о своей матери, рассказывала, как они жили в детстве в домике в парке при усадьбе: там на первом этаже были огромные окна от пола до потолка, и к ним приходили олени, и дом был на холме, среди дубовой рощи, а внизу — пруд. Детей было пятеро, три девочки и два мальчика; по воскресеньям их наряжали и водили в церковь. Семья была протестантской, и бабушка, ставшая потом атеисткой, тем не менее помнила молитвы на эстонском и латышском и даже, по моей просьбе, мне их проговаривала. Олени, окна до пола, кружевные переднички, сложенные в молитве бабушкины руки и непонятные слова — все сложилось в картинку, и рассказ ее обрел во мне такую зримость, что снова перестроил сталинскую школу в ампирную усадьбу. Картинка очень диккенсовская, и, честно признаться, мне уж и самому не разобрать, где бабушкин рассказ, а где зеленые тома с черным и золотом.

Дом лесника был до основания разрушен, а пруд — это я помню точно — был превращен в грязную лужицу. В лужице торчала старая шина, оба брата бабушки были убиты на фронте, а две сестры попали в оккупацию и были проданы в рабство литовскому помещику; никто из них никого не родил. Бабушка же очень рано вышла замуж за моего деда, пролетария из совсем простых крестьян, быстро выдвинувшегося благодаря революции. Она вернулась с ним в Петроград, родила семь детей и просидела в городе всю блокаду. Четверо умерли в самом начале блокады, трое выжили, и внук у нее я был единственный: при умилительном слове «родина» перед моими глазами сразу же встают идиллические пейзажики Ряттеля, зеленые томики.

Библиотеку, где я томики получал, я совсем не помню, но очень хорошо помню библиотекаршу. Она была дамой с длинным носом, молодая, наверное, хотя мне-то она казалась «тетей», с очень ярко накрашенными губами. Вид у нее был городской, особенно на фоне Котлов: она носила светлые платья с рисунком из очень ярких цветочных пуков, широкополые шляпы, делавшие ее похожей на изящную бледную поганку, и туфли на высоких каблуках. Однажды я ее видел с офицером, что на меня произвело впечатление, если я до сих пор это помню; но никаких ранних сексуальных переживаний в стиле «Амаркорда» с ее шляпами у меня не было связано. К нам с бабушкой она относилась благожелательно, как к милым клиентам, и меня пускала выбирать книги прямо к полкам. Кто мне сунул Диккенса — бабушка, скорее всего, — что за роман был первым и почему Диккенс так меня затянул, я не помню, но знаю наверняка, что он определил то время, когда я еще не знал, «стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой»… — я цитирую гениальную строчку, начинающую «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанную им самим». Гениальность строчки — в Диккенсе вообще-то теперь мне все больше нравится именно начало романов — я оценил позже, а вообще-то, честно признаться, я ничего не помнил из Диккенса, так что спроси меня, в чем разница судеб Оливера Твиста и Дэвида Копперфильда или что именно отличает крошку Доррит от малютки Флоренс, я ответить не смогу.

Что меня привлекало? Я не могу сказать, чтобы я особенно следил за интригой или что у меня вызывали сочувствие персонажи. Мне больше всего нравились описания, поэтому из детского Диккенса в первую очередь всплывают серебряные сахарницы, мебель красного дерева в темных лавках и кружочки, что оставляли ликерные рюмки на столиках в стиле Буль, — совсем не помню, в каком романе именно. Сентиментальность сюжета и драма меня оставляли безразличным, а привлекал уют. Короче говоря, то, что обычно про Диккенса в России помнят, а именно: мандельштамовское «и клетчатые панталоны, рыдая, обнимает дочь…», — меня-то как раз меньше всего цепляло, и лет в четырнадцать, взяв, как обычно, летний том Диккенса, я вдруг почувствовал, что читать его невозможно.

Ну никакого кайфа. Высчитать, когда это произошло, я могу лишь примерно, так как детство, отрочество, юность слиплись для меня в какой-то общий ком, в котором даты не выделяются: так как мы снимали дачу в Ряттеле пять лет, с моих восьми до тринадцати, то мой развод с Диккенсом лет в тринадцать-четырнадцать и произошел. Диккенс показался мне сентиментальным и пустым; как я теперь понимаю, во многом из-за того, что он лишен прямолинейной сексуальности и вожделение у него отсутствует начисто, есть одна любовь, а объекты любви — все «куклы с желтыми волосами», как сам Диккенс и определил свою главную лирическую героиню в «Повести о двух городах». Зеленые с черным и золотом томики сменили коричневые с красным, Бальзака. С Бальзаком вскоре, гораздо скорее, чем с Диккенсом, произошло то же самое: года через два я понял, что читать его невозможно. В семнадцать лет я впервые взял в руки «В поисках утраченного времени», и со мной случился удар, как с Жаном Жене, наткнувшимся в библиотеке на «Под сенью девушек в цвету», или как с Хокни, в своих воспоминаниях написавшим, что, когда он, нищий парень из заводского города, впервые взял в руки Пруста, был так им всосан, что не мог оторваться от его книг в течение двух месяцев, хотя не имел ни малейшего понятия, что такое «спаржа». То есть после «В поисках утраченного времени» я стал героем повествования о своей собственной жизни.

Затем, в молодости, я сохранял такой же снобистский настрой к Диккенсу, отделываясь в своем отношении к нему рыданиями обнимающей клетчатые панталоны дочери, пока вдруг не почувствовал — это произошло лет так пятнадцать тому назад — острейшего желания Диккенса перечесть. Я взял «Торговый дом Домби и сына» и вдруг понял, что это потрясающий роман и что сцена смерти злодея Каркера, начиная с: «Фонари, бросая отблески на головы лошадей, темную фигуру форейтора и развевающийся его плащ, творили сотни смутных видений, гармонировавших с его мыслями. Тени знакомых людей, склонившихся над конторками и книгами в памятной ему позе; странный облик человека, от которого он бежал, или облик Эдит; в звоне бубенчиков и стуке колес — слова, когда-то произнесенные.

Путаница в представлении о времени и месте: прошлая ночь отодвинута на месяц назад, то, что было месяц назад, происходит прошлой ночью, родина то безнадежно далека, то совсем близка; волнение, разлад, гонка, тьма и смятение в нем и вокруг него. Э-ге-гей! Пошел! И галопом по черной равнине, вздымая пыль и разбрызгивая грязь, взмыленные лошади храпят и рвутся вперед, словно каждая несет на своей спине дьявола, и в диком торжестве мчатся по темной дороге — куда?» до «Он услышал крик, и снова крик, увидел, что лицо, искаженное жаждой мести, помертвело и перекосилось от ужаса… почувствовал, как дрожит земля… мгновенно понял… оно приближается… испустил вопль… оглянулся… увидел прямо перед собой красные глаза, затуманенные и тусклые при дневном свете… был сбит с ног, подхвачен, втянут кромсающими жерновами… они скрутили его, отрывая руки и ноги, и, иссушив своим огненным жаром ручеек его жизни, швырнули в воздух изуродованные останки», — мало чем в гениальности уступает «Тютькин, coiffeur… Je me fais coiffer par Тютькин…»

С тех пор я каждый год обязательно перечитываю по роману Диккенса — больше чем по одному не могу, — последним была «Повесть о двух городах». Там про революцию, жестокость и гильотину; на окраине Ряттеля, что «был прелестный уголок», находился огромный колхозный свинарник, представляющий собой несколько бетонных бараков, окруженных выгородками-загонами за заборами из досок. Земля в выгородках была абсолютно черна, так как была изрыта свиньями, выпускаемыми по утрам, все деревья, росшие на этих «пастбищах», были обглоданы снизу и засохли. Свиньи были страшно голодные, тощие, черные и очень злые. Когда им кидали через забор охапку травы, они поднимали страшный визг и устраивали драку. Меня, ребенка, это очень забавляло — этакое memento mori, без которого никакая идиллия немыслима. К свинарнику и свиньям я испытывал тягу непреодолимую, так что, когда посмотрел фильм Пазолини «Свинарник», сразу же отметил, что свиньи в этом фильме, да и сам свинарник, отличаются от ряттельских, как коммунизм Пазолини отличался от коммунизма в СССР. Зато на черную землю и засохшие деревья за забором свинарника походит пейзаж в фильме Пазолини в тех сценах, что касаются вневременной истории дикого прошлого, главным героем которых является Пьер Клеманти. Сам по себе Пьер Клеманти — это нечто, недаром он ангел мести в «Млечном пути» Бунюэля и роковой шофер в «Конформисте» Бертолуччи, а тут он еще человечину жрет, являясь предводителем каннибалов.

Пейзаж, среди которого разыгрываются сцены каннибализма, Пазолини снял в окрестностях Этны, и Пьер Клеманти, как и его фон, — воплощенный протест, в отличие от его двойника, Жан-Пьера Лео, играющего юного буржуа, расхаживающего по роскошной вилле и мелющего интеллектуальную чушь. Жан-Пьер, воплощенный конформизм — как и его изысканная барочная вилла, — ко всему безразличен, кроме свинарника, и свиньями он, как я в диккенсовском детстве, столь страстно интересуется, что они в конце концов его сжирают, не оставив от Жан-Пьера ни пуговицы. Пьер Клеманти же, будучи схвачен и осужден на смерть, среди пейзажа, напоминающего о ряттельской выгородке, несколько раз гордо и выразительно повторяет: «Я убил своего отца, ел человеческое мясо и дрожу от радости».

Меня свиньи не съели, и «Свинарник» сейчас стал одним из моих любимых фильмов, прямо зеленый том с черным и золотом. Мой дед-пролетарий, за которого бабушка вышла по прихоти истории, так как, не будь революции, вряд ли они бы породнились — в этом смысле я должен чувствовать себя порождением революции, прямо Пьером Клеманти, — умер, когда мне было пять. На немногих сохранившихся фотографиях он, невысокого роста и с лицом простым и волевым, предстает этаким воплощением советскости, не без некоторой стильности двадцатых-тридцатых, в костюме, отутюженных рубашках с пристегивающимися воротничками и манжетами — сейчас это кажется элегантным, тогда же было санитарной необходимостью. Я помню деда контуженным на войне инвалидом, плохо соображавшим сталинистом, оравшим матери и выжившим после блокады ее сестрам, что зажрались, обуржуазились и предали революцию. Прошлого он никогда не вспоминал, но со мной, будущим, он, однако, ладил, так что нас даже оставляли вдвоем. Он уже ничего не мог делать, но сохранил пристрастие к переплетам, все время подклеивал старые книги, Марксов и Энгельсов, теперь исчезнувших, и старую «Историю гражданской войны», которую я храню как зеницу ока. На это он изводил огромное количество клея и тряпья, вокруг него была все время какая-то дратва, шпунтики и гвоздики, много ненужных вещей. Мне было года три-четыре, и я смутно помню сладострастие грязи, царившее вокруг деда. Я ползал, мажась в липком клее, к которому так здорово прилипали бумажки и тряпочки, среди всего этого мусора, в который дед мне играть не препятствовал, и был очень счастлив. Как мне потом говорили, я и срал прямо в штаны, так как на горшок дед не обращал никакого внимания. Срал в штаны, видимо, от общего ощущения счастья, а бабушка забегала с работы в обеденный перерыв и отмывала мне задницу. Потом дед умер, и его похоронили.

Много лет спустя, будучи к возрасту деда ближе, чем к своему младенческому, я, сидя дома за своим компьютером и печатая что-то, услышал во дворе шум столь громкий, что не выдержал и подошел к окну. Двор мой, находящийся в самом начале Невского проспекта, давно уже приведен в порядок программой «Петербургские дворы» или что-то в этом роде, поэтому походит на слабую копию скандинавского или скорее прибалтийского благополучия, с которым связали меня накрепко детские молитвы бабушки. Скандинавия для русской души — как Прибалтика для советской, всегда символизировала цивилизацию. Во дворе разбиты клумбочки, наставлены решеточки и фонарики, все выкрашено и замощено. Впрочем, клумбы раздавлены, а решеточки поломаны припарковываемыми во дворе «лексусами», роящимися вокруг открываемых на первых этажах странных предприятий: то парикмахерской «Красная перчатка», то центра пирсинга, то модного дома Giulia Kompotova, то мехового салона. Шум был следствием драки, завязавшейся у владельцев «лексуса» с бомжом, копавшимся в мусорных бачках. Дракой это, конечно, нельзя было назвать, драка — это слишком сильно сказано, бомжа просто толкали, или — точнее — отталкивали, он тут же падал, но снова вскакивал, страшно хрипло кричал и напрыгивал на спокойных парней в приличных костюмах, особой жестокости не проявлявших. Смысл был непонятен: то ли он выступал против «лексусов», его задевших, то ли он «лексус» задел и владельцы выступили против нищеты в принципе; кто прав, кто виноват, было неясно, но звук его старческого надтреснутого голоса, полного жалкой ненависти и жалкого отчаяния, царапал до крови. Я стоял и смотрел, и несчастная старческая фигурка напомнила мне моего деда, такого же перед смертью старчески беспомощного и в то же время вредного, настырного, агрессивного. Моего деда били, а я стоял и смотрел, пока все не кончилось, а потом опять сел за свой компьютер печатать что-то вроде «я убил своего отца, ел человеческое мясо и дрожу от радости».

Александр Кабаков. Все свои

Повесть о любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Под точечную застройку котлованы роют глубокие, но хватило и полутора метров, чтобы полезли из земли желто-черные кости, черепа с потерянными нижними челюстями и дырками в затылках, ломкие ребра… Нашлось даже с десяток сплющенных наганных пуль. Так что не кладбище, а явные общие траншеи для врагов народа. За семьдесят лет поверх не то что трава — небольшой парк вырос. Его пришлось сначала срезать бульдозерами под крики защитников природы, лупцующих полицию призывами «Руки прочь от легких города!», укрепленными на палках…

И встал вопрос.

Тем более что в газеты и даже на телевидение просочилось — застройщик собирается поселить заплативших приличные миллионы дольщиков на костях, причем на костях жертв репрессий.

Но застройщик — ООО «Кастл» — в том смысле, что мой дом есть моя крепость — в лице г-на П., генерального директора, нашел на вопрос адекватный ответ. Он вообще очень адекватный, этот г-н П., Замир Анатольевич, стройный брюнет, всегда в хорошем темном костюме. Ответ был вот какой: после первых публикаций и репортажа в городских теленовостях журналисты заткнулись. Начисто заткнулись, надежно. Потому что нецелесообразно возбуждать нездоровый ажиотаж, по ходу, гнилой базар, как объяснили журналистам друзья Замира. Что касается префектуры, то она оказала полную поддержку компании, много сделавшей для округа.

И спустя месяц — максимум — все о костях забыли. Захоронили в соответствии с существующим порядком и начали строить монолит по индивидуальному проекту. По всему городу появились щиты с изображениями уходящих в облака уютных небоскребов и слоганом «Построй свою крепость. Кастл».

Вот и доктор Дедушев Дмитрий Владимирович, отец-одиночка с дочерьми-погодками Машей и Груней, въехал в свою трехкомнатную крепость. Унаследовал от тетки двушку в сталинском доме на «Динамо», добавил собственную, некогда кооперативную, тоже двушку — в Дегунине, продал, купил, подружился с риелтором, отличным парнем и интеллектуалом, — и въехал в трешку без отделки.

И ни про какие кости слыхом не слыхал.

Он вообще придерживался того мнения, что к жизни нельзя относиться всерьез, поскольку идет она большей частью бессмысленно и бестолково, а кончается глупо и у всех одинаково. Многие врачи так думают, и врач первой категории, хирург-ортопед Дмитрий Дедушев так думал.

Тем более что у него были и дополнительные основания: три года назад от молниеносной меланомы умерла его жена, отчего он и остался отцом-одиночкой.

Понятие «отец-одиночка» в представлениях большинства читателей, вероятно, связано с утренней трусцой за детским питанием, оптовой закупкой памперсов и перманентной стиркой, от которой стиралка быстро ломается, что ты в нее ни сыпь.

А если отец-одиночка остался с двумя девочками, то спустя незаметные годы возникают и моральные проблемы — кто им все объяснит и поможет лет в тринадцать по женским делам?

Будь ты хоть десять раз врач… Однако у Дмитрия Владимировича трудности были совершенно другого характера: дочкам его исполнилось одной восемнадцать, другой девятнадцать лет; всё, что требуется, им успела рассказать мать до того, как стала весить тридцать пять килограммов и потеряла речь. Так что у отца проблемы были психологические: у младшей, Машки, уже имелся вполне официальный жених Эдик, отличный парень, студент (так не просто совпало, но об этом позже) Второго меда. А у старшей, Груни — названной Агриппиной в пору моды на чисто русские имена, — жениха не было никакого. И она совершенно погрузилась в заботы о младшей, вела себя как хорошая мать, то есть жениха Эдика, когда приходил, кормила собственноручно фаршированными перцами и следила, чтобы Машка использовала не все части тела под пирсинг — уж лучше тату.

В общем, доктор Дедушев переживал в основном из-за того, что у старшей никого нет, опасаясь, что рано или поздно это испортит отношения между сестрами.

Знаете, господа, это вам только кажется, что женихи, ревность, зависть, отношения между родственниками и прочие человеческие сложности остались не то в прошлом, не то, скорее, даже в позапрошлом веке. А теперь все исключительно клабберы, блогеры, нарки и хипстеры. Это ошибка, господа, безусловная ошибка. Вы только послушайте, о чем они поют! О вечной неразделенной любви и о вечной разделенной любви, о соединении навсегда и о прощании навеки… И женихи есть, и невесты, и сестринская любовь, и сестринская зависть…

Так что не зря доктор Дедушев, будучи пожившим — немного за пятьдесят — человеком, нервничал. Старшая сестра, выдающая замуж младшую, — взрывоопасная ситуация.

Впрочем, это не мешало Дмитрию Владимировичу считать жизнь вообще вздором и, соответственно, все составляющие жизни — любовь, в частности, — вздором же. Подтверждение этой своей позиции он находил в анекдотах, которые очень любил, помнил огромное количество и за их почти отсутствие укорял новую жизнь.

Итак, мы с вами застаем всю милую компанию в крепости-на-костях, беседующими в еще не вполне обставленной гостиной еще не совсем отделанной квартиры. Собрались по поводу Рождества — как водится, сначала западнохристианского, а через пару недель можно будет и родное, исконное отпраздновать… За окнами идет оперный снег, народ мечется в предновогоднем покупательском безумии, пробки на дорогах немыслимые, и все озаряет какой-то специальный (это теперь так говорят и пишут по-русски, калька английского special, а собственное «особенный» забыли) свет. Не то от рекламы на крыше соседнего корпуса, не то с небес…

— Я уверен, что скорее станешь хорошим врачом в районной больнице, — говорит Дмитрий Владимирович с обычной своей скептической усмешкой, как будто не верит в то, что говорит, — чем в блатной или платной, где все с купленными дипломами, а главный только евроремонтом регистратуры занимается. Знаешь, Эдуард, в наше время как говорили про Кремлевку? «Полы паркетные, врачи анкетные…» Так что поезжай ты в ординатуру в этот Гниложопинск или как там его, поработай годик-другой, Маня за это время как раз свою филологию закончит, а тогда и тебе место найдем в столице — ну, хотя бы в моем физкультурно-хирургическом заведении терапевтом. А два года пройдут быстро… Знаете анекдот? Попали на необитаемый остров американец, немец, еврей и русский…

Тут надо прервать доктора и будущего тестя, так как я забыл назвать всех присутствующих. Между тем кроме семьи Дедушевых, включая ее будущего члена Эдика, находились здесь и дальние родственники, и близкие друзья.

Что касается первых, то они были представлены племянницей по женской линии Клавой Новогрядской, одинокой девушкой лет тридцати с лишним, полной и, прямо скажем, некрасивой; и невестьсколькоюродным дядей по линии мужской, Вениамином Вениаминовичем Шестиковичем, который, несмотря на сомнительные ФИО, работал слесарем-сборщиком высокой квалификации на каком-то военном заводе. Клава иногда приходила к Дедушевым, чтобы помочь убраться, поскольку сестры-студентки (старшая — будущий менеджер широкого профиля, а младшая, как уже упомянуто, — бесперспективный филолог) с хозяйственными делами не управлялись. А Вениамин Вениаминович помогал интеллигенции гвоздь вбить и лампочку вкрутить, так как доктор Дедушев умел только чужие ноги на место ставить, а по части домашнего ремонта его собственные руки из задницы росли. Вот такая полезная родня делила скромную выпивку — бутылка не слишком дорогой водки и бутылка как бы чилийского вина — и закуску — две курицы гриль, купленные на углу, и салат с сыром моцарелла местного производства — с Дедушевыми и их друзьями.

Теперь про друзей. Их было двое, Краснов и Сниккер, вроде бы одноклассники хозяина, уже никто точно не помнил. В свое время эти господа закончили юридический факультет, потом — когда стало можно — совместно открыли частную адвокатскую контору, но не сделали головокружительную карьеру, как некоторые их коллеги, участвовавшие в так называемых резонансных процессах, а нелегко, почти круглосуточно, зарабатывали на свой приличный кусок хлеба. При них имелись и жены, постоянно упрекавшие мужей — каждая своего — тем, что из-за бестолкового партнера не получилась карьера, нет коттеджа по хорошему шоссе и членства в Общественной палате. Сейчас жены сидели, тихо копя для домашнего разбора полетов раздражение, а мужья беседовали со старым приятелем Дедушевым, по мальчишечьему прозвищу, конечно, Дед, о текущей жизни. Они часто виделись, привыкнув ходить к Дедушевым в гости, и всегда беседовали о текущей жизни — то есть о том, о чем пишут смелые люди в «Живом журнале», а обычные, средней смелости, говорят в гостях: о судьбе страны. При этом, замечу, употребляли много ненормативной — то есть современной нормативной — лексики, особенно адвокаты…

Между тем, пока мы перечисляли присутствующих, обед кончился. Клава потащила на кухню посуду и останки куриц. Вениамин Вениаминович, подложив газету, залез на стул и искал поломку в люстре, из-за которой включались не все рожки. Трое старых друзей удалились в лоджию курить и обсуждать жизнь, начиная с будущего романтического отъезда юноши Эдуарда и кончая внедрением инноваций в повседневный обиход медицины и юриспруденции. При этом доктор усмехался и повторял, по обыкновению, любимую максиму «все говно, кроме мочи», а юристы всерьез кипятились насчет правового беспредела. Маша и Эдик, как принято у влюбленных, вставили в уши по одной затычке, которыми заканчивался разветвленный проводок, идущий от коробочки, называемой по-русски гаджетом, и вместе качались в тишине, почти не нарушаемой еле слышной из их ушей музыкой: тыц-тыц-тытыц-тыц-тыц… А сестра Груня смотрела на молодежь ласковыми глазами, как мать, и, кроме материнского умиления, ничего нельзя было увидеть в этих глазах.

— Не понимаю, как можно всерьез относиться ко всей этой хренотени, — сказал доктор Дедушев.

— Понимаешь, Дед, если бы хотя бы судьи не брали бы, — закричал Краснов, — можно было бы о чем-то говорить! А они берут! Вот вам и все нанотехнологии, блин!!! Ты согласен, Сниккер?

— Абсолютно, нах, — согласился Сниккер.

— Ну, я пойду, — вынимая свою затычку из уха, объявил Эдик, поцеловал Машу в угол глаза, отчего она дернулась, и скрылся в прихожей, из которой донеслось, как он захлопнул за собой дверь. Маша немного заплакала — или у нее поцелованный глаз заслезился. А Груня сидела и смотрела все так же ласково.

— Вернется, — уверенно сказала уже перемывшая всю посуду и возникшая из кухни более потной, чем обычно, Клава, — только чувства проверите. Чувства от проверки делаются сильнее. Без меня тебе лететь с одним крылом, как говорится.

А Вениамин Вениаминович ничего не сказал, только слез со стула, пошел к выключателю и щелкнул им, чтобы удостовериться, все ли теперь работает в штатном режиме.

Жены Краснова и Сниккера молчали, но не потому, что им нечего было сказать, а потому, что берегли заряды до возвращения из гостей.

На том давайте временно оставим их всех, пока одни молотят языками, а другие молчат, что иногда отличает более умных и всегда — более хитрых.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

И, как пишут в титрах к очередной серии, прошел год. Семейство Дедушевых собралось за тем же столом, ждали Эдика — позвонил с дороги, из поезда, слышно было плохо, но поняли, что возвращается, изучил жизнь, прошел курс молодого врача, как известный писатель-классик. И вот едет, ждет не дождется встречи с близкими людьми и асфальтированными улицами… Тем более что на носу Новый год, в столице все сверкает и даже как бы дымится светом, а Гниложопинск — он Гниложопинск и есть. Там свет только от звезд.

Присутствовали в семейном застолье Клава и Вениамин Вениаминович, а друзей, Краснова и Сниккера, ждали с минуты на минуту.

И вот, пока они ждут и в ожидании понемногу пьют кто чай, а кто и пиво, я отвлекусь на описание некоторых обстоятельств — как давно предшествовавших, так и сиюминутных.

Прежде всего: а откуда, собственно, взялся Эдик, бойфренд Маши и ее почти уже муж?

Когда онкобольная Дедушева на сильных анальгетиках проживала последние свои недели, палату с нею делила такая же бедолага. Различие было в том, что жена Дмитрия Владимировича оставляла Машу и Груню на него и вполне надеялась, что он сестер на ноги поднимет. А соседка оставляла сына Эдика в полном одиночестве, молодым хозяином комнаты в коммуналке — и все, родных не было. Поэтому само собой получилось, что, когда бедные женщины одна за другой отбыли из палаты и вообще из этого мира, Дмитрий Владимирович взялся пацана опекать. Следил, чтобы в комнате не творились молодые безобразия, готовил — и помог при поступлении — в медицинский вуз, вообще принимал участие в судьбе. Ну, и материально помогал, конечно, потому что больше Эдику ждать денег было неоткуда.

Вообще-то доктор Дедушев — человек очень добрый, хотя циник и готов высмеять абсолютно все, поскольку считает жизнь средней руки анекдотом.

Так нужно ли продолжать объяснения, как возникло чувство между Марией и Эдуардом, особенно со стороны Эдуарда? Тем более что развитию любви способствовала его отдельная, хотя и в коммуналке, комната, в которой скоро поселятся законные молодожены — для начала сойдет…

Вот такая предыстория.

А теперь скороговоркой, быстренько, поскольку Эдик уже проехал предпоследнюю дачную станцию, а в метро ему от вокзала до дедушевской крепости — тридцать пять минут. Итак, Краснов и Сниккер отсутствуют на главной площадке сюжета, поскольку у них срочная встреча с клиентом. Клиент их выбрал потому, что несколько раз сталкивался с этими юристами на лестничной площадке: был он соседом Дедушевых, молодым, но уже небедным мужчиной Михаилом Вороновым, имевшим однушку в новостройке. Однако — теперь так часто бывает — вот только что был небедным, а стал бедным. Партнеры кинули, кредит взял не по возможностям, короче — беда… А поскольку других адвокатов, кроме названных, он не знал и даже никогда не видел, то к этим и обратился с предложением и просьбой: он им доверяет сдать его квартиру каким-нибудь хорошим людям, а плату арендную собирать и хранить за соответствующие комиссионные. Сам же отправляется в дальние края зарабатывать евро и других денег — иного выхода нет. И Краснов со Сниккером согласились — это ж в принципе их юридическое дело, тем более что парень почти знакомый.

Вот какие происходили переговоры, пока жених Эдик приближался к невесте Маше.

Теперь, когда весь расклад нам вполне ясен, вернемся в гостиную Дедушевых.

В гостиной этой обстановка не совсем спокойная, даже нервная. Груня переживает за Машу, во всяком случае, по ней видно, что переживает: глаза, если присмотреться, на мокром месте. И то ведь сказать — если не с минуты на минуту, то со дня на день сестренка замуж выйдет, создадут они с приезжающим Эдиком семью. А семья — это серьезное дело, это в принципе надолго, если не навсегда… Маша тоже волнуется — видимо, в связи с предстоящей встречей без пяти минут мужа: места себе не находит, просит взглядом поддержки у старшей сестры, а у той, повторяем, в глазах слезы. Дмитрий Владимирович виду не подает, но все ж его знают и понимают — эта глупая и комичная суета под названием «жизнь» его раздражает. Клава волнуется вроде бы просто так. Только Вениамин Вениаминович спокоен — во всяком случае, на часы не смотрит. Но кто ж его знает, что у него на душе…

Тут наконец заверещал дверной музыкальный звонок.

И Маша бросилась открывать дверь — дождалась.

Однако из прихожей появились Краснов со Сниккером.

Ну, их стали усаживать, предлагать выпить чего-нибудь, чаю или пива в ожидании парадного ужина, который начнется по прибытии долгожданного странника.

Только минут через десять обратили внимание на то, что Машенька в комнату не вернулась. Груня забеспокоилась и тоже вышла — искать сестру по квартире. Что это, в конце концов, такое — гостей бросать…

Между тем у Дмитрия Владимировича брякнул в кармане телефон — эсэмэска пришла. Снявши очки, поскольку в них он мелкие буквы не видел, доктор прочитал текст — и едва ли не впервые с тех пор, как он остался вдовцом, лицо его утратило ироническое и приобрело трагическое выражение.

Вот что было в сообщении:

«уезжаю мишей, паспорт давно сдел:(любим друг друга буд счастливы:). эдик извиняюсь меня неищи лучше отвлекись:) папа неволнуйся помогать ненадо мы заработаем всем досвидания от Миши привет».

Весь этот кошмар доктор Дедушев прочитал зачем-то вслух.

Как раз на последних словах прощания в комнату вернулась сестра беглянки. А после того как прозвучало слово «привет», вошел и Эдуард — как положено персонажу, покинувшему повествование для закалки и возмужания, закалившийся и возмужавший.

— Что это у вас дверь открыта? — спросил молодой человек, не придумав от волнения никаких более значительных слов.

Никто ему ничего не ответил, поскольку все переживали услышанное перед его появлением. Никто и не взглянул на беднягу Эдика, кроме Груни, которая бросилась к нему, крепко обняла, по-родственному поцеловала, поцеловала еще раз и, сквозь всхлипывания, сообщила о главном, что произошло в его отсутствие.

— Машка сбежала с соседом! — крикнула она едва ли не прямо в ухо ошеломленному встречей Эдуарду…

И потеряла сознание, что редко бывает с девушками в наши дни, но случалось с ними то и дело лет двести назад. Тогда вообще литературные героини и даже живые дамы постоянно рушились в обмороки. Некоторые исследователи в позднейшие времена объясняли это явление тем, что корсеты, обязательные в женской экипировке вплоть до XX века, сдавливали низ грудной клетки, мешая нормальному дыханию, нарушая кровообращение и даже препятствуя обменным процессам. Что ж, возможно, — но какая причина может сбить с ног современную девушку? Склонную к велосипедному спорту, даже скейтбордингу и едва ли не паркуру, одетую в просторные штаны три четверти и футболку с вызывающей надписью Don't ask my name, just make love with me, под которой просматривается только крепкий девичий организм — и ничего более… Как-то не сочетается со всем этим потеря чувств.

Тем не менее картину сейчас мы видим именно такую — несовременную.

Груня без всякого сознания сползает на пол, к ногам Эдика. Молодой врач пытается ее удержать, что свидетельствует о его еще недостаточной опытности — наоборот, ее надо бы уложить на ровную поверхность, поднять голову, дать понюхать нашатыря, а за неимением его стимулировать жизнь обычными пощечинами.

Впрочем, и очень опытный медик Дмитрий Владимирович Дедушев растерялся — вместо того чтобы принять обычные в таких случаях меры, которые приняла бы любая медсестра и вообще кто угодно, он стоит столбом и только густо краснеет лысиной, всем лицом и даже шеей, что говорит о резком скачке артериального давления. Врачу, как говорится, исцелися сам…

Краснов и Сниккер сидят неподвижно, при этом Краснов постепенно делается еще багровее, чем хозяин дома.

Вениамин Вениаминович Шестикович тянется к украшающей стол бутылке коньяку, и правильно делает — рюмка коньяку, даже такого, который теперь продают в магазинах, влитая в больного — пусть насильно, с разжиманием зубов, — бывает очень эффективна в таких случаях.

А Клава Новогрядская ведет себя чрезвычайно странно, чтобы не сказать сильнее: она начинает сильно таскать себя за волосы, причем ей удается вырвать небольшую прядь из прически, без того не слишком пышной. Добившись этого, она переходит к следующему этапу очевидных угрызений: колотит себя по щекам, как следовало бы колотить отключившуюся Груню. При этом она выкрикивает бессмысленные вроде бы слова: «Я видела! Видела! На той неделе видела! На лестнице они стояли! А я подумала, пацаны пиво пьют! А это они!»

У Краснова и Сниккера возникает мысль (воспользуюсь авторским правом рыться в мыслях персонажей) вот какая: «С ума сошла. Только сумасшедшей, блин, здесь не хватало». Мысли у них одинаковые, даже сформулированные в одинаковых словах, что объясняется годами совместной работы. И у их жен мысли тоже одинаковые: «Бывает же любовь на свете, а я…»

У Вениамина Вениаминовича никаких мыслей нет — во всяком случае, его мысли не известны никому, включая автора.

И только Дмитрий Владимирович все понимает сразу и правильно, несмотря на приближение гипертонического криза.

— Какая же ты идиотка, Клавдия, — говорит он вместо слов утешения несчастной племяннице. — Ты почему же, мать твою, мне не сказала, что Машка с этим… как его… с Вороновым, что ли… общается тайком? А?!

Дальше, конечно, последовала семейная сцена, которую я описывать не буду — кто не знает современных семейных сцен. Дмитрий Владимирович совершенно потерял лицо и ругался последними словами, но давление у него более или менее нормализовалось — во всяком случае, багровая краска ушла с его лица. Клавдия неустанно рыдала, умудряясь при этом сообщать подробности свидания, которому она стала свидетельницей в полутьме лестничной площадки: как этот гад и Машенька обнимались, и куда он пытался лезть, и как именно они целовались, и вообще. Вениамин Вениаминович понемногу пил коньяк и озабоченно качал головою — более сильных способов выражения своих чувств он, видимо, не знал. Краснов — все еще красный — и Сниккер ругали подлеца Воронова последними словами, желая поддержать друга Дедушева и одновременно отвлечь внимание от своей роли в этой истории — ведь похититель невесты был их клиентом. В принципе профиль работы адвокатской конторы не предполагает выполнения таких поручений, которое он им дал… Жены молчали.

И только двое были заняты совершенно другим. Груня, еще не совсем очнувшись, так и сидела на полу, и Эдик стоял рядом с нею на коленях. Он, видимо, вспомнил свою врачебную профессию и считал пульс пациентки, но считал как-то странно: вместо того чтобы плотно прижать свой большой палец к синеватому сосуду, который бился на запястье девушки, он этим пальцем едва заметно поглаживал это запястье. И — точно не скажу, не расслышал — повторял при этом: «Все будет неплохо… все…»

Тут я их оставил на некоторое время. А всех — с наступающим!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Прошли, как писали в старых романах, годы.

Тогда время измерялось годами, и даже не очень важно было, сколько именно лет прошло — ну, прошли и прошли, ничего не изменилось. Разве что умер кто-нибудь или родился, а в остальном все как было, так и есть. Теперь время измеряется по-другому: полагаю, что основная единица измерения — день. Во всяком случае, сообщение «прошли годы» ничего не говорит. Один год, как день, а иной день, как год. Так что в нынешнем году содержится триста шестьдесят пять прежних, а в високосном — триста шестьдесят шесть.

Поэтому я уточняю: прошло три года. И опять дымился и тек в небесах над городом рождественский свет, и падал неестественно крупный снег, как в «Евгении Онегине», когда они стреляются. Куда, куда, куда вы удалились… Паду ли я…

Ну ладно, отвлекся, простите.

Итак, Маша с Мишей по-прежнему странствуют по свету, где именно — неизвестно. Вроде бы Миша завел хороший бизнес не то в Штатах, не то в Германии — хотя в это не верится, не так просто там бизнес завести… Вроде бы, наоборот, уехала влюбленная пара на Гоа и предается медитации, курению почти легальной там травки, самопознанию… Но точные сведения о них состоят лишь в том, что никаких точных сведений нет.

Эдуард получил место терапевта в физкультурном диспансере, как и задумывал Дмитрий Владимирович. На этом месте Эдик проявил себя хорошим врачом, стал даже немного известен в городе, особенно среди больных, у которых столько болезней, что они не знают, к какому специалисту идти. И они идут к Эдуарду Харитоновичу — так в соответствии с паспортом к нему теперь обращаются посторонние. Эдуард Харитонович с ними подолгу беседует, иногда даже не в обстановке диспансера, холодной и вообще неприятной, а просто (если осмотр не требуется, только ознакомление с распечатанными результатами анализов) в соседнем кафе — что пациентов успокаивает. В некоторых случаях дело ограничивается собственным его советом, и если больной этому совету следует, то почти всегда наступает улучшение. А иногда он рекомендует страдальца хорошему специалисту — большей частью из своих однокурсников. Лечение, как правило, идет не более, но и не менее успешно, чем шло бы обычным образом, без рекомендаций, но пациенты очень довольны, потому что одно дело — лечиться на общих основаниях и совсем другое — по рекомендации. Плацебо, скажете вы? Да, плацебо, отвечу я. Но ведь помогает!

Вот так складывается профессиональная судьба нашего Эдика. И личная жизнь устроилась не хуже. Жена его Агриппина, в девичестве Дедушева, не работает, хотя и получила полезный диплом — но работать у нее никакой нужды нет, потому что репутация Эдуарда Харитоновича прилично оплачивается. Так что Груня спокойно сидит с годовалой дочкой.

Дочку назвали, конечно, Машей.

И с другими людьми за эти годы произошли перемены — потому что, как уже было сказано, три года в наш век — срок большой.

Дмитрий Владимирович сильно постарел после сюрпризов, которые преподнесли ему дочери — сначала сбежавшая младшая, а потом и старшая, почти немедленно вышедшая замуж за освободившегося жениха. Как-то он сразу устал, потерял силы и уже совершенно не хочет оставшиеся тратить в диспансере. К старшей дочери и ее мужу, которого своими же руками сделал популярным профессионалом, он испытывает опасливое уважение, но с нетерпением ждет шестидесяти, чтобы, сразу уйдя на пенсию, погрузиться в их семью, возиться с внучкой и со спокойной иронией размышлять об этом анекдоте, который называют «жизнью». А Эдик уж пусть обеспечивает эту самую жизнь и заботится обо всех.

Существенные перемены произошли также у Клавдии Новогрядской и Вениамина Вениаминовича Шестиковича. Проконсультировавшись у специалиста относительно того, не слишком ли близкое — седьмая вода на киселе — у них родство, симпатичные эти люди тоже поженились, почти одновременно с Эдуардом и Груней. Однако вторая пара оказалась более энергичной, чем первая: родили уже двоих детей, разнополых, и Клавдия ждала третьего. За те же три года они полностью изменили вообще образ жизни: Вениамин Вениаминович бросил почетную должность слесаря-сборщика на военном заводе, а Клавдии бросать было нечего, так что взяли они в аренду через тех же Краснова и Сниккера квартиру беглого Воронова и открыли там гостиницу на сутки и почасовую. В приличном доме такая гостиница должна была бы возмутить соседей, в первую очередь Дедушева, и вообще испортить репутацию персонажам, прежде абсолютно благопристойным. Однако именно благодаря их благопристойности все устроилось наилучшим образом: постояльцы выглядели прилично и вели себя тихо, как и подобает приехавшим на сутки по делам в министерство или головной офис командированным менеджерам выше среднего звена, — гостиница была чистенькая, со всеми удобствами, включая плазменную панель и биде, недешевая. И, к слову, о биде: если и приходили сюда часа на три незаконной любви смущенные пары, то и они были абсолютно приличные. Как правило, мужчина очень немолодой, некрасивый и усталый, а с ним женщина немного моложе, иногда хорошенькая, иногда так себе, но всегда скромно одетая и даже почти не накрашенная. В общем, никто Шестиковичей за содержание дома свиданий не осуждал. Мораль ведь сильно расширилась за последние десятилетия, согласны?

А теперь плохая новость: Краснов умер.

И ведь нестарый еще человек был! Вдова его считала, что покойный себя сжег, работая за двоих, за себя и бестолкового партнера, надорвался. Но поделиться этими грустными соображениями ей было уже не с кем. Жена Сниккера тоже очень горевала: ее мужу теперь придется работать за двоих, а доход не увеличится, поскольку долю Краснова в бизнесе унаследовала его только что упомянутая вдова, к работе, конечно, никак не пригодная. Так что мгновенный инсульт Краснова многих искренне огорчил — и друг его детства Дмитрий Владимирович тяжело задумался, и Вениамин Вениаминович на похоронах выглядел еще более серьезным, чем обычно, и даже Эдуард Харитонович урвал час из времени приема пациентов и присутствовал на отпевании — да, отпевали Краснова, а как же, теперь всех отпевают, — но на кладбище, конечно, не поехал… А Клавдия с Груней плакали, как по родному. Вот такие дела, я даже рассказывать вам не хотел, но обязан — обязан автор читателям рассказывать всю придуманную им правду.

В общем, прошло, о чем было сказано, три года. И, как принято в этом повествовании, вся компания в один из рождественских волшебных дней собралась у Дедушевых, но уже не в гостиной, поскольку с рождением у Эдика и Груни дочери Маши бывшая гостиная стала как бы спальней Дмитрия Владимировича, а бывшая его спальня — детской. Получается, собрались все в спальне Дмитрия Владимировича, хотя ничего в бывшей гостиной не изменилось, просто на ночь раскладывался диван и вынимались из его недр простыни и одеяла… Ну, неважно. Собрались и собрались — сели вокруг стола, поставили к столу высокий детский стульчик для девочки Маши и коляски с гостевыми детьми. Начали выпивать понемногу — все, включая старого Дедушева и крепкого Вениамина Вениаминовича, сильно сбавили в этом занятии, годы свое берут — и закусывать едой, приготовленной отчасти Груней на месте, отчасти же принесенной Клавдией в кастрюлях.

Настроение у всех почему-то было тревожное какое-то…

Ладно, хватит томить.

Кто-то открыл своим ключом входную дверь.

Все сидевшие за столом — кроме детей — встали, будто включенные этим щелчком.

Спустя секунду в комнату вошли трое: Мария Дедушева, Михаил Воронов и еще незнакомая пожилая женщина — то есть знакомая одному только Дмитрию Владимировичу, потому что это была его двоюродная сестра Марта, давно живущая в Ленинграде, а последние двадцать лет — в Санкт-Петербурге. С Мартой Дмитрий Владимирович никаких отношений не поддерживал, и она с ним — тоже, а почему, уже ни тот ни другая не помнили. Так сложилось: компании и интересы, не говоря уж о местах постоянного жительства, были разные — Марта была художницей, вела питерскую богемную жизнь, то есть порядочно выпивала и редко прибирала в квартире-мастерской окнами на Исаакий…

Потребовалось каких-нибудь полчаса, чтобы все выяснилось.

Беззаветно любя свою сестру, Мария решила исчезнуть, чтобы не мешать счастью Груни и Эдика — она знала, что судьба толкнет ее жениха к той, которая в тяжелый момент окажется ближе. Сама же не стала сразу связывать, как говорится, свою судьбу с Мишей, хотя уже было между ними нечто большее, чем соседская симпатия. Однако Мария твердо решила переждать в Питере, у тети, пока молодой человек как следует встанет на ноги и в деловых странствиях по миру восстановит все потерянное. Современные девушки, даже самые романтические, разумно смотрят на жизнь…

Вскоре еще одна пара поселилась в доме — в однушке Михаила. Пока детей нет, вполне достаточно.

Только пришлось долго выветривать гостиничный дух.

Шестиковичи некоторое время спустя открыли мини-гостиницу в соседнем корпусе — у них уже сбережений скопилось достаточно, чтобы не арендовать, а купить квартиру. Ну, и Воронов подбросил — вернул по-родственному часть квартплаты за три года.

Дмитрий Владимирович ушел на пенсию. Он примирился с Мартой и по телефону — у него тариф выгодный, — подолгу обсуждает с нею возможности обмена жилплощади в Питере на Москву. Марта никак не может решиться, но разговор поддерживает.

Все, с кем я начинал рассказ, счастливы и часто собираются в старой квартире Дедушевых. Выпивают за все хорошее, обязательно поминают, не чокаясь, Краснова.

Короче, жизнь вполне наладилась исключительно благодаря такой старомодной вещи, как беззаветная сестринская любовь. А вы говорите…

Я же остался на некоторое время в одиночестве, как всякий автор, закончивший сочинение и простившийся с его героями. Население опять к Новому году готовится, рождественские подарки скупает оптом, компании сколачивает… А я сижу вот, задумчиво перелистывая двенадцатый том тридцатитомного Диккенса, в котором под странным названием «Битва жизни» уже описано все, о чем я вам рассказал. Даже имена моих персонажей начинаются теми же буквами, что у гения.

Только время другое.

Хотя время всегда одно и то же — оно же не начиналось никогда и не кончится. Оно течет и течет, как небесный рождественский свет, как мимолетный облачный дым на вечном синем фоне.

В общем — не прощайте, господа, но до свидания. А где свидимся — неважно.

Эдуард Лимонов. Грабители

Накануне Нового года они пошли резать сумки. Кот, Эд и Гришка. Гришка был самым младшим из них, но самым высоким и самым наглым. Он беспрестанно курил папиросы, плевался, сморкался и был вечно простужен. Еще он был сутул, как складной ножик, и только что освободился из колонии для малолеток.

Кот был парнем с технической жилкой, он пылко мечтал стать Большим Вором, но физически на роль Большого Вора не годился: был удручающе невысокого роста и несерьезно конопат. Свой физический недорост он компенсировал склонностью к предугадыванию и изготовлению орудий и приспособлений воровского труда, всяких отмычек и открывалок.

Эд был худощавый подросток романтического склада, он писал стихи. Отец его был на самом деле «мусор», хотя и носил военную форму. Эд своего отца стеснялся, но Кот и Гришка знали, что он «мусор», и им было все равно, что он служит в конвойных войсках.

Стоял мороз, и очень крепкий мороз, какой нередко бывает под Новый год в Левобережной Украине. Когда висит большая луна и воздух, как лед, царапает щеки. Снег скрипел под ногами, потому что был в состоянии превращаться в лед.

На срезание сумок они вышли с ножницами и палками, изготовленными Котом. Правильно прилаженные палки и ножницы собирались в рогатку многометрового роста, способную дотянуться до третьего этажа. Достаточно, чтобы порезать сумки и авоськи с продуктами и напитками, вывешиваемые обывателями из форточек.

Они совершали такие походы перед каждыми праздниками. Обыкновенно добыча была богатой: колбаса, сыр, рыба, водка и вино. Обыватель запасался на праздники лучшими из возможных продуктов, а чтобы они не протухли, вывешивал, идиот, за окно. Так и говорили тогда: «Возьми за окном». Ну там, если сын-подросток просил есть, мать отвечала стандартным: «Ешь котлеты, возьми за окном».

Сегодня им не везло. Они срезали только одну жидкую сумку и в ней замерзшие до степени каменистости жалкие сардельки. Их даже резать оказалось делом невозможным, не то что жевать.

Повозившись с сардельками, грязно ругаясь и отплевываясь — Гришка еще и шумно сморкался, — они поняли, почему им не везет. Мороз был таким сильным, что обыватели благоразумно убрали свои сумки и авоськи из-за окна, правильно решив, что продукты вымерзнут.

Они стояли у не достроенного никогда стадиона в тени не достроенных никогда ворот и ругались так плохо и так негативно, как только могут материться замерзшие подростки. Воспроизводить их ругательства нет никакой нужды, поверьте, это были очень грязные ругательства.

— Я понял, парни, — сказал вдруг Гришка, это «парни» было его речевой характеристикой, он привез «парни» из колонии. — Я понял — не только мороз, не один мороз. Настали новые времена, козье племя накупило себе холодильников. Они теперь хранят продукты в холодильниках.

— Ну не все же? (Кот)

— Не все, но всё большее их количество. (Гришка)

— Мать иху! (Эд)

— Иху мать! (Гришка)

— Дальше ходить нет смысла. (Эд)

— Грабанем кого-нибудь? (Гришка)

— Чем? (Эд)

— Есть чем. Я выкрасил пушку. Высохла… (Кот)

— Она же деревянная, вес не тот. Ты ему в плечо, а он чувствует, что нужной тяжести нет. Несерьезно. (Гришка)

— А нужно давить сильно. Сверху вниз. Клиент будет чувствовать давление и примет его за тяжесть железа. (Кот)

— Ты бы лучше усилил его железом. (Эд)

— А я усилил. Гирьку распилил и вмонтировал в ствол и рукоять. (Кот)

— Дай! (Гришка)

Выйдя из темноты под воротами, подростки рассматривают муляж пистолета ТТ, сделанный Котом с пистолета отца Эда — «мусора».

Одеты они жалко: Эд и Гришка — в затрепанные пальтишки, Кот — в черной фуфайке, на буйных головах подростков — старенькие, потертые шапки. Эд донашивает отцовские брюки с невыпоротым багровым кантом войск МГБ. У Гришки — залатанные поверху ботинки, что свидетельствует о совсем уже бедности. У него только мать, да и то глухонемая, работает уборщицей. Гришке тринадцать лет, Коту и Эду — по пятнадцать, но Гришка по развитию выше их. Он много читает и побывал вот в колонии для малолеток. Одевались после войны, впрочем, все плохо, потому тогда сплошь и рядом раздевали зазевавшихся поздних прохожих — одежда стоила дорого. Пальто носили десятками лет. Война ведь только кончилась. Все ходили по улицам бедными, как персонажи Диккенса или Достоевского.

Со стороны — три оборвыша стоят в тени недостроенных ворот стадиона. Снег бело-синий, вдалеке — единственный высокий фонарь с желтой лампой, но есть луна.

— Луна, мать ее… Пушку возьму я. Я выше вас. И я психованный. У меня и справка есть. И ругаюсь я страшнее. (Гришка)

Последний аргумент самый веский. Уличное ограбление непременным элементом включает в себя важнейший первый этап. Следует напугать клиента, ошеломить его, сразу же подавить. Гришка и до колонии ругался по-страшному, а из колонии уже такие ругательства привез, что здоровенным мясникам на Конном рынке не по себе делается. Гришка знает очень грязные, самые грязные ругательства. У женщин ноги трясутся от ужаса.

— Ладно, давай ты. (Кот)

Кот все-таки главный в банде. Молчаливый крепыш — майорский сын все-таки — уважаем ими. И Эдом, и Гришкой, и Вовкой-боксером, и Гариком-морфинистом, у Гарика мать — медсестра, и он пристрастился к морфию. Сегодня не все в сборе.

— Палки оставим тут. Григорий, отдай Эду свой нож. (Кот)

— Я бы с ножом остался. Пушка-то не «гав-гав». (Гришка)

— Против кого ты будешь с ножом-то, клиенты же жидкие? (Кот)

Переругиваясь, они огибают достроенный кирпичный забор недостроенного стадиона. Вдоль забора обыкновенно идут от трамвайного круга, последней трамвайной остановки, редкие в такое время прохожие. Здесь есть еще один вход на стадион, но уже не парадные недостроенные ворота, а просто проем в заборе, ледяной ветер задувает и отдувает туда-сюда.

— Здесь и станем. По глотку хотите? (Кот)

— Что ж ты молчал-то?! Я совсем околел! (Гришка)

— НЗ. (Кот)

Водка согревает. И луна уходит в тучи, тучи ее проглатывают. Но вот прохожих нет. Правда и то, что трамваи ходят с большими промежутками, часто запаздывают, и в это время прохожих немного.

Им бы по домам, и, возможно, каждый по отдельности ушел бы и улегся, на чем они там спят, на родительской жилплощади. Обычно на диванах, занавеска отделяет родительскую кровать, еще за одной занавеской — бабка и малолетние брат-сестра. Но их трое, и они стесняются друг перед другом. Водка согрела, но ледяной сквозняк со стадиона пробирает до костей.

— Идут. Но двое. Мужик и баба. (Эд)

— Двоих не потянем. Баба орать будет. Ждем. (Кот)

— А может, сделаем их? (Гришка)

— Я говорю, не потянем. Ты забыл, что две бабы нам устроили летом у моста? Нет. (Кот)

Летом у моста они, правда, в большем составе, попытались ограбить двух хорошо одетых женщин с яркими украшениями в ушах и на запястьях, но женщины подняли животный крик, и им самим пришлось спасаться бегством, всей банде. Потом они стыдились друг друга до самой осени. Каждый думал: «Ну какие же мы молодые бандиты, если две орущие армянки нас распугали?»

— Нужно было армянкам врезать тогда. (Гришка)

— Ты тоже об этом думаешь? (Эд)

— Переоцениваю, извлекаю урок. (Гришка)

— Идет какой-то щуплый. Шапка на нем дорогая. Пыжик. (Эд)

— Его-то нам и надо. В крайнем случае шапку возьмем. (Кот)

Щуплый в пыжике идет к ним долго. То ли на самом деле не торопится, то ли напряженным нервам подростков кажется, что он приближается медленно. Обычно в это время прохожие спешат миновать недостроенный стадион — ограбления тут не раз случались. А этот не спешит.

Они грамотно дают ему миновать проем в заборе и набрасываются на него сзади.

— Стой, сука, мать-мать-перемать. Убью, мать, твою мать! (Гришка)

Гришка изо всех сил давит муляжом черного ТТ в плечо щуплого. Кот и Эд схватили щуплого за руки. Расстегивают ему пальто.

— Пошевелишься, убью, мать-мать-перемать твою, гада, мать, перхоть ты поганая! — рычит Гришка.

Эд проникает в многочисленные карманы пиджака и пальто щуплого. Несколько рублей, паспорт почему-то с собой.

— Ребята, вы чего, я получки еще не получал. Пустой я. Шапку возьмите, а я домой, меня семья ждет. Ребята, а? (Щуплый)

— Проверьте брючные у него тоже. (Гришка)

— Паспорт у него зачем-то. (Эд)

— Посмотри прописку. (Гришка)

— Ребята, возьмите шапку, она новая. За нее нормально дадут. (Щуплый)

— Он тут рядом живет, Материалистическая, двадцать три, квартира три. (Эд)

— Рядом совсем, третий вот дом отсюда. (Щуплый)

— Мы идем к тебе в гости. (Гришка)

— Ты что, псих? (Кот Гришке) Берем шапку и уходим!

— Согреемся у него и уйдем. Я околел, кости даже болят. (Гришка)

— Пошли ко мне, мальчики, — неожиданно соглашается Щуплый. — У меня и водка есть, и закуска. С дочерью познакомлю, она вашего возраста…

— О, у него и «товар» есть дома! (Гришка)

На языке того времени «товар» был синонимом современного «телка». Чаще употреблялся во множественном числе — «товары».

— Пошли. Паспорт твой пока у нас будет. Будем уходить, вернем. (Кот)

Гришка снимает муляж с плеча щуплого, просовывает руку под хлястик его пальто, и так они идут, как обнявшиеся пьяные. Кот и Эд сзади.

— На кой мы туда идем, мать-перемать? Григорий — псих ненормальный. (Кот)

— Зайдем, выпьем и уйдем, очень уж холодно. (Эд примирительно)

— Не нравится мне эта идея. Лучше б не заходить.

Кот оказывается очень прав.

Квартира номер три на первом этаже. Щуплый звонит несколько раз, и как-то по-особому звонит.

Кот смотрит на Эда, Эд — на Кота. Нарастает тревога.

— Сейчас откроет. (Щуплый улыбается)

Дверь распахивается. На пороге здоровенный мужик средних лет. На мужике «москвичка» — такой буклированный полушубок на вате, модный в те годы у провинциалов. «Москвичка» распахнута, грудь у мужика голая, а за поясом у мужика… топор.

— Вот привел сопляков, ограбить хотели! (Щуплый)

— Проходите, грабители. Сейчас мы вам бошки отрубим! (Мужик в «москвичке»)

Произнося эту страшную фразу, он втягивает в квартиру Гришку. Из-за спины мужика выскакивают не один и не два, а может, пять мужиков, втаскивают троих парней внутрь. Девочка-подросток там действительно есть, неизвестно, дочь ли Щуплого или нет. Девочка улыбается и включает радиоприемник (с зеленым глазком) на всю мощность. Шаляпин: «Милей родного брата блоха ему была! Блоха-ха-ха-ха-ха!»

На подростков падают удары. Бьют, бьют, бьют. Но не режут и не убивают. Кровь, сопли, распухшие сбитые носы и месиво из губ.

— Хватит, Коза, убавь Шаляпина. (Мужик в «москвичке»)

Шаляпин уже поет: «А ночь пришла, она плясала, пила вино и хохотала…»

— Вставайте, сопляки. Получили урок, и будет. Злой, налей пацанам по сотке. И закусить поставь. Грабители, мать-перемать-мать-мать. Птенцы вы… (Мужик в «москвичке»)

Мужик снимает «москвичку». Топор кладет на стол. Разглядывает муляж ТТ.

— А что, неплохо сделан. Веса только не хватает. Такие вещи нужно лить из свинца. Злой, налей и мне, я с сопляками выпью! (Мужик в «москвичке»)

Через час их выпроваживают на улицу. Теперь им не холодно, но больно. И они пьяные.

Они отходят подальше от злополучного дома и на недостроенном стадионе оттирают окровавленные физиономии снегом.

— Вы поняли, мы попали на воровскую малину? (Кот)

— Хорошо, что не на мусорскую. (Гришка)

— А ты молчи, Григорий, мать-перемать-мать, из-за тебя все и случилось. (Кот)

— Кто же мог знать? (Гришка)

— Голову надо иметь на плечах, а не кастрюлю. (Кот)

— А чего же вы за мной пошли? (Гришка)

— Слабость проявили. Сколько же они нам дали? (Эд)

— Сейчас скажу, посчитаю. (Кот считает бумажки). Сорок рублей!

— О, совсем неплохо! (Гришка)

— Ну да, мне, кажется, зуб выбили эти урки. (Кот)

— По домам или продолжим, джентльмены? (Гришка)

— Не, будет. Хватит на свою жопу приключений искать. (Кот)

Кот делит деньги на всех плюс одна доля на «общак». Как у взрослых. Со стороны глядя, три оборвыша, персонажи лондонских романов Диккенса с жалостным сюжетом «шел по улице малютка, посинел и весь дрожал».

Жмут друг другу руки и расходятся, сплевывая кровь.

Эд бредет один мимо гаражей, мимо профтехучилища, намеренно замедляя шаги. Он не хочет появляться с окровавленной физиономией на глаза родителям. Хочет дождаться, когда они лягут спать. Тогда он умоется на кухне коммуналки и прокрадется в комнату, где ляжет спать, не включая света.

Проходя мимо единственной в поселке пятиэтажки, он сворачивает во двор. Там обычно сидят ночь-полночь доминошники, стуча о ветхий стол, гоняют мяч подростки. Но в такой лютый холод там, конечно же, никого нет, уверен Эд. Он заходит во двор, чтобы убить время.

И во дворе воистину никого нет. Пусто.

От мусорного бака с пустым ведром все же идет живая душа, небольшая фигурка. Людка, рыжая девочка, училась с Эдом в одной школе, но перевелась в сто двадцать третью.

— Эд, ты чего тут? (Людка)

— Да вот тебя ищу. (Эд)

— А что у тебя с лицом? (Людка)

— Ничего. Мужики побили, взрослые. Вот гуляю, не хочу с такой рожей родителям показываться. (Эд)

— Идем ко мне, умоешься. У нас никто не спит, гуляют. (Людка)

Вскоре он уже сидит на большой кухне, а Людкина мать жалостно промокает его разбитое лицо. Охает и ахает при этом. Сообщает, что нос сломан. Она доктор, поэтому у них отдельная квартира.

— А мы холодильник купили, как раз в самые холода. Не угадали. (Людкина мать)

Действительно, в углу на табурете — холодильник.

— Сейчас все покупают… (Эд)

Юрий Мамлеев. День рождения

Вадим Угаров был человек непьющий, но пьян он бывал по другой причине, не от водки. Казалось, жизнь у него складывалась болезненно — в свои тридцать пять лет он, психолог по профессии, бросил постоянную работу и существовал в основном за счет сдачи комфортабельной квартиры, которая досталась ему по наследству от бабушки.

С женой он развелся, детей от этого в высшей степени неудачного брака не осталось.

Но было у него одно тайное утешение, которое превращало его в почти счастливое существо. Это утешение наступало тогда, когда кто-нибудь из его знакомых умирал.

Не то чтобы Угаров оказывался настолько злобным, что радовался чужому несчастью, нет; в душе своей он считал себя даже чересчур сентиментальным. Его радовало только одно обстоятельство: что умер не он, а другой человек, пусть даже и приятный для него. Это радовало Угарова так, что он дня три ходил как шальной от радости, а соседи по многоквартирному дому у метро «Сокол» в Москве считали, что в эти дни он просто бывал выпивши.

— Вот человек — не живет, а летает, — сказал о нем однажды один его задумчивый сосед, когда увидел Угарова в таком состоянии.

— Ну что ж, значит, божественный человек, — отметила тогда старушка-консьержка. — Побольше бы таких.

Естественно, Угаров как ранее практикующий психолог имел обширный круг знакомств, даже до неприличия обширный. Прямо-таки навязывался дружить с кем-нибудь или знакомиться (особенно с пожилыми людьми). Оттого и толкался частенько на похоронах.

Эту его особенность стали замечать некоторые пытливые умы, но у них не возникало никаких подозрений, ибо Угаров был не настолько глуп, чтоб открыто выражать свою крылатую радость. «Просто человек чувствительный, дружелюбный, это в наше дикое в нравственном отношении время надо ценить», — решали пытливые умы.

Один только его истинный друг, педагог, Мурашкин Борис, внушал ему:

— Ты, Вадимушка, поостерегся бы, ты все же до неприличия расцветаешь; на основании последних похорон говорю, — вещал Мурашкин, сам бедолага.

— Прости, но не могу сдерживаться, — разводил руками Угаров.

— Смотри, Вадим, пред Богом-то совестно будет.

Угаров краснел, а Мурашкин умилялся:

— Ишь, совесть-то какая у человека, нам бы у него учиться…

Дни, месяцы, годы неудержимо капали, но Угаров оставался неизменен. Боря Мурашкин, однако, не подозревал, что в совести Угарова образовалась черная дыра. Из этой дыры и стали выползать на свет вполне современные змеи и черви. Ранее этими похоронами Угаров как-то поддерживал равновесие в своей угрюмой жизни, но теперь равновесие рухнуло.

Угаров стал замечать, что стало тянуть на подлость по отношению к людям. Зло, пусть и мелкое, ничтожное, стало притягивать его к себе, как просвещенного пьяницу — бутылка чистейшего коньяка типа «Наполеон» и так далее.

Угаров долго боролся с этим пристрастием, хотел глушить его религиозными изысканиями, но ничего ему не помогало. Особенно блаженствовал он в Интернете. Такой клеветой обливал полуневинных, достойных людей, что самому тошно становилось.

И, главное, не совсем это была клевета. Угаров, несмотря на свое похоронное пьянство, был весьма интуитивен и находил слабые места или темные пятна у известных людей, которых хотел облить душераздирающими помоями.

— Кто это так орудует? Ведь и не найдешь кто. Умелый какой-то подлец, даже страшноватый, иногда в полуточку попадает, — вздыхали умные люди.

— Главное — испортить людям веру в себя, — восхищался собой Угаров. — Надо вообще перейти к знакомым, друзьям, я же психолог, черт возьми, знаю их как на ладошке и уверен, в какое место безошибочно ударить, чтобы было побольней.

Мурашкин о новой тайне его души ничего не подозревал, а если б на него нашел хоть намек, то он испугался бы и сбежал, ибо в глубине он оказывался человеком крайне трусливым, особенно перед лицом всего непредсказуемого. Непредсказуемое Мурашкин ненавидел и душевно боялся.

Ничего не подозревали и родственники Угарова. Собственно говоря, у него в родственниках оставались только его двоюродный брат Виктор Акимов, юрист, и его жена Лариса Петровна, или просто Лара. Лара представляла собой очаровательную женщину лет тридцати, образованную, — чистой души человек.

Она была страстной поклонницей Чарльза Диккенса, даже знала наизусть страницы из его романов.

Лара не раз утверждала, объясняла даже, почему Диккенс так дорог ей.

— Что меня радует, — говорила, — это то, что в конечном итоге в его романах побеждает добро. Это такая редкость для литературы нашего времени. Причем Диккенс вовсе не приукрашивает жизнь… Зло у него выверено, очерчено, и я восхищена, что нет половинчатости, его герои — или злодеи, или благородные, добрые личности. Нет сомнений, все ясно и убедительно.

Ее муж, Виктор, сам по себе добрейшее существо, насколько это, конечно, возможно в этом мире, неизменно соглашался с ней.

— Нам бы ребеночка, — вздыхал он. — Такого ангелочка, какие у Диккенса бывают.

Угаров только умилялся, слушая такие речи двоюродного брата. И настойчиво выбрасывал в Интернет свои шедевры.

К примеру, один из них, посвященный весьма известному человеку в сфере науки, к тому же на редкость добродушному, выглядел так:

«Этот странный человек сочетал в себе благородство души наряду с такими качествами, о которых я не решусь даже пикнуть, но все же напишу. Его сексуальные наклонности: инцест, скотоложство, зоопедофилия (был уличен в половой связи с щенятами). Кроме того, он тайный миллиардер, на совести два-три убийства путем отравления, агент новозеландской мафии, богоборец, сектант, член секретной организации „Конец мира“. Его мать — сумасшедшая, не выходит из психбольницы, где она и родила в свое время нашу знаменитость. Его сын сбежал в неизвестном направлении, оставив записку: „Люблю тьму“».

Такими излияниями Угаров насыщал Интернет. В двух случаях персонажи его разоблачений попадали: один — в больницу с сердечным приступом, другой — с нервным срывом в психиатричку.

Угаров уверял самого себя, что принцип нагромождения человеческих пороков, даже самых диких, всегда безошибочен и работает, ибо хоть что-то из этих пороков и преступных деяний попадет в цель.

«Жизнь кошмарнее любых фантазий», — со смаком повторял Угаров. Мурашкин, не зная, конечно, о прозрениях Угарова в Интернете, тем не менее не отказывал себе в удовольствии пообедать с Угаровым, когда кто-нибудь из знакомых последнего умирал. Вадим неизменно устраивал такие пиры, да еще включал легкомысленную музыку, разделяя свое счастье с Мурашкиным.

Мурашкин все же не выдерживал и после двух-трех стопок водки повторял:

— До чего ж ты мерзок, Угаров. Я тебя люблю, но ты жуток. Как злодеи из романов Диккенса, даже хуже.

Угаров не обижался, даже воспринимал такие речи как похвалу. Но все же убеждал:

— Пойми, Мурашкин, что я радуюсь не тому, что умер человек, а тому, что я жив, что я не умер. Это большая разница. По поводу покойника я скорблю, а по поводу себя радуюсь. И тебе советую то же самое. Пляши, пока жив. Вот мой лозунг.

Мурашкин слезливо соглашался.

После восьмой стопки Угаров обычно совсем распоясывался:

— Пойми, Боря, как я обожаю беззащитных. Покойников, например, или бездомных собак. Я плачу, когда вижу несчастную собаку или кошку.

И порой в глазах Угарова при таких признаниях мелькали слезы, словно он превращался в ангелочка.

— Не думай, Боря, что я людоед, — заявил он как-то Мурашкину в конце такого пира. — Да, я мерзок, но душа моя чиста… Я вот недавно котенка приютил.

И Угаров вынул откуда-то малюсенького котенка и положил его на стол, между бутылок пива. Мурашкин прослезился.

— Ты знаешь, Вадимушка, — признался он, — я верю, что у тебя чистая душа, но мне с тобой страшно…

— Тебе, Мурашкин, везде страшно, — поправил его Угаров.

— Неправда. Не везде. С тобой хорошо, но страшно.

— А где еще страшно?

— В мире.

Угаров хохотнул.

— До чего ж ты мил, Боря…

«Пир» закончился тем, что расцеловали котенка, помянули добрым словом покойника (Угаров прослезился), наконец сами расцеловались и хотели было расстаться, но Угаров предложил:

— Давай еще одного котенка спасем?

Мурашкин согласился, и они вышли искать. Мимо бесчисленных машин, воя и угара, часа через полтора они наткнулись на котенка, прижавшегося к колесу припаркованного автомобиля. Словно он искал в своей смерти спасения.

Угаров подобрал его, сунул в пиджак, во внутренний карман, и предложил Мурашкину зайти в кафе, тут, рядом, чтобы обмыть котенка.

Мурашкин, вечно безденежный, обрадовался, и они зашли.

Там, у ночного столика, в тусклом свете стенной лампы, глядя на тьму вокруг, они обмыли котенка. Тот пищал.

— Достоевщина какая-то двадцать первого века, — пробормотал Мурашкин под конец запоя.

Однако Угаров, еле стоя на ногах, котенка все-таки донес в свою берлогу…

…Более или менее так текли дни. Время не остановить.

Весной Угаров решил съездить на свою дачу. Недалеко от Москвы, но поселок этот дачный приютился где-то на отшибе. И дачка его была на отшибе, совсем плохонькая. Добираться туда было нелегко. Но Угаров любил бывать на отшибе.

Приехал он к вечеру, не усталый, но злой. «Черт бы все побрал» — так и вертелось в уме.

Но потом успокоился. Выпил чаю с коньячком и задремал. Снился ему Интернет. Заснул Угаров в кресле, чтобы не лежать в постели и принимать тем самым позу покойника. Этого Угаров старался избегать, по мере сил, конечно.

И вдруг сновидения про Интернет и его собственное вдохновенное творчество там внезапно остановились. Угаров открыл глаз и почувствовал, что в его домике появились нежданные гости. Домик, сам одноэтажный, хиленький, не внушал доверия.

Наконец Угаров явственно услышал, что кто-то в соседней комнате шумит, словно там появилась огромная крыса.

Угаров хохотнул и привстал. Он имел привычку не бояться крыс. И смело побрел вперед. Вышел в коридорчик и задумался, решив зайти в туалет, благо он был рядом. Туалет, правда, был донельзя нелеп и неудобен. Угаров открыл туда дверцу и ахнул: на толчке сидел огромный, грузный мужик и таращил на него глаза.

— Ты что тут шляешься? — глухо спросил мужик почти в никуда, словно он спрашивал призрака, а не человека.

Угаров онемел.

Мужик угрюмо повторил вопрос.

Угаров тупо молчал.

— Тебя там кто-то обижает, киса? — раздался голос, точно из-под луны. И в коридорчике появился другой мужик, высокий и со странно длинными руками, будто созданными специально для того, чтобы душить.

Наконец Угаров опомнился.

— Грабить пришли? — тоскливо спросил он.

— Пойдем к нам, поговорим, — сказал длиннорукий и указал на комнату, из которой вышел. Угаров как-то деловито, но с легким безумием пошел вслед за ним. Последним последовал грузный, которого длиннорукий назвал «киса».

Вошли. Комната выглядела анархично. Посреди — небольшой круглый стол, три стула; в остальном все было кое-как.

— Все возьмите, только не убивайте, — сдавленно произнес Угаров. — Я хороший, — добавил он, садясь.

Те тоже расселись. На его просьбу, видимо, никто из них не обратил внимания.

— Мужик, — спросил длиннорукий, — ты мне ответь, почему ты такой нищий? Здесь взять нечего…

Угаров смутился.

— Я тут не живу, — пробормотал он.

— Ты чем бабло зарабатываешь? — тихо спросил грузный. — По тебе видно, что ты не воруешь.

— Я психолог.

— Ты — псих? И за это платят?! — расхохотался длиннорукий.

В груди Угарова почему-то затеплилась надежда, что его не убьют, и, чтоб поддакнуть, он тоже мнимо расхохотался. Но в хохоте таилась дрожь.

Грузный задумчиво глянул на Угарова.

— Обидел ты нас своей нищетой… Ну да ладно. А что, ты правда псих?

— Психолог. Я изучаю переживания людей, их чувства…

— Интеллигент, значит. И так обнищал, — грузный еще более глубоко задумался. — Давай водки выпьем за знакомство. У нас водка не в обиде…

И, откуда ни возьмись, появилась бутылка. Длиннорукий достал из поганого шкафа стаканы, грязные, как смерть.

— Водка все простит, — произнес грузный. — Разольем. Разлили.

— Хорошо, — грузный вздохнул. — Но ты мне скажи — псих ты или психолог, все равно, — если я человеку, как говорят, своему брату, голову отрежу ножом, что во мне будет? Голова на полу…

— Совесть пробудится, — глухо ответил Угаров. Длиннорукий чуть не упал со стула.

— Ну ты загнул! Сразу видно — псих… Мы — люди обыкновенные, нормальные… Но ты мне нравишься, — вздохнул грузный.

Тогда Угаров решил прикинуться идиотом, лишь бы не убили. Длиннорукий взмахнул руками и брякнул, чуть возмущенно:

— И за это тебе деньги платят? А мы тут трудимся, воруем, брюхом рискуем — и всё за поганое бабло… А ты устроился…

Угаров не знал, что сказать, и от страха бормотнул:

— Нам мало платят.

Длиннорукий возмутился:

— И что? А чего человеку надо? Ты, думаю, сыт и пьян… Крыша есть. Чего еще?

Угаров развел руками и произнес:

— Виноват.

В ответ два пришельца лишь захохотали.

— Выпьем!

Выпили.

— Как тебя звать-то?

— Вадим.

— Вадимчик, ты нас доведешь. Смех — дело опасное.

— Я всегда так думал, — произнес Угаров и стал поддакивать пришельцам во всем, что бы они ни говорили.

А говорили они порой такие дикие вещи, что Угаров даже не мог понять, о чем идет речь. Логика отказывала ему, и, пораженный этим, Угаров под конец заплакал. Пришельцы не удивились.

— Правильно, Вадим, правильно. Плачь. Ничего у тебя нет: ни ума, ни бабла, ни дома, похожего на дачу… У нас тоже ничего нет, но мы этому рады. Главное — у нас души нет, но нам не страшно…

Угаров вылупил глаза от таких глубокомысленных слов, и слезы его сразу высохли. «Ну и ну, — подумал он. — А что? Хорошо, если меня зарежут философы, красиво будет…»

Но вместо этого грузный вынул из внутреннего кармана своего рваного пиджака такую огромную пачку денег, и, видимо, все купюры пятитысячные, что Угаров опять обалдел, но уже в другую сторону, и даже облизнулся.

Грузный изъял из этой пачки пятитысячных на глаз эдак на сто тысяч рублей и вручил их ошалевшему Угарову, который от такого подарка пошевелил ушами.

— Нам бабла не жалко. Бери. Угощайся.

Длиннорукий подхватил:

— Не горюй, Вадимчик. То ли еще будет… Мы пошли.

Пришельцы встали, собрались и вышли. Угаров так и цепенел на стуле. Потом взглянул в окно. Уже светлело, и в глубоком утреннем тумане он увидел, как две одинокие фигуры пришельцев медленно уходят, исчезают из виду, тонут в пространствах и туманах.

Наконец Угаров встал, деньги припрятал ближе к сердцу, но в полусуществующем шкафу нашарил початую бутылку спиртного и жадно всё выпил, радуясь, что живой.

О пришельцах не думал; решил: «Бог с ними, кто их знает, откуда они и где воруют и воруют ли они вообще. Не мое это дело. И без этого ум пошатывается от того, что творится в мире».

Покачав головой, Угаров лег спать. Ему снились бесчисленные дико орущие лица. Это визжали те, о которых он писал анонимки в Интернете. От этого внутреннего визга в своем сновидении он и проснулся. Солнце тупо смотрело в окно.

Угаров решил бежать от трудностей жизни, голова трещала, но ноги ходили. Не забывая о подарочных деньгах, он добрался до ближайшей автобусной остановки, доехал до железнодорожной станции…

Вернувшись домой, Угаров впал в сумеречное состояние. К тому же он побаивался ночью заходить в свой клозет. «Вдруг открою дверь, а на родном толчке сидит оно… иное существо… кто-то…» — дремалось ему в уме.

Но дома его ждала весть. Только он прилег, чтобы очухаться, как загремел мобильник, и не кто-нибудь, а его двоюродный брат Витя Акимов пригласил его на крестины и одновременно день рождения своего годовалого сына, младенца, по существу. Торжество должно состояться через два дня.

Угаров хотя и выругался про себя, но согласился. Брат есть брат, пусть и двоюродный…

…Акимовы действительно готовились к торжеству. Младенцу Димочке исполнялся год, но, главное, отец, Виктор Акимов, согласился его крестить. К этому его склонила его прекраснейшая супруга Лариса Петровна, или просто Лара. Виктор вообще был добродушнейшее существо, человечество любил, но в Бога не верил. Лара убедила его если не верить, то хотя бы крестить младенца.

Сама Лара в свои тридцать лет давно уже пришла к вере в Бога, хотя родилась в сугубо атеистической семье. Сдвиг к вере произошел благодаря чтению русской литературы, классики, конечно, и Диккенсу. Воздействие от русской классики перевернуло всю ее душу, уничтожило все маразмы и метастазы атеизма и материализма; рухнуло влияние циклопов мира сего, и в ее душе, где-то в глубине, пробудилось то, что вполне можно назвать отраженным светом бессмертия. В общем, все случилось как надо.

С Диккенсом же у Лары отношения были не такие мистические, как с русской литературой, зато более интимные. Ей настолько по душе пришлась вера Диккенса в конечную победу добра в человеке, несмотря на жестокость мира, что она стала ликовать, почувствовала облегчение душевное в том смысле, что человек и добрые начала в мире неотделимы. Она восхищалась благородными героями Диккенса.

Ее муж долго хитрил перед лицом ее горячей веры. В добро-то он верил, а в Бога и в бессмертие души — нет. Лара атаковала его больше по линии бессмертия души в том плане, что без этой веры жизнь превращается в бред, насмешку, наконец, в полный идиотизм всего существующего. «Атеизм и материализм — это капитуляция перед смертью», — не раз говорила она ему.

Виктор соглашался, что это действительно так, но к вере подвигался с трудом, Лара толкала его, словно упрямого слона.

Но в отношении младенца Виктор довольно-таки быстро сдался.

— Димочке, младенцу моему, я не могу перечить, — наконец согласился он. — Мало ли, вдруг ты права… Не могу я младенцем рисковать.

…Крестить младенца решили за день до дня рождения Димочки, на который и пригласили родственников и близких друзей, чтобы отметить и крестины, и день рождения вместе.

Угаров, однако, никак не мог еще прийти в себя после всего, что с ним случилось. А ведь, чтобы прийти к брату на праздник, надо было выглядеть приличным, если не душевно, то с виду. Угаров же оказался в каком-то сумеречном состоянии. То ему казалось, что пришельцы могли или даже хотели его прирезать и он чудом избежал смерти, то, словно наяву, снились личики персонажей его интернетных анонимок… Заливал он тоску пивом. Особенно мучило его то, что случилось бы с ним после того, если бы его зарезали, убили… В этом он ничего не понимал, хотя вдруг на ум пришло воспоминание об одном человеке, который утверждал, что в трупе завсегда остается так называемая душа праха, и отсюда всякие огоньки по ночам и другие явления на могилках. Но Угарова спасало пиво.

Потом он все-таки забрел в один странный магазинчик, чтобы купить подарок Акимовым, точнее, младенцу. Выбрал почему-то слона, довольно увесистую статуэтку.

…Годовалый младенец лежал в покое в гостиной, где собирались гости на него посмотреть, пока его не унесут в спальню, чтобы он не смущал застолья.

Угаров пришел одним из последних, и Лара вздрогнула, когда он вошел. Она тайком недолюбливала такого родственника.

Вокруг младенца уже заканчивали славословить его приглашенные. Фактически многие уже потихоньку рассаживались за стол. Батюшки не было, заболел.

Сначала Угаров довольно смиренно вручил Ларе подарок — слона. Лара снова вздрогнула.

— Почему слон? Зачем младенцу слон? — растерялась она.

— Ларочка, не возражай, — вмешался Виктор. — Это нелепо, но Вадим свое дело знает.

Но когда Угаров подошел к младенцу, тот заревел, залился слезами. Угаров тут же отскочил, и младенец тут же успокоился.

Вначале на это не обратили внимания, но когда Угаров второй раз, а потом и третий подходил к дитяти, тот неизменно ревел.

Лара встрепенулась.

— Вадим, что это такое? Объясните! Вы подходите к невинному младенцу, и он тут же плачет. В чем дело? Что от вас исходит? Ребенок-то Божий, он чувствует…

— Что он может чувствовать? — разозлился Угаров. — Да вы на него посмотрите внимательно! Он явно недоразвитый!

Тут уж побагровел обычно добродушный отец.

— Что? Что ты сказал? Наш младенец недоразвитый?!

— А что тут особенного?! Бывает! Рождается недоразвитый ребенок, с мозгами набекрень…

— Ты что, с ума сошел?! — Виктор почувствовал, что сам сходит с ума от ярости. — Да сам дядя Саня, он сейчас подъедет, сказал, что у Димочки многозначительное лицо!

— Ну и что?! Дядя Саня, как известно, пьет много, вот ему и померещилось многозначительное лицо!

— Витя, он твой брат, но за такое мнение о ребенке пусть убирается из нашего дома вон! — закричала Лара. — Я не могу терпеть его ни одной минуты!

И она швырнула пресловутого слона на пол.

Гости, уже предвкушавшие добрую выпивку, зашумели и стали вставать со своих стульев.

Виктор ценил родственные связи, и его доморощенное терпение рухнуло. Он схватил брата за шиворот и стал выводить. Угаров страшно брыкался и, отбиваясь, покрикивал, что у младенца на лбу написано, что он недоразвит.

Угарова с помощью гостей вывели, не причиняя ему, впрочем, ущерба. Пищащее дитя успокоили улыбками.

А потом всеобщее веселье, радость по поводу крещения и рождения человека да и стопки водочки сделали свое благородное дело. Добролюбию не было конца.

Когда все закончилось, Лара, раскрасневшись от радости и благоденствия, все-таки заметила мужу:

— Извини, но Вадика я всегда подозревала в чем-то… даже не могу выразить, в чем…

Виктор задумчиво крякнул.

А Угаров, придя домой, впал в моральный кризис, причем, как он почувствовал, надолго, может быть, навсегда…

Навеяно рассказом Ч. Диккенса «Крестины в Блумсбери».

Анна Матвеева. Жемымо

Я родился в самом начале восьмидесятых, в Свердловске, в бараке на улице Гурзуфской — под окном нашей комнаты висел, как полковой барабан, громадный оцинкованный таз. Выбором времени и места судьба сообщила, что в жизни моей не случится не только особенного успеха, но и простого человеческого счастья, которое обычно считают его заменой.

Сейчас, когда те годы, мои детские времена, уже затянуло романтическим туманом, я нахожу в том мирке моменты совершенной радости, которые приходят и к самому одинокому, несчастному ребенку.

Один из них — качели. Они стояли во дворе дома номер семь, по соседству с нашим бараком — относительная новостройка заняла недавний пустырь и выглядела на фоне скромных пятиэтажек будто атомный ледокол «Ленин» среди плотов. У этого дома был породистый, бордово-серый окрас, квартиры хитрой планировки и, предмет главной зависти окружающих, лоджии. И все же каждый житель нашего района, где до прихода человека строящего дремали вековые болота, гордился этим домом — его даже удостоили особого имени. Семёра. В те времена было модным упрощать и огрублять даже самые ласковые и красивые названия: наш район звался Посадом в честь улицы Посадской, ближайший кинотеатр «Буревестник» местные переименовали в «Бурелом». Семёра существует по сей день — как постаревшая красавица, прикрывает морщинистые стены и тусклые окна нарядами-деревьями. Вот только качелей, любимой моей «березки», больше нет.

Эти качели были выкрашены белым цветом, а поверху тонкой кисточкой мастер изобразил трещины в берёсте, черные штрихи, похожие на арифметические знаки равенства. Равенством во дворе при том не пахло — все знали, что качели поставлены здесь не для барачных детей. И мне даже в голову не пришло бы качаться здесь днем или вечером.

Я приходил к «березке» ранним утром, задолго до первого урока. В нашей комнате, где спали четверо, только один меня терпел. Я знал, что после моего ухода здесь появляется воздух — ведь тетка Ира постоянно говорила про меня:

— Дышать от него нечем! То спит, то ест!

Ветхий ранец прыгал на спине, как накладной горб, — я бежал к своей «березке» и напевал вначале тихо, а потом все громче и громче любимый романс тетки Иры, который она исполняла после первой бутылки:

Сад весь умыт был весен-ни-ми ливнями,

В тем-ных овра-гах стоя-ла вода.

Боже, какими мы бы-ли наив-ны-ми,

Как жемымо-лоды были тогда!

«Ве-сен-ни-ми» и «наив-ны-ми» тетка выпевала по нотке — в бараке была приличная акустика, и каждый звук падал хрустальной каплей, и не верилось, что тетка Ира, «техничка-алкоголичка», как звали ее на Посаде, умеет так петь. Мне в этом романсе больше всего нравилось таинственное слово «жемымо». Было что-то особенное, соблазнительное, женственное. Может быть, даже французское. Я не сразу понял, что «жемымо» — это слуховая обманка, но даже тогда не перестал любить это слово — оно как пароль открывало мир, который у меня однажды будет. Я не знал планов судьбы, но, мечтая о будущем, надеялся, что однажды приеду во двор Семёры за рулем роскошной «девятки» цвета «мокрый асфальт». Прижавшись ранцем к металлической спинке качельной сидюшки, я отталкивался ногами и раскачивал «березку», взлетая все выше. Вместе с нею уносились вверх мои мечты.

Вот оно, будущее! Я небрежно кручу руль одной рукой, медленно останавливаюсь у подъезда, где живут мои враги-одноклассники Глеб Репин и Виталя Корнеев. Вот они — Репа и Корень будущего — выходят из подъезда, одетые как бичи из барака. То есть как тетка Ира, как ее сожитель Василек, как мой двоюродный брат Димка, как я сам. Не знаю, почему в моих мечтах Репа и Корень менялись с нами одеждой, — но в раннем утреннем полете над пустынным двором от меня никто не требовал логики и мотивации.

Вот я неторопливо опускаю тонированное стекло и строго, без улыбки смотрю на бывших недругов. Лицо мое в мечтах удивительно походило на лицо дяди Паши Петракова — гангстера по кличке Паштет. Паштет проживал в Семёре, и это был еще один повод для Репы с Корнем, чтобы задирать нос.

Паштет, как большинство бандитов, был нормальным советским пацаном, родом из спортивной секции. Много кто из них в детстве мечтал стать олимпийцем, быстро бегал, высоко прыгал и метко бил по чужим носам. Но когда на Урал пришли иные времена — точнее, не пришли, а дали с размаху по воротам тренированной ногой… То время перемен упало на пацанов так же внезапно, как ранняя звезда в песне Аллы Пугачевой (еще одна теткина любовь, шла сразу после «жемымо», но впереди многокуплетных блатных песен, одна из которых мне нравилась больше других — где «злобный пес разорвал мне бушлат»). Страна получила свободку. Уралмаш, король заводов, на месте встал, раз-два. Профессиональный спорт сейчас же превратился в детское, несерьезное занятие. Впрочем, привычка тренироваться никуда не делась — и в каждой тренажерке в те годы стояла очередь к любому станку. Цеховики шили «адидасы», варенки и шапочки-«пидорки» из женских рейтуз, на рынках продавались корейские платья с кружевами-перьями — такого же химического цвета, как корейские соки. В узкую щель между Союзом и Западом падали первые плоды свободы — «марсы», «сникерсы», «баунти» и водка «Стопка». И вот тогда на пути между ларьками — смыслом жизни эпохи ранних девяностых — и деньгами — смыслом жизни для многих во все времена — встали те парни, имя им легион. Почти весь легион ныне — на кладбищах Екатеринбурга: Широкореченском, Северном, Лесном. Лег он, легион.

Был среди бандитов, окормлявших пионеров коммерции, и наш Паштет. Крышевал рынки, «ломал» деньги у коммерческих магазинов — комков, при его участии был даже продан первый в области эшелон меди.

В мечтах я видел у себя такое же героическое лицо, как у Паштета, — вот только, чтобы оценить эту героику, надо было смотреть на него обязательно в профиль. Линия лба Паштета переходила прямо в переносицу, не образуя никаких простонародных углов. А нижняя губа выезжала вперед, как ящик в сломанном комоде. Через много лет, когда я увидел портреты Габсбургов в Национальной галерее, понял, на кого был похож герой моего детства.

Одет он был всегда безупречно: кожаная куртка, норковая шапка, темно-зеленые шароваристые штаны, белые «саламандры» и белые носки. Иных в те годы просто не носили — если у тебя были черные носки, ты как бы признавался в том, что не меняешь и не стираешь их каждый день.

Качели уносили меня всё выше, милая моя «березка»! В такие минуты я забывал о том, что мамку мою лишили родительских прав за пьянку, а папки я сроду не видел, но знал, что назвали меня по его желанию. Филипп — имя курчавого певца, похожего на пуделя Артемона, правда, в пору моего детства он (певец, не пудель) еще не был так знаменит. Он дождался отрочества, чтобы бабахнуть всей своей славой — как из пулемета Дегтярева — по скромной жизни свердловского мальчика. Киркорыч — одно из самых частых моих прозвищ в те годы. И все же, летая вверх, я забывал и об этом, и о том, что теткин сожитель Василек каждый день ищет повода дать мне пинка, а после обходится без повода, пинает просто так. Но когда чья-то рука вдруг резко остановила полет, схватив «березку» за металлический поручень, я тут же вспомнил всех своих родственников, сладко спящих в бараке. Вот вам и «жемымо».

Передо мной стоял Паштет во всей своей славе. В ногах у него терлась собачка, пушистая и желтая, как маленький стог сена. Собачка смотрела на меня и часто, будто для врача, дышала, улыбаясь. Зубки у нее были мелкие и острые, как битое стекло.

— Здорово! — сказал Паштет и протянул мне руку.

Я чуть не обмочился от волнения, по ошибке протянул левую ладонь.

Собачка зевнула.

— Погода-то какая! — с чувством произнес Паштет и обвел рукой вокруг с таким видом, как будто сам сделал с утра эту погоду и теперь готов предъявить ее миру. Я кивнул. Погода Паштету удалась. На ветровом стекле его знаменитой машины — первого в городе «опель-кадета» — желтели распальцованные рябиновые листья, и две-три алые ягоды лежали между спящими «дворниками», как будто их поместили туда специально. В широком небе нежились крохотные, свежие облака. Птицы передумали улетать на юг и пели громко, как по радио.

— Как жить хорошо! — заметил Паштет и потянулся, так что полы его куртки разошлись, и я увидел турецкий свитер, заправленный в брюки, а главное — пистолет Макарова, небрежно сунутый во внутренний карман.

— Слышь, пацан! — адресно обратился ко мне Паштет, отпинывая в сторону собачку. Я уже догадался — и читатель вместе со мной, — что собачка, как и я, не имела никакого отношения к Паштету, она лишь хотела иметь к нему это отношение. И пользовалась случаем засвидетельствовать свое почтение, преданность и остренькие зубки. — Пусти-ка!

Я поспешно слез с «березки», она испуганно тренькнула. Паштет не без труда уместился на еще теплой сидюшке, и вот уже белые «саламандры» отталкиваются от земли, и Паштет летит высоко, почти как я. А потом ему надоело поджимать ноги, и тогда он встал, вручил мне пистолет и начал крутить на качелях «солнышко».

Мы всё еще были одни во дворе. Пистолет показался мне тяжелым, как монтировка Василька. Собачка подхалимски смотрела на нас из-под рябины.

Той осенью Паштету было каких-то двадцать пять лет.

Не помню, как он слез с качелей и забрал у меня свой «Макаров». «Дворники» очнулись, стряхнули со стекла рябиновые листья. Паштет помахал из-за руля.

Мне бы никто не поверил — разве что Димка, старший двоюродный брат. Толстощекий и добрый, он с невероятным трудом учился, словно каторжник, кротко отсиживал в каждом классе по два года. Таблица умножения никак не давалась ему, хотя по программе у них уже второй год была алгебра.

— Мне бы, Фил, восемь классов окончить, — мечтал брат, — и потом в учагу. На токаря.

Добрее, чем Димка, я никого в своей жизни не знал. Тетка Ира, та только пела, как ангел, нрав имела сварливый, да и поколотить могла. С Васильком они бились нещадно, «до кровей», потом буйно мирились, и Димка старался как можно скорее увести меня из дому в такие минуты. Мы с ним сидели на веранде детского сада, выстроенного через дорогу от барака, и смотрели на клумбу, где поднимались длинные, как второгодники, мальвы и по собственному почину выросшая крапива, каждый лист которой казался мне похожим на крокодилий хвост. Деревянные половицы веранды пружинили под ногами, Димка, сощурившись, добивал подобранные во дворе Семёры «бычки» и мечтал о будущем. У него тоже были свои надежды, все как одна связанные с романтическим произволом улицы.

— Попасть бы в кенты к Паштету, — мечтал мой брат. — Я бы для него… да я бы всё для него, Филипок, делал. Сказал бы он мне на стрелку ехать, я б на стрелку ехал. Сказал бы — разобраться с кем, я б разобрался.

— А убить? — замирал я.

Димка тяжело размышлял, щеки, и без того красные, как у зимней птички, имени которой я не знал, становились малиновыми.

— Убил бы.

И тут же сворачивал теме шею:

— Я б тебе, Филипок, купил бы целую коробку бананов. И «баунти — райское наслаждение». А матери — шампунь и колготки. А этому козлу, Васильку, — отравленного спирта. Может, сдох бы!

Он был очень добрым, мой брат Димка. И я всегда с удовольствием искал для него недокуренные басики — иногда во дворе Семёры мне удавалось подбирать чинарики «Конгресса», который предпочитали Паштет и его люди, и коричневые, с валидоловым вкусом «Море» бандитских подруг.

Как приятно мне было порадовать брата!

Но в тот день, когда Паштет крутил «солнышко» на качелях, в тот день я не успел рассказать Димке о своем приключении — потому что следом меня накрыло еще одно. Словно докатилась вторая волна сентябрьского чуда.

Учительница стояла у доски с таким видом, будто ей не терпится поделиться с нами ужасно важной новостью. Новость она прикрывала от нас своей широкой юбкой.

— Ребята, у нас новенькая! — сообщила наконец учительница и отступила прочь, и за широкой юбкой, словно за открывшимся занавесом, обнаружилась маленькая, но очень красивая, какая-то по-особенному ладная девочка.

— Стелла была отличницей в своей школе. И она обязательно будет отличницей у нас, правда, Стелла?

Девочка с каменным именем (а разве оно не каменное? Тяжелое, как надгробие) пожала плечами, словно еще не решив, стоит ли удостоить нас такой радости.

— Подумаешь, — прошипела моя соседка по парте, Вика Белокобыльская, в которую я на днях всерьез собирался влюбиться.

Стелла молча прошла между рядов и села прямо за нами. Я сразу почувствовал себя особенно жалким и дурно одетым: на обувь для меня скидывались чужие родители со всей параллели, а одежду я донашивал за Димкой, и она висела на мне, как «элитный секонд-хенд из лучших европейских бутиков», что повис через пару лет на многих моих знакомых, включая ту самую учительницу.

У Белокобыльской пылали уши — так ей хотелось повернуться и сжечь презрением новенькую. Но сразу после звонка, когда Стелла все так же надменно вышла из класса, выяснилось, что тощие косицы моей соседки накрепко привязаны лентами к спинке стула. И встать с места она не может — ленты завязаны какими-то хитрыми тройными узлами.

Белокобыльская икала и выла, ленты пришлось отрезать учительскими ножницами с зелеными ручками, но Стелла так и не созналась.

— Вы что, с ума сошли? — спросила она у всего класса и у нашей учительницы в придачу. — Зачем мне это надо?

Учительница не нашлась, что ответить, — я понял это, когда увидел, что она бросила свои драгоценные ножницы на стол вместе с непроверенными тетрадями. Ножницы с зелеными ручками, в святости которых не сомневались даже школьные атеисты!

И еще я понял, что без дополнительных самоуговоров влюбился в Стеллу.

В тот вечер в нашей комнате было почти что тихо. Тетка Ира затеяла стираться, в ход пошел оцинкованный таз. Василька где-то носила нелегкая (я представлял себе эту нелегкую громадной бабищей с растопыренными холодными руками), а мы с Димкой пытались починить давно списанный с «большой земли» магнитофон «Романтик-306». Дерматиновый ремень вместо короткой металлической ручки, да и собственно надписи «Романтик-306» уже нет — там выведены белой краской острые буквы Metallica.

Димка пыхтел, старался, мне было скучно, и я косился на окно — там за кустами боярышника темнели чужие гаражи. Тетка Ира ожесточенно терла белье на стиральной доске, словно не стирала его, а пыталась разодрать в клочья.

— Добрый день! — вдруг раздалось из коридора, и мы с Димкой подпрыгнули. На пороге стояла очень высокая женщина в белом брючном костюме. За руку она держала девочку, девочкой была Стелла.

— Вы хтось такие? — испугалась тетка Ира, уронив с грохотом свою доску.

— Можно сказать, ваши соседи, — вежливо сказала брючная. — Мы переехали в седьмой дом.

— А-а, — протянула тетка Ира, как будто ей все тут же стало понятно. Она вытерла руки о шторку, ногой сдвинула в сторону таз.

Брючная что-то шепнула на ухо Стелле и сделала глазами в сторону таза, словно объясняя: вот про это я тебе рассказывала. Я сидел не шелохнувшись, толстый Димка закрывал меня почти полностью.

— Я показываю девочке, как живут в бараках, — сказала странная гостья. — Видишь, Стелла, так они стирают. Здесь спят, — она махнула рукой в сторону нашей с Димкой тахты, и брат дернулся от неожиданности, а я предстал перед Стеллой, сказав «привет» писклявым голосом.

Стелла подняла брови.

— Этот мальчик учится со мной в одном классе, Надежда Васильевна.

Надежде Васильевне новость не слишком понравилась. А до тетки Иры стало наконец доходить, что к ней пришла не только пара странных гостей, но и вполне реальная возможность заполучить пузырь не напрягаясь.

— Слышь, Васильна, — доверительно сказала тетка Ира. — Не одолжишь чирик?

Вместо ответа брючная продолжала объяснять Стелле, будто они стояли перед клеткой с медведями:

— И вот так здесь говорят! Такими словами! Теперь ты должна хорошо представлять себе, на что будет похожа твоя жизнь, если не станешь слушаться Надежду Васильевну. Плохие девочки переезжают в барак, стирают в оцинкованном тазу, они пьют водку, спят на грязной тахте, и у них рождаются мальчики.

Тетка Ира тем временем смекнула, что идея бутылки не хочет превращаться в бутылку реальную:

— Слышь, Васильна, тебе тут не зоопарк! Шуруй отседова! Или плати за этот самый, за погляд.

Мне было стыдно, я молчал. Тугодум Димка спросил:

— А почему мальчики — это плохо?

С прочими тезисами странной Васильевны он будто бы согласился.

Гостья медленно, как сытый орел, повернула к нам голову. Какой у нее был нос! Даже отпетый двоечник понял бы на примере этого носа, что такое прямоугольный треугольник. Я по сей день считаю, что именно в человеческих носах природа хранит информацию о нашей родословной. Но тогда я, конечно, ни о чем подобном не думал, тем более в таких выражениях. Я был в ужасе и в смятении. Никогда еще наша комната не казалась мне настолько дрянной, а сам я — таким жалким. Даже магнитофон с корявой надписью «Металлика» не исправлял ситуацию, а лишь только усугублял наше общее ничтожество.

— Мальчики — это проклятие, — объяснила Надежда Васильевна. — Девочки — благословение. И вообще, женщина всегда лучше мужчины.

Не знаю, чем бы кончилась эта сцена, если бы в дверях вдруг не появилась багряная, как говядина, рожа Василька — нелегкая доставила его сегодня домой необычайно рано. Гостьи поспешили на выход, и Стелла одними губами шепнула мне какое-то слово. Димка уверял, что это было слово «извини».

У меня и у Стеллы, девочки, умеющей завязывать тройные узлы и врать в глаза учителю, у нас с ней нашлось кое-что общее. Да, она жила в Семёре, у нее, как вскоре выяснилось, даже была собственная комната. Но Стелла, как и я, осталась без родителей — причем если мои все же присутствовали в виде физических тел в этом мире, то родители новенькой погибли в авиакатастрофе, той самой, где пилот дал сыну подержаться за штурвал. Надежда Васильевна, несмотря на брючный костюм и геометрический нос, была родной бабушкой Стеллы. Сложно было представить себе человека, которому меньше подходило бы это уютное, круглое слово!

Моя соседка по парте Вика Белокобыльская назвала Надежду Васильевну емким словом «чиканэ».

— Щас одену сапоги, и пойдем! — кричала Белокобыльская на всю раздевалку, а Надежда Васильевна толковала:

— Никогда не говори так, Стелла! Запомни, «одевают Надежду, надевают одежду». Кроме того, сапоги обувают. И совсем не обязательно информировать об этом всю школу.

Белокобыльская, пусть и девочка, была для Надежды Васильевны не благословением, а чем-то вроде наглядного пособия. Типа той листовки, что висела в нашей столовке: «Хлеба к обеду в меру бери, хлеб — драгоценность, его береги». Конечно, Вике это не могло понравиться, но она помнила изрезанные ленты и пониженные в звании ножницы с зелеными ручками и потому молчала.

А я однажды с удивлением обнаружил рядом с собой Репу и Корня: они явно хотели что-то спросить. Как правило, недруги не удостаивали меня бесед, сразу били по почкам.

— Правда, что ты кореш Паштета? — спросил Корень. Его батон был одним из первых в районе кооператоров. Репа угрожающе сопел рядом, готовый тут же доказать свою лояльность.

История, как «мы с Паштетом» вместе качались на «березке», давно гуляла по району — я поделился с Димкой, брат от гордости за меня тут же понес новость дальше, и она летала от одной садиковой веранды и компании до другой, пока не добралась до моих главных врагов. Как ни странно, они в нее сразу поверили. Хотя и решили переспросить.

Репа и Корень лупили меня с первого класса, это было для них таким же важным ежедневным делом, как кисель с коржиком на завтрак. Доставалось за всё — за имя, за то, что живу в бараке, за мерзкие, с точки зрения Корня, кудрявые волосы, за то, что их родители покупают мне зимние боты. И вдруг выяснилось, что били они меня, в общем, зря, потому что мерзкий кудрявый Филипок оказался корешем самого почитаемого местного бандита.

Когда я кивнул, что правда кореша, и даже рассказал про «Макарова», Корень предложил сегодня же пойти с ними «травить собак». Димка в те дни болел, лежал дома, поэтому я надел («надевают одежду»), с разрешения, конечно, его синюю телогрейку, на спине которой было по трафарету выведено Kill'Em All. И побежал к «березке».

Отныне в наших отношениях с Корнем и Репой присутствовала некоторая неловкость: они всё еще по привычке хотели меня бить, но понимали, что делать это уже не вправе. Желания расходились с возможностями, и Репа с Корнем, натужно проявляя ко мне симпатию, внутренне невероятно страдали.

У моего «кореша» тем временем тоже происходили серьезные перемены. Я нашел бывших врагов на качелях — Корень рассказывал Репе свежую байку про Паштета и при этом поглядывал на меня, как на учительницу, которой сдавал правило. Пришлось кивать с умным видом; впрочем, я действительно уже слышал эту историю от Димки. На днях по приказу своего хозяина. Паштет бросил гранату в окно одному авторитету. У авторитета был день рождения, пили «Амаретто Дисаронно», именинник погиб сразу, остальных гостей — человек десять — изрядно посекло, а уже через минуту их достреляли на месте. Как в древней Индии, на костер в девяностых всходили непременно со свитой. Наш район пребывал по этому поводу в страхе и возбуждении. По этикетным нормам, принятым в Свердловске и Палермо, за гранату Паштету должна была прилететь скорейшая ответка. Один из главных, центровой с короткой и звучной фамилией, по слухам, выписал Паштету тормоза. Как и его хозяину, имя которого знающие люди называли только в самых серьезных случаях.

Нам было тогда по одиннадцать, и, хотя у Репы уже росли усы (у Белокобыльской, впрочем, тоже были усы — и она ревела, когда ей об этом напоминали), нет никого глупее мальчишек в этом возрасте.

Уличные собаки мирно спали на канализационных люках, грелись вонючим теплом. Репа подошел к ним и начал лаять во всю глотку. Лаял он, по мнению Корня, профессионально. Собаки взволновались, принялись гавкать в ответ. Они были не чета той собачке-стожку — здоровенные дворовые шавки с хвостами как сабли. Мы стояли и лаяли друг на друга, а Корень еще и пытался ударить одну из собак палкой с гвоздем, он рачительно принес ее с собой.

— Ну-ка прекратите! — приказал какой-то мужик: он вышел из подъезда с помойным ведром и бультерьером, похожим на хмурого злопамятного поросенка.

— А че, если они первые к нам лезут, — заныл Репа. — Мы ниче не делали, они сами начали, — ныл Репа тоже профессионально, мужик махнул рукой и двинулся к мусорным контейнерам. Бультерьер семенил с ним рядом и не мог оглянуться, даже если бы хотел, — точно как свинья.

Я загляделся на бультерьера — Димка рассказывал, что многие заводят их специально для боев. И пока я смотрел на него, одна из шавок без лишних звуков вцепилась в ногу Репы.

Как он закричал! До сих пор у меня стоит в ушах этот крик — вопль искренней боли. Корень бросился прочь, за ним неслась и лаяла собачья стая. А я схватил палку с гвоздем и, зажмурившись, саданул по лохматой морде с черными ушами. Я не думал, что делаю, — шавка вполне могла еще яростнее сжать челюсти, но она была щенок, инстинкты у нее пока что не окаменели, и потому она выпустила ногу. Репа тут же повалился на землю; с помойки к нам бежал мужик, его хмурый бультерьер скалился, чуя запах крови.

И здесь мой героизм закончился — я вспомнил, что живу в бараке и что мне нечего делать во дворе Семёры. Пока мужик еще не добежал до нас, я метнулся, как пес, вправо-влево и юркнул в ближайший подвал. Двери в подвалах моего детства всегда были открыты, и я много раз спускался в этот смердящий мир — смердел он даже в Семёре. Крысы, кошки, бомжи, картежники, гроб, стоящий в закуте, — в подвалах Посада было интереснее, чем в самом загадочном сне. Но в этот раз мне было не до гроба. Я прислонился к влажной стене. Где-то рядом капала вода — каждая капля звучала как нота. И хотя, кроме этой капели, все вокруг было тихо, я, дитя барака, наследный принц бывших болот и претендент на обладание оцинкованным тазом, всегда чувствовал чужое присутствие.

В подвале был кто-то еще, и ему было очень важно остаться незамеченным.

А я влетел сюда, топая, бахнул дверью — лишь бы бультерьер с хозяином не нашли меня и не устроили публичную разборку с участием Василька и тети Иры. Я так же шумно поднялся по лесенкам, выглянул в дверь; она скрипнула. Репу уносил на руках в дом его отец. Мужик с бультерьером грозно озирались, и бультерьер, клянусь, скосил свои поросячьи глазки в мою сторону. Нет, выходить было нельзя.

И тогда я снова спустился вниз, но уже невесомой, бесшумной походкой — ей обучил меня в минуту доброго затишья Василек, которого нелегкая занесла однажды к ворам. Настоящего вора из теткиного сожителя не получилось, но кое-что он помнил и проводил для нас с Димкой небольшие мастер-классы. К примеру, я до сих пор умею «ломать» деньги.

Тихо прошел мимо закута с гробом, спугнул крысу — но она тоже была воровской породы и шмыгнула почти незаметно, будто газетка прошелестела на ветру. У третьего с краю подвального окошка стоял человек, неподвижный, как памятник Свердлову. И я не знаю, что осветило его фигуру в тот момент — луна ли, свет ли фар «девятки» Репиных, помчавшихся отвозить искусанного сына в травму, — я не уверен ни в луне, ни в фарах, но точно знаю, на чем бликовал этот свет. То был символ эпохи — калаш.

Человек не видел меня и не слышал, а я прилип к стене, чувствуя, как намокает от пота Димкина телогрейка. Тот, с калашом, мог учуять запах, и потому я двинулся в обратный путь, мимо гроба, по тюфячной вате, раскисшей под ногами и превратившейся в скользкую дрянь.

Конечно, читатель догадался, кого поджидал у окошка человек с автоматом. Уж, наверное, не любимую девушку!

Я бережно прикрыл дверь подъезда, сквозняк приподнял бахрому бумажных объявлений и опустил ее как занавес. Собаки уже снова вернулись к своим теплым люкам и спали на каждом по две.

Во двор Семёры въезжал «опель» Паштета, из окон грохотала музыка, ымц-ымц-ымц. Рядом с Паштетом сидел мужик, сзади — две девчонки.

Я кинулся наперерез, и Паштет едва успел затормозить. На нем был исландский шарф, почему-то я это заметил и запомнил.

— Дядь Паша, в подвале киллер! С калашом!

Ногу Репе зашили, но дворняга умудрилась повредить ему что-то важное, и Репа теперь сильно хромал и столь же сильно гордился — врал всем, что не собака виновата, а пуля, предназначенная Паштету. Некоторые верили. Из-за хромоты Репу впоследствии забраковали на медкомиссии, и он не служил в армии, в отличие от своего друга Корня — отличие было ключевое, потому что Корня убили в Чечне.

Паштет, по слухам, скрывался где-то в Венгрии. А я целый год после встречи в подвале писался в постель. Тетка Ира заставляла выносить матрас на улицу, и Димка начал впервые в жизни меня стесняться. К тому времени он уже был в «пехоте», выполнял мелкие поручения кого-то из уралмашевских — его мечты сбывались, но судьба вдруг вспомнила и о моих. Однажды в дверь барачной комнаты постучался мужчина, весь, от макушки до носков ботинок, словно бы выделанный из тонкой, мягкой, красиво примятой кожи. Голос у него был такой, что всем, кто его слышал, хотелось откашляться.

Гость огляделся и, поправив на носу очки, закрепил их пальцем, словно бы приклеил к нужному месту.

— Здесь проживает Филипп…? — он назвал мою фамилию, и тетка Ира кивнула:

— Здеся он. Проживает… все мои силы проживает! Кожаный человек еще раз утвердил на месте непослушную перемычку и начал объяснять тетке Ире, что меня хочет усыновить один очень богатый и влиятельный человек. Ей всего лишь нужно подписать некоторые бумаги, и она сможет получить за свое согласие немаленькую сумму.

Тетка Ира недоверчиво слушала:

— А на кой он влиятельному-то? Золотой, что ль? Он, слышь, по ночам ссытся.

Кожаный человек сдернул с носа непокорные очки и, честное слово, хотел швырнуть их в тетку Иру, но передумал и вежливо спросил, согласна ли гражданочка такая-то расстаться со своим племянником.

Вечером мы сидели за столом, и тетка Ира с особенным чувством пела мой любимый «жемымо». Василек смотрел на меня подозрительно, как на полную бутылку, которая только что была пустой. Димка шлялся где-то до поздней ночи, пришел, когда я уже спал.

А потом началась моя новая жизнь, за которую, как я полагал, следовало благодарить Паштета. Таинственный усыновитель повелел отправить меня в частную школу для мальчиков в Лондоне, и через месяц кожаный человек, велевший называть его Андреем Сергеевичем, уже должен был лететь со мной в Англию. Был июль, но я сумел попрощаться со всеми своими 300 школьными знакомыми — я даже Белокобыльской предложил писать мне письма, и она милостиво согласилась. Усики ее совсем не портили, она превращалась в симпатичную девушку. Но что мне было до этой девушки? Главное — передать новый адрес Стелле.

Дверь открыла Надежда Васильевна, в белом махровом халате. Провела меня в комнату, уселась в кресло. Бледные ноги, которые я предпочел бы не видеть, она, как специально, закинула одну на другую. Голубые вены, разрисовавшие кожу, были похожи на дождевых червей.

— Ты едешь в Англию? — удивилась Надежда Васильевна. — Я бы поняла, если бы туда поехала какая-то девочка.

— А Стелла дома? — спросил я. На мне — в июле! — был совершенно новый костюм из кусачей серой шерсти, был даже галстук, завязанный лично Андреем Сергеевичем.

— Стелла гостит у приятельницы, — сказала Надежда Васильевна и все-таки укрыла своих червей полой халата. — Могу передать, что ты заходил, но ее это навряд ли заинтересует.

Я так и не решился отдать странной старухе бумажку с адресом. Тем удивительнее было, что Стелла все же написала мне в Англию и даже прислала свою фотографию — подобные портреты в земляных, ретро-коричневых тонах делали в те годы в Доме быта. Я выслал свою карточку — на фоне «Катти Сарк», с серьезным лицом. Снимал меня лучший друг — Джонни Эшвуд.

Как быстро забылось все, что было у меня до Англии! Даже когда пришло письмо от тетки Иры (адрес на конверте вывела рука Андрея Сергеевича) — она писала, что Димку застрелили на разборках, а Василька посадили за кражу, которой он, конечно же, не совершал, — даже тогда я воспринял эти новости так, будто услышал их из телевизора — и они касались кого-то другого, не меня. Я хорошо учился, раз в год фотографировался — этого требовал таинственный покровитель, занимался греблей, изживал русский акцент. Единственное, что я позволял себе делать в память о прошлом, — это читать в библиотеке старые российские газеты. Однажды на глаза мне попалась заметка о том, что бывший криминальный деятель из Екатеринбурга, Петраков по кличке Паштет, был взорван вместе со своим хозяином К-вским по кличке К… в вертолете, в окрестностях озера Балатон. Паштета и К… грохнули два года назад, когда я только привыкал жить в Англии.

Конечно, меня и прежде волновал вопрос: кто был моим таинственным покровителем? Кто взял меня под опеку? Но Андрей Сергеевич вел себя еще извилистее обычного, когда я пытался разузнать у него хоть что-то об этой личности. Я не сомневался, что опекун — это Паштет, спасенный мной от калаша, но оказалось, что Паштет давным-давно качался на небесных качелях и даже, может быть, крутил на них «солнышко»…

Чем старше я становился, тем чаще обо всем этом думал. Стелла, с которой мы переписывались время от времени, рассказывала, что Надежда Васильевна хочет отправить ее в Сорбонну. Но за год до окончания школы ее странная бабушка умерла.

Я не понимал, зачем мне ехать в Екатеринбург на похороны Надежды Васильевны — ведь я не полетел туда, даже чтобы проститься с Димкой! Но Андрей Сергеевич настаивал, и поэтому я попросил мать Джонни проводить меня в Хитроу. Мне очень нравилась мама моего друга. У нее было еще два мальчика, младше нас с Джоном, и взрослая дочь — она жила где-то в Уэльсе.

— Как вы считаете, мэм, девочки лучше мальчиков? — спросил я по дороге. Мы, конечно, собрали все лондонские пробки.

Миссис Эшвуд расхохоталась — у нее был смех точь-в-точь как у Джонни.

— Что за глупые фантазии, русская душа? — так она звала меня после одной истории, литературного вечера, посвященного моими заботами Достоевскому. — Мужчина и женщина — две части одного целого. Что лучше, правая половина яблока или левая?

Миссис Эшвуд обладала неортодоксальным мышлением, клянусь, если бы она не была мамой моего друга, я бы на ней женился.

— Знаешь, русская душа, — сказала миссис Эшвуд, пока мы с ней бежали на регистрацию рейса, — с девочками женщинам проще, особенно простым женщинам. Девочки — в той же системе интересов. А мальчики… Им нужно так много! С ними нужно общаться, и еще — их обязательно нужно любить!

Добрая миссис Эшвуд громко чмокнула меня в лоб и подтолкнула к выходу.

Из-за меня похороны отложили на два дня, и мы с Андреем Сергеевичем мчались в крематорий как на пожар. Надежда Васильевна лежала в гробу — белом, как у невесты. На лбу у нее была повязка, но не с молитвой, как у православных, а со словами «Так умирает Надежда».

Стелла схватила меня за руку, и я почувствовал, что не смогу отцепить ее пальцы — они были как ленты, привязанные тройными узлами к спинке стула.

Бухнула дверь, гроб ушел в печь, будто участвовал в спектакле с крутящимся полом и сменой декораций. Мы вышли из зала, Стелла не плакала, но глаза ее блестели.

Андрей Сергеевич протянул мне конверт — я видел в его лице облегчение, что сейчас он может наконец открыть правду.

Буквы скакали перед глазами как черти.

… августа… города Екатеринбурга… официально удостоверяю…

Это было свидетельство об опеке и еще какие-то бумаги, подтверждавшие, что Надежда Васильевна X. была моей опекуншей, она же оплачивала учебу в Англии. Последний листок в конверте — даже не листок, а крошечная бумажка, на каких пишут записки неважным людям:

«Девочки — лучше! Пусть у вас родится дочка. И не вздумай обижать Стеллу, а то я приду к тебе в кошмарах и замучаю до смерти».

Я боялся смотреть на Стеллу, чувствовал, что ее рука опять впилась в мою — пальцы у нее были холодные и почему-то колючие, как чертополох, символ Шотландии.

— Не сработал ваш оцинкованный таз, — сказала Стелла. — Надежда Васильевна хотела напугать меня, а я, назло ей, влюбилась. А ты? Ты любишь меня?

Вечером, после недолгих, но все равно утомительных поминок, я вышел из Семёры — она была теперь облезлой, странно маленькой. «Березки» уже не было, на ее месте стоял актуальный по тем временам «пивной стол». На Белореченской я поймал частника, и тот, под Аллу Пугачеву и вонь соляры, повез меня на Широкореченское кладбище. Частник ехал вкругаля, его явно вдохновил британский пиджак. Высадил он меня у главного входа на кладбище, и я довольно долго бродил среди могил, пока не вышел к «аллее героев». Надгробные памятники в полный рост, портреты братков — с ключами от «мерседесов», цепями на шее и клятвами «не забыть». Димкина могила нашлась здесь же, его удостоили вполне приличного памятника с портретом. Брат смотрел на меня, глаза в глаза. На полысевшем венке спала, уютно свернувшись, серая, как гранит, собака. Ее не будили ни мои вздохи, ни удары далеких лопат, ни чье-то ясное пение, прилетавшее издалека:

Сад весь умыт был весен-ни-ми ливнями,

В тем-ных овра-гах стоя-ла вода.

Боже, какими мы бы-ли наив-ны-ми,

Как же мы молоды были тогда!..

Валерий Панюшкин. Слепая и немой

Первым начинает чайник. Раньше, когда чайники кипятили на огне, песенка у них была долгой и тихой. У современных электрических чайников песенка бурная и короткая: сквозь ветер! сквозь бури! свинцовое море! рваные тучи! бледное солнце! — что-то такое он поет и, быстро допев, звякает. И вот уж когда он звякает, тут вступает Слепая.

— Да, блин, а что? — говорит мне Слепая. — Не веришь? Я его сначала по запаху узнала, точно. Комната была большая, все разговаривают, а он-то, блин, молчит! Но я сразу поняла, что по голосам-то в комнате как будто пятеро, а по запаху — шестеро.

Не надо только думать, будто от Немого дурно пахнет. Когда бездомный отмыт, пострижен, побрит, избавлен от вшей и чесотки, когда у него есть чистая одежда и чисто прибранная комната, пусть даже и на шестерых, у него уже не будет того ужасного запаха, который заставляет вас воротить нос при виде бездомных на улице. Немой не пахнет ни мочой, ни водочным перегаром, ни застарелым потом, ни опасными болезнями. Но он пахнет бездомностью. Это сухой и грустный запах, похожий на запах травы. Бездомностью пахнет каждый бездомный, но запах ее у всех разный, потому что и бездомность — разная. Кто-то прокутил свою жизнь буйно и весело. Кто-то стал жертвою преступления, кто-то, наоборот, совершил преступление и решил скрываться, кто-то тяжело заболел, а у кого-то, наоборот, болезнь унесла близкого человека, на котором, оказывается, держалась вся жизнь.

Слепая стала бездомной по любви. По юношеской отвергнутой любви. Так она рассказывает, если не врет.

— Влюбилась, как дура, а он-то и не захотел. Даже разочек не захотел, блин. Видно, брезговал, блин, что слепая.

Эта отвергнутая любовь терзала Слепую, ныла, жгла, и от жжения в груди не помогало ничего, кроме водки. Слепая пила сначала дома, потом у добрых людей, потом у других добрых людей и однажды потерялась. А она ведь слепая. Так что дорогу домой, которую зрячий человек искал бы несколько часов, Слепая искала два месяца. Нашла. Позвонила в дверь. Услышала за дверью шаги сестры, с которой жила, но дверь не открылась, а вскоре приехала милиция и забрала Слепую, несмотря на крикливые ее просьбы проверить по домовой книге, впустить в квартиру, открыть тумбочку, там паспорт… Не было уж там никакого паспорта, и не было уж никакой записи в домовой книге — так рассказывает Слепая, если не врет.

Потом несколько лет она скиталась, собирала цветной металл на свалке, ела в благотворительной столовой Армии спасения, где дают вареное яйцо и пластиковый стакан бульона. И наконец оказалась здесь, в ночлежке на Синопской набережной.

Ночью Слепая спала в большой и грустно пахнущей комнате, которую делила еще с пятью женщинами. Утром уходила на промысел: продавала газету «На дне», мыла пол в небольшом павильончике близ Апраксина двора, иногда подворовывала что-нибудь из еды или галантереи. А по вечерам в ночлежке женщины ходили в гости к мужчинам или, наоборот, мужчины к женщинам. Пили чай. Комендант строго следил за соблюдением сухого закона, поэтому водки почти никогда не пили.

В один из таких вечеров Слепая и обнаружила, что в комнате не пятеро мужчин, а шестеро. Подошла к шестому мужчине, сидевшему у окна, и спросила его о чем-то.

— Он глухонемой, — раздалось сразу несколько голосов.

А Немой приложил палец к губам Слепой и потянул ее за руку вниз, чтобы Слепая села на стул с ним рядом. Она сидела, нюхала и слушала. Пахло бумагой, новой хорошей бумагой. И, судя по звуку, Немой чертил что-то, разложив свои листы на широком подоконнике. Так продолжалось несколько вечеров подряд. Кроме запаха бумаги был еще запах сырого холодного дерева, потому что за окном была ранняя весна, а рамы были старые. Кроме шуршания карандаша Слепая слышала еще и грохот за окном — на Неве ломался лед.

Однажды, возвращаясь из гостей, Слепая спросила про Немого одну из своих товарок:

— Что он там рисует?

— Хрен его знает, — был ответ. — Бревна какие-то.

И Слепая сразу догадалась, что бревна — это значит дом. Эти вечера с Немым, это шуршание его листов и его карандаша обрели для Слепой новый и обнадеживающий смысл: она сидела и слушала, как Немой рисует дом, который они построят и будут жить. Она понятия не имела, как строят дома. Но Немой-то уж наверное знал, раз рисовал чертежи так подробно.

За окнами становилось теплее. Стали открывать форточку.

Воздух в комнате с каждым днем был всё более обнадеживающим. Однажды Слепая пришла к Немому и услышала, что он больше не чертит, а складывает рюкзак. Он шуршал своими бумагами, шуршал неизвестно откуда появившимся куском полиэтилена. Стукнул об пол и тоже отправился в рюкзак тяжелый предмет, про который Слепая догадалась, что это топор. Она испугалась, что Немой уедет и оставит ее. Но он собрал рюкзак, взял Слепую за руку, вывел из комнаты и повел к комнате женщин. Остановился в дверях и ждал.

Слепая поняла, что нужно собрать вещи. А какие там у бездомной вещи? Пара кофточек, юбка, теплая куртка… Да иконка Серафима Саровского, которую подарили православные волонтеры и на которой лукавые товарки Слепой пририсовали святому черные очочки. Она собралась в пять минут. Немой опять взял ее за руку и повел на улицу.

Диктор в метро сказал: «Станция „Площадь Ленина“. Финляндский вокзал». Слепая поняла, что они едут куда-то вон из города. Машинист электрички тоже объявлял станции, и одно из названий было очень смешное — Лисий Нос. По вагону ходила чья-то огромная собака. Она ткнулась Слепой носом в руку. Нос был холодный.

Потом они вышли из поезда и пошли куда-то. Немой шел очень быстро. Но Слепая легко запоминала дорогу: повороты, неровности, подъемы, спуски — она была уверена, что сама найдет дорогу на станцию. Она знала, что Немой не слышит, тем не менее всю дорогу разговаривала с ним: «А че, ты будешь строить дом, а я буду на станцию ходить. Может, работа какая, может, дачники. Не пропадем». А потом она услышала плеск волн и запах моря. И морской ветер погладил ее по щекам. Впервые в жизни она потрогала море рукой и попробовала на вкус. Вода была чуть солоновата. «А че, — сказала она. — Дом с видом на море, круто!»

Слепая слышала, как Немой бросил рюкзак на землю, развязал, достал топор и отправился в рощицу, от которой пахло молодыми сосновыми иголками. Он нарубил сучьев, развел костер, взгрел на костре банку тушенки. Тушенку он открыл топором. Не потому, что не было ножа, нож был. Слепая резала им хлеб и лук. Хлеба, лука и тушенки у Немого в рюкзаке было еще дня на три.

После ужина они долго сидели, обратившись в сторону моря. Курили. Было уже поздно, но не темнело. Слепая умела отличать свет от темноты. «Че ты хочешь! — сказала Слепая. — Белые ночи, блин!»

Наконец Немой встал и принялся расстилать на земле полиэтилен. Немая слышала, как он забивает в землю колышки и как получается похрустывающая на ветру палатка. Они залезли внутрь. Там было тихо, но холодно. Немой потянул Слепую к себе и взял за пазуху, чтобы она согрелась.

Так началось самое счастливое в жизни Слепой время. Они вставали рано, купались голышом в ледяной воде. Слепая втягивала живот, чтобы талия казалась тоньше, — Немой же видел. Завтракали, пили чай, Немой принимался за работу, а Слепая отправлялась к станции на промысел. Летом, особенно в начале лета, на дачах и вправду не пропадешь. Дачники после зимы наводят порядок. Каждый день находилась какая-нибудь работа. Слепая мыла полы и окна, сгребала старые листья. Некоторые дачницы удивлялись, как это она не видит, а сгребает чисто. Жгла костры. Выходила к электричкам на станцию и просила милостыню. Иногда подавали много. Да потом ее уж и знали в поселке. Их с Немым даже и бомжами не называли, называли почему-то экологами. Когда она шла по улице, некоторые люди просто давали ей овощей, хлеба или денег. Ближе к вечеру Слепая возвращалась в их с Немым лагерь и готовила ужин. Воду брала в большом ручье, который прямо за рощицей впадал в море. Она кашеварила что-нибудь и слушала, как Немой работает, как стучит его топор. Немой работал не переставая. Слепая хотела было пойти пощупать, что у него там получается, но Немой не пустил ее, и она подумала, что опасно, наверное, для слепой женщины ходить под незакрепленными стропилами, или как это там называется у них, у плотников.

Однажды промысел на станции оказался таким удачным, что Слепая купила в магазине и принесла Немому бутылку водки. Он молча взял водку и спрятал. Слепая слышала куда, но взять бутылку не посмела и больше никогда водки из поселка не приносила. За все лето они ни разу не выпивали. И Слепая понимала почему. Потому что если выпиваешь, то какая уж работа. А Немой работал от зари до зари, даже когда были белые ночи и от зари до зари было очень долго.

Слепая не знала, где Немой берет свои бревна, свои доски, гвозди, шурупы или что у него там. Наверное, он привозил строительные материалы, когда Слепая ходила на промысел. Но она всегда знала, когда Немой привез новые бревна. Бревна пахли свежей смолой. И она знала, что у Немого есть пила. Сначала не было пилы, а потом появилась. Еще Слепая слышала, как Немой режет какую-то материю и скручивает какие-то веревки, но не могла сообразить, зачем это. Может быть, это было для утепления или для обивки.

Так проходили день за днем, неделя за неделей — самые счастливые. В бездомной своей жизни Слепая привыкла со всеми ругаться и вздорить, но поругаться с Немым было нельзя. Он ведь не говорил и не слышал. И он никогда ее не бил. А кроме обычной мужской ласки была у Немого для Слепой еще какая-то особенная ласка, отеческая, как к дочке: после ужина, когда они садились покурить, обратившись к морю, Немой гладил Слепую по голове. И Слепая чувствовала, как день ото дня ладонь его становится всё крепче и всё сильнее пахнет деревом.

Однажды Слепая пошла к ручью мыть котелок, зачерпнула со дна песка, чтобы потереть получше, и почувствовала боль в пальце. Кто-то ее укусил. Слепая отдернула руку и почувствовала, как этот кто-то, кто укусил, отцепляется от ее пальца и летит ей за спину в траву. Когда кусачка упал с тихим шорохом, Слепая уже сообразила, что это рак. Нашарила рака в траве, взяла аккуратно за бока и понесла Немому. Немой взял рака, погладил Слепую по голове, отнес рака обратно в ручей и выпустил в заводь. Слепая не знала почему. Точно не потому, что пожалел. Немой не жалел животных. Никогда не убивал для развлечения, даже комаров, но чтобы есть — убивал. Однажды Слепая слышала, как Немой швырнул топором в чайку, пришиб, поймал, отвернул голову, ощипал, выпотрошил и отдал, чтобы Слепая приготовила суп. А рака отпустил. Слепая не понимала почему, но спросить было нельзя. Он же немой.

Дни тем временем становились всё короче, а ночи — всё длиннее и холоднее. Немой работал меньше. Иногда даже и в светлое время суток не работал: охотился на чаек, гулял со Слепой по берегу моря. Она замирала, когда Немой шел с ней гулять. С ней никто не гулял с самого детства.

Они гуляли почти каждый вечер, пока не испортилась погода. Летний теплый ветерок сменился сильным осенним пронизывающим ветром. В тот день Немой взял ведро и направился к ручью. Но вернулся не сразу, а примерно через час. Слепая слышала, что в ведре копошились раки. Их было целое ведро. И Слепая поняла, почему Немой тогда отпустил рака, которого она поймала, — хотел наловить раков сразу много и устроить праздник. Слепая не знала, какой в тот день был праздник. Но Немой сварил раков и открыл еще в начале лета припрятанную бутылку водки. Они выпили, закусили раками и сразу опьянели оба после трехмесячной трезвости. Ночь была холодной, ветер стал шквалистым, но они разложили большой костер, водка согревала, они продолжали выпивать, обнимались, Немой смеялся, а Слепая всё говорила и говорила что-то и даже спросила Немого, как он думает, может ли у них быть ребенок. Немой, разумеется, ничего не ответил. Они доели раков, допили водку, Немой встал и повел Слепую в палатку. Они шли, покачиваясь и смеясь.

И да, это была любовь. Сначала просто нежная, а потом такая, что будто бы красное зарево вставало у Слепой перед глазами, и каждое движение обдавало жаром и даже жгло приятно. И вдруг: «Ай!» — Слепая вскрикнула. Ей обожгло плечо. И Немой тоже закричал. Заревел белугой.

Он выпростался из объятий, вскочил, разорвал палатку, и Слепая сначала не поняла, как это полиэтиленовая палатка так легко рвется над головой. Но хлынул жар, расслышался треск, и Слепая догадалась: пока они были в палатке, ветер раздул их костер. Искры полетели по ветру, попали на дом, дом загорелся и успел разгореться так, что теперь пылал, как десять тысяч печей. И нечего было даже думать, чтобы подойти к дому и попытаться потушить. Слепая отошла от огня подальше, стояла молча и тихо плакала. А Немой бегал по лагерю, ревел, как медведь, и хватал то ведро, то топор. Хватал и бросал тут же.

К утру дом, который они строили все лето, догорел, Слепая замерзла, а Немой успокоился. Он подал Слепой ее вещи, оделся и пошел в сторону станции. Он даже не стал забирать ни рюкзак, ни топор, ни пилу. Но Слепая собрала все это. Она понимала, что до наступления холодов новый дом уже не построишь, но можно же было перезимовать как-то, а на следующий год вернуться и строить заново.

Пока Слепая собирала рюкзак, Немой ушел далеко. Она догнала его уже возле самой станции. Взяла за руку и по вялости руки поняла, что он отчаялся, что на будущий год у него не станет сил снова строить. Всю дорогу до города она ластилась к нему и надеялась, что он воспрянет духом.

Она и сейчас надеется. Каждый день ходит на промысел, продает газету «На дне», моет пол в маленькой лавочке близ Апраксина, иногда подворовывает что-то из еды и галантереи. А вечером возвращается в ночлежку, идет к Немому, поит его чаем, пичкает печеньями, говорит что-то, говорит, говорит… А Немой сидит и безучастно смотрит в окно, туда, где за нагромождением крыш из осеннего полумрака встает невероятной красоты Охтинский мост. Он смотрит на Охтинский мост, молчит и слушает, что болтает Слепая.

Да-да! Слушает! Здесь в ночлежке один только я знаю, что никакой он не немой. Только притворяется немым по не нужной уже привычке. Или от отчаяния. Несколько лет назад я уже встречался с ним, и тогда он прекрасно слышал и прекрасно говорил. Он рассказывал мне, что до того, как оказаться бездомным, был каким-то морским инженером, или навигатором, или что-то в этом роде. Он невнятно рассказывал, как его угораздило потерять жилье и паспорт, потому что, как правило, бывал пьян. В ночлежке сухой закон, но он выпивал на пороге ночлежки, чтобы пустили и чтобы быть пьяным.

Потом все переменилось.

В ночлежку приехали какие-то финские то ли волонтеры, то ли социальные работники, и Немой долго разговаривал с ними о том, как устроены в Финляндии социальные службы для бездомных. И после этого разговора впервые сказал мне, что вот здорово было бы переправиться через Финский залив, прикинуться финским бомжом и жить всю жизнь как у Бога за пазухой.

— Как же ты переправишься через Финский залив? — спросил я.

— На плоту, — парировал Немой. — Можно построить морской плот.

В моем блокноте до сих пор сохранился первый эскиз плота, который Немой тогда же и нарисовал мне. Плот на этом рисунке больше похож на Колумбову каравеллу. Он огромный, из толстых, хитро уложенных бревен, с большим килем и с тремя парусами, про которые Немой говорил, что паруса называются «кливер», «стаксель» и «спинакер», если я ничего не путаю. А на корме плота — будка, про которую Немой говорил, что она называется «ольял».

Когда он рисовал это, он был по обыкновению своему навеселе, и я не стал спрашивать, почему он думает, что Финляндия не экстрадирует его в Россию. На следующий день он сам заговорил об этом. Он сказал, что надо притвориться глухонемым, неграмотным и умственно отсталым. А я в шутку присоветовал ему, что надо еще, чтобы на одежде не нашлось никаких лейблов на русском языке. И он поблагодарил за совет.

Еще он попросил меня распечатать ему на принтере морские карты Финского залива. А еще какие-то розы ветров и какие-то метеорологические сводки. Мы вместе искали это в Интернете. Я не мог понять всю эту морскую абракадабру, а он разбирал легко.

Потом он замолчал. Замолчал и из всей одежды секонд-хенд, которую волонтеры приносили в ночлежку, всегда стал выбирать только импортную. Сначала, как я понимаю, притворяться немым было тяжело. Соседи по комнате в ночлежке не могли понять, почему это он вдруг перестал говорить и слышать. Даже рассказывали коменданту, и комендант возил Немого к врачу, который не нашел никакой патологии. Но постепенно соседи по комнате сменились, а потом сменился и комендант. К моменту появления Слепой вся ночлежка всерьез думала, что Немой — немой.

Затем, надо полагать, дело было так. Когда Слепая подошла к Немому, он подумал, что эта женщина — единственный человек на Земле, который может быть рядом и не может помешать побегу. Единственная женщина, в присутствии которой можно осуществлять великий план, не боясь, что замысел раскроется. Эта женщина могла быть рядом и не быть свидетелем — редкое качество.

Дальше вы знаете. Они дождались лета, поехали на Финский залив и прожили вместе три счастливых месяца на берегу. Слепая думала, что Немой строит дом, в котором они станут жить, а Немой строил плот, чтобы уплыть за море.

Собирался ли Немой взять Слепую с собой? Нет. Нет, конечно. Она ведь не готовилась. Она ведь не тренировалась так, как он, целых полтора года симулировать немоту и глухоту. Не только молчать всегда, не только делать вид, что не слышишь речи, но и не вздрагивать, если неожиданно за спиной хлопнет дверь или завизжит тормозами машина. Любой социальный работник в Финляндии раскусил бы ее в два счета. К тому же на ее одежде полно было русских лейблов — Немой проверял.

Вы спросите, почему я думаю, что Немой осматривал бирки на ее одежде? Потому что он гладил ее по голове. Помните этот странный ласковый жест, про который рассказывала Слепая? Смотрел вечерами на море и гладил Слепую по голове. Я думаю, что за эти месяцы он успел полюбить ее. И каждый вечер смотрел на море и думал, что оставит любимую, когда достроит плот и дождется ветра.

Он достроил плот и дождался ветра. Если бы он отчалил сразу, как только погода переменилась, думаю, был бы сейчас в Финляндии. Не знаю, как бы ему удалось миновать пограничников и обмануть финские социальные службы, но попытка была бы предпринята. Он же вместо того, чтобы отчалить немедленно, решил устроить любимой прощальный ужин — наловил раков, откупорил водку, разжег поярче костер… И вот что из этого вышло. Жизнь перевернулась.

Я думаю, этот большой пожар перевернул жизнь Немого не только в том смысле, что свел на нет три месяца работы и полтора года подготовки. Нет. Но Немой же видел любимую в ту ночь, озаренную заревом. Как она плакала, как дрожала от холода, как собирала его вещи, как догоняла его по дороге к станции, как ластилась в электричке, как лепетала слова утешения, думая, будто он их не слышит. Не знаю, когда именно, но, я думаю, он понял где-то между пожаром и возвращением в ночлежку, что не сможет бросить эту женщину. После ужина с раками смог бы, после пожара — нет. И, стало быть, прощай мечта об отчаянном побеге в счастливую страну за морем.

И он, конечно, не построит никакой дом. У них не будет никакого дома. Только влюбленная и совершенно слепая женщина может верить в дома у моря, построенные нищим человеком без паспорта, на земле, которая стоит целое состояние.

Ничего не будет. Только нагромождение крыш, осенняя мгла и Охтинский мост в окне. Только песенка чайника, бурная и короткая: сквозь ветер! сквозь бури! свинцовое море! рваные тучи! бледное солнце… Да еще эта, блин, любовь… Больше ничего. Так он думает.

Он же еще не знает, что Слепая беременна.

Марина Степнова. Письма Диккенсу

Конечно, глупо было приезжать в Лондон на две недели.

Но и оставаться на все новогодние праздники в Москве, если ты не ешь салат оливье, не запускаешь петарды и лет десять уже не включал телевизор… Нет, упаси боже, я не сноб. Просто не умею попадать в такт общей радости. Да и вообще в такт — это не про меня.

Если считать высокие адаптивные способности одним из основных признаков человека разумного, то я вовсе не человек. Последний раз мне было по-настоящему хорошо и спокойно, когда меня, первого из класса, приняли в комсомол. Мне четырнадцать лет, ВХУТЕМАС — еще школа ваяния… Синяя школьная форма, залоснившаяся на заднице и локтях, синие пятна прыщей на взмокшем от новенького нимба лбу, в последний раз взвившиеся кострами синие ночи. Крошечная кровавая капля комсомольского значка, смуглые сиськи Ленки Бардышевой, натянувшие белую рубашку из «Детского мира», острое чувство сопричастности, весь многомиллионный советский народ.

— Что тебе надобно, старче?

— Мне? Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, пожалуйста.

— Отвали и не задерживай очередь, идиот!

Конечно, Лондон оказался ужасным, но в Москве я бы просто свихнулся от ожидания.

*

Кингс-Кросс, отель «Нортумберленд», тот самый, где у злосчастного сэра Генри украли ботинок. Сначала, как водится, колобок, потом — три медведя, Айболит. Но рано или поздно дело дойдет и до старины Холмса. Узкий дом серого кирпича в ряду таких же, стиснутых, как зубы. Стеклянная дверь. Я вхожу, стряхиваю с волос поросль капель. Стоп, еще одна цитата! Отвяжись, я тебя умоляю! Пожалуйста — и еще одна. В крошечном фойе темно, как во времена газовых фонарей, и пусто. Восемь утра. Ночной перелет. Сейчас только упасть, достать чернил и плакать. Роняю на пол рюкзак, откашливаюсь, сильно, до хруста, тру уши. Никого. Sorry, говорю я громко, и двойное короткое «р» прыгает по прихожей, как град по подоконнику. Что я буду делать, если ему не понравится Булгаков? Что я вообще буду делать, по правде говоря?

Она поднимается из-за стойки, где, оказывается, спокойно сидела все это время, невидимо наблюдая за моими ужимками и прыжками, — и я сразу остро чувствую себя тем, кем, собственно, и являюсь. Сорокалетним сутулым неудачником в джинсах, захлестанных грязью до самых колен. Она такая красивая, что этого просто не может быть. Невероятная. Вся — узкая и одновременно круглая. Узкая, круглая талия, узкие длинные пальцы, неожиданно тяжелая, взрослая грудь, едва уместившаяся на узкой грудной клетке. Синеватые белки, синеватая кожа, идеальной лепки круглая гладкая голова на узкой и круглой шее. Губы такие, что стыдно смотреть. Негра. Жалкий интеллигент, я мысленно одергиваю себя за мысленную неполиткорректность, но тут же — мысленно же — смиряюсь. Она действительно негра. Точнее просто не скажешь. Прачеловек. Идеальное существо. Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Арт-объект.

Секунду мы смотрим друг на друга, она — тяжело и недружелюбно, словно я представляю угрозу чему-то важному в ее жизни, чему-то особенно дорогому — может быть, сумочке или даже котенку. Я протираю очки — руки трясутся так, что самому стыдно, — и тяну из кармана неровно сложенный листок с регистрацией на «Букинге»: здравствуйте, будьте так любезны, я забронировал номер… Негра не дает мне закончить. Check-in в тринадцать ноль-ноль. А раньше можно? Видите ли, я только что с самолета, из Москвы. Нет. Москва не производит на нее никакого впечатления. Она, конечно, права. Москва давно ни на кого не производит впечатления. А можно хотя бы? — спрашиваю я, пододвигая ногой рюкзак.

Негра молча выходит из-за стойки и открывает мне диккенсовскую какую-то каморку, забитую чуть ли не до отказа. Диккенс — это, конечно, была такая же большая ошибка, как Лондон. Письма за 1833–1854 годы. Схватил с полки не глядя, собирался Газданова. Не судьба. Нормальные люди вообще давно пользуются электронными книгами. Негра молчит, ждет. Юбка обтягивает ее бедра так, что поневоле думаешь о святотатстве. Тонкие сильные щиколотки, тонкий сильный запах, тонкие сильные каблуки. Нормальный человек давно бы пошутил, спросил, как зовут, пригласил выпить, ввернул бы, в конце концов, купюру с королевой. Нормальный человек вообще не приехал бы сюда на Новый год совершенно один. Я сую рюкзак к чужому туристическому барахлу и выхожу на серую мокрую улицу. Зонта у меня нет. У меня вообще ничего нет. А скоро и этого не будет…

*

К часу дня я едва держусь на ногах от усталости и ненавижу Лондон так, как он этого и заслуживает. Огромный, унылый, суетливый город, где никому ни до кого нет дела. Все едят, торопятся и выпендриваются — многие одновременно. Особенно нестерпимы фрики. Я провожаю глазами вальяжно плывущего господина, похожего на кустодиевский потрет Шаляпина — помните, тот, в огромной шубе, на фоне тошнотворно засахаренной Москвы? Сходство усиливается брезгливыми брыльцами и круглой меховой шапкой. Только вместо грандиозной шубы — белый плащ, слава богу, хотя бы без кровавого подбоя. На ногах Шаляпина — резиновые вьетнамки, над ними парусят штаны нежно-розового, удивительно девичьего оттенка. Те самые панталоны цвета бедра испуганной нимфы. Январь. Плюс восемь градусов. Грязно. Да перестану я цитировать когда-нибудь или нет?! Идиотская привычка. Все равно что грызть ногти. Или глотать волосы. Да еще и не свои, а чужие.

Через дорогу спешит тощая крыска: лиловые колготки, мослы, пельмени вместо губ. Я даже не сразу понимаю, мальчик это или девочка. Но смотрит твердо, с вызовом, как и Шаляпин во вьетнамках. Мол, городской сумасшедший здесь ты, приятель. Ты, а не мы. В толпе кто-то глубоким баритоном хвастается, что завтра улетает в Нью-Йорк на премьеру тырым-пырым-парански. Не разобрал. Вау! — откликается спутник баритона с подобострастным восторгом, оба в гангстерских костюмах, оба на ходу пьют кофе из «Старбакса», в руках у баритона бумажный пакет на шелковых витых ручках. Баритон заботливо несет его так, чтобы громкий лейбл, вытисненный золотом на белом, видели все. Вау, вау, вау.

Я вдруг понимаю, что именно напоминает мне Лондон. Здоровенный, самодовольный, невыносимый «Фейсбук». Karina Ivanova, филе палтуса (на теплой подушке из пряных трав) и Vladimir Lischuk сейчас на Regent Street. Фоточка на Instagram запечатлела всех троих, залайканных до блеска, безмозглых и совершенно счастливых. Хуже только ЖЖ. И еще «Одноклассники». В ЖЖ притворяются умными. В «Одноклассниках» — молодыми. Все это не для меня. Ненавижу выпендриваться. Не выношу социальные сети. Быть знаменитым некрасиво.

Ау? Никто не слышит? Я ведь уже говорил, что у меня проблемы с попаданием в такт?

*

Когда я возвращаюсь в отель, негры там уже нет. Сменилась. На ее месте сидит немолодая женщина с тонким лицом утомленного колли. Немолодая, впрочем, это я загнул. Ей лет сорок — длинные носогубные складки, мягкие мешочки под грустными карими глазками. Ровесница. Торопливо встает, улыбается — и тут же стеснительно прикрывает рукой розовые десны, крупные, влажные, как голыши. Деревянный славянский выговор. Оказывается, мы из Польши, преподавали в Варшавском университете экономику, теперь служим тут. Кризис. Плесень маленьких надежд на руинах великой империи. A where are you from, пан? Ax, не может быть! Совсем никакого акцента! Мы все так скучаем по великой Советской России. Очень, очень скучаем.

Не поверите — я тоже.

Я тащу по узкой лестнице рюкзак и чувствую, как она смотрит мне вслед. Я ей нравлюсь. А мне нравится негра. Это не потому, что она молодая, совсем нет. Такие, как негра, нравились мне и в восемь, и в восемнадцать, и в двадцать пять. Всегда. Ослепительные, злые, знающие себе цену, не знающие, что те, кто готов эту цену заплатить, вечно бродят по жизни с драными карманами. Женщины-проблемы. Я вырос, проблемы остались. Интеллигентная колли из Польши наверняка умна, добра и до отказа набита душевными сокровищами. Но мне нравится негра. Я в жизни не спал с такими, как она. Да что там — я с такими толком даже не разговаривал. Надо смириться, наверное, — как смиряются с крапивницей. Вы любите землянику? Я — очень. Горячая от солнца макушка, затекшие коленки, эмалированный бидончик с черной облупившейся ранкой у самого дна. Квинтэссенция детства. Пахнет так, что голова кружится. Но даже от одной-единственной ягоды — каюк. Вздувшиеся пухлые расчесы, зуд, отек Квинке. Лакомство, не совместимое с жизнью. Смирись и слушай свой полонез Огинского. Я смирился.

Комната крошечная: низкие потолки, узкие окна. Клетушка. Туалет похож на тесный лаз имени шаловливой Алисы. Разве что расположен горизонтально. Если открыть душевую кабину, на унитазе уже не поместишься. Я прикидываю и выбираю душ. Во времена Диккенса пришлось бы обливаться из кувшина. И черт меня только дернул перепутать книги! Теперь придется две недели выслушивать его нытье — вперемешку с безудержной похвальбой. Вот уж кто мигом вылез бы в тысячники и собирал миллионы лайков. Чарльз Джон Хаффем Диккенс.

*

Британский музей — большая и бестолковая свалка. Как будто ребенок опрокинул и рассыпал коробку с игрушками. С ворованными, кстати, игрушками. Но ведь ребенок! Какой с него спрос? Я брожу среди наваленных кучей ассирийских львов и египетских саркофагов — ни логики, ни смысла, ни чувства времени. Зато можно наповал убить первый из четырнадцати дней. В одном из залов на полу прямо сидит малышня — пухлые пятилетки, похожие на маффины всех стадий пропеченности — от густо-коричневого до совсем белого, тестяного. Вон тот, самый темненький, мог бы родиться от негры. Мог быть ее сын. Я с нежностью смотрю на плюшевую черную макушку. Нет, не плюшевую даже — махровую, как полотенце. Такой миляга! Миляга поднимает глаза и молча показывает мне толстенький средний палец.

Остальные озираются, разинув рты, слушают экскурсоводшу, которая трещит с такой скоростью, что даже я едва разбираю половину. А ведь я вообще-то синхронист. Вольный каменщик на строительстве Вавилонской башни. Привык ворочать глыбы чужой, гугнивой, едва членораздельной речи. Строить из них кружевные, осмысленные конструкции. Как правило — мосты. На большее я, к сожалению, не способен. Обычный мастеровой. Не творец. Нет, не творец.

Экскурсоводша продолжает трещать, высыпая на круглые маленькие головы сухой несъедобный горох — даты, даты, даты, каркающие имена. Сама косит на меня тревожными очками: ты кто такой? Давай, до свиданья! Чего застыл среди доверчивых лилипутов? Все правильно, я бы тоже напрягся, если бы к моим (а уж тем более не к моим!) детям подошел какой-то мутный мужик средних лет — черт их разберет, этих интеллигентов, что у них на уме. Уж лучше честный, старорежимный гопник. Так же смотрела тетка из опеки — все настолько повидавшая, что уже даже не злая. Одинокий белый мужчина сорока лет традиционной ориентации, не женат, не был, не был, не состоял. Каждый пункт анкеты — клеймо. В Америке с такими данными я вообще был бы изгой. Да и у нас, честно говоря…

Вы кого хотите? — спросила тетка, привычно, как в магазине, нет — даже как родственница, интересующаяся назревающим потомством дальней родни, хотя на самом деле ей по фигу метель. И охота же людям плодить спиногрызов! Девочку, признался я, доверчиво лыбясь, чистая душа, я правда хотел дочку — маленькую, чтобы плести косички, расправлять воланы на платьице (сзади чтоб непременно бант). Сандалики с божьими коровками. Вереница розовых барби. Будет тянуть за штанину, смотреть снизу вверх и говорить: «Папа!». Тетка тихо спросила: вы с ума сошли? Кто ж одинокому мужику девчонку-сироту доверит? И посмотрела так, что я вдруг сам перепугался, до мокрой спины, чуть ли не до рвоты, того, что я, может, на самом деле извращенец, просто не знаю об этом, и вот теперь настал час, сработала некая программа — и маньяк внутри моего живота впервые ворохнулся, впервые шевельнул плечами, продираясь сквозь пленку моих человеческих желаний на свою омерзительную свободу.

Направление дали на мальчика. Да.

Видимо, мальчиков не так жалко.

*

Шаляпин в розовых панталонах, оказывается, мой сосед. Каждое утро, выходя из отеля, я встречаю его шествующим мимо паба к вокзалу. Возле паба, кстати, частенько наблевано — я выхожу рано, в час, когда алкаши уже разошлись по домам, а уборщики еще не появлялись. На мое приветствие Шаляпин, кстати, не отвечает — и правильно делает. Как настоящий сумасшедший, он понимает истинную суть ежеутреннего hello, которым я спешу поделиться с ним, с газетчиком, с продавцом кебабов, с каждым, кого я встречаю на своем пути больше одного раза. Я ищу одобрения чужих людей. Оно мне необходимо. Жалкое существо… Даже юродивый это понимает. И как я собираюсь воспитывать сына? Зачем я вообще вляпался в это дерьмо? Это все Настя виновата.

С Настей мы прожили почти год. Вернее, десять с половиной месяцев. Абсолютный рекорд продолжительности. Обычно мои отношения с женщинами не преодолевали двухнедельный рубеж. Так и должно быть, если берешь с тарелки, которая объехала всех гостей, не то пирожное, которое хочешь, а то, что осталось. Мне доставались обломки кораблекрушения. Самые некрасивые, самые пьяные, самые закомплексованные. Иногда всё сразу вместе. Больше пары свиданий не выдерживали ни они, ни я. Здравствуй, грусть. А Настя задержалась — маленькая, крепкая, молчаливая. Сразу вымыла у меня посуду, даже чистую. Перетерла, расставила, замочила полотенце со стиральным порошком. Сморщенные от горячей воды кончики пальцев. Рыхлая прохладная задница. Запах Fairy. На вторую встречу вытянула из сумки тапочки — новые, чудовищные, круглоглазые заячьи морды. С биркой. Посмотрела тревожно — мол, не возражаешь? Я промолчал. И она осталась.

Я привык неожиданно быстро. Не к быту, нет — готовил я сам отлично, куда лучше, чем она, да и вообще привык управляться с женскими делами лучше любой домохозяйки. Но вечерами, заходя во двор, я задирал голову и видел в окнах своей двушки свет. И это, оказывается, было важно. Настолько важно, что я честно старался не замечать, что за этот почти год Настя не взяла с полки ни одну из моих книг. Не хотела? Стеснялась? Читала что-то другое и в другом месте? Или просто была обыкновенная дура? Я не знаю, мы, если честно, вообще почти не разговаривали. Да и о чем разговаривать? Сорок лет. Пора наконец принимать взрослые решения.

Я купил букет, бутылку хорошего вина, подумал — и прибавил порто, темный, в крепкой увесистой бутылке: Настя любила всякую сладкую дрянь, тошнотворные ликерчики, гнусные крепленые вина, пусть наконец попробует хоть что-то по-настоящему хорошее. Подлинное. Я имел в виду себя, конечно. Идиот. Знаешь что, а выходи-ка ты за меня замуж? Ребеночка родим. Залихватские ухватки приговоренного. Она выслушала, поводила пальцем по клеенке и спокойно ответила: Извини, но — нет. Ты парень хороший, но мне нужно просто в Москве пересидеть. Я замуж потом хочу выйти. По-настоящему.

*

Справки я собрал неожиданно быстро. На права бы так сдать — но после третьего провала с правами я мысленно распрощался. А ребенка — пожалуйста. Мальчика. Я же сказал, да? Мне дали направление на мальчика. В ноябре я увидел его в первый раз.

*

Единственное, что делает Лондон выносимым, — это парки. Даже в январе они живые. Полно птиц, собак, детей. Народ стрекочет велосипедами, уничтожает сэндвичи. Диккенс бы сказал — уплетает. Он не нравится мне все больше, но я терплю. Давным-давно следовало бы купить что-нибудь вменяемое — умный детектив фунтов за пятнадцать, англичане делают отличные детективы и отличный сыр. Больше у них ничего хорошего нету. Но я загадал — дочитать эту чертову переписку до конца, продраться сквозь несносную похвальбу, сквозь все причитания о международном авторском праве и покойной Мэри. Диккенс — это моя клятва. Я даже по улицам таскаю его с собой. Если выдержу — значит, все получится как надо. Значит, его не заберут. И мой мальчик достанется мне.

По-честному, я видел его всего раза три — и не очень хорошо запомнил, потому что ужасно волновался. Мальчик и мальчик — трех с небольшим лет. Худенький. С некрасивой громадной головой — в каких-то странных шишках, точно его колотили. Грудного я, честно говоря, побоялся. Я и этого-то боялся, но все-таки три с половиной года. Забуду покормить — сам, наверное, справится. Буду оставлять побольше хлеба, конфет — так, чтобы легко дотянуться. А ножницы, наоборот, убрать. И ножи. Все. У меня холодеют и мокнут ладони, когда я представляю себе, как он обрежется. Обольется кипятком. Упадет с лестницы. Нет, еще хуже: я возьму его на руки, споткнусь — и упаду сверху, всей тушей. Я физически чувствую хруст переломанных маленьких костей, болтается запрокинутая голова, «скорая» — нет, «скорую» не дождешься, пробки, я бегу в больницу сам, чувствуя, как бухает в груди нетренированное сердце. Дверь, дверь, приемный покой. Поздно, конечно. Умер. Умер.

Я останавливаюсь, и меня рвет — белой, густой, горькой пеной, как будто я бешеный. Прямо на улице, в центре Лондона. Двенадцатого января. Шарахаются во все стороны прохожие. В глазах у многих боязливое и брезгливое уважение. Это надо же так нажраться в середине дня! Я ищу по карманам платок, потом вырываю страницу из Диккенса и вытираю липкий рот. У меня еще есть надежда. Через два дня я позвоню, и мне скажут, что мальчика забрали другие, нормальные, хорошие, взрослые люди. Которые знают, что делать. Которые знают как. Пусть мне так скажут, господи! Пусть. А еще лучше — я сам не позвоню. Спрячусь, сменю фамилию. Уеду. Квартиру можно продать.

В конце концов, я еще не брал на себя никаких обязательств!

*

Вечером в отель пришел кот. Толстый, круглый, с толстым круглым хвостом. Встал на задние лапы, сунул морду в стеклянную дверь, беззвучно мякнул. Вроде постучался. Полячка заахала, засуетилась, побежала открывать — словно кот был долгожданный клиент, выкупивший весь отель на полжизни вперед. Негра бы так не бросилась. Я видел ее пять раз. И ни разу не заговорил. Полячка извлекла из-под стойки пакет с кошачьим кормом, миску. Кот ждал с достоинством, которое и не надеешься встретить в человеке. Потом подошел к миске и деликатно захрустел. Вот, сказала полячка. Невероятно умный. Здесь десять отелей, представляете? Он обходит все. Каждый день? — не поверил я. Нет, засмеялась полячка. Не каждый. У нас он бывает только по средам и пятницам.

И тут я неожиданно спросил: а у вас есть дети? Она покраснела и засмеялась так, что забыла, что нужно прикрывать свои ужасные десны. И сразу стало ясно, что двадцать лет назад она была очень даже ничего. Почти хорошенькая. Конечно, есть, сказала она. Конечно. Сын, дочка. И даже внук. А как же иначе?

Действительно — как же иначе?

*

В первый раз его вывели ко мне на улицу — в комбинезончике, круглого, валкого, как кегля. Сказали, вот, Витя, погуляй с дядей, и я огорчился, что имя такое плебейское — Витя. И еще они сказали — с дядей, а не с папой. Значит, сами не верят. Никто не верит. Даже я сам. Мы гуляли почти час — и я сперва лез к нему с какими-то сюсюкающими вопросами, за которые сам себя ненавидел, и все пытался заглянуть ему под капюшон — мне показалось, что он косоглазый, и я так и не понял, так это или нет, а он все молчал, топал тупыми маленькими ножками, а потом вдруг осторожно взял меня за руку. Я даже остановился от страха, а потом почувствовал, что страшно устал, так что едва добрел до ближайшей скамейки и просто рухнул. Он посидел рядом — тихо, чинно. А потом пошел и принес мне кленовый лист. Надорванный, некрасивый, с отпечатком чужого человеческого копыта. Я выкинул его сразу же, как вышел за ворота.

Такие дела.

*

Сегодня я наконец-то дочитал Диккенса. Сплетник и самовлюбленный неврастеник. Называет детей — своих собственных! — милые малютки. Или это переводчик идиот? Надо посмотреть в Москве — как там в оригинале? Может, не так все и плохо. Когда-то, в школе, я помирал со смеху, читая «Домби и сын». Разве Джой Б. — брюква? Больше не помню из этой книжки ни одного слова. Значит, больше там ничего и не было.

Самолет у меня в двадцать три двадцать, check-out в отеле — в двенадцать ноль-ноль. Дождь. Еще одного дня в Лондоне, на ногах, я просто не вынесу. Завалиться в постель, закрыть глаза, спать, пока не приедет такси. Я спускаюсь вниз — всего-навсего заплатить еще за одни сутки, полячка, наверное, даже обрадуется — мы почти подружились. У нее, кстати, красивая дочь — скуластая, с крупным наглым ртом. Даже на фотографии видно, какая она замечательная дрянь.

Но вместо полячки внизу сидит негра. Золотая тоненькая цепочка стекает по ее ключицам, как струйка воды. Нет, я не могу доплатить. Нет, это неважно. Все номера в отеле заняты. Да, я могу жаловаться. Но она просит освободить комнату через двадцать минут. Я управляюсь за пятнадцать.

Рюкзак, морось, голый облезший скверик, вокзал.

Шаляпин в меховой шапке, переступая чавкающими вьетнамками, стоит на переходе, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Я машинально открываю рот, чтобы поздороваться, и не говорю ничего. Не дождетесь. Хватит. Надоело. Никакого Лондона, никакого Диккенса. Завтра утром буду в Москве, послезавтра уже на работу. Счастье.

Я достаю мобильный, набираю телефон опеки. Никто не берет трубку, никто, никто, никто. Что ж, значит, это точно судьба. Вернее, не судьба. Я договорился, поставил условия — очень простые. Дочитать Диккенса — я дочитал. Ответить на мой звонок — мне не ответили. И ладно. Значит, я совершенно свободен. Я прячу телефон в карман, тащу из рюкзака том переписки великого классика английской литературы и двумя пальцами, как дохлую крысу, несу к ближайшей урне. Шаляпин и продавец кебабов смотрят на меня с интересом. Я мысленно считаю шаги: один, два, три. Я свою часть ритуала выполнил. Сдержал, как у Пантелеева, свое честное слово.

Облегчение лезет из меня, как пена из сифона. В детстве у нас был такой сифон — круглый, серый, сипатый. Баллончики к нему были страшным дефицитом. Не достать. Только теперь я понимаю, как это здорово — не бояться. Не бояться, что придется не высыпаться ночами. Вытирать ему попу. Не бояться будущего, в конце концов. Того, что, несмотря на все мои усилия и муки, гипофиз возьмет свое, сработает проклятый вейсманизм-морганизм и этот чужой некрасивый мальчик вырастет полиграф полиграфычем шариковым, наркоманом, человеческим мусором — и сбежит из дома в четырнадцать лет. Это вообще было обычное помрачение ума. Временное помешательство. Теперь я здоров.

Я бросаю Диккенса в урну — со всем его культом сиротства, газетными ухватками, невыносимым характером. Всю жизнь притворялся добрым, а сам издевался над бедным Андерсеном. Так покойся же с миром. Аминь.

Светофор мигает. Я поправляю рюкзак.

И тут у меня в кармане звонит телефон.

Тарасов Олег Анатольевич?

Да. Это я.

Тарабабабабаева — не разобрал — из чего-то там, опять не разобрал — беспокоит. Можете завтра забирать ребенка.

Какого ребенка?

Вашего.

Светофор горит таким зеленым, что больно смотреть.

Шаляпин легонько толкает меня в спину и недовольно бурчит: ну, чего пристыл?

Я смотрю, как он переходит дорогу, заметно прихрамывая, безумный дикий барин в розовых панталонах, потрескавшиеся грязные пятки, сутулая спина — как будто в будущее свое смотрю. И вдруг понимаю, что Шаляпин говорил со мной по-русски.

Я возвращаюсь к урне, вынимаю из нее Диккенса и догоняю Шаляпина до того, как он сворачивает в переулок.

На, говорю я тоже по-русски и протягиваю книжку ему.

Держи, отец. Это тебе.

Александр Терехов. Света, или День, когда я стал настоящим мужчиной

Если опустить устрашающий вес младенца, крещение, из деликатности произведенное в восьмистах километрах от коммуниста-отца, и описание родного панельного дома над истоком Дона (вот она, израненная колода для рубки мяса справа от подъезда, доминошные столы возле бараков и ряженые на свадьбах, среди которых особо выделялся милиционер с нарисованными усами), начать следует с того, что прошлым летом моя дочь (назовем ее Алисс, что означает «цветочек бурачка», Аверилл означало бы «сражение борова»), обменяв несколько тысяч фунтов своей матери, отданных репетиторам, на завидную трехзначную цифру в графе «по итогам ЕГЭ» и не расслышав ни одного из моих так упорно испрашиваемых советов, встала в очередь за лотерейными билетами в приемные комиссии пяти университетов.

По окончании любого из них, если билет окажется выигрышным, Алисс ждала жестокая гуманитарная нужда, как предрекал ей отец, проедание родительского наследства, оскорбительная зависимость от мужа, вымаливание на ресторанных задворках хлебных корок и уборка за деньги помещений в домах богатых одноклассниц, чтивших в свое время мнение родителей.

Что оставалось старику отцу? И так уже изогнутому межпозвоночной грыжей — адским порождением неумеренности в тренажерном зале?

Сопровождать. Ожидать возле заборов, «барьеров» и «рамок», покусывая картонные края опустошенного стаканчика — двойной эспрессо! Гадать: какой выйдет Алисс? А вдруг опечаленной? Успела ответить на все вопросы? Шпаргалка цела? Скорее покормить! А вдруг в это самое мгновение его цветочек прозрел, что мир несправедливо устроен, все проплачено и раскуплено и на лучшие места все прошли регистрацию еще из дома?!

В те дни, полные мучений, я стоял среди подобных в молчаливой толпе, словно ожидающей выноса тела. Впускали абитуриентов, предъявлявших справки, выходили выпускники, прижимая к груди дипломы. Казалось: это одни и те же люди, бесполезной, без последствий таблеткой проглотившие за дверной взмах пять лет, одинаково чуждые Храму Знаний (поделив меж собой «еще» и «уже»), всего-то разницы в паре сантиметров роста да в осанке: волнение входящих, равнодушие покидающих; и в сторонах — расходились в разные стороны.

Меня, всю предшествующую жизнь убеждавшего Алисс, что оценки, конкурс, скверное настроение или благодушие экзаменатора, зачисление и наименование места учебы не имеют ни малейшего отношения к Судьбе, вдруг настигали воспоминания, а следом накатывал ужас животного, так что я шептал хвалу Господу: какое счастье, что я больше не абитуриент!

Первыми выходили отличницы — некрасивые или красивые, но едва заметно хромающие, презрительно кося глазами: такая легкотня, даже скучно! — отличниц никто не встречал, первым движением на свободе они поднимали к уху телефон и безответно пробирались сквозь вопросительные стоны: что? какая тема? по сколько человек в аудитории? Следом появлялись детки непростых, непривычно усталые и привычно спокойные, их встречали толстозадые адъютанты в розовых рубахах, выбираясь навстречу из недр «мерседесов», уже на ходу звоня: «Наши дальнейшие действия? В какой подъезд? Ручкой писал фиолетовой!», а потом уже — «основная масса».

Я жалел провинциалов — своих: юношей в отглаженных брюках, начищенные жаркие туфли, верхняя пуговица рубашки застегнута, чистые лица, отцы с тяжелыми сумками, котлеты в банке, стеснительный огуречный хруст и постукивание яичной скорлупы о макушку заборной тумбы. Провинциалы преувеличенно вежливо обращались к прохожим, долго шептались в сторонке и распределяли ответственность, прежде чем почтительно побеспокоить вахтера: куда нам? И когда царствующее лицо им снисходительно указывало: по стрелке (куда шагали местные без всякого спроса), провинциалы так благодарили и радовались, словно первый экзамен сдан, сделан первый из решающих шагов — большая удача!

Провинциалы — пехота, бегущая на пулемет, только наоборот: пехота вся остается на поле боя, из провинциалов не останется ни один, заплачут на бордюрах, в тамбурах, на родительском плече: ноль пять балла — всего-то не хватило! — обсаженные с первого шага на Курском вокзале следившими за ними стервятниками, протягивающими листовки: а давайте к нам — на платное.

Берегся, отворачивался: спиной к журфаку, лицом к Институту стран Азии и Африки; с него сбивали штукатурку, обнажая исторический поседевший кирпич, а на крыше ветер качал многолетний кустарник, но все равно вспоминал… Вот что на самом деле владеет людьми, вот где остались и плещутся мелеющими волнами те зимы и недели осени: у крыльца и сразу за порогом; я испытывал жалость. Как по-другому это назвать? Волнение и легкую горечь. Да, стало побольше припаркованных машин. Нет, машин я не помню. Да не было машин! С выходящих я снимал двадцатилетнюю стружку: она? он? Кто-то, кого бы я знал, на этом месте. Почему ты не заходишь? Только однажды я проследовал за Алисс внутрь, и пламя охватило меня, тяжелый избыток крови. Абитуриенты и болельщики сидели в бывшей библиотеке слева от лестницы, факультет обшарпан, паркет скрипуч. Я обошел с тылу лестницу; какой-то «отдел размещения» — куда подевалась газетная читалка? Продуктовые ларьки как в вокзальных подземельях, лестница стала пологой, таблички «институт» еще выше, я вошел в аудиторию, и она словно сама мне подсказала: «Триста шестнадцатая!», доска, кусочек мела, здесь я поступал, и за соседним столом улыбалась самая красивая девушка на свете. А теперь. А теперь обмазанный обезболивающим гелем старик стирал с пальцев мел, словно страшась оставить отпечатки пальцев.

Алисс, я появился на факультете в одна тысяча девятьсот, в ноябре, когда сплотившийся «на картошке» первый курс уже разделился на тех, кто заводит будильник, и тех, кто не знает, что такое стипендия.

Владельцы будильников вставали «к первой паре», «мне сегодня ко второй», дожидались в студеных сумерках двадцать шестого трамвая, перевозившего жестоко сомкнувшиеся спины и тележки на колесах, и запрыгивали, буравились, приклеивались, обнимали, повисали, размещали правую ногу, или прищемлялись дверьми, или, согнувшись навстречу бурану, брели наискосок дворами в сторону «Академической» мимо кинотеатра «Улан-Батор», где в душном зале по воскресеньям собираются нумизматы на городской фестиваль запахов пота.

Факультет они покидали с заходом солнца, проводив любимых преподавателей до метро, и после вечернего стакана сметаны в столовой встречались в библиотеке общежития, а когда она закрывалась, занимали столы в «читалках» на журфаковских (со второго по восьмой) этажах или кашеварили на кухне, стирали, рисовали стенгазеты, писали мамам в Днепропетровск или поднимались на девятый этаж к почвоведам спорить о политике — почвоведки (почему мужчины не поступали на почвоведение — и доселе одна из зловещих тайн кровавого коммунистического режима) настолько радовались любому мужскому обществу, что я до сих пор краснею, когда добродетельная жена и самоотверженная мать громогласно и без стыда признается: а я закончила почвоведение МГУ! Кто же этим хвалится?!

Те, кто не заводил будильники (ветераны армии, ветераны производства и горцы, проведенные в обход, через «рабфак», национальной политикой КПСС, — небритые племена!), спали долго, спали почти всегда, сутками, и пили почти всегда, иногда работали сторожами, уборщиками или мелко мошенничали, отчислялись, восстанавливались, занимали деньги, принимали гостей, роняли моральный облик в первом корпусе, где жили психологи, писали объяснения участковому и в университете появлялись только на сессию, а в основном: спали, ели и пили и — не знаю, как выразиться современно и точно, — короче, у них было много знакомых девушек. Те, кто не заводил будильники, искали этих знакомств. Не всегда успешно. Но постоянно. Подумается, они жили в раю, улица Шверника, девятнадцать, корпус два.

Последние дремотные и неподвижные годы советской власти лишили остатков смысла учебу, поиск должностей, уважение к государственной собственности, честную жизнь, службу Родине — нет, никто не знал, что очень скоро дорога к окончательной справедливости в виде бесплатного потребления упрется в стену и пойдем назад, поэтому первые станут последними, но все как-то чувствовали, что ехать смысла не имеет. Немного пионерия, побольше комсомол, а лучше всех армия (партия нас не дождалась, двух сантиметров не хватило!) объясняли человеку: хочешь остаться полностью живым — уклоняйся и припухай. Малой кровью, не выходя на площадь, отцепляй от себя потихонечку веления времени, как запятые репейника: надо числиться — да пожалуйста, на бумаге — участвуй; голосуй — если прижмут; попросят — выступи; заставят — приди и подремли в последнем ряду, но держи поводок натянутым, чуть что — возьми больничный, забудь или проспи, и припухай себе помаленьку, не взрослей, оставайся беззаботным и молодым среди смеющихся девушек.

Вот так поделился народ и наш курс, когда я появился в первых числах ноября в учебной части, уничтоженный потерей комсомольского билета. Мне еще повезло, из части меня уволили первым. Моя армейская служба текла в подвале штаба на Матросской Тишине под грохот вентиляции. Единственное окно выходило в бетонный колодец, в который спускались голуби умирать, снега и листьев не помню. Спали мы в том же подвале, тридцать метров вперед по коридору и налево, выдержав за полтора года нашествие крыс и вшей.

По утрам, до появления офицеров и генералов, я поднимался в туалет на второй этаж почистить зубы, умыться, постирать по мелочам, или на третий этаж, если второй захватывала уборщица.

Тот день был особенный, я потратился на зубную пасту. Хватит ради сохранения денег клевать щеткой зубной порошок — никогда не смоешь потом до конца его крапины с рук и лица!

Скоро конец казенной нищете, ждет нас другая жизнь — так радостно чувствовал я и сжал с уважением тяжелый тюбик, пальцами слегка так прихватил, чтобы не выдавить лишнего. Но паста наружу не лезла.

Оказывается, горлышко зубной пасты запаяли какой-то блестящей… Типа фольгой — сперва полагалось протыкать, а не жать со всей дури. Вот такая паста в Москве. Мы, конечно, отстали. Проткнуть чем? Я поковырял мизинцем, понадавливал рукояткой зубной щетки — фольга вроде промялась, но не порвалась. Нужно что-то острое. Топать в подвал за гвоздем времени уже не было — вот-вот повалят на этажи лампасы и папахи, и я догадался, что, если резко сжать тюбик обеими руками, паста сама вышибет преграду и вывалится наружу. Конечно, я слегка разозлился. Если продаете товар недешевый, так делайте его удобным.

Сжатие должно быть резким. Я прицелился, вытянул руки к раковине… Чтоб если излишек… Если вдруг капнет, то не на пол… Раз! Не поддается. И р-р-раз!!! Получилось, как я и предполагал. Даже с перебором.

Да, тюбик — да он просто взорвался в моих руках! Словно внутри в нем все давно кипело, распирало и томилось, и надо было брызнуть наружу, всё, вывернуться до капли, крохи малой — всё! — оставалось только скатать отощавшую упаковку трубочкой и выбросить: так и сделал. Вот тебе и надавил. Вот тебе и на «разок почистить зубы»…

Я сунул щетку в раковину — зацепить пасты на щетину. Но пасты в раковине не было! Ни капли. Она вся куда-то делась. Я огляделся: да что же это такое? Как всякий невыспавшийся человек, которому кажется, что он видит все, а он не видит всего… Да еще столкнувшийся с бесследным исчезновением существовавшего вещества в закутке над раковиной возле трех кабинок… Напротив зеркала… Над коричневым кафелем… Словно и не просыпался — дурной, невероятный сон. Да еще пора уносить ноги со второго этажа. Тюбик, похоже, вообще был пустой! Бракованный! Просто лопнул.

И вдруг, уже прозревая жуткое, прежде чем начать понимать, я обратил свой взор на самого себя… О, так сказать, боже!!! — оказывается, своими ручищами я так даванул на бедную пасту, что она бросилась и вырвалась из тюбика не вперед, через горлышко, а назад, разворотив шов, плюнула не в раковину, а влепилась мне в живот и вот сейчас жирной, мятной нашлепкой растекается по кителю и отращивает усы на брюки.

Бежать! Я наскоро вычистил зубы, обмакнув щетку в пахучее месиво на животе, два раза намочил под краном руку — протер лицо и пригладил волосы, схватил свои пожитки и — на лестницу (надо было, как всегда, сперва прислушаться, а потом выглянуть), где все неразличимые стояли навытяжку потому, что двигался один — поднимался, шагал себе Маршал, Командующий нашего Рода Войск, высокий, отрешенный, никогда не глядящий по сторонам, глаза словно отсутствовали на красиво, нездешне вылепленном лице, погруженный в размышления о трудностях противостояния армий стран Варшавского договора агрессивным замыслам… Я отшатнулся, юркнул, переждал, а теперь? — теперь: дежурный по штабу, полковник Г., прославленный предательствами друзей по оружию — алкоголиков, почему-то шепотом повторял мне: иди за ним! Командующий Рода Войск сказал, чтобы ты шел за ним! Полковника Г. трясло, он не мог показать рукой (в его дежурство!) и твердил: за ним! Срочно за ним!

Что мне оставалось делать? Идти чистить сапоги и искать под кроватью фуражку? Чудовищная волна подхватила и с ревом потащила меня, ускоряясь, прямо в грозно гудящее жерло Судьбы! — в приемной, еще не расслабившиеся после приветствия, два адъютанта-майора хором вскрикнули: куда?! Я обморочно промямлил: товарищ командующий сказал зайти, — и прыгнул в пропасть.

Маршал сидел далеко впереди, в метрах десяти, боком за столом, словно переобувая туфли, я, что-то исполнив типа «рядовой такой-то по вашему приказанию», остановился возле глобуса размером со спускаемый аппарат космического корабля «Восток», на котором на Землю вернулся Гагарин.

Маршал с восемнадцати лет готовился бомбить Америку, его интересовали только бомбардировщики, и полеты, и запускание ракет, все вот это вот хождение строем, рядовые и ефрейторы, склады ГСМ, зимняя форма одежды и чтение бумаг его тяготило, я никогда не слышал, чтобы маршал ругался, обращал внимание на цвет бордюров, опоздание водителя, тихо приезжал и тихо уезжал, это была наша первая и последняя встреча.

Маршал с таким недоумением и скорбью взглянул на меня, что меня ожгло: а вдруг дежурный ошибся? Вдруг Командующий нашего Рода Войск не меня поманил за собою в бездну?! — и сам теперь не поймет: зачем явился боец и мешает переобуться.

Я носил пожилые сапоги сорок шестого размера (носок левого чуть порезан ножом) и мог разуться обыкновенным взмахом ноги (родные мои сапоги потерялись в «учебке», и гиганты мне выдали «на время», длившееся уже полтора года), за штаны я не волновался: новые, но на два размера больше моего, шароварами я здорово напоминал украинского хлопца, из тех, что делают поперечный шпагат в прыжке, исполняя национальные танцы, слева на груди помещался знак «Отличник ВВС», справа выпирал засаленный карман с кошельком, военным билетом, леденцами «дюшес», шариковой ручкой, ниткой-иголкой и комсомольским билетом (если бы его не сперли!), лицо криво пересекали очки, склеенные на переносице (криво они сидели потому, что винтик из правой дужки вывинтился, упал и закатился, и вместо него я вставил кусок канцелярской скрепки), в правой руке я держал зубную щетку, полотенце и мыльницу, в левой — выстиранные и на совесть отжатые носки и трусы, не предусмотренные уставом — носить полагалось портянки и кальсоны, на животе моем пласталась и стремилась стечь белесая студенистая нашлепка, похожая на след от удара футбольного мяча. Я не пытался что-то объяснить: зачем? Мы же не дети, мы уже понимали, что никто и не думает про тебя в смысле «что случилось?» или «чем я могу помочь?», для всех ты прозрачный — каждый думает только про себя, армия избавила от ненужных мыслей, да кому ты на хрен нужен? Может, я всегда так хожу, и мне так положено.

Лицом Командующий походил на хохла-отца. Только дед Никита был дробненький. А тихостью и неразличимостью речи — на мать. Баба Таня вечно ходила в теплом платке, согнутой, не поднимая смятого морщинами, словно плачущего лица. Она умерла первой, а дед Никита (на улице его звали на хохлятский манер «Ныкита») даже обижался: «Не могла пораньше умереть, я б устроил свою жизнь», и один пожил еще порядком, хотя оглох и высох. За пятнадцать лет я ни разу не видел его без общевойсковой фуражки и офицерской рубахи, словно намекавших на ратное прошлое рубщика мяса на вокзальном рынке. Еще он шил тапочки и сапоги (уразовская родня подгоняла обрезки с кожзавода) и, как бы сейчас выразились, отличался «излишней жесткостью при урегулировании долговых обязательств» в пору, когда в Валуйках отстреливали и варили на обед галок и ворон, а Ныкита вкладывал средства в недвижимость на улице Ворошилова.

Дома с ним особо никто не разговаривал — веселый брат маршала ремонтировал холодильники, выпивал и рыбачил, невестка занималась больной дочерью. Поэтому, если не шел дождь, дед в сопровождении пучеглазой собачонки Бимо шаркал до нашей хаты, помогая себе палкой — подолгу, с минуту выжидал, прежде чем двинуть новый крохотный шажок, и изнурял бабушку однообразными («А де Рита? Де Сашко?») беседами на лавочке — на крыльцо ему было трудно подняться, да и чаем в наши времена и в нашей местности гостей не поили. Бабушка кричала на всю улицу, остальные разбегались и прятались, как только щели забора пересекало равномерное, ползущее движение небольшого роста, а бабушка терпела — родич! — ее сын женился на дочери Никиты, неравный поначалу брак, но его неравенство с годами стиралось. А теперь уже стерлось совсем — никого не осталось, я один над этой пылью, доказывать некому, что мы поднялись, и живем не хуже других, и фотографировались на фоне Биг-Бена. А хотелось доказать.

То есть мой дядя женился на родной сестре маршала, и сам маршал, Командующий Рода Войск, конечно же, мог где-то слышать, «в общих чертах», что благодаря его доброте один солдат не заносит хвосты самолетам на аэродроме Мары-1 и не чистит снег круглосуточно в Арединске (в каждом роде войск есть места, имеющие совершенно не охраняемую границу с адом, взрослые люди плакали на моих глазах, улетая служить в Арединск), а где-то в тепле, в Москве, поблизости (вряд ли он знал, что в подвале штаба живут люди и что в кинобудке зала для оперативных игр я храню гражданскую одежду и по субботам перелезаю забор в секретном месте за гаражами, известном всем Воздушно-десантным войскам и всей Военно-транспортной авиации) и — довольно, не надо подробностей.

Скорее всего, маршал уже и забыл про свою доброту, но сегодня был подходящий день, чтобы вспомнить и пожалеть. Он заговорил неразборчиво и равнодушно, как говорят люди для самих себя, раскладывая на ногах одеяло перед сном, — я не расслышал ни слова, но боялся приблизиться или переспросить, поэтому догадывался по интонации, по смыслу (вот что бы спрашивал я, будь Командующим), мы говорили через переводчика, я был и собеседником, и переводчиком: что ты здесь делаешь? — что-то вроде этого спросил маршал.

Я ответил: служу; его это и удивляло: ведь приказ министра обороны об увольнении в запас давно напечатан, типа того, он слышал про это. Я еще подумал: а может, все это время Командующий тяготился моим присутствием, бременем не положенной ему доброты?

Ну, пустился я в объяснения: увольняют-то не прямо сразу. Проходит после приказа месяц, и отпускают «нулевку» — самую первую партию, через неделю — «первую», еще через неделю — «вторую», и так далее — распределяя по заслугам и достижениям. Особенно выдающихся солдат отпускают в последней партии — 31 декабря в двадцать три пятьдесят девять. Самая страшная угроза в Вооруженных силах: «Уйдешь с первым ударом новогодних курантов».

Маршалу стало тоскливо и скучно, он так же отстраненно из-за дымки уточнил: а что это за партии такие?

«Нулевка» — ваш, товарищ Командующий Рода Войск, водитель. «Первая» партия — каптер, хлеборез и старший сержант Руденко (за кражу машины пиломатериалов из соседней бригады связи — но про это не стал), «вторая» (заметил, маршалу противно, что я загибаю пальцы, и бросил) — медбрат (за сокрытие нашествия вшей), племянник старшего прапорщика Ковальчука и водитель начальника штаба генерал-лейтенанта…

Командующий дважды шевельнул рукой: молчи и — вали, я выбрался в приемную, где собравшиеся генералы взглянули на мою зубную пасту с гадливым ужасом, как на вывернутые кишки смертельно раненного, который несется по полю, не соображая, что надо падать — убит.

После обеда мой командир подполковник Фролов, обладатель невероятно крохотной головы, не ведая, что водка его вот-вот заберет (какая красавица — заведующая продбазы — его любила! пусть земля ему пухом!), обиженно сопя, выложил передо мной необходимые документы на выход из армии, а поверх — электронные часы (повалили в одно время — на железных браслетах, цифры, мелодии, рогатые кнопочки по бокам) с гравировкой «Рядовому такому-то от Командующего Рода Войск» — часы украли в общежитии, и я ни разу не пожалел; за проходной я оттолкнулся от земли посильней и — полетел.

Проискав три дня комсомольский билет и пять минут фальшиво поплакав в горкоме комсомола (юный вождь молодежи, навряд ли старше пятидесяти лет, прохаживался у меня за спиной, повторяя: «Как же ты мог это допустить?», вздохнет, посмотрит, как я вытираю слезы, и по новой: «Нет, я не понимаю: как ты мог это допустить? Может быть, ты находился в бессознательном состоянии?»), трамваем от «Октябрьской» я приехал в рай на Шверника, в пятилетку счастливого детства, полную (чуть было не написал «невинных») развлечений и удовольствий.

В комнату я попал к своим: пограничник, пожарная охрана, ветеран внутренних войск и уголовник (его зарезали в Саратовской области к середине четвертого сезона), кровать мне досталась напротив входа у холодной стены, без обид, я же пришел последним.

Мы не учились, на экзаменах списывали с конспектов отличников, умягчая сердца преподавателей слабым здоровьем, смертями близких, провинциальным происхождением и (у кого имелось) обаянием мужской, первобытной силы, — в отличие от тех, кто заводил будильники и писал конспекты, мы правильно поняли службу, вернее, жизнь.

Каждый семестр приносил нашествие поганых, испуганные отличники с обмороженными щеками, первыми на дальних подступах увидевшие врага, шелестели на кухнях: новый предмет, какую-нибудь там основу советской экономики или логику ведет безумный людоед с пахнущей кровью пастью, на всех факультетах известный как садист и палач, так вот он на первой лекции сказал (его слушали двадцать человек): передайте вон тем, остальным, что пропуск одной моей лекции — «двойка» на экзамене, прогул одного моего семинара — «двойка» на экзамене, отсутствие одного конспекта, заверенного моей подписью, — «двойка» на экзамене, и никаких пересдач — отчисление! — я обещаю, никто не заставит меня сделать по-другому — так и передайте это тем, кто спит сейчас в общежитии!

Чего скрывать, это было жуткой угрозой для людей, решивших попить чайку на посту и поджегших кипятильником пусковую установку межконтинентальной ракеты с ядерной боеголовкой, для людей, дравшихся с комендантскими патрулями и оставлявших без электричества центральный узел связи стратегической авиации, пытаясь спрятать украденную банку тушенки в каком-то шкафу, оказавшемся электрощитом. Люди, вышедшие на пятнадцать минут купить водки на всю роту новогодним вечером в Люберцах и обнаруженные через восемь суток в общежитии Харьковского института торговли и питания без копейки денег, — эти люди, ну, конечно же, они тряслись от страха и тут же, выбросив водку и сигареты, бросались ночами напролет вникать в доказательства бытия Бога Ансельма Кентерберийского и вчитываться в «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, а то учиться плохо — стыдно, да еще стипендии лишат — охренеть как страшно!

Слушателей на лекциях не прибавлялось. «Посмотрим на экзамене» — вот этим зловещим утешали людоеды шакаливших отличников, и то же самое зловещее отличники повторяли в общежитии уже как бы от себя лично: «На экзамене посмотрим» — бессонным ветеранам, измученным карточными проигрышами или спешащим с тяжелыми сумками на сдачу стеклотары.

Я, кстати, очень верил в великое будущее наших отличников. Я верил, что справедливость есть. Что если человек пять лет учился на «отлично», не спал и зубрил, оттачивал произношение, прижал к сердцу красный диплом, бегал каждое утро до общаги горного института и назад, практически не употреблял, хранил верность обретенной еще «на картошке» любви, то судьба ему воздаст, а мы будем гордиться, и показывать близким в телевизоре, и мечтать: а вдруг он помнит, как его отправляли занимать нам очередь в столовой? Но все отличники сгинули без следа, одного, самого выдающегося, увезли в Кащенко чуть ли не с вручения диплома, еще один помелькал какое-то время в исполкоме Союза православных геев, а потом бесследно пропал, про остальных я никогда не слышал; не знаю, на кого обижаюсь за них, но обижаюсь до сих пор.

Но это потом, а тогда — сессия подползала, подходила и вот уже навстречу неслась стаей разинутых пастей, а точнее, представала последовательно расположенными ямами разной глубины и ширины: в один шаг, на хороший прыжок с разбегу, прикрытая обманчивым хворостом, с костром, разведенным на дне, с ненадежным мостиком — корявым березовым бревном, положенным с берега на берег, и одна — та самая, особенная — яма зияла бездной, один только берег, край земли — на нем испуганным стадом жались мои собратья с зачетками в руках, немного земли под ногами — все остальное утопало в едком дыму, в глубине которого что-то булькало, обдавая жаром.

Как мы уцелели? Ведь рассказчик, вытягивающий ноги к чадящему камину, диплома не покупал и с гордостью готовится показывать его внукам (три «удовл.» можно затереть или объяснить борьбой с тоталитаризмом (не выпавшей же из рукава шпаргалкой): а вы что, хотели, чтоб ваш дед сдавал на «отлично» кровавую и лживую историю КПСС?! Это был протест! Не каждый осмеливался себе позволить «три балла» по этому предмету, кхе-хе-хе… Еще неизвестно, чем это могло кончиться! Новым тридцать седьмым годом! Участковый приходил в нашу комнату (пограничник из нашей комнаты свинтил унитаз у соседей, я с самого начала был против, я предлагал ночью вынести со стройки), готовился мой арест!

Уцелели мы чудом, так, два, четыре, шесть… Пять курсов — это десять сессий. То есть в сумме море расступалось десять раз (может, бабушки наши молились, матери — нет), на каждом страшном экзамене страшной сессии происходило чудо: людоед заболевал насморком, уходил в декрет, и его подменяла аспирантка, спешившая на дачу, людоед путал собранные зачетки и вместо верных отличников лепил автоматом «отл.» в зачетки людей, впервые увидевших его на экзамене, людоед пожирал первых пятерых несчастных, а затем бледнел, краснел, потел, несколько раз выбегал «на минутку», а потом лепетал, что «кажется, отравился», возможности продолжать экзамен у него нет, поэтому всем остальным он ставит «хорошо», если мы, конечно, не против. Людоеда направляли в командировку, он падал на скользком и ударялся головой, вдруг проникался, пробивало его человеческое тепло, спросил: «А как вы сами думаете, прав Ницше в своей критике христианства?» Я признался: «Это слишком трудно для меня. Я туповат. Читаю, читаю… А понять ничего не могу!» Людоед опустил глаза, словно внезапно устыдясь, и вывел «отлично»: да, я три семестра был отличником и получал пятьдесят четыре, а не сорок!

Так, с первого дня, начались и текли без перерыва эти сладостные детские годы, но, как ни тягостно и больно этого касаться (перо замирает и спешит в обход капнувшей слезы), с того же самого первого дня начался тягостный кошмар, навсегда омрачивший это счастливое время, та беспощадная, ночная жуть, от воспоминаний о которой по сей день стынет кровь в жилах любого, хоть на семестр забредшего на дневное отделение, то, что по иронии Врага рода человеческого носило имя — Света.

В первый же день, когда знакомились и пили, выяснив к ночи, что самые правильные ребята, понявшие жизнь, собрались именно в нашей комнате, один из несгибаемых ветеранов вдруг подорвался и принялся бросать в сумку какие-то утепляющие тряпки, доселе сохнувшие на батарее, произнеся нечто невероятное: пойду спать, завтра к половине восьмого на Ленгоры, нельзя опаздывать.

Я догадался: к девушке? Смысл своего вопроса я передаю без ошибки, саму словесную форму время не пощадило. Но услышал диковинный ответ: завтра физра. Вове нельзя опаздывать на лыжи!

Я не понял. Так это по-детски прозвучало: физра! — из далекой страны, где остались «чешки», «маты» и «спортивки» с коленками, отвисающими, как грустные кадыки, что я даже рассмеялся: херня какая-то! — извините, в смысле: несообразность. Да вы чо? Вы, ни разу не сделавшие зарядку, два года клявшиеся припухать и никогда не вставать в шесть утра, теперь собираетесь ходить на физкультуру, как зачморенные салабоны?! Вы, закалывающие историю партийной печати, диамат, основы литературоведения, английский, субботники, античную литературу и комсомольские собрания, боитесь опоздать на «лыжи»?

Тяжелое молчание было мне ответом, все опечаленно разошлись по своим углам, за шкафы, обклеенные вырезками из «Плейбоя», и откуда-то глухо донеслось: «Ты сам все поймешь».

В один из последующих дней (а скорее всего, наутро) вот что я должен был узнать: «дембеля» не подозревали, что прорвались на журфак именно в то трагическое двадцатилетие, когда он получил звание «факультета спорта с небольшим журналистским уклоном» — верховодил на факультете не тихий декан Засурский, а заведующая кафедрой физического воспитания Светлана Михайловна Мишина (многие хронисты именуют ее «Гестаповна» — я этого не запомнил, но согласен полностью), сосредоточившая в своих руках колоссальную и бесконтрольную…

Света установила зверские порядки.

Вы, молодое поколение, счастливые выпускники других факультетов и высших заведений, не сможете в это поверить, но я пересказываю не чьи-то басни, все это происходило не просто на моих глазах, а со мной — живой свидетель! — в последние пять лет советского века, рукой подать; в сердце Москвы, напротив Кремля существовала самая настоящая каторга: Света ставила зачет по физкультуре (вдумайтесь в то, что прочтете следом, именно так!) только тем, кто не имел ни одного прогула (тридцать два занятия в семестр!) и сдал все положенные нормативы! И ни разу! За двадцать лет своего правления! Света не отступила от этого противоречащего самой человеческой природе правила, особенно невыносимого на факультете журналистики — сборище отъявленных лодырей и проныр, и особенно невыносимого в стране, где ни одна досточка к тому времени не прилегала плотно в заборе к другой, где не выполнялся ни один закон, ни одна буква присяги, где не делалось ничего из того, что говорилось, — и часто я думаю, что главной и последней скрепой русской жизни в конце двадцатого века был не КГБ, а Света с кафедры физвоспитания, и не «всего лишь», а — Света!

И я, серьезный мужик (на курсе попадались и женатые, и отцы), только что снявший погоны, должен буду купить трусы с лампасами, бежать за трамваем вместе с недавними школьниками, «строиться по росту», «равняться», «разминаться» и бросать в кольцо по свистку, если не загремлю прямо на дно ада — «на лыжи», где даже на лавочке в тепле не посидишь, где все время бегают на время — под дождиком и в любой мороз!

Я слушал и не верил, я, можно сказать (извините за крепкое словцо), тихо изумлялся, но думал обычное русское (неправду говорят, что мы не предприимчивая нация!): ладно, ладно, ну не может быть такого, чтобы ничего нельзя было сделать, все сдались, впряглись, а я — хрен. Начну как все, присмотрюсь, потерплю, а потом — откошу тихонечко и буду припухать, не по зубам я Свете — вот так думал каждый на первом курсе, и на втором, и так далее, пока проклятое «физвосп.» наконец-то не становилось «факультативным».

Владения Светы на первом этаже, в конце большого коридора маленький коридор и каморка направо, возле мужской раздевалки, я пришел записываться и сделать все, чтобы не попасть на лыжи, — а что я мог сделать? Да ничего. По-про-сить! Тетенька, не ставьте меня, пожалуйста, на лыжи. Мне не хочется. Ага.

Света оказалась седой — волосы прямые и довольно длинные; тонкие и сварливые черты лица, хрипловатый голос, готовый перекричать любой шум-гам, всегда одинаковая — спортивный синий костюм, кроссовки и свисток на груди, глаза казались мне голубыми, или это костюм ее и утреннее солнце в спортзале так сейчас отсвечивают в мою память. Чуть задранные плечи. Света не выглядела злодеем, хотя ее лицо казалось промерзшим и заснеженным, и могла посмеяться, но сама по себе, отдельно, в ее облике и поступках я ни разу не чувствовал тепла, того, что бы я предпочел назвать человечностью. Никогда я не слышал от нее ни одного слова, не связанного с «темой нашего сегодняшнего занятия».

Записывал и вычеркивал: сказать? нет? Но скажу: мне Света показалась старухой, ну, или основательно пожилой, что ли, только много позже, при обстоятельствах необычных, я понял, насколько ошибался.

— Вот, — протянул я свои бумажки. — Восстановлен на дневное после армии.

Свету всегда заслоняли плачущие прогульщики и любимчики-спортсмены, всегда я говорил с ней из-за чужих плечей.

— Сентябрь, октябрь где-то слонялся, пузо наедал, а теперь он пришел, — заголосила, накаляясь, Света, она сразу начинала кричать. — Приступает он к обучению. А мне что прикажешь? Куда я теперь тебя дену?

— На баскетбол, — подсказал я, и лицо мое жалостливо искривилось.

— На какой баскетбол?! Ребята уже два месяца играют, освоили основные приемы, отработали технику… На лыжи пойдешь! — И Света злорадно расхохоталась.

— Хорошо, — дыхание мне перехватило бешенство, но я тоже рассмеялся — со злостью, ну и хрен с тобой! Я и оттуда откошу!

— А что так веселишься? — Света кольнула меня взглядом и зачеркнула что-то в своих списках. — Тогда — на баскетбол. Чтобы поменьше веселился. Веселится он. На баскетбол!

Так началась эта война, раны которой по сей день дают о себе знать.

Каждый дрался со Светой один на один, царапал бетон, перевертывался и налегал спиной на сосновые доски гроба. Единственное общее восстание (на первом же курсе) беспощадно подавили.

Той страшной осенью Света сама плеснула горючих и подбросила взрывчатых веществ, объявила: курс идет в турпоход.

Кто не пойдет, останется без зачета.

Турпоход. Да еще в воскресенье — в законный выходной!

Да еще (впивалась игла за иглой) в половине седьмого утра «встречаемся у пригородных касс на Белорусском»!

«Возьмите с собой бутерброды и термосы с горячим чаем», да еще «оденьтесь по погоде, резиновые сапоги на шерстяной носок обязательно» — это не садизм, это не изуверство?! — «Не забудьте волейбольный мячик и гитару!»

И гитару?!

Знаешь куда ее себе засунь?!

Восьмой этаж второго корпуса дома девятнадцать на Шверника показал наконец-то клыки и поднялся на дыбы — все как один. Никого не надо было уговаривать: с походом Света перегнула палку и шагнула за край, она забыла, с кем имеет дело. Учебные дни — да, баскетбол, лыжи — согласны, это положенное насилие, но в воскресенье и турпоход — это беспредел, ни один уважающий себя мужик не встанет в половине шестого и не побежит за первым трамваем — какое это имеет отношение к учебному процессу?! — заседали нетрезвые комитеты, никто больше не боялся, никто, так сказать, не мочеиспускал, и решили так: в понедельник идем скопом к декану, выставляем требования: прекратите издевательства — всех не отчислят, а в воскресенье — спим, в поход не идем, кто пойдет — тот педераст! — и за полчаса до назначенной половины седьмого утра все дембеля, включая больных, собрались у пригородных касс Белорусского вокзала. Нет, никто не струсил, и ни один не изменил мужскому слову. Вышло так, что в ночи одновременно в каждую непрерывно думающую голову вошло озарение: не надо идти в поход, достаточно приехать, отметиться, что «был» (кто там уследит в такой толпе, в поход выступало два или три факультета), тихонько отползти, затеряться в человеческой массе и вернуться в общагу досыпать; и любой скажет — ну, ты мастер.

Света равнодушно переводила взгляд с расписания пригородных поездов на зеленую карту Подмосковья, соединившую ее руки, словно не замечая грозной толпы ветеранов, хотя мне казалось, что иногда дьявольская усмешка чуть трогала ее губы. Мы старались для соблюдения естественности хода событий равномерно распределиться среди возбужденной массы непонятно чему радующихся психологов и филологов, нагруженных рюкзаками, но они почему-то пугались и таяли вокруг нас, как снег, на который швырнули раскаленные угли, и мы заново оказывались едины и одиноки в своем пламени и чаде. Следует признать, что по нашему виду никто бы не догадался, что мы — туристы и что вот этим промозглым ноябрьским утром нам предстоит длительная пешеходная прогулка, — мы походили на жильцов внезапно загоревшегося дома: выскочили из окон среди ночи кто в чем успел, кто в чем спал, и теперь, всклокоченные, сонные и хмурые, стоят они плечом к плечу, наблюдая за действиями пожарных. Никаких сумок, головных уборов, теплых курток и сапог — один приехал даже в домашних шлепках на черные носки, хлипкие ветровки, спортивные костюмы, домашние штаны, высоко открывающие волосатые голени; все эти бывалые, частично усатые и взрослые люди, кое-где украшенные татуировками, умирали от желания спать и курить, переминались, зевали, почесывались и то и дело (договорились: для сохранения естественности хода событий и чтобы — Свету не злить, скажет один, но не договорились, кто именно, поэтому брался каждый) выкрикивали: «Да, давайте отмечаться!», «Светлана Михална, да запишите уже, кто пришел! Холодно стоять», «Пометьте, что я был!», «Проверимся по списку!», «Да все уже собрались, давайте перекличку!», «Скоро уже электричка, поставьте галочку, кто пришел! Чего мы ждем?!» — я и то что-то пытался просипеть, хотя в своей байковой рубашке, позорно заправленной в штаны, так замерз, что не мог даже сложить губы, чтобы подышать на ладони… Вдруг Света подняла карту над головой и потрясла ею трижды, по количеству криков:

— Турпоход МГУ! Электричка на шесть сорок восемь! До Тучково! — и утонула в радостно загоготавших и подхватившихся грузиться походниках: ковбойские шляпы, котелки, топорики, гитары, перчатки и вязаные шапочки.

Часто меня спрашивают (собеседников, которых я выдумываю, всегда чрезвычайно интересует мое мнение по важнейшим вопросам!): каковы особенности русского национального характера? Я не могу объяснить умными словами, обобщив, могу лишь наглядным примером. Одна из удивительных особенностей р. н. х. в том, что, как только Светлана Михайловна прокричала именно те слова, что я только что занес на экран монитора, и ни звука больше, сразу два закаленных невзгодами ветерана, ближе других стоявших к Свете, обернулись к собратьям, отлично слышавшим самое то же, и сказали: «Пообещала отметить всех в электричке». И я сам, трясясь от холода, на трезвую голову, повторил за ними: «Сказала: как поедем, сразу отметит». Второй особенностью р. н. х. является, что в это безумное мгновение я не только сказал это, а сразу же сам поверил и понесся вперед всех покупать билет, чтобы сесть к Свете поближе, чтобы, как только она меня отметит, сразу уйти в тамбур под предлогом «курить» и выпрыгнуть на первой же остановке!

Но я опоздал: еще не закрылись двери электропоезда, как к Свете подкосолапил Кавказ (хвастался, что грабит туристов возле ЦУМа, но был всего лишь сыном первого секретаря Хабаровского крайкома): давайте запишем присутствующих. Света что-то неразборчиво и грубо ответила, я, например, явственно разобрал «вы что, дебилы?», но Кавказ, вернувшись в тамбур, пожал плечами:

— Невнятно сказала. Вроде бы: на станции, как приедем на место.

Я целиком понял все, прошел в вагон, втиснулся меж двух дачниц и застегнул все пуговицы на рубашке, надо согреться и дать ногам отдых. Я понял: главная цель сегодняшнего дня — не получение зачета, а сохранение жизни. Я смотрел на свои кеды: полчаса — вот, самое большее, останутся мои ноги сухими на грунтовой дороге, по мокрой траве — пять минут. На месте своих ног я сквозь навернувшиеся слезы увидел протезы. Окно уже косо исцарапали дождевые капли, я хотел, чтобы мы ехали долго, еще дольше. Чем больше пройдет времени, тем теплее станет на улице. Разница в два-три градуса, едва различимая в обычный день, сегодня может спасти жизнь. Не паниковать. Не опускать руки. Все время двигаться. В ту минуту возвращение в общагу стало таким далеким, я понимал: вернусь я другим, такое не проходит бесследно. С каждой станцией в нашем вагоне становилось все тише, а когда все вдруг повскакивали и повалили за Светой на безымянную платформу какого-то «км», молчание ветеранов стало поистине страшным.

Дождь прекратился, чтобы через полчасика зарядить уже как следует, стеной. Огромное, серое и местами черное небо простиралось над великой русской равниной. Куда ни глянь, тянулись пологие холмы и подмышечные черные заросли в ямах и оврагах — ни строения, ни дороги, ни линии электропередачи с колокольчиком фонаря, ни ларька с пивом и сигаретами (вру, это же доларечная эпоха, но пусть останется как лучший символ Абсолютной Безжизненности). Открылась пустота земли, готовая нас поглотить, и, пока жалкие трусы с других факультетов и наши однокурсники-«школьники» веселым потоком стекали с платформы на тропу, мы цепенели в предвкушении трагического Пути, как Белая Армия накануне Ледового похода или как Белая Армия, в последний раз обращающая свой взор на крымский берег с борта английского парохода. В одну минуту я понял, что если сейчас же, сию же минуту (в которую понял) я (даже если один!) не перейду рельсы, не поднимусь на платформу со стрелочкой «На Москву» и не уеду первым же поездом, то навсегда останусь дрожащей от жизненного холода тварью, ничтожеством, недостойным никакого высокого предназначения и даже Судьбы с большой буквы «сэ», я невероятно отчетливо и достоверно понял это и, словно меня кто-то подпихнул в плечо, бросился догонять наших, пристраиваясь в хвост колонны и пряча руки в карманы.

Поначалу шли бодро, тропа повела вниз, и еще вниз, я не радовался, значит, потом придется подниматься и подниматься, не оглашая, каждый молчком уже решил, что «присутствующих» отметят на «привале» — в турпоходе обязательно бывает привал! — и на всякий случай запоминали дорогу: с привала уйдем; нет, Свете нас не одолеть! В низине хоть не задувал ветер, но хлюпала грязь, и несло сыростью от близкой воды, правая нога промокла первой и начала застывать, мы шли, шли, шли еще, но непохоже, чтобы привал приближался, с каждым шагом мы отдалялись от станции, я ждал дождя, но что-то тронуло мою щеку— снег! Пошел снег!!!

Мне стало в два раза холодней. Надо двигаться. Но какой-то небритый краевед в панамке устраивал «А теперь — внимание! Остановимся здесь. Всем хорошо видно? Задние ряды — слышно?» то у каменной глыбы, притащенной ледником, то на повороте, с которого открывался потрясающий вид на три сосны с раздвоенными стволами, то над поляной, где кучно произрастали редчайшие. Когда он, протерев очки, подвешенные на шнурках к шее, пообещал, что на следующей остановке не ограничится кратким сообщением, а прочтет целую лекцию о гидрологии суши по маршруту следования нашего похода, морпех из наших (или моряк, короче, хрен знает, в общаге его звали Море) задержал за рукав краеведа, обрадованного тем, что его сообщения вызывают сверхплановый интерес любознательной молодежи, и еле выговорил заледеневшими губами: «Если т-ты с-с-с… Хоть еще раз с-с-с…», больше Море говорить не мог, по его лицу стекал растаявший снег, посиневшие губы вздрагивали; то, что не смог сказать, Море показал: вот его обе огромные руки ловят что-то мелкое, тщедушное и слабо отбивающееся, медленно душат это мелкое до полного прекращения сопротивления и отрывают на хрен с мясом какую-то важнейшую часть этого тщедушного… Ты понял?

Дальше мы двигались без задержек, краевед не отходил от Светланы Михайловны, изредка оглядывался (достигая, видимо, какой-то выдающейся точки маршрута) и всякий раз встречался взглядом с изможденным Морем, и тот ему со страшным значением кивал.

По правую руку наросли сивые камыши, в них обозначился и ширился ручей, я, чуя, как чавкают носки в кедах и немеют стопы, рассчитывал, что отряд возьмет чуть левее, а еще лучше — перпендикулярно и выше, чтобы упасть и сдохнуть хотя бы на твердой земле, в елках, но Света подвела авангард к поваленным через ручей соснам и особенно противным голосом прокричала:

— Этап: переправа! — указала на горный кряж за ручьем. — Затем этап: подъем. И привал.

Услыхав «привал», ветераны растолкали детей и, пьяно шатаясь и оскальзываясь, полезли на тот берег, царапая руки о сосновые ветки и черпая ногами ледяную воду, тот берег оказался болотом, в спину кричали: «Берите левее!», «Вот же тропа!», но спасать уже было нечего — мокрые насквозь, мы толпой перли в гору, изрыгая проклятия (эти страшные возгласы моих товарищей, многих из которых нет уже не только в живых, но даже и в «фейсбуке», по сей день стоят в моих ушах, когда пивная или арбузная мука под руку с простатитом ведут меня глухой ночью скорбною дорогой через комнаты!) — иностранец так бы перевел эти крики из русского фильма ужаса для западного зрителя: «Я изнемогаю совсем», «Света вконец потеряла голову», «Все эта старая и недостойная женщина», «Конец моим ногам. И новым кроссовкам», «У меня отмерзли и сейчас отпадут части тела», «Бог мой, как же мне плохо», «Как же я устал», «Как же я угодил в эту неприятную ситуацию», «Когда же кончится этот неприятный поднадоевший подъем», «Что за недоразумение!», — когда Света вывела поход к привалу, ветераны, сбившись в кучу, тряслись «бы-бы-бы…» над кучкой дымящейся бересты, содранной когтями с ближайших берез, зажав ладони под коленями, и не замечали уже ничего — ни разведенных костров, ни веселого чаепития, ни песен под гитару, чуть не избили какого-то первокурсника с психфака за вопрос: «Не составите мне компанию в бадминтон?» — лучшие сыны России (в который раз!) были вырваны из домашних постелей и обречены на смерть в ледяной пустыне!

Света наградила участников галочкой только на платформе Белорусского вокзала. Каждого второго падающего от усталости ветерана, облепленного хвоей, ошметками паутины и ржавыми березовыми листами, в черных по колено, заледеневших штанах, она подозрительно допрашивала: «А что, разве ты ходил с нами? Что-то я тебя не помню… Может, ты только сейчас подошел?»

Мертвецы брели с трамвайной остановки в общагу и букетиками, собранными в лесу, несли в руках бутылки водки. Попарив ноги и нажравшись, я сутки спал или лежал лицом к холодной стене и не встал, даже когда баскетболистки-пятикурсницы со второго этажа приглашали на макароны с мясом. Думал я одно: не сдамся.

Первое занятие далось легко, стучи себе мячиком, я даже удивился, когда Света после «Закончили!» спросила: «Ну как ты?» — «Да нормально», — и потерял сознание. Когда очнулся, Света стояла надо мной, уперев руки в боки: «И так каждый, кто приходит из армии. Чем они там занимаются?»

А вот первый зачет и последующие все… Мало посещать, еще и сдай нормативы: пробеги по диагонали — попади в кольцо, пробеги по кругу — попади, пробеги в паре, правильно прими мяч и попади, пробеги назад — правильно отдай, попади с точки штрафного — шесть из десяти, справа с угла — шесть из десяти, с левого угла — шесть из десяти, с трехочковой линии — шесть из десяти — я бросал целыми днями, умываясь потом, ну не попадаю я шесть из десяти, и что теперь — вон с журфака?! «Перебрасывай», — командовала Света, а потом: «Завтра продолжим», мне! — члену Союза журналистов с семнадцати лет, чье имя огромными буквами печаталось в газете «Московский железнодорожник», — бросал мяч каждый день, бросал, бросал дотемна, две недели подряд, пока не забросил шестой из десяти, а потом и седьмой, и… Света заорала: «Да хватит!» — и с того попадания каждый семестр разломился на солнечную половину и кромешную тьму.

На свету мы спали, наслаждались и чудили и в какой-нибудь особенно беззаботный день, пообедав в пельменной напротив «Боровицкой», лениво брели к факультету и, расположившись на завалинке под сенью, если память не изменяет мне, лип, рассматривали проходящих красавиц с вечернего отделения и поддразнивали возмущенно отводивших взоры отличников… Света всякий раз появлялась непонятно откуда, возникала сама собой на самом видном месте со своим свистком, как потерянная и возвращенная домовым вещь, с такой неожиданностью, что я невольно подскакивал с криком отчаяния.

— Отдыха-аем, — Света словно любовалась. — А я что-то не вижу тебя на занятиях.

— Все отработаю, — уверенно ни разу не получилось, я сипел.

— Тридцать два занятия? — что-то радовало Свету, улыбка растекалась, и черты лица утрачивали резкость.

— Все тридцать два.

И солнце гасло.

Наутро я ехал на «Беговую», на станцию переливания крови — прогулы смывались кровью по «четыреста пятьдесят миллилитров — два занятия»; чтобы закрыть семестр, хватило бы около восьми литров, но у меня за полтора месяца до сессии столько не набиралось. Приходилось отрабатывать, но только по одному занятию в день, потому что Света заботилась о нашем здоровье: вам нельзя перенапрягаться!

Счастливы те, в ком созвучие «студенческие годы» воскрешает в памяти ветки сирени, пытливые лица сотоварищей на заседании научного общества факультета и твой крепнущий голос, провозглашающий открытие, которое, как тебе казалось, перевернет мир, восторг высокого знания, обретенного упорным трудом, усталые вечерние шаги к метро и сожаление: зачем же не позволяют учиться и ночью?! — белый локон подруги на лабораторной работе и ночные, сперва стыдливые, а затем всё более неистовые мечты о госэкзамене… Мне же выпала горькая доля, в памяти лишь одно: вот я уже женатый, отец маленькой дочери, да, я уже прописался в Москве, а всё так же бреду на кафедру физвоспитания с тяжелой сумкой и облачаюсь в не успевающие сохнуть майку и трусы…

В Лондоне, на книжной ярмарке, где как нигде, верней — нигде, как здесь, как нигде… Херня какая-то получается! Короче, как всякий русский автор я чувствовал себя здесь особенно одиноким и уязвимым в тот миг, когда, застыв в толпе, размышлял: а не нагрел ли меня индус в кассе при обмене евро на фунты (забыл в отеле паспорт, а в ублюдочном «Марксе и Спенсере» на Оксфорд-стрит, где рекомендует менять Интернет, обмен по паспорту!), правой рукой я крепко сжимал и слегка разжимал две пачки по десять фунтов, пытаясь прикинуть их толщину, левой — две пачки по двадцать, когда рядом остановился солидный англичанин и с достоинством произнес:

— Я немец. Но давно здесь живу, — и представился, фамилия на «хэ».

Его имя мне ни о чем не говорило, я размышлял: где пересчитать деньги? Постелить на пол газетку… Как-то неудобно опускаться на колени прямо на русском стенде. С другой стороны, Россия — почетный гость.

— Я работал с вами в журнале «Огонек».

Когда это было, толща времени закрыла от меня четвертый и пятый этажи на Бумажном проезде, отдел морали и писем… По какому же курсу наменял мне урод в чалме?

Обиженный немец сделал шаг, чтобы удалиться, но обернулся с последним:

— Я учился на журфаке тремя курсами младше. Мы с вами играли в баскетбол.

Слезы хлынули из моих глаз, и мы обнялись. Брат, брат!

Конечно, удача и редкость: он, блин, играл со мной в баскетбол…

Да за пять лет на журфаке не осталось студента или студентки, с которыми бы я не играл в баскетбол — да я, блин, с каждым успел сыграть!!! — я жил в спортзале!

Да я состарился на той лавочке!!!

За этими решетками на окнах!

Хоть клялся: уйду по весне, по-тихому, как вскроется лед, с началом навигации, залягу в люлю (так в общаге именовали кровать), и до сессии меня никто не поднимет!

И побежал: Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота написало декану: гласностью и демократизацией совершенствуется, как вы знаете, социализм, подуло обновлением, но авторитет Армии, святыни Патриотизма должны остаться незыблемыми и защищенными от злопыхателей и шавок — как в этом деле обойтись без главного орудия (так и написал) журнала «Советский воин» — вашего студента Т.? Так не опутывайте его формализмом бездушных установлений (да кто вы такие перед величием Главпура?) — дайте Т. «свободное посещение» по «физвосп.», чтобы он, не отвлекаясь, стоял на страже! Мы не просим, это ваш долг. Генерал-полковник, подпись похожа на настоящую.

Света ответила: не надейся, ты у меня каждый пропуск отработаешь.

Но я не из тех, гибких, скользких и переменчивых, лишенных достоинства и принципов, легко отступающих от убеждений, поэтому через пару месяцев я побежал опять: уже главная суперзвезда гласности и перестройки, главный редактор «Огонька», усилившись двумя народными депутатами, обратился к декану: мы разгребаем грязь, сокрушаем косность и ложь армейского мышления и тюремные нравы, воцарившиеся в казармах, а наше главнейшее стенобитное орудие — студент Т., блестяще успевая по первостепенным предметам, вынужден отвлекаться на какую-то… Вместо того чтобы еще больше, еще сильнее, еще жарче… И даже с выездом в командировки! Да предоставьте ему «свободное посещение» по «физвосп.» — не стойте на пути многопартийности и нового Союзного договора!

Света сказала: запомни, мне никто не сможет приказать. Ты у меня еще поплаваешь «четыре по сто», я тебя еще на коньки поставлю, и в эстафете побежишь, и в длину прыгнешь, и — отработаешь каждый пропуск! И последним получишь зачет.

Как бы не так! — и ты запомни, ты просто меня еще не знаешь, я не как все (рычал я про себя), я тебе… Заболеть, подумал я. Вот что нужно — немеет рука, нервное истощение, чешусь, болят суставы — заболеть и перевестись на лечебную физкультуру (этим бредили все). Я взялся почитывать медицинскую литературу (лучше, конечно, дерматологию какую расчесать, чтобы три года лечиться) и перед зеркалом отрабатывал плаксивый вид, но выяснилось, что в поликлинике МГУ, неведомо почему считая студентов журфака склонными к симуляциям и жульничеству, в кабинет «терапевт факультета журналистики» посадили старуху (до сих пор сомневаюсь, что она имела медицинское образование), которую часто видишь в страшных фильмах: посреди ночи тихо вплывает в спальню героя и, дурашливо хихикая и потрясая седыми космами, душит его шелковым шнурком.

После того как к «терапевту» сходили профессиональные эпилептики и люди с переломами позвоночника и вместо направления на лечебную физкультуру получили богомерзкий смешок: «От картошки, значит, решил откосить? К мамочке захотелось съездить? Прекрати обманывать врача!» — я даже не стал пытаться, но придумал новое: тепло. Вот.

Все пытаются Свету обмануть, все ее ненавидят, а вдруг она ранима и одинока? Вдруг она нуждается в участии и способна пожалеть небогатого и честного провинциального парня? Надо стать ей понятным, открыться душой. На баскетболе я начал стараться, заводил разговоры о бедном детстве и скудности быта в общаге (а вдруг я недоедаю!), и как мне трудно писать — вмещая в сердце всю мировую скорбь! — а вдруг меня ждет трагическая судьба? — и тут же я спрашивал: а как у вас, Светлана Михайловна, дела? Мне показалось или чем-то огорчены сегодня? Трудно вам с нами, как же я вас понимаю… Вырывал из ее рук сетку с мячами и нес сам, тушил свет в зале, оставался после занятий, чтобы проветрить. И чего же я добился?

Почти ничего. Светлана Михайловна заметила мое старание лишь однажды. Когда сдавали «кросс», когда на отметке один километр, едва не теряя сознание, я обошел двух мастеров спорта с юридического факультета и несся, топал впереди всех, а когда увидел на повороте Свету с громкоговорителем в руках, прибавил еще: сейчас! Невозможно не заметить! Вот так я здорово бегаю!

Я летел, пыхтел, хрипел, подымая колени, сдувая капли пота с губ, с любовью косясь на Свету, а ее (так удачно получилось) окружали мои по-весеннему голоногие однокурсницы, готовясь к забегу, — наступила удивленная тишина: кто же это возглавляет гонку, да кто же этот герой? — Света наконец подняла громкоговоритель и на весь стадион объявила:

— Терехов, зад подними!

И я потопал дальше.

Что придумать еще, я не знал. К середине второго курса я уперся лбом в невозможность так существовать хоть еще сколько далее. Свету я, как и все, конечно, боялся. Однажды я чуть не угодил под железнодорожный вагон — страшно вспомнить. Но этот ужас несравним с тем, что я испытал, когда один из наших случайно (хоть и не прямым ударом, а навесным) засадил Светлане Михайловне мячом по голове.

Когда Света оглушенно обернулась — разрывающее душу мгновение! — я, как и все спортсмены в зале, с учтивостью показывал вытянутой рукой на зажмурившегося виновника — не я!!!

Но во мне оказалось еще что-то, что пересиливало страх, я не мог допустить, чтобы между мной и университетской святыней — люлей в общаге — стояли унижающие бессмертную душу отработки тридцати двух занятий.

Всю свою жизнь (на закате так можно сказать) я пытался быть настоящим, и тогда, на дне моего отчаяния, я уразумел, что настоящих выходов у меня осталось два: или жениться на дочери Светы (училась какая-то черненькая курсом младше, и все показывали: «ее дочь»), или удалиться на заочное. Я выбрал второй путь по единственной причине: я сомневался, что женитьба закроет мне больше прогулов, чем сдача четырехсот пятидесяти миллилитров или даже литра крови.

Прощай, студенческое братство и мечта моей мамы «сын окончил МГУ» — в советской провинции заочников презирали. Не скрою… Нет, все-таки скрою.

Спасло меня чудо — так я намеревался написать, но, попросив у официантки чай с облепихой (в этом месяце меня обслуживали Шергазиева Акыла, Марсалиев Омар, Мамашакир Айназ, Жолон Айдана, Раимбердиева Уулкан, Полотова Айчурок, Динара Исламбек, чеки я сохраняю), я вдруг понял: нет, меня спасла вера в свой предначертанный лицензионный Путь противления кафедре физвоспитания, и в тот самый миг, когда я дизель-поездом прибыл в пустыню, чтобы принести в жертву самое дорогое (стипендию, бесплатное проживание в Москве и покой родителей — попробуй докажи соседям, что не отчислили за пьянку и неуспеваемость), небо разверзлось над Тульской областью, чтобы сказать: не надо жертвы, храни верность себе, припухай помаленьку и дальше, и мы тебя не оставим; меня окликнул ангел («Как звать? Саня, встань коленочками на край кушетки, прогнись-ка»); чтоб не смущать меня, ангел принял облик хирурга железнодорожной больницы в г. Узловая, а тот, в свой черед, походил на сантехника, из тех, кто никогда не снимает зимней шапки и не разувает зимних сапог, но засучивает рукава, возясь и сопя вокруг сочащихся сочленений:

— Спину мы чакнем на рентгене. Эротическое значение у тебя имеют шестой и седьмой позвонки. Лекарств много не назначаю, они Цену имеют. Чтобы денег не выщелачивать. Совет такой: когда стоишь — стой так, обтекай, — хирург страшно изогнулся, словно пытаясь изобразить шлагбаум платной парковки. — А ноги подворачивай, — ноги его согнулись и затряслись, словно он вот-вот повалится на пол. — А когда сидишь, — хирург перебрался на рабочее место, — вот так, как я перед тобой, — он сильно откинулся назад, едва не опрокинув кресло. — Так, а что это на животе? — подкрался и пощупал. — Не растет, не болит? Тогда можно не трогать.

— Но можно вырезать?

— Зачем? Если только из соображений косметики, так это ж никто не видит.

— Но можно вырезать? Сделать мне операцию?! — вскричал я с ликованием. — Разрезать живот?

— Ну, ну, — любому хирургу всегда хочется скорей оставить разговоры, взять что-то острое и «помочь», но здесь он колебался. — Если уж так для тебя принципиально, обратись в Москве, там вроде лазером уже…

— Да давайте резать!

И на следующий день меня повезли на настоящей каталке в настоящую операционную (долго маневрировали в узком коридоре, чтобы вкатывать головой вперед) под, как в кино, лампы, делали местный наркоз и настоящий хирург бормотал обыкновенное маньяческое: «Порежем человечинку… Все ж мы, оф коз, состоим из белковых соединений… Начинаем, Ирочка?» — Ирочка, как в романах о ВОВ, склонилась надо мной, я видел только огромные синие глаза над маской, и поглаживала лоб прохладной ладонью, я лежал на салфетке совершенно спокойный, не понимая, почему так все намокает подо мной, и шептал Ирочке: вы прекрасны, вы волнуете меня, и это не просто слова, за этим последуют и ответственные действия, а Ирочка не принадлежащим ее глазам старушечьим дребезжащим голоском рассказывала хирургу, что пишет из армии внук; минуло три дня, и «терапевт факультета журналистики» захохотала:

— Еще один артист! — и осеклась. — А что это ты такой зеленый? — не зная, что я родился в шести милях от крупнейшего химкомбината Европы. — Ну-ка, садись.

Я присел, раскрыв ладонь на животе, но тут же поднялся с виноватой улыбкой:

— Б-больно сидеть, — еще потрогал живот и, вздохнув: — И стоять больно, — все-таки опустился на стул, повидавший немало крушений великих драматических дарований.

Терапевт потрясла седыми космами, избавляясь от наваждения человеколюбия, и вернула себя в исходное состояние:

— Чего придумал-то?

— Ничего. Я бы вас не побеспокоил. А хирург говорит: обязательно покажись в Москве после операции, вдруг осложнения, — поморщившись и все-таки не удержав стиснутыми зубами стона, я задрал майку.

Повязку следовало менять, а тело — мыть, но я прозорливо согрешил против гигиены — огромная распухшая и растрепавшаяся повязка цеплялась за мою плоть, сквозь марлевую толщу проступали кровавые пятна, разводы зеленки и бурые потеки того, чему нет названия на языке людей.

Терапевт онемела и подалась вперед, словно оттуда, из моей раны, на нее взглянули внимательные и требовательные глаза, по лицу терапевта быстрыми тенями форели скользили разно-цветные волны, и с каждой волной темнели ее глаза и сильнее судорога перехватывала губы, задохнувшись, терапевт показала головой: да, да, да — она всё поняла, что велят ей жуткие глаза из распотрошенного чрева, не надо больше, довольно, отвернулась к столу и неожиданно спешно (словно торопясь помочь или не желая давать объяснений о смерти пациента на приеме) взялась царапающими звуками (вот как, оказывается, поют птицы по утрам в раю — довелось услышать при жизни земной!) заполнять направление на лечебную физкультуру и вдруг, словно переключил кто мою жизнь с черно-белой на цветную (да, я застал эпоху ч/б ТВ), обернулась и сказала:

— Так, может, тебя в профилакторий отправить? Вон как тебя слабость бьет.

Я пошатнулся и издал такой сладострастный стон, что после стыдился выйти в коридор на глаза покрасневшей и уткнувшейся в учебники очереди.

Профилакторий! Мне же не почудилось? Этот невероятно ослепительный день еще и накрыло небо из стодолларовых бумажек — профилакторий, о боже! — мне предложили профилакторий!!!

Объяснимся же: в университете, где таких, как я, училось тысяч сорок восемь, а таких, что получше, — тысячи две, в одном из плечей главного здания МГУ в незапамятные времена устроили профилакторий человек на шестьдесят — этаж одноместных комнат, где студенты жили и четырехразово питались (внимание!) двадцать четыре дня за шестнадцать рублей двадцать копеек, проходя (в стоимость входит) разные щекотные, пушистые и зажиточные процедуры вроде массажа, обертываний, покалываний и купаний в растворах — вот так!

Скажете: врешь! А вот и не вру!

Старики вспоминали, что профилакторий задумывали, чтоб подкормить слабых здоровьем отличников, затем все это как-то преобразилось в просто «для отличников», затем перетекло «в отличников и общественников», а к пятилетию моей учебы дорога в мечту уже настолько заросла, что ничего определенного «для кого» и «как там» уже сказать было невозможно, хотя я сам лично выпивал с выпускником, который хвастал, что парторг его курса слушал на университетской партконференции выступление парня, отца троих детей, побывавшего в профилактории за активную общественную работу.

Общественная работа! Я тоже пытался: записался в «народный контроль», чтобы выгрызть льготную путевку в спортлагерь в Пицунде. Поучаствовал в «контрольной закупке» в столовой — после чего два месяца боялся туда спуститься, этим и кончилось.

А сейчас — в профилакторий! За шестнадцать рублей! И двадцать копеек!!! Двадцать четыре дня — жрать и спать. Ходить на массаж! Уборка в комнатах! И чистые полотенца…

Я чувствовал себя самым крутым на курсе. На факультете! И в двух корпусах общаги на Шверника. Я — единственный, кто ушел от Светы, и я переезжаю в профилакторий!!! Кто знает, а может, я послан на свет, чтобы прожить именно этот день и стать примером: сильный духом получит блаженство, если выстоит до конца!

Света расчерчивала расписание стрелкового кружка (тысячи раз мне снилась эта минута, вот она, ничего не упущу), я, без приветствий и остановок, перегнулся через трех стоящих на коленях первокурсниц (трясли склеенными ладошками, размазывали сопли: «Светла Мих… Пощадите! Н-ну пожалуйста, ну последний, распоследний разик… Светла Мих… Умоляем! Не убивайте! Пожалейте нас!»), сунул Свете под нос направление студента такого-то на ЛФК с печатью поликлиники — на семестр! — развернулся и, насвистывая, вышел — зайду в спортзал, полюбуюсь, как ребята разминаются: надо же — в баскетбол! Строимся по росту. Честное слово, как дети. В армии не наигрались…

В каморке Светы линейка шлепнулась на пол, грохнул стул, взвыли испуганно первокурсницы — а я шел себе.

И улыбался.

Оплачивать шестнадцать двадцать за профилакторий я приехал невменяемым от счастья и возбужденным — чуть не сел за изнасилование: девушка в бухгалтерии так выставила правое бедро в разрез, что я на нее при трех свидетелях повалился прямо с порога, но вовремя заметил, что она на девятом месяце, в очереди передо мной скромно ожидала пышная девица в спортивном костюме, собравшая волосы в жидкий хвостик, улыбалась она скупо: выросшие чуть наружу верхние зубы как-то не поощряли ее к положительным эмоциям. За что в профилакторий? Она кратко ответила: нервы.

Я покосился в ее тетрадку — формулы — и подбодрил толстушку:

— Ничего, вычислительная механика, отдохнем, успокоишься. Бегать по утрам будем.

— Я горные лыжи люблю, — остальное время говорил я, а она несмело смеялась, прикрывая ладонью рот, а потом объявила с такой определенностью, будто я только что спросил «я слышал, что вы тра-та-та, правда ли это?»: — Я ведь травилась полгода назад, — и опять, словно я продолжал тупо спрашивать: — От любви, — и снова! — У него жена и дочь.

Горнолыжница с факультета ВМК закрывала улыбку ладонью, но по глазам я понимал: улыбается она вкрадчиво и пытливо. Пересесть от нее было некуда, радость моя начала сдуваться и ежиться. Горнолыжница вздохнула:

— Была бы жена одна, я бы влегкую его развела. Ведь он меня любит, — сказала она в настоящем времени, как я ненавижу таких девушек, если женюсь, изменять буду только с замужними и многодетными. — А вот когда дочь родилась, я таблеток намешала и…

— Да что ты это рассказываешь хрен знает кому? Надо все вот это вот только тем, кому веришь.

— Я вам верю. Вы, мне кажется, никогда не обманываете, — просто сказала она. — И меня никто никогда не обманывал. Вот, а потом — истерики начались по ночам. Все время снилось, что я с ним и нас застает его жена. Я ее ни разу не видела, и поэтому во сне она всегда была без лица, с серым пятном на том месте, где бывает лицо. Как увижу это пятно над собой — вскакиваю, ору и бегу к маме в кровать, а она меня гонит… Тогда бегом к папе. Папа говорит: успокойся, не бойся. Она не здесь, она далеко.

Я отвернулся, чтобы очнуться, глянуть на отрезвляющее; но тут раскрылся лифт — из него вышли лилипут, высоченный рыжий малый в ортопедическом ошейнике и две птицеголовые девы с узкими стопами, одна громко сказала:

— Особый блеск в глазах, свойственный эпилептикам…

Горнолыжница потащилась еще меня проводить до автобуса (сто какой-то ходил от главного здания до Шверника), поскользнулась (получается, кончалась осень) и полетела задом на газон, отряхнулась и долго махала моему автобусу вслед, одной рукой махала, другой отбрасывала прядки со лба, чтоб не отвлекаться, побольше помахать.

В общаге не завидовали — ненавидели, и я, вдруг осознав, как устал от пьянок, почвоведок, «временно поживущего» у нас негра, подселенного за деньги заочника, хлебных корок и авоськи сала за окном — людской, нестихающей плотности, с такой радостью собирался в профилакторий, словно навсегда или словно вернусь и все изменится, даже не помогли поднести до трамвая тяжеленную сумку и пишмашинку «Украина» — подарок родителей: не могу забыть, как выбрасывал ее — в потертом черном футляре, как отвернулся, открыл глаза и пошел прочь от мусорного бака, а она (клавиша регистра слева западала, и я щепкой подпер), а она (руки черные от смены ленты), а она (когда писал о страданиях, пальцы проваливались меж букв и застревали), а она осталась, ни в чем не виноватая, навсегда осталась одна там.

Невероятно: человек, который однажды закопает отца и мать, часто жалеет тетрадку со своими детскими рисунками танка с красной звездой.

Первым делом я поглотил три копны макарон, в комнате изучил, сверяясь с описью, взятое на душу имущество. Все поразительно совпадало, если простить отсутствие чайного стакана. Это ничего, чай принесу из столовки.

На подоконник садились снегири. Куплю пакет молока и сделаю из него кормушку для пролетарской птицы.

В шкафчике предок оставил мне книжку по диамату, я прочел несколько строк, задумался: а и правда, с чего я взял, что существует белизна? — когда проснулся глубоким вечером, вышел оглядеться.

Профилакторий делился на мужское и женское крыло, посреди под сыто цыкающими ходиками сидела смертельно бледная дежурная в синем пиджаке, в коридорах подванивало чем-то медицинским, гудели лампы, однообразно ругалась уборщица, чтобы не уносили посуду, у столовой висело меню, у кабинета стоматолога — график приема, я, оглядываясь на девиц в вольных халатах, остановился напротив дежурной и спросил:

— Кому здесь дать рубль, чтобы мне в комнату принесли вазу сирени?

Дежурная ошеломленно стерла со лба волосы и полезла за очками, но, когда она усилила свое зрение, я уже листал подшивку «Советского спорта» непонятного месяца, а потом, слупив хлеб с маслом и стакан кисловатой сметаны, занял позицию в «телехолле» — так называлась комната, где желающие собирались смотреть телевизор. Я дремал, дожидаясь прогноза погоды, и прикидывал силы: кто поддержит меня в восстании за то, чтобы не смотреть кино, а переключить на «Футбольное обозрение», — мужиков мало, и все дохлые, а девушки всё подходят, вот и еще, толстая, — да это зашла горнолыжница.

Она остановилась у стены, осматривая отдыхающих. Даже во мраке я заметил, что губы ее накрашены. Еще больше пугала ее улыбка. Горнолыжница улыбалась решительной легкостью, заметила меня и качнула животом вперед — я отвернулся и уставился в телевизор.

Но ряд стульев уже затрясся, через колени соседей она пробралась ко мне и плюхнулась рядом:

— Скукотень.

— А ты что веселая такая?

— Пойдем к тебе спать, — она сказала довольно громко, у меня заложило уши.

Сгустилась душная тьма. Вокруг замерцали ожиданием глаза, и девичьи голоса звенели и журчали: «с журфака», «он с журфака», «такие только на журфаке», «откуда он, не знаешь, как зовут…» — седобородые в черных шапках (им ничего не кажется смешным) тут бы заметили: всегда есть выбор — и конечно! — конечно, выбор был: встать горячим и гранитным комком мышц, либо остаться сидеть кучей мусора, заехавшей в профилакторий подлечить энурез за шестнадцать рублей двадцать копеек, или учиться, учиться и учиться, чтобы прикрыть будущей аспирантурой оторванную в детстве мошонку. Уродливо сложившиеся человеческие представления не оставляли мне времени даже подумать — я как ошпаренный вскочил и за руку потащил горнолыжницу на выход!

Погаси свет. И она разделась догола, оставив на себе только трусы, бюстгальтер, колготки и плотную майку до колен, и, бросившись в постель, обвернула себя наглухо одеялом, я едва пристроился рядом, попытался обнять и потянулся губами к щеке, но горнолыжница вдруг отшвырнула мою руку и строго спросила:

— Опытный? Ты хоть сможешь качественно? Чтобы возбуждение было ступенчатым? Чтобы сперва наивысшая точка, а потом снижение до начального уровня, потом вновь подъем до наивысшего, и так до пятнадцати раз?

Я-то? Я? Да про меня в общаге у кого ни спроси! Да я. Да еще бы… Конечно. Все-таки… Э-э… Короче, в общем, я… М-м… Хм-м. Я к тому времени уже видел один фильм на эту тему (не как сейчас — заходи без регистрации, а на дому, кому зря не показывали), и целовался в общаге, и, когда ходили в увольнение в общагу к медичкам — пару раз, и даже обнимался с одной целую ночь на техническом этаже, куда поднимал лифт (и откуда она узнала про этот этаж?), только скромная очень оказалась, ничего мне не позволила, подрабатывала, кажется, на транспорте — иначе почему старшекурсники называли ее «Трамвайное депо»? — и я читал даже про то, что надо считать фрикции и совершать вращательные движения тазом, я себе всё хорошо представлял. В целом. И, наверное, я бы даже и…

Горнолыжница спала, одеяло мерно вздымалось на ее груди. Не знаю, по какой причине, но я почувствовал облегчение, вот и посплю, мне завтра к восьми — дембелям уже отменили военную кафедру, но завтра попросили всех прийти, чтобы прощальный раз «Здравжелаю товамайор!», я корчился как гусеница, прижатая спичкой, пытаясь устроиться на сон, но сталинисты, устраивавшие профилакторий, знали, как обеспечить абсолютный покой, — второй на кровати не помещался никак, я и так пристраивался, и изгибался, пытался катнуть горнолыжницу на бок — нет, а вот так и — замер на краешке, вернее — повис, держась за кроватную спинку быстро устающей рукой, руки придется менять, вот ночка! Прошла вечность, вторая, еще одна, да я уже задубел без одеяла и встал одеться, горнолыжница, словно этого и ждала, раскинулась посвободней, полностью заняв кровать, а я стоял над ней в тупом раздумье — что здесь делает этот человек? Да еще военная кафедра… Меркли мои победы в этой тоскливой ночи, я выглянул в коридор: дежурная спала на диване для любителей газет, но сразу же подняла голову.

Я бесшумно занял жесткое кресло в коридоре, скрываясь от дежурной за столбом, и смотрел на стену, часы: игольчатые единицы, двоечки крючков, кочерги семерок, восьмерочные пенсне — с таким вниманием, с каким смотришь, бывает, и уже забываешь на что; вставал побродить, согревая себя объятьями, за окнами к фонарям жались черные озера асфальта, сквозь хрипенье часов скреблась дворницкая лопата, голова кивала сама собой, словно я с птичьей дотошностью клевал следующего мимо жучка, а еще на военной кафедре требовали короткой стрижки, чтобы беспрепятственно налезал противогаз, в основном я двигал взглядом часовую стрелку, сдерживая в себе порыв встать на кресло и помочь ей рукой, ждал, когда стрелки вытянутся пропеллером — шесть утра, от нечего делать — взялся бриться, вычистил зубы до крови, мылся, тыкал пальцами в уши, дышал в казенное полотенце, все рано, но — если очень и очень медленно собираться, то пора; едва шевелясь в тесной вате невыспавшегося тела, я застегивал на себе ненужные вещи — горнолыжница, голые плечи, когда она успела снять всё, проснулась, улыбнулась радостно — не ожидал, потянулась за голову руками и, выворотив следом из-под одеяла свои прелести, притворно ойкнула и перевернулась на живот, лукаво взглянув на меня:

— Приходи скорей. Буду ждать и скучать.

Поцеловал не глядя, как покойника. Как ее зовут?

Военный билет взял, студенческий взял. Проездной (кто не помнит ужаса: сегодня же первое число, а я не купил проездной!) взял.

— Закрой дверь за мной.

Встретился только спортсмен, он возвращался с пробежки и утирал шапочкой лоб, дверь пихнула меня во мрак, я побрел, проминая ледяной целлофан на лужах, главное здание оставалось за спиной, облитое рыжими потеками фонарного света, перепоясанное вразнобой гирляндами горящих окон — как новогодняя ель, оставленная до весны гнить, я останавливался у газетных стендов — в старину на улицах вывешивали свежие газеты, и шел — в сонный автобус, в свободные лавки утреннего метро, в блаженное покачивание, на военную кафедру, после первой пары все ломанутся в буфет, а я прилягу на стол спать, лысый майор бубнил на кафедре:

— Бактериологическое оружие — это тараканы, бактерии…

— Мыши, — подсказывали «с первой парты».

— Ну что мыши, — насупился майор. — Если много мышей, можно сделать колбасу. Запишите в общих тетрадях.

Еще одно теплое название из далекого заспинья — «общая тетрадь», я сидел, полностью поглощенный поисками источника солнечного зайчика, равномерно и бессмысленно качавшегося на стене, повторяя чье-то исполинское дыхание, когда в аудиторию засунулся майор с повязкой дежурного, отмеченный прямым попаданием родимого пятна, угодившего в скулу и разбрызгавшегося на шею и щеку, я раскрыл пошире липкие глаза и почему-то приподнялся.

— Ты? — майор уважительно присвистнул. — Дуй в профилакторий.

Я проснулся. Значит, горнолыжница все-таки не заперлась.

Приказ висел на кухне, над окошком для раздачи еды: такого-то и такую-то отчислить из профилактория за аморальное поведение, дежурная дремала, накрывшись газетой, я побарабанил пальцами по столу — она так испугалась, что начала нервно перебирать звонкие связки ключей.

— Я тот, что из шестьсот пятой.

Ей словно жахнула молния в зад, вскочила, гадливо ухватила меня за запястье — к главврачу!

— Он еще улыбается! — главврач семидесяти одного года брякнула на стол очки. — А мы с утра — плачем!

Плакала она с маленькой стеснительной медсестрой, которой я быстро подмигнул, — медсестра, перекрестившись, с усердием взялась заполнять какую-то ведомость.

— Как дошел до жизни такой? — главврач тянула к моему лицу искореженную временем ладонь. — О чем думал? Сам после операции, а ее — только-только на ноги подняли. После такого психоза! Собирай вещи и — вон отсюда!

Меня конвоировали две медсестры, наблюдали, как я комкаю вещи.

— Стакана чайного не было, — ворчал я. — Никакого отдыха, — и солгал медсестре, что постарше: — Мамаша, видно по вам, что добрая вы: а где та девушка?

— Это не девушка. Разве ж так можно? Так выла, так дралась, что «скорую» вызывали, связывали. Что вы за люди? Только б пить: выжрут и опять. Выжрут и опять. А тебе еще и баб.

Вот так незаметно прошла жизнь. И я опять превратился в человека, дремлющего в троллейбусе. И все мои знания — свет должен падать слева, нельзя есть мороженое после горячего чая, спи на правом боку, никогда не выбрасывай хлеб — устарели и отменены, и, похоронив немало людей и страшно страдав (одно запоздалое бегство из паевых инвестиционных фондов в депозиты в 2008-м чего стоит, а съём коронки алмазным диском…), мне самому странно мое признание — хуже всего я себя чувствовал вот тем осенним, сумрачным утром, в комнате профилактория — ослепленный каким-то кровавым туманом, я впихивал в сумку вещи, еще накануне любовно и осмысленно раскладываемые по новым местам, — как же мне было плохо, как же я выл, захлебнувшись отчаянием, да просто дох от тоски… Вы скажете: погибла мечта о днях роскошного одиночества и сытного покоя, райском острове довольства и наслаждений — и я скажу: да. Еще бы. Но более всего — и нестерпимо — жалел я свои кровные шестнадцать рублей и двадцать копеек — родные мои, ненаглядные деньги, утраченные навсегда. Здесь помолчим. Я отойду в детскую выключить обогреватель.

Готов. Медсестра постарше подставила мягкую ладонь, я приземлил на нее ключ от комнаты.

— Эх, вы-и… — прошептала медсестра. — Закрываться надо было.

Я нагнулся за позорными тяжестями — набитая сумка торгашеского вида и короб с печатной машинкой — разогнулся, шагнул в коридор и застыл, пораженный.

Ни одна из девушек профилактория не ушла на учебу в тот день — вот, все девушки, стоило хлопнуть моей двери, нашли какую-то надобность немедленно выйти из комнат: замерев на пороге, они осторожно и как-то нехотя поглаживали халаты на груди, увлажняли кончиками языка губы, сонно потягивались и вели пальчиком по шее, вдоль какой-то особенно значимой линии, прогуливались навстречу и, встретившись взглядом, уводили глаза в сторону и вниз, закинутыми руками распущенные волосы, сжимали их и подбрасывали кверху, обгоняли, чуть коснувшись упругим бедром и коротко и жарко обернувшись — о боже! — на всех я был один!

Все остались взглянуть на мастера, рабочий орган, проходческий щит метрополитена, который в первую же ночь, не откладывая и ничего не боясь, взялся исполнять то, ради чего многие и стремились попасть в профилакторий, о чем мечтали и боялись мечтать и чего — после моего ухода — похоже, уже не будет, а если и будет что-то там жалкое такое, но, конечно же, совсем не так!

Спину мне нагрел жар вспыхнувшего солнца, я уперся головой в потолок, расправил плечи, я двинулся вперед — в тот самый божественный миг (никогда больше, чтобы настолько) я стал настоящим мужчиной.

Я ступал мягко, как зверь (две медсестры шли по бокам, а как иначе — за ним не уследишь, мигом завернет в ближайшую комнату!), и властно взглядывал в лицо каждой — и каждая изгибалась с едва слышным стенанием в ответ, и каждая годилась (даже вон та рыжая, страшненькая и в очках), и каждая хотела, они отрывались от своих комнатушек и шли за мной, пристраиваясь к конвою — с полотенцами, зубными щетками, кастрюльками и расческами, открывая в шаге края ночных рубашек, босые и простоволосые, — провожали своего желанного, у разъехавшихся челюстей лифта я обернулся, медсестры вытирали глаза: девушки сомкнулись цветущей рощей — запомни нас, мы тебя ждем, мы можем встретиться тебе на твоих дорогах, и, издав на прощание голодный и победный тигриный рык, я шагнул в лифтовое нутро и опустился под землю, в смысле — на землю, и, опускаясь, улыбался, и ехал в автобусе — улыбался, ждал трамвая — и улыбался, шел по общаге — и улыбался: всё, я стал мужчиной, и этого не изменить.

Изредка (долго надо выслеживать, не выдавая свое присутствие, чтоб не спугнуть), реже, чем сурикатов и леммингов, на телепередачи приглашают писателей — писатели выглядят истощенными и нездоровыми, неопрятная всклокоченная седина, нелепые шарфы на шее и пиджаки, пошитые из половых тряпок; писатели никогда не понимают, куда их позвали, когда начинать говорить, а когда пора заткнуться, бормочут, шлепают губами, заметно волнуясь, и писателям всегда кажется, что кто-то их слушает — им плюют в лицо подсолнечную шелуху, им на брюки мочатся жирные скоты, в них бросают окурки, харкают на очки, мучают: «А вы кто? Как-как, еще раз», «Вы что, пишете что-то?» — с болью я все время думаю: как не уследили родственники, зачем отпустили… По «Культуре» их показывают чаще, конечно, и кучней — там писателей садят рядками в особый загон, похожий на кузов грузовика, а гладкий и холеный, что передачей верховодит, не приближаясь, так ему противно, издали руководит: «Вот ты теперь скажи. Вставай, когда хочешь сказать. Херню сказал, сядь! Нет, ты пока посиди, тебе дам слово в конце, если время останется. Вот ты, как тебя звать, напомни, скажи, но — коротко! Короче! Еще! Но это же глупость!» А как-то он не уследил, и два лысых старика, сидевшие рядом, проговорили чуть дольше, и я зажмурился от стыда — как быстро они перешли: ах, сколько девочек меня любило, ах, сколько сотен я успел перелюбить, ах, как страдали и обижались те, на кого меня не хватило, а так я — даже с иностранками, так и я с одной немкой, даже языка не зная, я одну — даже в самолете, да, горяч я был, да, ты был горяч, но и ты был горяч, ого-го-го, да-а, ого-го как был горяч… Я выключил телевизор со страхом, словно говорили что-то страшное про меня и могли услышать дети, и поклялся: никогда. Никогда, слышишь, сейчас и постарев, в любом ничтожестве и бессилии, клянусь, не буду закрываться от смерти вот этим, не стану врать, не буду хвастать победами, подсчитывать, удлинять по лживой памяти списки, не улыбаться со значением, заговаривая о молодости, не кивать вслед сверстницам и тем, кто моложе: а вот с ней-то я, ее подругой, мамой и ее двоюродной сестрой — не стану врать, не буду врать и в свое вранье верить, не полезу, завидев смерть, в трусы, не буду писать романов, где герой из постели валится в постель, выбирая себе любую, и каждая с ним готова, не сочиню рассказов, где восемнадцатилетние красавицы отдают свою любовь нищим старикам, где все прекрасное на свете существует лишь для того, чтобы стать нашим, никаких стюардесс, проводниц, музейных работниц, переводчиц, стилисток, студенток, секретарш, продавщиц, официанток, операционисток, вожатых, кассирш, служанок, массажисток и бесплатных проституток, поклялся я — пусть закат мой останется безутешным, но пусть я до конца увижу всё как есть.

На лечебную физкультуру я сходил всего пару раз — на следующий после изгнания из профилактория день и перед сессией.

В небольшом зале в университетской поликлинике я ожидал увидеть живые скелеты, одноглазых и безногих, но там собирались обритые, громадные личности с кровоподтеками на переносицах и сбитыми костяшками на кулаках. Те, кто чувствовал себя покрепче, занимались, ухватившись за шведскую стенку, кто послабее — ложился на коврик, изредка приподнимая ногу или руку.

Я сразу лег на коврик, и через полчаса медсестра, заглянув в список, попросила:

— Терехов, да ты хоть шевельнись, чтобы я знала, что ты не умер.

Но радость моя расцветала и росла еще выше — именно в этот день наш курс приехал изнурительно побегать на стадион: после лечебных занятий я устроился на лавочке и с сонной улыбкой счастья наблюдал, как круг за кругом, круг за кругом, круг за… А теперь — ускорение! Мне было так хорошо, а всем было так плохо. Всем было еще хуже от того, что я их видел, а мне было еще лучше от того, что все видели меня.

На соседней лавочке Света перебирала свои расстрельные списки, проверяла, сличала и вдруг обратилась ко мне:

— Можешь успеть сегодня сдать подтягивание, десять раз.

Я даже не повернулся к ней:

— Я же на лечебной…

— На лечебной ты с четырнадцатого, а подтягивались мы двенадцатого. Десять раз надо подтянуться, чтобы получить зачет.

— Светлана Михайловна, — я почуял, что волосы оживают и начинают разгибаться на моем черепе. — У меня была полостная операция, у меня свежий шов!

— Надо было двенадцатого подтянуться. Значит, не сдашь эту сессию. Или беги сейчас, вон ребята на турнике, — и заорала: — Это кто там срезает и думает, что не вижу?! Повешу! — в другую сторону: — Это что за разминка — не гнется никто! — поднялась и пошла к турникам.

Я бросился следом:

— У меня разойдется шов! Кишки выпадут! Да я и здоровым не подтягивался больше шести раз. Я не смогу десять! — обгонял и поднимал свитер — вот: — Я могу умереть.

— Сегодня последний день, — тихо и бесстрастно рассуждала сама с собою Света. — Или — зачета нет, сессия не сдана.

— Светлана Михайловна, пожалейте, — бегал я вокруг, всплескивая руками. — Я вас очень прошу, ну, один-единственный, самый разъединственный разик, я просто… у-мо-ля-ю!!! — и вдруг заметив, что все бросили бегать и разминаться и — столько радостных лиц вокруг! — я вздохнул. Подошел к турнику. Примерился. Подпрыгнул и повис. И подтянулся — десять раз. На!!! Получила?!

Света даже не подняла головы, так, мимоходом, что-то пометила в бумагах — жирной галочкой.

Я давно не бывал в тех местах, а в этом сентябре в три часа ночи ехал за «скорой», что везла в Морозовскую больницу маленькую дочку с женой — три месяца не садился за руль, только прилетели с моря, ненавижу Морозовскую.

Прошелся вдоль платных боксов: имя, диагноз. Знакомых нет. Отовсюду раздавалось мяуканье детей, «тихо! не сопротивляйся врачам!», в коридор выглядывали голоногие мамы с опухшими лицами, в бесплатной палате, обхватившись руками, сам себя убаюкивал детдомовец.

Медсестра шла за мной по пятам:

— Вы останетесь ночевать?

— Это зависит от того, что у вас на завтрак.

Она искренне удивилась:

— А почему это?

Ночной дорогой меж больничных корпусов (и в каждом окне прижимала к себе младенца Богоматерь) я вышел за ворота мимо будки охраны — судя по телевизионным отблескам, в будке кто-то жил, вернее, был, но не разобрался с поворотом и выехал на трамвайные пути, и пришлось возвращаться по Шаболовке, а дальше, как по запаху, — путем двадцать шестого трамвая по гнутым переулкам, машину трясло на трамвайных плитах, пока не съехал наконец на Загородное; начали попадаться влюбленные пары, одна девушка несла на плечах доисторически наброшенный пиджак — вовремя свернул на Шверника и остановился напротив общежития — не смог почему-то выйти из машины, даже прямо взглянуть защипавшими (просто за дочку переволновался) глазами, так, косился на особенные окна, где что-то (так думает каждый) все-таки осталось от меня.

Общага парусом торчала в ночи, горели десятки окон, свободные от штор, и на каждом этаже — целовались влюбленные пары, кому не повезло опуститься на свободные кровати работающих в ночь соседей.

Я почувствовал острейшую, обжигающую зависть.

Я твердо знал, что самое важное и лучшее на свете происходит сейчас за этими неспящими окнами. Конечно, это глупость и заблуждение, я получил всё, о чем мечтал и не мечтал. Но московская прописка и квартира в собственности ничего не могли изменить — мне невероятно сильно хотелось: вон туда.

Идут годы, старшая дочь моя Алисс поступила в университет, где готовят будущих официанток со знанием испанского и каталанского языков, и бывают дни, когда после занятий Алисс дожидается старик-отец, и тогда почтенная и величавая старость прогуливается об руку с наивностью первоцветения юности, и так уморительны, так смешны мне жалобы Алисс на физкультуру:

— Почему ты все время смеешься? Ты не представляешь, как она непонятно объясняет: бежишь до штрафной, пас до диагонали, она возвращает, в кольцо, она снимает, спиной назад, пас, забивает, полный круг — поехали! Я не понимаю ни слова…

— Милая моя, какая же ты у меня еще маленькая…

— А знаешь, как ругается? Говорит: сейчас как врежу! Китайцу сказала: ты что, мало каши рисовой ел? Прекрати немедленно смеяться.

— Ох, не могу, ты просто еще не знаешь, каких действительно страшных испытаний может быть полна жизнь, какие страдания выпали твоему отцу…

— И с бретельками не разрешает. Это, говорит, не спортивная форма! Чуть что: закрой рот. Мне все время кричит: подает безобразно, ноги не сгибает, больше не возьму в первый состав, а как подам хорошо и все мне хлопают — упорно смотрит в журнал.

Глаза Алисс пылают возмущением, а я отворачиваюсь и прикусываю губу, чтобы не расхохотаться в голос: дети…

— Говорю ей: Светлана Михайловна…

— Надо же, Светлана Михайловна. И мою так звали — вот забавное совпадение. Моей, должно быть, лет девяносто, навряд ли жива…

— Сказала, что двадцать лет отработала на журфаке.

Я остановился, вернее — у меня отнялись обе ноги, и язык, здания и деревья сдвинулись и поплыли вокруг, а я не мог шелохнуться, чуя стремительное падение температуры тела и примерзание языка к зубам:

— Ты, надеюсь, о, ради всех святых, Алисс, ты не…

— Я говорю: мой папа там учился.

— О боже!!! Ты ведь не называла фамилии?!

— Сказала. Она так пожала плечами: смутно помню.

— И она… Где-то рядом?!

— Ну, может, выйдет сейчас. Может, нет.

Я оглянулся: до Вернадки бежать далеко, и местность открытая, крикнет в спину, Ломоносовский скрывает забор, прутья частые, не протиснусь, даже если разуться и куртку скинуть, залезу под строительный вагончик и лягу мордой в снег? — но тут крутятся собаки, начнут лаять или подлезут понюхать или лизнуть, прыгнуть в траншею теплотрассы и пробежать по трубам, да там глубина три метра — я не вылезу, времени нет, я перебежал дорогу и присел за машину, запорошенную снегом: ладно, ладно, отобьемся; Алисс пришла за мной следом, у нее были испуганные глаза:

— Папа, что с тобой?

— Зачем было говорить про меня?! Сказала бы — сирота! Да сядь и не высовывайся! Тихо!

— Она же сказала, что смутно помнит…

— Света тебе еще и не то скажет! Знаю я все эти подходы… Ха! Но тут ей ничего не обломится, — я зачерпнул горстку снега и бросил в рот, вода есть, не пропадем.

— Прошло столько лет… Что она тебе может сделать?

— Светлана Михайловна может все! Скажет: чего пузо наел? Даю месяц, чтобы десять кило сбросить. Чего сутулый? Небось, не плаваешь, и спина болит? А когда мне плавать? Карта в клуб есть, но, кажется, просроченная. А Света обязательно проверит! Никогда больше не подойду к «Университету», никогда больше не поеду по красной ветке! Во попал…

— Бедный папа, — Алисс с тревогой наклонилась ко мне и погладила мои волосы рукой. — Все уже кончилось, все уже прошло, ничего этого больше не будет…

— Нет! Будет! Ничего не кончается. Плавать я буду. Хотя бы на море — до буйков и назад. Велотренажер можно купить. Жрать поменьше… Я видел в Интернете — шесть минут в день, и кубики накачать можно. Никаких тренажеров, только диван. Свете меня не взять! Тихо. Кажется, идет, — и мы замерли, склонившись головами друг к другу.

Жужа Д. Свидание

Тебя уже окружают вещи, которые кто-то выбросит после твоей смерти. Как ты не понимаешь, что время уходит… Сколько можно ждать? Пора действовать. Мне кажется, вы друг другу подойдете. Он как раз то, что тебе нужно.

За окном — кусок дома с лепниной, — голубка распустила крылья над терновым гнездом. Говорят, что в этом доме — масонский клуб.

— Господи…

— Ну чего ты?

— Страшно.

— Чего?

— Как-то страшно…

— Чего страшного-то? Пришла, встретились, поговорили и разошлись…

— Но я же его не знаю.

— Ну и что?

— Неловко…

— Чего неловко-то?

— Ну, просто… незнакомый человек…

— А у тебя знакомый такой есть, чтобы на всю жизнь?

Я тут же представила себе человека, который часто сидит в читальном зале напротив, его большое лицо и пухлые пальцы в веснушках. Он всегда смотрит на меня с надеждой… и с той же надеждой он смотрит на каждую женщину в нашей библиотеке.

— Нет.

— Ну и вот… Значит, как ни крути, придется встречаться с незнакомым. Но только тебе незнакомым… Он знакомый моих знакомых, и они за него поручились… Я его видела — он вполне… в твоем стиле.

Я вдохнула и кивнула одновременно. Подруга разбирала грязное белье на кучи по цвету и оттого то появлялась, то исчезала за кухонным столом.

— Ты уже чувствуешь себя дома в Лондоне?

— Нет.

— Почему? — она на секунду остановилась и посмотрела на меня строго. Потом вспомнила: — Да, Лондон же такой господин — он не торопится познакомиться… Его нужно сначала узнать…. Ну, скоро узнаешь… И еще… — она улыбнулась, хотела приободрить, но улыбка скрывала жалость.

— Что?

— Брось эти свои штучки…

— Штучки?

— Ты знаешь… Ну не любят этого мужчины! Поняла? Как только они замечают что-то такое…

— Что?

— Ну, если в женщине что-то не то…

— Что?

— Ну… Если она чуть не в себе…

— Ты можешь говорить яснее?

— Ну если в женщине возможна некая нестабильность… Они — бегут. Поняла?

— Что, я, по-твоему, того? Ку-ку?

— Ну ты же художник!

— И?

— Ну… У тебя бывает.

Я отвернулась — по стене двигалась ее тень. Тень была похожа на многорукого Шиву.

— И еще это… не стекленей… как ты умеешь…

— Что?

— Ну, как сейчас — я говорю, а ты… Стоишь как памятник… Слышишь? Они все ищут себе нормального человека в пару. Поняла? Все.

*

За мной хлопает дверь — это ветер. Волосы путаются, к губам липнут, плотнее запахиваюсь, ветер в рукава лезет, и чайка кричит. Все-таки остров. В соседнем доме открыли ресторан после ремонта, выставили два стола на улицу — за каждым симметрично сидят два лысых мужика в плетеных креслах и читают. Один — журнал Vogue, другой — приложение к нему — всё о косметических средствах. Читают — серьезно, внимательно, как биржевые новости.

Девушка навстречу мне несет зонт на вытянутых руках брезгливо, словно дохлую крысу за хвост. Сворачиваю у магазина детских товаров «Маленькие вонючки» налево. На Бейкер-стрит наступаю на зубную щетку. Что это она здесь делает? Не новая в упаковке, выпавшая у кого-то из пакета с покупками, а явно использованная, но не старая, вымазанная в пасте, думаю, ее выбросили из окна со словами: «Выкатывайся отсюда, и чтобы ноги твоей у меня больше не было». И это женщина прокричала. Мужчины не любят громкие разборки… Они вообще никакие разборки не любят… И он, конечно же, ушел.

Мне всегда очень трудно рассчитать время. Вернее, рассчитать его точно. Я никогда не знаю, сколько его мне понадобится… Часто бывает так, что я опаздываю, и оттого я решила выехать пораньше… И правильно сделала, потому что на станции прокопалась в поисках мелочи… Сначала услышала неприятный свист, похожий на ультразвук. Чем ниже спускалась по лестнице, тем он становился громче. Скоро стало ясно, что кто-то свистит песенку Cause my heart belongs to daddy. Но как-то уж очень пронзительно. Хотелось зажать уши руками и попросить, чтобы тот, кто это делает, прекратил немедленно. Тебе словно звуковую татуировку делали насильно. Так это было неприятно. Хотелось закричать. Но тут за поворотом я увидела исполнителя… Это был толстый мужчина в грязном свитере. Слепой. Веки у него были провалены и склеены. Он высоко задрал подбородок, раскладной палкой придерживал коробку с мелочью и был похож на обиженного младенца с ямочками на оплывших щеках и вытянутыми в трубочку губами. Я долго шарила в сумке в поисках кошелька, а народ толкал меня в разные стороны.

Когда наконец я выбралась из метро, начался дождь, и в потоке людей, чтобы никому не мешать, пришлось идти довольно быстро… Во время дождя люди всегда идут быстро… Даже если они под зонтом и совсем не мокнут, они все равно торопятся… И если на них плащи и капюшоны, и даже если у них непромокаемая обувь… Даже в высоких сапогах Wellington, все все равно — бегут.

На переходе жду, когда загорится зеленый. За стеклом витрины женщины в никабах перебирают плечики с яркой одеждой. Наверное, у них под этим черным тоже что-то игривое.

А их муж сидит один на двух банкетках, говорит зло с кем-то по телефону и ковыряет пальцем велюровую обивку.

В окне маленькой химчистки на Дорсет-стрит, низко склонившись над машинкой, работает портной. Маленький сухой старичок с желтой кожей. Круглые очки сползли на кончик носа, кисти, худые и длинные, придерживают ткань. Сзади над ним нависает кронштейн с вычищенной одеждой, пластиковые мешки так велики, что ему невозможно разогнуться. Редкие волосы зачесаны назад, словно нарисованы тушью.

У меня есть время — можно посмотреть на цветы. Я люблю цветочные магазины. Люблю запах мульчи и сладкий сироп королевских лилий. Мне нравится смотреть, как составляют букеты, как секатором режут плотные стебли. Рядом со мной рассматривает ценник бородатая женщина. Она в ответ на мой взгляд улыбается, смотрит на меня с кротостью. Ей нравится мое удивление и стеснение. Чтобы ей не показалось, что я ухожу из-за нее, покупаю горшок легкой травы — «детские слезы».

Все равно приехала рано. В кафе — тесно. Пахнет горелым молоком. И шумно. Осторожно устраиваюсь у окна, зонт ставлю в угол. Я люблю сидеть внутри, но чтобы это внутри было близко к снаружи. И люблю наблюдать людей. А здесь, на этой узкой улице, они особенно близко. Иногда их одежды задевают мое стекло, но оттого, что они там, а я здесь, — они меня не замечают. Я сторонний наблюдатель. Подсматриваю их жизни. Вернее, фрагменты жизней.

Напротив — шляпная мастерская с магазином, на вывеске по темно-зеленому фону латунным написано — James Lock & Co. На витрине — всевозможные головные уборы, за ними — обложки журналов, на которых красивые люди в шляпах… Grazia, Daced, Vogue, Elle, Tatler, GQ, Style, Wonderland…

Сколько я уже здесь сижу? Вот черная обложка Esquire, там на огромном циферблате со следами ржавчины сидит молодой человек в трилби. Стрелки показывают — пять пятнадцать. Как же так? У нас же встреча в три, каким образом сейчас пять пятнадцать?.. И чего я решила, что пришла рано? Или я действительно пришла рано и уже так долго здесь сижу… Как же я не заметила, что прошло уже больше двух часов? И что же, это значит, что я здесь так долго? Куда ушло время? Как это все понять? Значит, ко мне на встречу никто не пришел? А что я делала так долго? Просто сидела, и вот так мгновенно пронеслись почти три часа? Странно. Значит, он в конце концов не пришел? И что я тогда здесь сижу? Тогда мне нужно возвращаться.

Беру зонт из угла, встаю и вижу часы на стене в кафе — они показывают два двадцать две… Что за путаница?! Я опять смотрю на витрину — там все еще пять пятнадцать, а внутри в кафе — два часа двадцать две минуты. В Болгарии это считается удачей, когда время на часах выстраивается в одинаковые цифры… При чем тут Болгария?

Ко мне подходит официантка, она смотрит на меня встревоженно. Видимо, у меня странный вид. Я спрашиваю, который час, — сама смотрю на настенные часы… Она молча показывает на эти же часы… Тогда я показываю на витрину. Она не понимает.

— А там уже пять пятнадцать, — показываю я на часы с обложки Esquire.

— Что вы имеете в виду? — она почти расстроена.

— Каким часам мне верить? — я говорю это и улыбаюсь, чтобы все было очень дружелюбно.

Видно, как она пытается меня понять, но не может. И еще ясно, что ей страшно. Почему сейчас ей может быть страшно? Что я такого спрашиваю? Так… Я в кафе. Пытаюсь узнать время. У меня здесь назначена встреча на три… И вот тут на стене часы показывают два двадцать две… уже, кстати, два двадцать три… А тут… Так. Это же обложка журнала… А не настоящие часы. При чем тут пять пятнадцать? Вот это да… Извинись перед официанткой и сядь. И не молчи.

— Извините меня… Можно мне зеленого чая?

— Можно. Мятного или сенчу? — в ее голосе слышно сомнение.

— Сенчу, пожалуйста, — я опять улыбаюсь, но она не улыбается мне в ответ. Просто кивает и идет на кухню.

Опять устраиваюсь у окна. Так. Зонт. Ставлю в угол. Там уже лужа от него. Итак, я здесь всего около десяти минут. Как мне могло показаться, что прошло два часа? Не нужно об этом думать — ну показалось и показалось. И что? С кем не бывает. Все в порядке. Просто нужно сосредоточиться. Сосредоточиться на чем? На том, что делаешь. А что я делаю? Я жду. Я жду человека — незнакомого мне человека, который захотел со мной встретиться… Чтобы… Чтобы… Что? Стоп. Опять. Не думай. Пойдет как пойдет, и все будет хорошо. Главное, нужно быть естественной и нормальной. НОРМАЛЬНОЙ. Просто смотри на предметы — вот солонка и вот салфетки. Просто салфетки. А вот…

Официантка ставит передо мной чай.

— Спасибо.

Просто чай. Большая чашка — в ней притоплен пакет с заваркой, от него тянется нитка с этикеткой на конце — нитка примотана к ручке. Зеленый чай не должен завариваться долго. Нужно вытащить пакет. Отмотала нитку, подняла пакет… Куда бы его деть? С него капает. Держу его над чашкой. Чай капает в чашку. Куда деть пакет? Кладу на салфетку. По рыхлой бумаге расплывается пятно цвета горчицы. Становится неопрятно. Чистый такой стол, а рядом с чашкой — салфетка, где на мокром пятне лежит что-то грязно-мятое. Заворачиваю салфетку. Отношу к ящику для мусора и выбрасываю. Возвращаюсь на место. Но на столе от него осталось влажное пятно — некрасиво. Иду еще за салфетками. Набираю их побольше. Вижу, как за мной наблюдает официантка. Зачем-то машу ей рукой. Она опять испугана. Зачем я ей помахала? Непонятно. Просто дружески. Как бы дала понять, что все в порядке. Вытираю салфеткой стол, сминаю ее в комок.

— Вы что-то хотели? — официантка, оттого что я махала, решила, что я ее зову.

— Нет.

Опять у нее в глазах изумление.

— Вернее, да.

— Что?

Я молчу, потому что «да» я сказала просто так, чтобы она не подумала, что я махала ей рукой просто так.

— Мне нужно салфеток.

Она какое-то время стоит, не реагируя, а потом все же уходит. Я отпиваю из кружки чай. Он совсем остыл. На столешнице рядом со мной лежат салфетки. Их много. Я их сама принесла… Зачем же я попросила еще официантку? Сейчас она принесет еще, и все это будет выглядеть совсем глупо… Так, нужно эти салфетки убрать. Куда? Например, в карман. Я сворачиваю их и засовываю в карман — но они оттуда торчат… Не хочется их смять, потому что смятые салфетки не имеют никакого смысла — они становятся использованными. Поворачиваюсь засунуть их поглубже, чтобы они так явно не торчали. И тут вижу официантку — она стоит рядом с порцией новых салфеток в руках и внимательно наблюдает за тем, что я делаю. В ее глазах — безнадежность.

Глупо. Получилось все глупо. Не нужно было запихивать их в карман. Хорошо, что у меня свидание не с официанткой — а то она уже давно поняла, что я не того… Но это же «не того» никому не мешает. Правда? Я же никого этим… А официантку? Боже. Так, успокойся. Пей свой чай и смотри в окно. Дождь закончился. Смотри на людей. Молодой человек стоит напротив, прислонившись плечом к углу шляпной витрины. И смотрит на меня. Глаза хитрые, прищуренные. Смотрит — изучает. Это он. Это точно он. В вельветовых брюках цвета песка.

Он, наверное, стоит там уже давно. И давно меня изучает. А я тут с официанткой… Интересно, заметил он что-то или нет. Он топчется, переносит вес тела с ноги на ногу. У него новые ботинки. Видимо, жмут. Это точно — он. На ботинках блик — в них солнце. И еще там красивые строчки… И вот они повернулись вправо и пошли — ботинки из хорошей, дорогой кожи. Ушли. Значит, это не он. Вернее всего — это не он… Есть вероятность, конечно, что это все же был он и что он просто не подошел… Или это все-таки не тот человек. И к тому же еще нет трех. А у нас встреча в три.

Вот сейчас мне нужно быть повнимательнее. И стараться, как сказала подруга, не стекленеть…

Два старых человека неясного пола в штанах мешочком и мужских рубахах в мелкую клетку идут, держась за руки. Видно, что они счастливы. А я? Счастливая я или нет?

Справа задуло холодным — в кафе входит женщина с татуированным пером на предплечье… Над пером — маленькая ручка — это спит младенец на ее руках. За ними вбегает ребенок постарше, останавливается перед аппаратом с напитками и начинает нажимать сразу на все кнопки. Женщина какое-то время стоит в проходе и громко по телефону объясняет кому-то про шоколад. Шоколад. Говорят, для некоторых шоколад — наркотик… Иногда хочется его так, что трудно себя сдержать. Я видела лица этих людей у витрин шоколадных лавок. Моя подруга из детства, помню, удивлялась, как у нас может долго лежать шоколад. Она съедала всегда всё, что только в доме появлялось. Она не понимала, как может быть шоколад, который никем сразу не съеден. Как можно около него ходить, дышать, жить…

— Неужели у тебя рука не тянется?

— Не тянется.

— Совсем?

— Совсем.

— Странная ты.

Это «странная ты» — частое словосочетание в моей жизни. Странная ты… А мне казались странными те, кто съедает весь шоколад сразу.

Женщина с детьми садится рядом… Ее провожает взглядом тип с крашеными волосами, вернее, ее задницу… Она, заметив это, вздыхает и смотрит на него с сожалением. Потом, отведя телефон в сторону, заговорщицки наклоняется ко мне.

— Все, абсолютно все мужчины провожают глазами женские жопы. И молодые, и старые. А старые провожают еще и мужские…

Пока я думаю, что на это ответить, она отворачивается. Как тяжело долго сидеть на жестком стуле — тело вдавливается и начинает ныть от боли. Как сильно нас тянет к себе земля. Если хочешь проверить на себе силу притяжения, ложись на каменный пол лицом вниз… и через несколько секунд почувствуешь себя абсолютно раздавленным. Но здесь этого делать не нужно. Официантка сойдет с ума… Не ложись! Шучу. Я веселю себя сама… Это норма или нет? Или лучше не смеяться над своими собственными шутками?.. Мое сознание пытается развеселить мою душу… Да. Точно. Но многие считают, что присутствие души — большой вопрос… Что ее вовсе нет.

Мать с наколкой задевает локтем мою чашку, но та, к счастью, не падает.

— Fuck… — произносит она губами… — Sorry, — говорит она вслух…

Время — остановилось. И никуда больше не движется. Нет, не так. Если бы оно не двигалось, я бы не двигалась тоже, и никто бы не двигался, и ничего бы не происходило. Оно движется, но только не туда. Если, допустим, недавно оно двигалось слева направо, то сейчас оно движется сверху вниз или по касательной. Движется, но не там, где его отмеряют часы. Вот оттого в их измерении — оно стоит. То есть в моем. В моем измерении… Как на этой журнальной картинке… Так, не нужно про эту картинку. И так уже испугала официантку. Нужно думать о чем-то нормальном. Или лучше наблюдать за нормальными людьми. И как бы постепенно войти в их ритм… Принять их условия игры.

Вот прямо перед витриной за столик на улице усаживаются двое. Оба с черными, жесткими волосами — коротко подстриженными. У того, что моложе, — длинная редкая борода. Он берет в руки листы бумаги размера А4 и, неловко переворачивая, читает. Тексты распечатаны из Интернета. Шевелит губами. Будто запоминает. Подносит бумагу очень близко к глазам, видит плохо, но очков не носит. Читает внимательно, не пропуская ничего, водит по строке пальцем. Прочитав, возвращает всё старшему, безбородому. Тот аккуратно складывает бумаги пополам, засовывает в сумку, что лежит у него на коленях, застегивает на ней замок и кладет сверху руки. Бородатый начинает говорить, жестикулируя, изображая руками каждое слово, как глухонемой. Сильно наклоняется к соседу, чтобы тот его услышал. Безбородый слушает и грызет ногти. Однозначно отвечает, прикрывая рот тонкими пальцами. Потом опять говорит бородатый, а безбородый чешет пальцами шею.

Смеясь, проходят две школьницы в синих одинаковых платьях и нитяных кофтах поверх, в белых спортивных туфлях.

Мужчины замолкают. Им приносят кофе в бумажных стаканах. Они пьют его молча. Потом безбородый, сильно наклоняясь к столу, шепчет что-то бородатому. Шепчет что-то очень важное, продолжает чесаться. Бородач кивает, взмахивает руками и сбивает бумажный стакан. Стакан скатывается соседу на колени. Остатки кофе выливаются на светлые штаны. Безбородый вскакивает, трясет ногами, но жидкость не стряхивается, а течет по брюкам, оставляя грязное пятно. Молодой виновато смотрит на старшего, тот зло сплевывает под стол, вкладывает под пепельницу купюру и уходит… Бородатый сидит расстроенный, потом поворачивается и смотрит на меня… Смотрит так, будто меня знает. А вдруг это он? Это тот, кого я должна встретить в три. И для него наша встреча — прикрытие какого-то дела, которое они задумали с безбородым. Молодой будто пришел на встречу ко мне, а сам до этого изучил какие-то секретные документы. Может быть, они состоят в тайной организации… Которая что-то затевает… Точно. А бумаги эти — планы или ИНСТРУКЦИИ. И старший — явно руководитель, а этот с жидкой бородой будет исполнять. Потому и нервничает. Потому и кофе разлил. А планы эти так внимательно рассматривает, чтобы запомнить точно, а потом выполнить, и от этого зависит многое, может, даже его жизнь. А я подставное лицо. И как мне теперь быть? Изображать, что я ничего не знаю, или сразу вывести их на чистую воду? Объяснить, что, мол, так и так, меня не проведешь, что я сразу все поняла и теперь либо он должен мне все выложить, или я так не играю. Пока я размышляла, бородатый ушел… И раскрывать тайные замыслы секретной организации уже некому… А может, нужно было проследить за ним? Попытаться предотвратить то, что они затевают? Или рассказать кому-нибудь… Официальному лицу…

Я оборачиваюсь к кухне. Там официантка говорит что-то парню за кассой… Она ловит мой взгляд с испугом. Нет. Не нужно ничего предпринимать и ничего не нужно никому говорить.

Нужно успокоиться. Вокруг так много информации об опасности… что всюду мерещатся заговоры… Нужно расслабиться. Наблюдать за нормальными… А где? Где они, эти нормальные? Где? Вот у дверей встал парень с выгоревшими на солнце волосами. Ходит туда-сюда, задрав сморщенный нос к солнцу, как крот. У него насморк — он то и дело достает белый комок салфетки, прижимает его к носу и возит снизу вверх. Так неприятно болеть весной… Не чувствовать все эти запахи… Бедный… Парень косится на меня. Наблюдает. Симпатичный.

Это он, точно он. Главное — не волноваться… Сейчас будет правильным расплатиться. Чтобы он не подумал, что я тут сижу и жду, чтобы за меня заплатил он… Это будет невежливо. И тогда можно будет выйти ему навстречу — тут ему даже сесть негде. Так. Где моя сумка… В ней должен быть кошелек. Вот мой зонт. Так… А где моя сумка? Я была с сумкой? С сумкой… Так. Сумки — нет. Чем же я заплачу за чай? Ой, сейчас будет совсем неприятно… Этого официантка просто не поймет… Так. Вот она, слава богу, здесь… Тяжелая какая… Так, чем она забита? Конечно… там же горшок и «детские слезы»… А еще перчатки и блокнот, ручка и несколько карандашей… Связка ключей, очечник, книжка рассказов Капоте, кругляш гальки с надписью always, жестяная коробочка с помадкой, буклет магазина аксессуаров для дома — сунули на улице, и пока не удалось найти мусорного ящика, чтобы выбросить… Письмо, которое нужно не забыть занести на почту. Обязательно. Не забыть. Сегодня — последний день. Что я ищу? Деньги… То есть кошелек… Так не найдешь. Нужно все вещи выложить… Куда бы? Кошусь на уличного парня — но к нему уже пришла девушка и повисла на его правом плече. Личико у нее хорошенькое, и улыбка такая славная… Узкие туфли в горох и ноги в синяках… Откуда у нее синяки? Наверное, часто бьется ногами о мебель… Она такая живая… А на мебели от этого трясутся эти самые аксессуары для интерьера, которые изображены в каталоге, что лежит в моей сумке. А может быть, она балерина, и педагоги бьют ее по ногам прутом? Говорят, в балете до сих пор так… Нет, у нее нет балетной выворотности и осанки… Наоборот — легкая сутулость… Интересно…

Встаю со стула, на мое место сразу садится ребенок, который отошел от аппаратов с напитками… Теперь непонятно, где разложить вещи… Так… Можно здесь на полу… Наклоняюсь. Выкладываю аккуратно все друг за другом… В длинную линию. Конечно, по закону подлости — кошелек обнаруживается последним. Мальчик сверху, со стула, наблюдает за мной… Смотрит на длинную цепочку моих вещей, лежащих вдоль стены… Ну и пусть смотрит… Он же занял мое место! Я оглядываюсь. Отсюда, с пола, все в кафе выглядит совершенно по-другому… Будто наизнанку. Под столами на крючках висят разнокалиберные сумки… Рядом с ними ноги их владельцев. Сидеть на корточках неудобно, я встаю на колени. Пол грязнее, чем я думала, — весь в разводах, а потолок далеко-далеко над маленькими головами… Мальчик сползает со стула и становится рядом со мной… Малыша мать тоже снимает с рук и кладет рядом с братом на пол. Младенец, лежа на животе, сильно тянет голову вверх, пытаясь все рассмотреть, вертит одутловатым лицом. Брат показывает ему язык и, дразня, начинает бегать кругами вокруг, не отрывая от него взгляда… Младенец тужится, краснеет и начинает тоже дергать ногами, изображая бег, — старший хохочет и останавливается. Младенец запоздало замирает… Брат стоит какое-то время, хитро улыбаясь, потом снова бросается в бег по кругу, а малыш опять, дергаясь, изображает бегущего… Так двигаются собаки во сне… Потом наконец младенец отвлекается на горсть раздавленного печенья… и начинает клевать его губами, как голубь… Мать с наколкой все это видит, но ничего не предпринимает… Снизу она кажется непропорционально огромной… Когда закидываешь голову наверх — непременно приоткрывается рот… ну это-то неудивительно: чистая физиология — работа мышц… Вот что интереснее, это почему женщины всегда открывают рот, когда красят глаза?

Потолок тоже в пятнах — то ли протечка, то ли так зашпаклевали трещины… Пол в разводах — соответствуют ли пятна на потолке пятнам на полу? Лицо вверх, лицо вниз… Лицо вверх, лицо вниз… Каждый раз, когда вверх, — рот чуть приоткрывается… Только нужно закидывать действительно сильно.

Сейчас сверху на меня смотрит не только маленький мальчик, но и официантка, и еще какие-то люди… Официантка протягивает мне блюдце с чеком… А за ней вытянул голову дядька в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами.

— Вы что? Это все продаете? — он смеется, и я вижу, как у него над ремнем трясется живот.

— Нет, — я заталкиваю все свои вещи обратно в сумку. Кроме кошелька. Встаю. Смотрю на официантку… Мне кажется, она вот-вот заплачет… Или засмеется — не очень понятно. — Я просто искала деньги… Не знаю, как у вас, но у меня, пока каждую вещь отдельно друг от друга не разложишь, потеря никогда не найдется… А у вас?

Мужчина с закатанными по локоть рукавами тут самый главный.

— С вами все в порядке? — он смотрит мне прямо в глаза. Официантка пытается стоять все время чуть сзади него. Она явно меня боится. Мужчина не боится, и в его руках власть… Это чувствуется по его взгляду.

— Она просто уступила место моему сыну! — у женщины с наколкой на плече сейчас очень громкий голос… Она наконец перестала говорить по телефону. Пьет что-то из высокого стакана — над губой блестит белая пенка.

Лучше бы она вытерла эту пенку — с пенкой на губе ей трудно поверить… К ее мнению никто не прислушается. Неприятно это, когда еда на лице.

Видно, что они все не приняли в расчет фразу женщины с пером. Она действительно не выглядит как кто-то, кому можно доверять на все сто… Но она очень мило пытается мне помочь. Я ей благодарно киваю. Ее сынок опять бежит к аппарату с напитками. Я наконец сажусь на свой бывший стул.

— Можно мне еще чаю… — вижу, как это все не нравится официантке. — Впрочем, извините, вы правы… мне пора… Я должна идти… Спасибо.

Выхожу на улицу — но уйти мне нельзя… Я же должна дождаться человека. Столик у витрины уже заняли. Стою около самых дверей в кафе. Стоять не очень приятно… Делаю вид, что у меня расшнуровались ботинки, — медленно перевязываю все заново… Серый асфальт вокруг покрывается черным горохом… в его появлении угадывается четкий ритм… Это пошел дождь, хорошо, что я с зонтом, открываю его — теперь дождь еще и слышно… словно по натянутой надо мной ткани бегут сотни крохотных ног. Толпа человечков мечется по моему зонту — туда-сюда, туда-сюда… Проходящий мимо мужчина бьет по моему зонту шляпой: «Извините!» Но человечков с него не сбивает — все так же топают: топ-топ-топ-топ-топ… Опять удар по зонту, но уже другим зонтом — не черным, как у меня, а цветным, раздутым, самодовольным. Здесь очень узко, картинки мелькают совсем близко: острый угол лысины, руки, заправляющие за ухо прядь волос, пухлые пальцы в кольцах шарят в поисках замка на сумке, маленькие глаза в очках и падающая на них челка. Отворачиваюсь в сторону — в соседнем ресторане повар в белой шапочке достает широкий нож, срезает у огурца концы и начинает медленно срезать тонкую ленту по всей длине до самой сердцевины. Потом нарезает ее тонкой стружкой, складывает в контейнер, тщательно вытирает нож, убирает, моет доску и уходит в глубь кухни. Рядом со мной останавливаются полицейские с кургузой собакой. Объясняют мужчине, как пройти, очерчивая в воздухе воображаемый маршрут, собака широка зевает. Два молодых клерка торопятся к пабу.

— Ты уже давно не живешь…

— Что ты имеешь в виду?

— Полюбуйся на свою ладонь и тут же поймешь, что ты робот…

Наверное, мы все уже давно роботы. Опять удар — я явно мешаю идущим по этому узкому проходу людям. Вернее, это зонт мешает, он своими спицами за всех цепляется. Норовит кого-нибудь удержать… Складываю его. Лицо покрывает своими холодными поцелуями дождь. Когда же придет этот человек… Надеюсь, он меня сам узнает… Должны же ему были меня как-то описать? Наверное же, сказали примерный рост… я не знаю… вес… Что, мол, у нее волосы цвета темного янтаря — нет, скорее всего, сказали, что просто рыжая… Не знаю, но как-то же они позаботились о том, что мы встретимся, а не пройдем мимо друг друга… Он же, думаю, как-то должен на эту тему подстраховаться… Или он тоже как я — пошел, а потом уже задумался, как же я ее узнаю… Нет, нет, нет… Все должно получиться само собой — увидели… и всё поняли… ОН и ОНА… А если не поняли, то, значит, и не суждено… Чего там ученые на эту тему доказали — что решение принимается в первые несколько секунд… и все это феромоны… От волнения мелко дрожат колени. Я сейчас как клоп на винограднике — сижу и вибрирую, а где-то далеко-далеко на какой-то совсем другой лозе сидит другой клоп, и когда наконец мои вибрации дойдут до него, он очнется и побежит ко мне навстречу. И чем сильнее вибрации, тем больше у меня шансов. Интересно, если я сейчас начну издавать громкие звуки… Или открывать и закрывать зонт… Это привлечет наконец того, кого я здесь жду?

Как приятно стоять, не открывая глаз! Дождь уже перестал быть прохладным, просто в лицо словно чем-то тычут, но не больно, а приятно — мокрые волосы облепили голову, по носу течет. Вода забирается за шиворот, накапливается там — проливается струйкой по позвоночнику и щекочет, словно там проводят пальцами. Кто-то берет меня за руку. Открываю глаза.

— Вы простудитесь, — у женщины, говорящей это с сильным акцентом, напудренное морщинистое лицо, складки, словно трещины, не округлые, а рваные. — У вас все в порядке? Я врач.

Вокруг нее несколько человек — из кафе. У них взволнованные лица.

— Может, позвонить… — это уже говорит официантка. Она держит в руках телефон — протягивает его менеджеру. Тот жмурится от воды, но телефон берет.

Все совсем неправильно. Совсем. Они не так меня поняли… Я же никому не хотела мешать. Что они решили… А сейчас придет этот человек — и тогда все станет совсем неприятным… Чего они от меня хотят? Нужно бежать.

— Куда же вы? Вот здесь ее зонт…

Бегу и не понимаю: вода в глазах — это дождь или слезы. Видимо, у меня ничего не получится. Совсем. Машу руками. Пытаюсь остановить машину. В глаза словно вставили стекла в наплывах. Моргаю; наверное, у меня давно потекла тушь.

В кэбе тепло и свободно. На стекле за спиной водителя объявление — «Здравствуйте, меня зовут Гэйл. Я ваш водитель. Мне пятьдесят три года. Я прохожу сложную трансформацию в своей жизни — ПЕРЕМЕНУ ПОЛА. Прошу, отнеситесь к этому с пониманием; если необходимо, я отвечу на любые ваши вопросы. Насмешки и высокомерное отношение заставят меня страдать. Спасибо за понимание». Я смотрю на Гэйла — у него в ушах качаются огромные серьги с синими стеклами, огромные ухоженные руки в браслетах.

— Скажите, где вы купили такой красивый лак для ногтей, Гэйл?

Когда я расплачиваюсь, он улыбается мне алыми губами, поддергивая на ногах юбку.

*

— Ты вся промокла… И оставила дома телефон!

— Да?

— Да.

— Я просто волновалась. Мне было страшно. И оттого я волновалась. И оттого ничего не получилось.

— Я понимаю…

— Он не пришел…

— Знаю.

— Откуда?

— Он обзвонился на твой забытый телефон, а потом перезвонил мне… У него что-то там с собакой… Приступ. Он в клинике. С ней. Говорит, может, это ревность…

— Ревность?

— Ну да.

— К кому?

— К тебе.

— Ко мне? Но я могу ей объяснить…

— Я же говорила, что вы похожи…

— Да?

— Без сомнения.

— И что теперь?

— Завтра он тебя ждет там же… Кстати…

— Да?

— Ты еще не полюбила Лондон?

III. Английская коллекция

Дэвид Томас Мур. Исповедь

Ниже приводится дневник и письменное свидетельство мистера Шоу Дэниела Грина, эсквайра, ныне проживающего на Сент-Марилебон-Роуд.

Тем, кто обо мне наслышан, — если, допустим, вы сами вращаетесь в политических кругах, или состоите в клубе «Карлтон», или просто следите за последними событиями в Парламенте по газетам, — мне представляться не нужно, равно как и представлять мои взгляды. Вы, конечно же, помните мои страстные призывы в поддержку часто ущемляемого, многострадального принципа свободы торговли в современной Британии, способного одновременно обогатить народ и укрепить позиции страны в мире коммерции. Вы наверняка знакомы с моей речью в защиту Акта об улучшении Закона о бедных, что ввели в действие отцы наши, и с моими настоятельными уверениями, что с тех пор работные дома принесли немало пользы как в нашей прекрасной столице, так и за ее пределами. Можете считать — и допускаю, что не ошибетесь, — что составили обо мне верное представление.

Потому разительная перемена, во мне произошедшая, наверняка явится для вас полной неожиданностью. Теперь-то мне понятно, что работные дома — не что иное как стрекало для уязвления беднейших членов общества. Законы, их создавшие, лишь поддерживают на самом низком уровне местные налоги в пользу бедных и обеспечивают фабрики дешевой рабочей силой, вот и все. Они — публичное оскорбление христианскому милосердию.

Впечатляющее перерождение, что и говорить; думаю, оно несет мне погибель. После отдельных моих выступлений в Парламенте меня уже не приглашают в приватный кабинет в кулуарах «Карлтона», а кое-кто из друзей отказал мне от дома. Лишь несколько недель назад мне пророчили будущее премьер-министра, а теперь маловероятно, что я задержусь в Парламенте после следующих выборов. Но я должен вступиться за то, что почитаю истиной!

Перелом в моих чувствах произошел совсем недавно, как следствие неких событий, свидетелем коих мне довелось стать. Я не смогу пересказать здесь их все, а вы мало во что поверите. Ну да расскажу что могу. А ежели вы не поймете, почему мне пришлось пересмотреть свои убеждения в свете увиденного, — ну что ж, тогда добавить мне нечего.

Господь вас храни,

мистер Шоу Дэниел Грин, эсквайр.

Я поднимаюсь до зари едва ли не всякий день. Ма говорит, светлое время разбазаривать нечего, да и дядя Сэм с работы вертается на рассвете, а мы ж с ним по очереди спим на кровати в задней комнате. На завтрак, как всегда, холодный суп, или черствая лепешка, или каша-размазня, если ма, так и быть, сготовит, хотя тетя Лиззи иногда притаскивает из большого дома чего-нибудь повкусней; но она говорит, да ладно, это вовсе не воровство, все равно ж выбросили бы, если б она с собой не унесла.

После завтрака я помогаю ма по дому, хотя делов-то немного, у нас всего две комнаты, — и бегом на улицу, торговать. Ма не разрешает мне работать на фабрике, после того как у Мэри челюсть сгнила[51] и она померла, но я торгую лучше многих и уж всяко получше ма. Бывают дни, когда целый шиллинг и шесть пенсов приношу! Ма говорит, это потому, что я такая кроха, клиентов жалость берет. Я-то по большей части на Коммершиал-роуд работаю, хотя день на день не приходится.

Я малость походила в такую школу для детишек на Брентон-стрит, но, с тех пор как Мэри померла, днем мне нужно торговать, а та дама говорит, по вечерам ей учеников не надобно, зато вот викарий в Святом Иоанне Евангелисте учит катехизису, и буквам, и немножко латыни по вечерам — к нему хожу я и еще несколько девочек. Денег он не берет, но другие девчонки говорят, он рассчитывает получить свое, когда ты подрастешь, и не в звонкой монете. Мне думается, стыд и срам такое болтать, а тетя Лиззи вот уверяет, он порченый, в смысле, девочки ему не нравятся; так ведь и правильно, нечего викариям девочек любить, если они на них не женаты.

После уроков я остаюсь на службу в церкви, а бывает, что и за джином зайду в то заведение на Сэмюэль-стрит, где джин неразбавленный, а хозяйка не возражает продать его девочкам моих лет. Я стараюсь задержаться где-нибудь допоздна, чтобы, когда приду домой, Сэм был уже на работе, а па дрых, а то еще поколотят. Если от Сэма не достанется, значит, влетит от па, потому что я-де не слушаюсь.

Дома на ужин бывает суп или каша-размазня, иногда холодное мясо. Я опять помогаю ма прибраться в доме и — спать.

Да простит мне читатель мой почерк. Свет в кабинете «Карлтона» ужасен; заклинатель уверял, что совершенно не в состоянии работать при газовом освещении и, более того, что дозволено никак не больше полудюжины свечей. И впрямь, сдается мне, призрак, парящий над полом в центре комнаты, испускал больше света, нежели все созданное руками человека. Хотя, если уж начистоту, помещение могло бы сиять и искриться ослепительными огнями, но рука моя тверже не сделалась бы. Прошлая ночь явилась для меня сильнейшим потрясением.

Как бы то ни было, я записал что смог: мне казалось, в точности запротоколированный рассказ девочки важен для того, что мы делаем. Я не письмоводитель по профессии и не писатель по призванию, и, наверное, что-то из ее повествования я упустил. По возвращении к себе я просмотрел записи, но так и не нашел, что бы к ним добавить.

По своему обыкновению, я провел в «Карлтоне» большую часть дня: зашел в клуб на ранний обед и как раз приканчивал превосходную лопатку ягненка, когда лорд Кристофер Хант и мистер Саймон Маршалл-Джоунз подошли и спросили, не присоединюсь ли я к ним.

Здесь требуется небольшое пояснение — на случай, если читатель политике чужд. Можно, исходя исключительно из используемой терминологии, пребывать в очаровательном заблуждении, будто Ее Величество Королева действительно правит своим королевством. Тот, кто чуть лучше представляет себе суть современного правительства на основании газетных сообщений или публичных заверений заинтересованных лиц, придет к выводу, будто премьер-министр лорд Расселл правит страной от имени Ее Величества. Оба допущения ошибочны; принимать любое из них как руководство к действию даже опасно. На самом деле вся действительная власть в королевстве — принятие законов, назначение на должности и т. д. — сосредоточена в руках горстки джентльменов, которые прилагают все усилия, чтобы ни в коем случае не попасть в газеты и не занять ненароком никакого поста. Двое таких джентльменов теперь стояли передо мною, и, если мне пришлось внезапно отвлечься от благостного переваривания превосходного блюда и прервать отрадные получасовые раздумья, это было самое малое, на что они могли рассчитывать. Разумеется, я тотчас же встал и последовал за ними.

Мы пробирались между массивными тиковыми столами к небольшому приватному кабинету в кулуарах клуба, и я всей кожей ощущал на себе взгляды дюжины пар глаз. Не приходилось сомневаться: как только за мною захлопнется дверь, этот мой визит в святая святых будет во всех подробностях обсужден и разобран по косточкам.

Приватный кабинет в «Карлтоне» (если вы не имели чести в нем бывать) куда более роскошен, нежели просторен. Тиковый обеденный стол, почти такой же, как в основном помещении клуба, но на четверть урезанный — причем воистину мастерски, так, чтобы не нарушить рисунок дерева, — тем не менее заполнял собою все пространство; вокруг него выстроилось с полдюжины или около того прекрасных резных стульев ручной работы, обитых королевским зеленым бархатом с ворсистым рисунком. На стенах висело два-три пейзажа, написанных маслом. В целом комната производила очаровательное впечатление, которое, впрочем, было слегка подпорчено, когда по возвращении мистера Маршалла-Джоунза и лорда Ханта один из уже присутствовавших джентльменов вынужден был подняться, чтобы дать им пройти и занять свои места.

Мистер Маршалл-Джоунз, дюжий здоровяк с загрубелыми руками, смахивает на профессионального боксера; этот эффект еще усиливается тем, что голову он тщательно выбривает на манер солдата. Его происхождение загадочно; не один член партии предполагал, что он поднялся до нынешнего своего положения из самых низов, хотя в его поведении ничто о том не свидетельствует. Лорд Хант более миниатюрен и худощав, с более модной прической, да и одевается и обувается по моде, если на то пошло, и с куда более удовлетворительной родословной. С ними пришли еще двое: их мне представили как мистера Гэри Перкинса (даже не самый осведомленный из читателей опознает парламентского организатора оппозиционной партии — в этом дородном светском щеголе сильнейшее впечатление производит проницательный взгляд поразительно умных глаз) и мистера Ли Максвелла: с ним я знаком хуже, но, я так понимаю, он крупный промышленник.

Мистер Маршалл-Джоунз и лорд Хант сразу перешли к сути дела. Им хотелось, чтобы в Парламенте прозвучало то и это и ряд вопросов был поставлен на голосование, и — по обыкновению своему — они не намеревались что-либо говорить или выдвигать сами. Во мне давно видели юношу честолюбивого, энергичного, пылкого, равно готового доказать свою преданность партии и способного убедительно донести свою мысль до аудитории. Они ведь во мне не ошиблись? Разумеется, нет, заверил я. А сказать нужно то и это касательно морально-нравственной и социальной значимости работных домов — сколько пользы они приносят обществу и сколь заметно они улучшили положение трудящихся.

Так я и безо всяких просьб скажу все то же! — воскликнул я, и на лице моем наглядно отразилось радостное изумление. Я всякий раз говорю в Парламенте именно это! Да, но на сей раз у меня будут доказательства. Я был заинтригован. Доказательства? Доказательства чего? Положения трудящихся, разумеется. У меня на руках будет отчет — скорее даже, свидетельские показания — о жизни отдельно взятого ребенка двадцать или тридцать лет назад. Из них будет видно, как тяжко приходилось рабочему классу при законах о бедных в их прежней редакции. После показаний девочки будет проще простого окинуть взглядом улицы столицы и оценить, насколько улучшилась участь трудящихся благодаря Акту об улучшении. «Значит, письменное свидетельство?» — переспросил я. А что именно придаст ему столь исключительную весомость? Нет, не письменное, заверили меня. Скоро вы все поймете.

Разумеется, я согласился. Затем обсудили еще ряд вопросов, но поскольку к моему рассказу они отношения не имеют и поскольку встреча была конфиденциальной и не в моем характере предавать доверие, остальное содержание нашего совещания останется тайной. Вы удивитесь столь внезапному проявлению моральной стойкости на фоне грандиозного нарушения обязательств, о котором свидетельствует этот дневник, но я останусь непреклонен. Джентльмен может нарушить слово единожды, в принципиальном вопросе великой важности; но это не дает ему права вовсе позабыть о чести. Наконец меня отпустили, и я вернулся в свою квартиру на Сент-Марилебон-Роуд; мне велели вновь приехать в «Карлтон» позже тем же вечером, с наступлением темноты.

Лондонские улицы казались сумрачнее обычного даже для октября; тумана не было — за день-два до того он рассеялся, — но небо густо застлали тучи, в воздухе нависала тяжкая духота, что так и не разрешилась дождем, хотя угроза его ощущалась непрестанно. Сити словно оделся стигийским мраком, что, по зрелом размышлении, как нельзя более соответствовало всему предприятию. Должно быть, без легкой хмари все же не обошлось, потому что, притом что не было ни дождя, ни явственного тумана, булыжники мостовой и перила поблескивали от влаги — даже теперь, с приближением ночи. Из окон домов на Пэлл-Мэлл струился свет; мой экипаж остановился у входа в клуб.

Назначенное событие сказалось на «Карлтоне» самым радикальным образом. Зачастую с наступлением темноты клуб стихает. Многие члены клуба наслаждаются жизнью вне дома почитай что с завтрака и до сумерек, свободные от семейных обязательств и супружеского блаженства, от бремени повседневных трудов и даже от тех самых политических дискуссий, ради которых «Карлтон» как будто бы и существует. Однако после позднего ланча или раннего ужина большинство членов клуба влекутся, пусть и неохотно, по домам к женам. Тем не менее «Карлтон» редко закрывается до полуночи или даже до более позднего часа: члены клуба то и дело находят повод зайти отужинать или потолковать о делах правительственных с коллегой или приятелем. Однако тем вечером на дверях висела табличка, уведомляющая, что клуб «закрыт по случаю частного мероприятия».

Я, разумеется, предположил, что это напрямую связано с полученным мною приглашением, поэтому вошел, несмотря ни на что, и беспрепятственно поднялся наверх в клубное помещение. Невзирая на табличку, с полдюжины членов клуба сидели в главном зале, вкушая поздний ужин и почитывая газеты, но засиделись ли они до ночи, проведя здесь весь день, или просто не обратили внимания на табличку, или находились там умышленно, как своего рода почетный караул, я так никогда и не узнал. Не желая показаться нерешительным или неуверенным в себе, я пересек зал и переступил порог приватного кабинета.

Что за разительная перемена! Тиковый обеденный стол исчез — я на краткий миг задумался, как удалось его протащить сквозь единственный узкий дверной проем. Стулья — теперь число их увеличилось примерно до дюжины — плотно придвинули к стенам со всех сторон, а роскошный персидский ковер скатали и прислонили к стене у окна. На половицах теперь были обозначены мелом две концентрических окружности, а внутри них — шестиконечная звезда. Между двумя окружностями и вокруг лучей звезды вились какие-то знаки и символы, начертанные тем же мелом на неведомом мне языке. Эти странные письмена состояли из штрихов и кружочков; как мне сообщили впоследствии, то было наречие Адама и ангелов. Символы словно бы дразнили взгляд, не позволяя на себе сосредоточиться и составить четкое представление. Возможно, то было следствием скорее позднего часа, нежели сверхъестественных сил в действии, но я тем не менее преисполнился благоговейного трепета.

Как упоминалось выше, на подоконнике и на подсобных столиках стояло не более полудюжины свечей. Среди теней, сгустившихся вдоль стен, я различил четыре тускло поблескивающих сосуда, должно быть, медных или бронзовых: блюдо, жаровню, чашу и курильницу — их расставили вдоль меловой окружности. Заклинатель позже объяснил, что их содержимое — мел, уголь, артезианская вода и корень валерианы — выбрано за то, что все это добыто из-под земли, а значит, по-видимому, теснее связано с потусторонним миром — или что-то в этом роде. По правде сказать, хотя магическое искусство внушало и внушает мне глубокое благоговение, запомнить подробности я совершенно не в состоянии.

Я был настолько потрясен необычной обстановкой комнаты — боюсь, даже рот открыл от изумления, — что в первые мгновения и не осознал, что я здесь не один. Когда же наконец ко мне вернулось самообладание, я заметил, что некоторые стулья заняты. Мистер Маршалл-Джоунз и лорд Хант восседали в центре ряда стульев, лицом к двери — как бы на почетных местах — и взирали на меня с невозмутимой строгостью. Мистер Перкинс забился в угол, словно стараясь стать как можно незаметнее; на губах его играла неуловимая тень ухмылки. Рядом устроился мистер Максвелл, скрестив руки и погрузившись в раздумья. Еще двое-трое сидели вдоль стен, но их мне не представили, а спрашивать я не стал.

Занятно, что последним привлек мое внимание тот единственный из присутствующих, кто стоял: но, вероятно, это вполне в характере заклинателя. Я, конечно же, отметил его необычную внешность, что словно бы искушала разум строить на его счет всевозможные ошибочные допущения. Мистер Аарон Роуз, подтянутый, атлетического сложения мужчина, принадлежал к тому типу, которому может быть сколько угодно лет — от двадцати пяти до сорока пяти, и ровно так он и выглядит вплоть до того момента, как приблизится к шестидесяти. Волосы его были подстрижены очень коротко, а глаза — рассмотреть их оттенок при таком освещении не представлялось возможным, но я и впоследствии не смог определиться между зеленым, серым и карим, — ярко искрились над неизменной полуулыбкой. Вы, конечно же, рассчитываете услышать, что на нем была длинная мантия цвета полуночи, украшенная изображениями солнца, луны и прочих небесных тел, но на самом деле он был одет в простой серый костюм марки Savoy превосходного покроя, хотя носил он его с таким видом, что в одеянии более зловещем острого недостатка не ощущалось.

Порадовала ли или возмутила мистера Роуза моя реакция на его мистические знаки, равно как и мое затянувшееся молчание по приходе, он ничем себя не выдал. Просто изрек: «А-га!» — как если бы предсказал момент моего появления, затем указал мне на стул и без какой-либо преамбулы приступил к обряду.

Здесь я должен признать, что ваших надежд не оправдаю. Мне бы очень хотелось привести в точности те слова, что произносил заклинатель, подробно описать позы, которые он принимал в каждый момент обряда, и какие жесты использовал, но записей я не вел, а моя память на такие вещи слаба. Скажу лишь, что продолжалось действо несколько минут — никак не меньше пяти и никак не больше пятнадцати, — что заклинатель не произнес ни единого слова по-английски, хотя, сдается мне, я расслышал несколько слов на латыни и одно-два на греческом; что он совершил несколько священнодействий и в ходе одного из них погрузил руку в чашу с водой и стряхнул капли прямо в круг. По мере того как церемония близилась к кульминации, в воздухе над центром круга забрезжил какой-то свет — поначалу еле уловимый намек, не более, нечто вроде смутного марева: постепенно оно разгоралось, затмевая собою все прочие источники света в комнате. По завершении обряда заклинатель громко и настойчиво произнес несколько слов, свет внезапно вспыхнул слепяще-ярко, быстро сгустился в небольшую — футов четырех или около того — человеческую фигурку и снова померк.

Я увидел перед собою девочку лет восьми-десяти, худенькую, изможденную, как если бы ей никогда не удавалось поесть досыта; под глазами — темные круги. И притом на диво хорошенькую: бледная гладкая кожа, длинные светлые волосы — золотистые, или пепельные, или того оттенка рыжины, что принято называть «земляничным» — и ясные глаза. Но, по правде говоря, поскольку она предстала перед нами прозрачным, равномерно-серебристым видением, мои впечатления, возможно, подсказаны лишь не в меру разыгравшейся фантазией. Одета она была в простенькую сорочку.

— Назови свое имя, дух, — нараспев произнес заклинатель звучным и властным тоном. — И скажи, откуда ты?

Девочка вздрогнула, присела в реверансе, обвела глазами комнату.

— С вашего позволения, сэр, — промолвила она. Голосок ее прозвучал четко и ясно — нежный и тонкий, как бывает у девочек ее возраста; но ему вторило нездешнее эхо, будто говорила она из дальнего конца длинного туннеля. — Меня звать Софи Хендерсон, сэр. Из прихода Святого Иоанна Евангелиста.

В целом бедную малютку Софи продержали в комнате минут восемь-девять. Ей задавали различные вопросы, главным образом о том, кто она и где живет; затем справились о ее условиях жизни; выяснили, как проходит ее обычный день, и все такое прочее. Ответы девочки вы уже прочли; записи вел не только я, но, боюсь, только я один предам гласности эти события, так что вам придется довольствоваться моим изложением, без сомнения, несовершенным.

Кое-какие вопросы оказались для нее сложны. Первая трудность возникла, когда я затронул тему смерти мисс Хендерсон. Девочка пришла в замешательство, запинаясь, начала было отвечать, но тут вмешался заклинатель.

— Духам, которых я ввожу в сей круг, о собственной смерти ничего не ведомо, — объяснил он, — кажется, они даже не сознают, что мертвы. Это общее правило: у любого духа наличествует подобный провал в сознании.

Тогда я попытался выяснить, как долго Софи пробыла мертвой, спросив ее, какой, по ее мнению, сейчас год. Она снова сконфузилась и назвала нынешнюю дату. И вновь мистер Роуз счел нужным вмешаться. Как выяснилось, духи осознают ход времени, но неспособны отличить жизнь, которую вели прежде, от их теперешнего бытия в мире духов. На вопросы о том, когда они родились, когда именно жили и когда или как умерли, скорее всего, последуют неточные или путаные ответы, а то и вовсе никаких. У заклинателя есть свои средства обозначить временной промежуток, откуда призван дух, и других подтверждений принадлежности нашей девочки к какому-то определенному году нет и быть не может.

Мисс Хендерсон задали еще несколько вопросов; усердствовали главным образом мистер Маршалл-Джоунз и лорд Хант — подозреваю, более для того, чтобы продемонстрировать собственные вовлеченность и заинтересованность, нежели научного интереса ради. Наконец девочку отпустили. Всех присутствующих обязали хранить тайну и велели поразмыслить о том, что мы узнали от маленькой Софи. Было решено вновь собраться следующим же вечером и обсудить значение услышанного, а также наши дальнейшие действия.

Я подозвал экипаж и вернулся на Сент-Марилебон-Роуд как громом пораженный: так оно обычно и бывает с теми, кто впервые своими глазами наблюдал магию в действии. В мыслях моих уже роились разнообразные планы.

— Практические выводы из показаний самоочевидны. Мать мисс Хендерсон не работает — вне всякого сомнения, по причине злоупотребления джином, — а дядя, который украдкой выбирается из дома каждой ночью, явственно промышляет воровством. В рамках системы работных домов их приставили бы к общественно полезному труду в обмен на предоставляемую помощь, что удержало бы ее от пьянства, а его заставило бы соблюдать закон.

В таком ключе высказался Ли Максвелл, встав по одну сторону от громоздкого стола, возвращенного в приватный кабинет «Карлтона». Мистер Маршалл-Джоунз и лорд Хант говорили мало; дискутировали в основном мистер Максвелл и я; мистер Перкинс не произнес ни слова — просто наблюдал за происходящим из своего угла. Вчерашних двоих джентльменов, тоже присутствовавших, мне представили как мистера Скотта Мидмера и мистера Гэри Мейна — оба жертвовали в партийную казну немалые средства.

Я вновь возвысил голос:

— Но, чтобы произвести впечатление на палату общин, нам необходимо вызвать сочувствие. Вы только представьте себе этого ребенка! — Мистер Максвелл недовольно нахмурился; собравшиеся джентльмены заерзали на местах и воззрились на меня. Я встал, прочистил горло и продолжил: — Отец и дядя Софи избивают ее безо всякого повода; ей отказано в обучении иначе как под началом у развращенного священника. Она, по-видимому, уже пустилась во все тяжкие, и правильно ли я понимаю, что ее же дядя состоит с ней в преступной связи?

Мистер Перкинс откашлялся и пробасил:

— Сдается мне, это вы уже перегибаете палку. По-видимому, они просто пользуются одной и той же кроватью по очереди.

Я развел руками.

— Как бы то ни было. Очевидно, что аморальное поведение тех, кто окружает маленькую Софи, подвергает девочку страшному риску; она уже в значительной степени утратила детскую чистоту и невинность. Вероятно, одна из этих причин и привела к ее безвременной смерти. Сегодня, если бы семья обратилась за помощью, их всех поместили бы в работный дом, девочку удалили бы от опасных родственников, этих пьяниц с преступными наклонностями, обеспечили бы пищей, наставили в добродетели, дали возможность бесплатного обучения. Вот так мы и представим ее палате общин.

— Превосходно, — одобрил лорд Хант. — Мистер Грин, я знал, что вы как будто созданы для этого поручения. — Над столом повисло молчание: все понимали, что его светлость призвал к окончанию дискуссии. — Тогда передаю дело в ваши руки: представьте его палате общин так, как сочтете нужным. — При этих словах иные из джентльменов стали осторожно выбираться со своих мест вокруг стола: им не терпелось вернуться в общую залу клуба и насладиться заслуженным отдыхом.

— А как же заклинатель, мистер Роуз? — спросил я, вставая и пропуская мистера Мидмера.

Лорд Хант нахмурился.

— Не понимаю вас.

— Со всей очевидностью мне понадобится представить Софи палате общин. Она послужит сильнейшим аргументом в нашу пользу. Мне придется поговорить с заклинателем, чтобы он устроил спиритический сеанс прямо там.

— А, — улыбнулся лорд Хант. — Конечно же. Я об этом не подумал. Я велю ему зайти к вам на Сент-Марилебон-Роуд и обсудить ваш план.

— Еще чаю? — спросил мистер Питер Коффри, подавая знак горничной. Та подбежала наполнить мне чашку. — Цейлонский. Добрый, крепкий, бодрящий. Вы же знаете, у меня своя плантация.

— Нет, благодарю вас, мистер Коффри. — Я поднял руку в знак отказа, горничная замерла, присела в реверансе, вновь отошла назад. — Одной чашки более чем достаточно. Превосходный чай. Вам есть чем гордиться.

Хозяин дома так и расцвел. Мистер Питер Коффри, спикер палаты общин, был высок, изящен, с пышными усами; волосы с проседью аккуратно подстрижены. Он выглядел в точности как британский офицер в отставке, хотя, я так понимаю, в армии никогда не служил. Кроме того, он был убежденным вигом; и хотя положение запрещало ему принимать активное участие в деятельности правительства, было известно, что он симпатизирует группе, известной как «радикалы», которая выступала против законов о бедных и призывала к социальным реформам. Тем самым он оказывался по сути дела моим противником, но, повторюсь, как спикер не имел права выказывать предпочтений каким-либо взглядам.

— Ну так что вы там затеваете, Грин? — спросил мистер Коффри. Он имел привычку обращаться к собеседнику по фамилии, безо всяких титулов, в манере стареющего школьного учителя.

— В письме практически все сказано, сэр. Мне хотелось бы спросить, не могли бы вы собрать палату общин ночью. На особое заседание. — Я старался сидеть прямо и не отводить глаз. Мистер Коффри частенько отмечал, что слишком многие молодые члены Парламента вечно сутулятся, они недисциплинированы и не умеют открыто смотреть собеседнику в лицо. Я ничуть не обманывался насчет того, что когда-либо сумею произвести на него хорошее впечатление, но был твердо намерен не дать повода составить плохое.

— Ясно. — Мистер Коффри нахмурился, взял с подноса сухое печенье, откусил краешек, задумчиво прожевал. — Могу ли я спросить зачем? Что это еще за особое заседание?

Мое первое деловое свидание с заклинателем продлилось недолго. Основная проблема состояла в том, что магический обряд невозможно провести в дневное время. Или, скажем так, допустимо, но на зов явятся очень немногие духи, и, уж конечно, не мисс Хендерсон. Мистер Роуз полагал, все дело в воздействии определенных небесных тел, в частности Луны, которая управляет миром духов.

— Это будет сюрприз, мистер Коффри. Цель заседания состоит в том, чтобы явить миру нечто совершенно поразительное. Сказать вам заранее означает испортить весь эффект.

— Хммм… Все это отдает показухой. — Показуху мистер Коффри тоже крайне не одобрял. — И когда бы вы хотели провести такое заседание?

— Прямо сейчас не могу сказать, — отвечал я. — Но, думается мне, строить планы бессмысленно, если сама идея совершенно невозможна. Как по-вашему?

Спикер хмыкнул, фыркнул, прочистил горло и долго всматривался в чашку с чаем, ерзая на стуле.

— Должен отметить, Грин, это в высшей степени необычно. И все-таки… — он вновь вскинул глаза. — Не хочу, чтобы говорили, будто я сорвал ваш план, какой бы нелепицей он в итоге ни обернулся. Я обязан хранить беспристрастность. Назовите мне дату, представьте должным образом список вопросов и порядок голосования, и ночное заседание я вам созову.

Итак, я продвинулся еще на шаг. Я встал, поклонился, горячо пожал руку мистеру Коффри.

— Большое вам спасибо, господин спикер. Все в один голос утверждают: вы — воплощенная справедливость, и это действительно так.

— Вчера эта информация принесла бы куда больше пользы, — холодно отметил я, пепеля заклинателя взглядом поверх бутылки хереса.

Он пожал плечами, упираясь в стол холеным седалищем.

— Если бы вы подробнее объяснили свои намерения…

— Значит, никак не более дюжины?

Мистер Роуз нахмурился.

— Все зависит от состава. Если все присутствующие либо люди непредубежденного ума, либо уже имели возможность наблюдать, как я работаю с магией, осмелюсь предположить, я мог бы выступить перед аудиторией и в два раза многочисленнее, но перед лицом зрителей враждебно настроенных, которые в магию не верят и не заинтересованы в том, что я делаю?.. Не думаю, что чары сработают в присутствии даже шести-семи таких людей.

Я вздохнул.

— А почему, как вы считаете?

Заклинатель сложил перед собою руки домиком. И снова я жалею, что не записал подробно его ответ, но там много чего говорилось про симпатическое воздействие, и про отголоски и отзвуки, и про духов; и я изо всех сил старался вникнуть в разъяснения. А суть сводилась к тому, что перед сотнями членов палаты общин мистер Роуз совершенно неспособен призвать маленькую Софи Хендерсон. Уступка мистера Коффри касательно ночного заседания оказалась для меня совершенно бесполезна.

Словно машинально я подозвал экипаж, собираясь проехаться вокруг одного из парков, может, выкурить трубку и обдумать, как теперь выбираться из затруднительной ситуации. Едва ли я мог просто-напросто возвестить Парламенту, что видел призрак нищей девочки, умершей тридцать лет назад, — видел своими глазами! Предложение мистера Маршалла-Джоунза — созывать по нескольку вигов на приватные заседания познакомиться с мисс Хендерсон, по небольшой группке за раз, — казалось более практичным, но интуиция подсказывала мне, что нам требуется нечто более зрелищное, какой-то эффектный жест, чтобы заставить наших оппонентов умолкнуть в преддверии нового голосования по законам о бедных.

Неожиданно для себя я попросил извозчика ехать в восточную часть города, на Коммершиал-роуд. Туда я выбирался редко, и теперь мне вдруг захотелось прочувствовать атмосферу улиц, по которым бродила маленькая Софи во времена моего отца или деда: может быть, внезапное озарение подскажет, как лучше использовать ее свидетельство. В какой-то момент я велел извозчику остановиться: мне пришла фантазия пройтись по улице пешком. Тот запротестовал было, но стоял белый день, а улица хорошо освещалась даже по ночам: с каждым годом муниципальные газовые фонари распространялись все дальше и дальше; в любом случае, Коммершиал-роуд так и бурлит жизнью, на ней полным-полно лавок и магазинов и большое движение. А на крайний случай у меня пистолет при себе.

Мало-помалу сгущался туман, но пелена его еще не застилала взгляда; можно было отчетливо различить фигуры людей и прочесть объявления на расстоянии пятидесяти ярдов. Туман был того грязного, приторно-желтоватого цвета, что типичен для лондонской хмари, но даже так он словно бы промывал и очищал город. Здесь, в восточной части, на улицах царили самые отвратительные грязь и нищета, крысы, наглые, как собаки, шныряли по ступеням магазинчиков, стены и окна были все в брызгах и потеках сажи и грязи — там, где стекла еще сохранились в целости, — а мужчины криминальных наклонностей и женщины сомнительной добродетели попадались на каждом шагу.

Превосходные патрульные Пиля[52] так далеко на восток забирались неохотно, и открытое беззаконие зачастую не пресекалось и не каралось.

Неужели Софи ходила по таким вот убогим улицам? Или в ее время улицы выглядели еще хуже? Каково это — жить в подобных условиях? Многие из этих людей явно голодали, а не просто пребывали в праздности; отчего же они не предпочли работный дом? Какое представление об этих людях смогу я донести до членов парламента?

— Спички, сэр?

Я поднял глаза. Незадолго до того я, задумавшись, набил и умял трубку и теперь рассеянно похлопывал себя по карманам в поисках спичек, но, похоже, позабыл их дома. Торговка спичками это, конечно, заметила и не собиралась упускать своего шанса. Я взглянул на девочку… и опешил, и посмотрел еще раз. Или я пристрастен? Или умершая малютка Софи настолько завладела моими мыслями? Ибо прямо передо мною, протягивая мне поднос со спичками, стояла — нет, никакой ошибки быть не может! — девочка, которую я видел в приватном кабинете клуба «Карлтон». Рыжие волосы, бледная кожа, яркий взгляд — словом, во всех своих чертах точная копия явившегося мне призрака.

— Софи? — спросил я. — Софи Хендерсон?

Девочка уставилась на меня во все глаза.

— Мы разве знакомы, сэр? — Но теперь и она пригляделась внимательнее. — Да, сэр, сдается мне, я вас знаю. Вы один из тех господ, из моих снов. Они еще разные вопросы задают.

Вот так я познакомился с ней наяву.

Лгал ли заклинатель мистеру Маршаллу-Джоунзу и лорду Ханту? Или и они, и прочие присутствующие джентльмены были с ним в заговоре, а лгали только мне? Или все действовали из самых лучших побуждений, и даже сам заклинатель не знал, что чары его призывают не мертвых, а спящих?

Куда важнее другое: Софи — не из прошлого тридцатилетней давности, но из настоящего! С этих самых улиц! Она живет в нищете и убожестве не вопреки законам, которые должны защитить ее от растления и приставить ее тунеядствующих родственников к полезному труду, но благодаря этим самым законам — законам, что делают поддержку государства нестерпимой; законам, которые оборачиваются тиранией, столь жестокой для тех, кому помогают, что те вовсе отказываются от помощи!

Я должен разоблачить мошенничество, жертвой которого стал. Должен защищать бедных и поддерживать реформу сколько смогу, прежде чем мой голос в правительстве смолкнет. Как долго это продлится, кто ко мне прислушается — как знать? Но для начала, думаю, лорд Хант получит что хотел. О да! Я приведу малютку Софи в палату общин: пусть все выслушают ее свидетельство!

Перевод с английского Светланы Лихачевой

Дэвид Томас Мур. Кукушонок

«Хозяин» Скотт Мидмер упал в шестом раунде. Уткнулся в грязь окровавленным лицом и даже после тридцати секунд передышки так больше и не встал. Так закончилась целая эпоха. Семнадцать лет Мидмер был Хозяином, грозой ринга. Никому не ведомо, сколько боев он провел, но никак не меньше трех сотен. Я сам видел, как он выиграл четыре боя за вечер в «Коне и карете». Под конец один глаз у него не открывался, а пол-лица налилось кровью и раздуло так, что не узнать, — потом говорили, что челюсть была сломана в двух местах, — но победил все четыре раза.

Пускай говорит кто хочет, что призовым боям положили начало «Правила Лондонского ринга», но правила эти сочинили только в тридцать восьмом. Между тем Мидмер, тогда еще «Терьер» Скотт Мидмер, стал Хозяином десятью годами раньше, когда уложил Саймона Маршалл-Джонса. Сам Маршалл-Джонс начинал «Инспектором» и побил Гари Перкинса в семнадцатом, а Перкинс, бывший Гари Гигант, — Ли Максвелла, когда год еще не начинался с «тысяча восемьсот». Но и Максвелл не был первым, просто тех, до него, уже некому припомнить.

Хозяин был всегда.

Само собой, и Мидмер, бывало, проигрывал, у каждого выпадают плохие дни, а случается, что другому везет. Только никому не удавалось победить его так, чтобы стать Хозяином. Тут трудно объяснить точно, что и как, это надо видеть самому.

К примеру, у бандитов по-другому. То одна, то другая банда берет верх и начинает заправлять во всем Излингтоне, потом рано или поздно их оттирают, но никто из главарей ни разу не называл себя Хозяином. Бывает, кто-то из подручных скажет, мол, «иду к хозяину» или там «хозяин приказал», но не Хозяин — так не принято. Это было бы неуважением.

Все знают, что Хозяин только один, и есть только один путь, чтобы им стать.

Вот почему, когда «Агнец» Рики Хендерсон завалил Мидмера в шести раундах — за каких-то полчаса, — он стал «Хозяином» Рики Хендерсоном. И вот как это вышло.

А еще он тут же оказался в розыске. Едва ли кто расслышал треск, когда Рики провел правый хук, но Мидмер так больше и не встал. Никогда.

Самое смешное, что Рики в жизни не собирался становиться бойцом. Он вообще драться не любил. Из драк, правда, не вылезал, тут уж ничего не поделаешь. Он вечно лез не в свое дело, не мог пройти мимо, потому и получил прозвище Агнец. Увидит, что обижают девчонку, или услышит, что божится кто, и тут же лезет. А когда он лез, получалась драка. Даже если он лез, чтобы драку разнять.

А бывало, шел себе просто и ни к кому не приставал с добрыми делами, а драться все равно приходилось. Увидит его какой-нибудь лоботряс, да и начнет приставать, задевать там по-всякому, чтобы себя показать. Рики сначала мнется, старается по-мирному отделаться, но в конце концов приставалу приходится откачивать. Ничем хорошим это для них не кончалось.

Просто уж очень он был здоровый. Уже в двенадцать лет — шесть футов росту, и тянул на пятнадцать стоунов[53]. И с виду будто высечен из камня, только резец у мастера затупился, и мелкие детали толком не вышли. Увидишь — вздрогнешь, короче, если не знаешь, конечно, какой он добрый.

Силушки в нем было немерено. То есть на самом деле. Даже для его размеров. Когда он работал в «Короне и якоре», то поднимал две пивные бочки разом — полные! — и каждую одной рукой. Я видел своими глазами. На ногах тоже держался крепко. Его мамаша рассказывала, как к нему однажды подобрался сзади какой-то бандюга и врезал дубинкой по голове — причем залитой свинцом. Дубинка в щепки, налетчик сбежал, а Рики хоть бы хны. Представляете?

Так что драться приходилось частенько, но Рики всякий раз выходил победителем. Всегда. Правда, в других делах ничего толкового не получалось — слишком он был неуклюж для работы. Даже бочки с пивом ворочать не получилось, не задержался он в «Короне» — после того как сломал подвальный люк и бочку проломил. Короче, один путь оставался — в бойцы, только никак не скажешь, что ему нравилось калечить людей.

Мамаша его очень расстроилась, когда узнала. Софи Хендерсон была гордая женщина и любила своего сына. Она снимала комнату на Джордж-роуд близ Холлоуэй-роуд и брала шитье на дом. Когда я говорю про шитье, то только это и имею в виду, но вы удивитесь, сколько парней думали иначе. Не то чтобы это доставляло много беспокойства: к женщине с таким сыном, как Агнец, сильно не попристаешь, да и она всегда вела себя так скромно, что стыдно было даже подумать о ней лишнее. Один такой пришел раз деньги предлагать, так просто отдал и ушел молча — так смутился. Пару раз находились придурки, что не могли угомониться, ну тут уже Рики успел вовремя — лечиться им долго пришлось. Она и это не одобрила, но тут уж не его вина, он мать защищал. Если живешь в таком районе и хочешь иметь деньги, чтобы не попасть в работный дом, будь готов к проблемам.

Думаю, в роду у Хендерсонов были и шотландцы, и ирландцы, хотя Софи говорила чисто и ходила в английскую церковь. Однако фамилия-то шотландская, и рыжая она была, и бледнее обычного. Совсем не то что Рики с его черной шевелюрой, жесткой как щетка. Да и сложением он пошел не в материно семейство.

Говорили, что он такой в отца, да только как тут проверишь. Фамилия Хендерсон у Софи была девичья. Только не в отца. Я сам мелкий тогда был, но моя мамаша с ним знакома была. И Софи он не бросал, что бы там люди ни болтали. Просто замели его, и всего-то за буханку хлеба — зима тогда голодная выдалась, — ну и загремел в колонии, а оттуда и не вернулся. Люди там пачками мерли, что в самой Австралии, что по дороге. Рики в то время еще и не родился. Мамаша моя рассказывала, отец его был хоть и рослый, но ниже, да притом еще светловолосый, и глаза голубые. А ежели вы сейчас подумали, что он Рики и не отец вовсе, то идите и загляните в глаза мисс Хендерсон. Не шлюха она.

Бывало, она говорила, особенно после стаканчика джина или четырех, что Рики не ее сын, и вот почему. Младенец родился совсем слабенький, болезненный, а вырос вон какой. И глаза были зеленые поначалу, а потом посерели. Вот и подумала: забрали его, а другого подкинули. Только любила она его от этого не меньше, да и как узнаешь, подкинули или нет. Просто чудо, а не сын вырос, всякий день благодарила Бога за него — но все-таки сомневалась, сама ли его выносила. Такое от нее можно было услышать не часто, но случалось.

Короче, здоровенный он был, как скала, и сильный, любил мать, как немногие любят, а драться не любил — но пришлось. Времена тяжелые, жить надо, а в работный дом никому неохота. Вот и пошел он в бойцы, так уж вышло. По-другому разве только в банду, но это уж совсем ему было не по нутру. На ринге они хоть по своей воле — так он говорил.

А в бою Рики был хорош. Двигался не то чтобы быстро, но и не опаздывал, удары держал как никто, а кулаком мог переломить шестидюймовый брус. Начинал в «Короне и якоре» — Рой взял его охотно: уж больно винил себя, что выгнал из грузчиков. Платили там так себе, но, едва появился Рики, публика валом повалила, и ставки вверх пошли. Словно бы все только и ждали, когда он начнет драться.

За первую неделю он провел восемь боев, все выиграл и ни разу дольше восьми раундов не возился, а три вообще закончил в первом. Приносил матери каждый день по полкроны. Думаю, она столько денег в жизни не видывала. Да и я на нем пару шиллингов срубил.

Рики мигом сделал себе имя и получил приглашение выступать в «Коне и карете», а там не прошло и двух недель, как его выставили против профессионалов. Представляю, что он чувствовал тогда. Рики всегда был скромным парнем, никогда себя не выпячивал. Перед боем даже не смотрел на толпу, больше себе под ноги или в стену, а когда озирался, вид у него был какой-то загнанный. Когда бой начинался — другое дело: танцор, дикий зверь, прямо гладиатор из старых времен! Ни страха, ни колебаний, и улыбочка такая на лице, мол, теперь-то я знаю, зачем я здесь. Да, не любил он калечить людей, но черт побери, никогда не выглядел счастливее, чем на ринге.

Темновато там было, зал дыра дырой, только свечи на потолке: Длинный Джон, владелец «Коня и кареты», не хотел тратиться на газ в задней комнате — табачный дым плавает, запах пота, не продохнуть. Пол земляной растоптан в грязь с пролитым пивом и мочой с кровью пополам, народу полно, — все вопят, выкрикивают ставки, — и Рики посреди всего этого такие чудеса выделывает, словно тут только и стал самим собой. Не знаю, человек ко всему привыкает, и каждый, наверное, может стать и бойцом, и солдатом, и бандитом, и кем угодно, хоть сердце и не лежит к такому, и побаивается он за себя, но бывают люди, которые прямо родились для боя. Будто не из нашего времени или из другого мира пришли, и, если не найдут для себя подходящего дела, наш мир их долго не вытерпит.

Само собой, Рики не каждый раз побеждал, но бойцов завалил без счета. Народ диву давался, как это парнишка из трущоб Холлоуэй-роуд, который и ринга-то прежде не видывал, вдруг берет вот так и всех раскидывает. Поговаривали, что мухлюет он как-то или же наврал, что прежде не бился. Чепуха это все, конечно.

Короче, слава пошла, и звать его стали биться уже с большими шишками. Говорили, что он новый Джек Бротон или «Джентльмен» Джон Джексон — ну, как оно всегда бывает, когда кто-то новый появляется. А Рики все побеждал да побеждал, вот в один прекрасный день кто-то и ляпнул, что это, мол, следующий Хозяин. Ну, слово не воробей, тут-то Скотт Мидмер нашего Рики и заприметил.

И вот как-то раз в дверь мисс Хендерсон постучал какой-то разодетый щеголь, поговорил, передал ответ, посудили-порядили — короче, не прошло и полгода с первого боя в «Короне», как «Агнец» Рики уже в «Трех бочках» перед трехсотенной толпой ждет боя с самим «Хозяином» Скоттом Мидмером.

Когда они вышли на ринг, странно это смотрелось. Мидмер на полголовы ниже и легче фунтов на семьдесят, да и лицом посмазливее. Ежели не знать, кто есть кто, запросто можно было решить, что он и есть претендент. И все же приятели Агнца за него побаивались. Вот так сразу, и года не проведя на ринге, выйти против самого Хозяина… Тут поневоле призадумаешься.

Только вы сами уже знаете, чем дело кончилось. Да и Рики знал, сразу понял. Пока туда-сюда, разобрались, что Хозяин концы отдал, его и след простыл. Через заднюю дверь проскользнул, и поминай как звали. Не повезло, конечно, выиграл-то он честно, как ни крути, и приз ему причитался. Я мог и сам за него забрать, но уже не помню, как оно там вышло. Никто даже не дернулся следом, потому что фору парень заслужил, надо ему лечь на дно, пока легавых не нагнали. Может, даже и звать их не стали бы, но тут такое дело… Мидмер — фигура заметная, искать все равно бы начали, так лучше уж сразу доложить честь по чести и огрести за незаконный бой, чем потом за сокрытие убийства.

— Итак, Питер Коффи… — Инспектор прикрыл огонек ладонью, прикуривая. У него всегда сигареты, вроде сигары тонкой, как у французов, сам себе скручивает.

— Инспектор Грин… — я отвесил поклон, пониже постарался.

А вы небось решили, что про меня самого в этой истории так ничего и не будет? Прошу прощения, только надо же было сказать, как и что раньше случилось. И потом, я особо и не делал ничего — так, свидетель просто.

— Какое удовольствие снова тебя лицезреть, — продолжал инспектор, раскуривая сигарету. — Надеюсь, отбыв службу у Ее Величества, ты твердо придерживаешься стези добродетели?

Он так всегда выражается, этот инспектор Шо Грин. Словно ручеек журчит, прямо как в Оксфорде обучался. Только ничего такого не было, вырос он всего в паре кварталов от того места, где мы стоим. Ничего он так вообще-то, никогда сильно не давил и глубоко не копал.

А сейчас он на мою старую отсидку намекал. Среди моих профессий всякие есть. Когда не удается заработать посыльным там или разнорабочим, щиплю понемногу по карманам, а когда совсем припечет, то и форточником могу, хотя не люблю — уж очень тут попасться легко, а то и подстрелят. Меня тогда Грин лично сцапал, еще будучи сержантом. Слава богу, судейские сочли, что для колоний я пока маловат, и упекли в работный дом, да и то ненадолго. Однако мне и того хватило, избави Боже снова загреметь.

— Ну, вы же меня знаете, инспектор. Кому сидеть охота, лучше уж честная бедность.

— Хм… — Он гасит шведскую спичку и роняет в грязь. — Так что тут у вас стряслось?

Толпа уже рассосалась, все, кто мог, свалили быстренько и по-тихому. Кого-то защитнички закона и порядка похватали, конечно, но с самого начала было ясно, что тут без Скотланд-Ярда не обойтись, вот он и нарисовался.

— Да я толком и не в курсе, инспектор. Шел мимо, а тут ваши набежали… Вроде бы дрались тут… ну, бой из этих, незаконных, а кто-то взял и помер. Несчастный случай, ага. Может, вас и вызывать-то не надо было.

Инспектор коротко кивнул и шагнул в дверь паба, я за ним следом.

— Пострадавший — Скотт Мидмер? «Хозяин»?

Ну конечно, он же в Излингтоне вырос, разве от него чего скроешь? Все ходы-выходы знает.

— Так точно, инспектор. Похоже, титульный поединок, все дела. Немудрено, что вразнос пошло. Как говорится, кто что ищет, тот то и находит.

— Хорошо, Питер. — Грин с улыбкой кивнул. — Понимаю твое беспокойство, но, пока не будет доказательств противного, я расследую убийство. Если хочешь, беги домой к матери, в протоколе я про тебя писать не стану.

Я усмехнулся.

— Вы настоящий джентльмен и все такое, инспектор, только лучше уж я останусь, вдруг понадоблюсь. А то мало ли что вам тут наврут.

— Предпочитаешь первым мне наврать? — хмыкнул он. — Ладно.

Мы прошли в заднюю комнату, где был ринг. Владельца «Трех бочек» допрашивал полицейский в главном зале, но инспектор, думаю, и сам собирался с ним потом побеседовать. Он окинул взглядом ринг, истоптанный земляной пол, разбросанные билетики со ставками и букмекерскую доску. Нагнулся над телом, приподнял простыню, заглянул.

— Убийца — другой боксер? Рики Хендерсон, правильно?

Черт, кто-то уже настучал, к гадалке не ходи.

— Так точно, сэр. Новичок, только недавно на ринг вышел. Случайный удар, наверное.

— И сбежал?

— Так точно, и давно уже. Думаю, из города успел выбраться.

Грин даже не удостоил меня взглядом.

— Запросто. Ладно, поговорю с трактирщиком, пока его не потащили к судье, а потом навещу мисс Хендерсон. Можем вместе, если хочешь. Джордж-роуд, правильно?

Черт!

На мисс Хендерсон было жалко смотреть. Ей и поначалу-то были не шибко по сердцу эти бои с участием сына, а обвинение в убийстве ее доконало.

— Ах, инспектор Грин, он такой добрый мальчик!

Сначала она металась по комнате, заламывая руки, потом усадила нас пить чай. Не то чтобы привычный напиток в их доме, но последние заработки Рики позволяли покупать немного, вот и расстаралась для инспектора.

— Сочувствую вам, мисс Хендерсон. В случаях смерти в боксерском поединке суд обычно проявляет снисхождение, а бывает, что и обвинение снимают. Однако поймите и меня: мне поручено расследование, и я должен все выяснить.

— Да, конечно, инспектор.

Еще бледнее обычного, она все роняла, не находя себе места.

— Вы его не видели после боя?

— Нет, сэр, и, боюсь, долго не увижу. Наверное, перепугался и прячется где-нибудь.

— А где он может прятаться, вы не знаете?

Мисс Хендерсон поставила чашку с чаем на стол и задумалась, сжимая руки.

— Под мостом разве что. Рики любит Лондонский мост, сидит под ним, слушает, как наверху колеса стучат, и смотрит на реку, на лодки. Говорит, он там вроде как бы между одним и другим, в стороне от мира, сам по себе.

Инспектор Грин кивнул и отодвинул свою чашку.

— Спасибо, мисс Хендерсон. Обещаю сделать все возможное, чтобы к вашему сыну отнеслись справедливо.

Мы снова отправились в путь. Инспектор быстро шагал, задумавшись, словно меня не замечал, потом остановил кэб, оглянулся, сказал: «Поехали!» — и запрыгнул внутрь.

Колеса стучали по булыжной мостовой, на лондонских улицах, конечно же, стоял туман. В таких историях всегда говорят про туман. Только так оно и было на самом деле, и я ничего толком не мог разглядеть. Даже обидно: не так уж часто мне приходилось бывать в Лондоне и видеть все эти красоты и каменные дома.

До моста мы не доехали. Сбоку послышались свистки, инспектор достал карманные часы, выругался вполголоса — вот уж не ожидал, от Грина разве что «черта» услышишь — и велел кэбмену ехать в ту сторону.

У дороги стоял полицейский и дул изо всех сил в свисток, у его ног лежал другой, и если тот другой еще не отдал концы, то радоваться тут было нечему. С тем, во что превратилась его голова, лучше не жить. Инспектор показал свой жетон и спросил, что случилось.

— Констебль Гари Мейн, сэр, — представился тот. — Это мой напарник констебль Аарон Роуз… был. Мы увидели джентльмена, который был, похоже, не в себе, и Рози… простите, сэр… констебль Роуз сделал вывод, что он в состоянии опьянения, и решил задержать, чтобы выяснить, не нужно ли принять меры… и этот джентльмен напал на него, сэр!

Инспектор Грин присел на корточки перед лежащим.

— Так, понятно. — Он взглянул на Мейна. — Вы пришли на помощь?

— Я не успел, сэр! Один удар, и Рози… простите, сэр… констебль Роуз сразу упал, а тот человек побежал вниз.

— Вы его не преследовали?

— Нет, сэр… Он свалил констебля Роуза одним ударом! Вы бы видели его — настоящий великан! С таким мне никак не справиться, сэр.

Тут мне придется остановиться и кое-что пояснить. Я говорил, что Рики был шести футов ростом и весом пятнадцать стоунов в двенадцать лет, но то было в двенадцать. Хозяина он завалил в шестнадцать, когда стал еще на голову выше, и если весил меньше двадцати пяти, то я готов съесть свою шляпу. Причем ни капли жира, одни мышцы. Еще я говорил, что он был будто высечен из камня, и с годами это стало еще виднее. Лицо с выдающейся челюстью и крутым лбом походило на утес, пальцы были как сосиски и тверже стальных прутьев. Так что беднягу фараона никто не мог осудить за то, что он не ввязался в драку, тем более видя страшную участь своего напарника.

Оставив констебля вызывать подмогу, Грин бегом вернулся к кэбу.

— Можешь возвращаться домой, Питер.

— Простите за грубость, инспектор, но черта с два!

Он пожал плечами.

— Как хочешь. Только имей в виду, теперь твоего приятеля уж точно вздернут, даже если он не в своем уме, — лорд Хант лично за этим проследит. Не думаю, что смогу тут что-нибудь поделать.

Мы подъехали к мосту. Вам его наверняка приходилось видеть: весь из камня и кирпича, с высокими арками — последнее слово в строительстве. Недавно открыли еще новый, к рынку Хангерфорд, со всякими там подвесными цепями и прочими чудесами, но с Лондонским мостом ничто не сравнится.

Когда подмога прибыла, инспектор коротко переговорил с констеблями. Пара карет с дюжиной людей подъехали уже через несколько минут после нас. Мне было не по себе — ну, вы меня понимаете, — но мамаша моя больше никогда не смогла бы взглянуть в глаза мисс Хендерсон, сделай я сейчас ноги.

С инспектором во главе вся толпа двинулась вперед. Сдается мне, Грин все-таки хотел помочь Рики, несмотря ни на что, но все же достал пистолет. Спустившись по ступенькам, он осторожно двинулся в проход, образовавшийся под мостом во время отлива. Я шел позади в двух шагах, сам жалея, что не вооружен.

— Рики? — позвал он.

Сверху доносился грохот и скрип колес, стук лошадиных копыт — в точности как говорила мисс Хендерсон. Под мостом было сумрачно, да и туман мешал, но все же в каменной нише можно было различить чью-то тень. Режьте меня на части, но Рики еще подрос с тех пор, как я его видел, — восемь футов в нем было теперь, не меньше!

— Кто там? — раздалось гулко в ответ.

По голосу можно было узнать Рики, но и голос изменился.

Низкий, грохочущий, он словно бы отдавался не только в ушах, но во всем теле.

— Я Шо Грин, инспектор полиции. Ты должен пойти со мной.

Он говорил ровно, почти ласково, незаметно делая знаки полицейским. Они поспешно рассредоточились, загораживая все выходы из-под моста.

Огромная тень в сумраке шевельнулась.

— Я… не хочу, — прогремел голос, страшный, но такой потерянный и одинокий. — Я боюсь.

— Я знаю, Рики, и сделаю все, чтобы тебе помочь, но для тебя будет лучше, если ты выйдешь.

Разговаривая, инспектор понемногу продвигался вперед. Тень снова сдвинулась.

— Меня все равно повесят… я знаю. Я убил Хозяина и убил того фараона, ведь так? Того, что меня ударил…

Ого! Ударил, стало быть. Не удивлюсь, если в докладе констебля Мейна еще что-то пропущено.

— Они… — инспектор Грин помедлил. — Они оба в порядке. Выходи, и мы все уладим.

— Назад! — рявкнул Рики, и его кулак с треском врезался в кирпичную кладку. Казалось, земля дрогнула под ногами. — Ты врешь, — продолжал он уже спокойнее. — Я знаю, что убил их, потому ты и пришел за мной.

В этот момент под мост вошла баржа, и в свете ее огней я в первый раз увидел Рики ясно. Мне трудно даже толком это описать. Невероятно огромный, просто нечеловечески, настоящая гора бугрящихся мышц! Одежда на нем разлезлась клочьями, словно он уже в нее не вмещался, а кожа… трудно сказать наверняка в тумане и желтом свете фонарей, но мне показалось, что она совсем серая. А еще… Клянусь чем угодно, но на голове у него были рога! Глаза ярко блестели, словно светились, а изо рта торчали клыки, как у дикого кабана.

Я застыл с разинутым ртом, не в силах шевельнуться. Даже если бы захотел, едва ли смог бы что-нибудь сделать. Думаю, и полицейские тоже. Инспектор Грин смотрел на Рики как завороженный, потом медленно поднял пистолет…

Не знаю, собирался он стрелять или нет. По правде говоря, даже не уверен, что он выстрелил. Раздался оглушительный удар грома, и вспышка ярче солнца осветила Рики. Он стоял, глядя через плечо на кирпичную стену, потом шагнул… Когда мы пришли в себя, перед нами никого не было.

Полиция обшарила весь район, а потом, наверное, и весь Лондон, но так никого и не нашла. Не будь рядом с инспектором десятка свидетелей, его бы, наверное, разжаловали и прогнали со службы. А так историю просто замяли, и больше я ничего об этом не слышал.

Не могу сказать точно, что там было и что я видел перед тем, как Рики исчез. Только я вспоминаю, что рассказывала мисс Хендерсон, и думаю, что, будь у меня нужда пристроить кому-нибудь своего младенца, лучшую мамашу трудно было бы найти.

Насчет мостов тоже интересно. По словам мисс Хендерсон, Рики нравилось там сидеть, потому что они как бы и не в одном месте, и не в другом. А если вспомнить все эти сказки о тех, кто живет под мостами…

Только, может быть, они вовсе там и не живут. Может, мосты для них как двери?

Перевод с английского Алексея Круглова

Арчи Блэк. Дядюшка Дым

Краткий путеводитель по городу Лондону, с описанием его истории и окрестностей, а также с некоторыми отступлениями, небесполезными для путешественника.

ЗАГЛАВНЫЙ ГОРОД

Где бы нам начать, голубочки? С начала, разумеется; с центра Вселенной; со сверкающей точки в черной бархатной ночи, в которой сходятся персты всех богов — образно говоря, как вы понимаете; на деле же не существует истинного центра Вселенной, ибо любая точка может оказаться центром Вселенной — все зависит от того, где ты стоишь. Но даже эта малость сводит меня с ума, а мы-то знаем, что в голове у меня и без того туман.

Вы могли бы возразить, что этот город — никакой не центр мира; но Сити — это уж точно центр города, то семечко, из которого вырос город со всеми пригородами; страждущий зверь, рев которого раздается из самого пупа нашей Доброй Старушки, зверь, ощетинившийся зеленой порослью, что отделяет сию ненасытную тварь от ежиков и ежевики остального чудо-острова (я не бываю в зеленом поясе — существу столь аморфному, как я, разумеется, следует взять себе за правило избегать этаких пут; да и вам туда тоже лучше не соваться — весь этот свежий воздух еще никого до добра не довел).

Так что давайте примем как данное, что у Вселенной есть центр и что этот центр — город Лондон, а центр города Лондона — лондонский Сити, то самое место, откуда все это началось, откуда начнем и мы.

Имейте в виду, что Сити полагается заглавная буква, заглавному городу без заглавной буквы никак, не забудьте. И сей Заглавный Город являет собою милю, и не просто милю, а ту самую милю[54], для которой потребны еще две заглавных буквы: «К» для квадратной и «М» для мили — я о Квадратной Миле лондонского Сити; но боже, как меня утомили все эти заглавные буквы, голубочки; более того, это даже никакая не квадратная миля, честное слово, несмотря на всю свою заглавность.

Сэр Кристофер, птичка наша певчая[55], намечая ракушку своего собора на золе и руинах 1666 года, обломком надгробной плиты отметил точный центр своего о-боже-какого-папистского купола, и гляди-ка — на этом обломке сохранился кусочек надписи. Resurgam, гласила надпись, «Восстану вновь». И вот птичка наша певчая возвел величественное свое сооружение, и вспархивал на самый верх его восставших вновь стен каждое утро, пользуясь такими прискорбно пешеходными средствами, как лебедка и корзина, и возносился все выше и выше, в то время как город тоже возносился все выше и выше вокруг него, и перед ним, и еще долго-долго после того, как он завершил свое томительное сами знаете что, и ныне покоится в утробе монументального своего протуберанца, дожидаясь того дня, когда вознесется ввысь навеки. Да, голубочки, непременно побывайте в Соборе; проскользните туда и затрепещите, закружитесь, то вверх, то вниз, то по кругу, восхититесь этой тяжеленной штуковиной — один только купол 66 тысяч тонн! — которая кажется легче пены морской. И, отдав дань глубочайшего уважения старому доброму мсье Корольку, не забудьте заглянуть в соборное кафе и сувенирную лавку в крипте: булочки куда как вкуснее, когда их мажут маслом под землей.

Кстати, как вам такой девиз, голубочки? Все ввысь, да ввысь, да ввысь, горлинки вы мои. Город не стоит на месте, он возносится, и рушится, и вновь возносится, от стародавних лачуг из земли, да глины, да сажи до грандиозных летучих воздушных дворцов, до которых мы, Бог даст, доживем — ну, уж я-то точно доживу, никуда не денусь; ваш любезный замарашка-дядюшка вовек не расстанется с этим ладно вылепленным Лондоном, он пребудет до тех самых пор, когда последний из богов уберет свой перст из центра Вселенной, а быть может, и после.

ГОРОД ЛОШАДЕЙ

Как прекрасен Лондон с высоты десять футов над землей! Но, дядюшка, возразите вы, ведь Лондон — город для людей! А где ж вы видели человека, в котором было бы десять футов росту? И взгляд человеческий не подымается выше предметов, расположенных на известной высоте над булыжной мостовой!

Нет, голубочки. Лондон — он не для людей; он и не был для людей в течение тоже вполне известного, хотя и очень долгого времени. Почем знать, когда сварливые древние правители горделиво расхаживали по массивным глинистым пластам, быть может, тот Лондон и был для людей — и, ясное дело, ничего знаменательного не воздвигалось там выше семи футов над землей, если не считать головы неверного каменотеса Броги, посаженной на кол высотой в девять футов. Но Лондон перестал быть городом для людей в тот самый миг, когда в него, цокая копытами, вошла первая лошадь. И в самом деле, с тех пор (и до недавнего времени, мы до него еще доберемся) Лондон был городом для лошадей.

И вот что вы должны понять касательно десятифутового разрыва между лондонскими мостовыми и лондонскими красотами: десять футов — это заведомо больше радиуса ударной волны от дорожной грязи. Римляне привели с собой лошадей, но не привезли щебня, и мистер Макадам[56] (который, вот досада, не был лондонцем) слишком долго не мог заметить, что дороги можно класть прямо поверх почвы. В итоге вышеупомянутые глинистые пласты превратились в глинистую систему дорог — липких и вязких дорог, состоящих отнюдь не только из грязи, но еще и из дождевой воды, сточной воды, стоячей воды, пива, крови, мочи, слез, пота и дерьма. О, сколько там было дерьма, голубочки! Вдоль всех дорог громоздились горы вонючих влажных испражнений, их сгребали в кучи и сдвигали в сторону, чтобы освободить место для нового дерьма, лепили к стенам и дверям, да и ко всему, что слишком долго оставалось на месте. Это позволяет нам чуть лучше понять лондонскую бедноту, голубочки, — тех, кто не мог бежать от громоздящегося дерьма, не мог позволить себе удрать в деревню и все сидел и сидел на месте, кляня крохотных властителей смердящей юдоли испражнений.

Так что люди добрые и сильные — или, во всяком случае, богатые — возносили свой город ввысь. Строили так, чтобы город парил над грязнющими конными тропами. Их Лондон начинается с первого этажа (второго, друзья мои янки, второго!): на смену лачугам приходят мраморные виллы, они рушатся и сменяются кирпичными и обшитыми дубом домами; скрипучие, толстостенные, зловонные сооружения, что принимали по-истине угрожающие размеры, каждый новый этаж больше предыдущего, они нависали над улицами, выдавливая из Лондона свет; зиккураты, перевернутые с ног на голову, фахверки с окнами в ромбик, а кто побогаче, те возводили и сносили здания поистине огромные, что твои дворцы, с завитками, зубцами, коньками и горгульями; а ежели кто покидал сей мир или же по стечению обстоятельств терял свою землю, так его дом разбирали и вновь собирали где-нибудь неподалеку более удачливые горожане. И как дерьмо громоздилось у стен более скромных и непритязательных домишек, так и сами эти домишки громоздились у стен дворцов, крепостей, замков и цитаделей, вот так и рос город, наш город, поющий там, наверху.

ЛЮБОВЬ И ВОЙНА

Ступай на запад, юноша; запад лучше всего, и если так считал Джим Моррисон[57], то и нам ничего иного не остается. Иди, скачи, лети, главное — будь в пути. Вот так-то, голубочки. Главное — на запад, только на запад. И предлагаю по главной улице, согласны? Все мы здесь туристы, в конце-то концов; даже я, хоть и живу здесь с тех давних пор, когда первый палеолитический огонь бушевал по всей этой грязной земле и сломал зубы лишь о могучий ручеек под названием Темза.

А мы двинемся дальше, то в гору, то под гору, по бедной ползучей Флит, сужающейся и свивающейся в черно-кирпичную почву у нас под ногами. (Маленькое отступление, голубочки: вы сможете услышать лепет гнилой и заполошной Флит, припав к решетке на углу Чартерхауз-стрит и Фаррингдон-роуд, но, умоляю вас, осторожнее! Весь этот район охвачен зловонием миллионов зарезанных коров, и хавроний, и убийц Кровавой Мэри, и даже с Храбрым Сердцем[58], что вечно был вымазан синим, самое худшее случилось именно здесь.)

Вернемся, однако, к Флит-стрит — и вот мы тут как тут, у Темпл-Бар[59]. Некогда величественные белые врата, а нынче — большой черный камень посередь дороги, увенчанный своеобычным, как будто воздушным драконом (кстати, голубочки, там вполне можно присесть); если продолжать двигаться на запад, вы обнаружите, что слоняетесь по Стрэнду. Продолжайте в том же духе, голубочки, и вскоре столкнетесь лицом к лицу с ветхим уродцем — тем самым крестом, в честь которого получил свое имя Чаринг-Кросс[60]. Отнеситесь ко мне с пониманием, голубочки: это форменный дурацкий колпак, да-да, а никакой не крест, зато он весь в зубцах, как в мурашках, а уж сидеть на нем — сущее удовольствие (но только когда с него убирают сетку).

У старого Эдди Номер Раз была жена[61], которую он любил пылко и страстно, и, когда она умерла в далеком Нудном Гаме, он повез ее тело в Лондон, чтобы оплакали ее там все как есть обитатели мужеска и женска полу. И так скорбел наш добрый Эд, что воздвигал деревянный крест везде, где только останавливался кортеж с ее гробом на пути в Вестминстер, включая и самую последнюю остановку, Кэриг Чирринг (что означает, голубочки, «скорбная излучина реки», если мой старо-престаро-английский меня не подводит); Эд нес свой крест, исполнившись скорби, честное слово, и воздвиг его в излучине реки, вот туда-то и восходит наш нынешний Чаринг-Кросс. Есть тут две великие тайны, которые я должен вам открыть. Во-первых, этот роскошный штырь — никакой не подлинник, а вовсе даже викторианская копия средневекового деревянного креста, поставленного Эдуардом. Во-вторых, сейчас он даже стоит не на том месте. На том месте кто-то приладил статую Карлуши Первого, после того как пуритане свалили старый крест и пустили Карлушину главу под горку.

ИНЫЕ ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА

И вот еще о чем я хотел вам рассказать, голубочки. Ваш дядюшка вырос и возмужал на улице, соединяющей Сити с провинцией, иначе говоря, на дороге между Святым Павлом и Вестминстером, где всяк гулял, и скакал, и пробирался, и препирался (я хочу сказать, что движение там плотное).

В верхней части — Чаринг-Кросс, о котором мы уже узнали преизрядно. Но у великой этой улицы есть и нижняя половина — Богом забытая земля, так сказать. Сейчас мы именуем ее Уайтхоллом, ну да, поскольку раньше тут был дворец. А дворец этот принадлежал милой алой птичке Уолси[62], но тот в конечном счете отдал его Гарри с Анной[63] (хотя, прямо скажем, весьма неохотно), там-то они и поженились, хотя и это не спасло бедняжку Уолси, но и Анне Уайтхолл ничего хорошего не принес. Впрочем, эту историю вы уже слышали.

А потом Уайтхолл стал местом казни Карла — Первого, разумеется: Карлы Последующие пожили в свое удовольствие и умерли в своей постели, однако история, которую я хочу вам рассказать, — это не его история. Нет, дражайший Карл Наипервейший встретил смерть на Уайтхолле, но это была достойная смерть, какой пожелал бы любой. Говорят, он произнес зажигательную речь, да я и сам был там, разумеется; да будет мне позволено вас заверить, что, идя навстречу судьбе, он шагал с высоко поднятой головой. Несколько минут спустя его голова вновь была поднята высоко, но на сей раз отдельно от всего остального, остальное же тем временем заливало правом помазанника Божия всю дорогу (а дорога в ту пору была вымощена булыжниками сугубо конского производства). Банкетный зал — единственное, что сохранилось от дворца Уайтхолл вплоть до двадцать первого века, голубочки; сегодня тут водят экскурсии дамы в нарядах семнадцатого века, а потом посетители могут остаться и послушать концерт, будь у них на то желание. Искренне рекомендую Вивальди при свечах.

А ведь мы еще даже не спустились к Вестминстеру — я об аббатстве и, разумеется, о дворце; есть еще и собор — не ошибитесь, когда будете в следующий раз играть в «Тривиал персьют», голубочки, коронации проходят в аббатстве, зарубите себе на носу: собор — это для католиков, а монарха коронуют в окружении праха монархов, так они хотя бы в кои веки раз собираются в полном составе.

Вот он, Вестминстер, в юго-западном конце Уайтхолла. Маленькая зеленая площадь и множество больших зданий. Высокие, правда ведь, а уж какие важные. Об аббатстве мы уже поговорили; можете заглянуть к Дарвину, Галлею, Чосеру и даже увидеть корсет Бесс[64] (признаться, мне больно думать, как такое можно носить, хотя уж мне-то не составило бы труда туда втиснуться). Одно время деканом аббатства был безумный Билл Бакленд[65], который перевез сюда весь свой зверинец, включая медведя, жену, черепаху, орла и пятерых детей, и, задрав сутану выше коленей, сновал взад-вперед по десятивековым монаршим останкам, просачиваясь между разрушенными склепами по узким проходам, что годились для монахов времен Плантагенетов, но никак не для дородных викторианских натуралистов, пока наконец не повредил голову, выпав из кареты, и друзья втихую вывезли этого человека, который однажды попробовал на вкус королевское сердце[66], и все ради того, чтобы провести остаток дней в заваленной сеном келье и рвать там на себе седеющие волосы среди фантомных гиеньих костей из своей идиотской Киркдейлской пещеры.

Какие были головы, голубочки! Анна, и Карл, и даже дражайший Бакки, который, хоть и не был обезглавлен, но покинул сей мир безмозглым. Но нет, голубочки, мы еще не добрались до цели; я хотел рассказать вам совсем о другой, изменчивой голове, если вам будет угодно (а вам ведь будет угодно?).

Я имею в виду, конечно же, лорда-протектора собственной персоной, бородавчатого Олли Кромвеля, который умер в Сомерсет-хаус (это на Стрэнде, голубочки, но, Богом прошу, давайте не будем туда сейчас возвращаться), а погребен был в Вестминстерском аббатстве, где гнил рядом с теми самыми королями, которых лишил права называться помазанниками Божьими. Там он и лежал, покуда его сын не насвинячил так, что мало никому не показалось, а сын Карла, Карлуша-копуша, не восстановил коронархию и не объявил Олли грязным низким изменником. А на дворе-то был семнадцатый век, голубочки, с изменниками в те поры известно что делали, и то, что они уже вышли из игры, ровным счетом ничего не меняло. Так что хитрюгу Кромвеля раскопали, повесили, а потом отрубили ему голову и насадили на кол, а кол водрузили на дворец, где заседал Парламент, и простоял он там семьдесят лет, пока западный ветер не распростер над ним свои крыла и не сдул его прочь. История продолжается, голубочки, но что-то мы подзадержались, пора двигаться дальше.

А вот вам подсказочка: вы заметите, что памятнику Черчиллю на Парламентской площади недостает традиционного покрова из птичьих подношений. Какому-то умнику пришло в голову пропускать через него ток, так что держитесь подальше, голубочки. Слушайте своего дядюшку Дыма, дети мои, и не садитесь на тростеносца Уинстона.

О ПЛОЩАДЯХ

Куда же мы отправимся дальше, голубочки? К чему связывать себя линейным повествованием, к чему перемещаться от одного места к другому, начать здесь, остановиться тут, напоследок пропустить рюмочку там и вернуться домой точно к чаю? Ведь в нашем распоряжении все время и пространство городское, все великое лондонское своеобразие! Роза ветров — это ужасно скучно; пришла пора ее оставить.

Я знавал одного человека — чудесный был человек, но каков характер! («За правое дело оскорбит не задумываясь», — так о нем говорили; вы уж постарайтесь, чтобы никто не сказал такого о вас!) Доктор Джон[67] собирал тела — ну то есть коллекционировал части трупов. Он начинял ими бутылки, препарировал и хранил в своем доме, который превратил в некоторое подобие музея — разумеется, на Лестер-Сквер[68], которая подобно магниту тянула к себе бесстыжих балаганщиков даже много столетий назад. Он пустил по миру семью, докупая все новые образцы в коллекцию (которую, уж конечно, составлял в учебных целях), и умер обладателем 14 507 образцов всякой анатомической всячины, если не считать той всячины, которой его семейство могло бы найти более прямое применение.

Но вместо того, чтобы дать семье возможность распродать эту грандиозную коллекцию образцов во спирту, старый доктор Джон потребовал, чтобы его нашинкованный бутилированный бестиарий был предложен государству — «на благо нации», видите ли. Мистер Питт (Новый, а не Старый, голубочки; я специально проверял, перед тем как вам рассказать)[69] был в то время озабочен лишь тем, чтобы не допустить орудий маленького капрала до нашей дражайшей грязи, и поэтому не слишком стремился платить за то, чем нельзя было выстрелить из пушки. Это свидетельствует о прискорбном отсутствии воображения у мистера Питта; однако же никто не спорит, что крайне трудно оценить по достоинству снаряд в полете, поэтому, возможно, мистер Питт знал, что делал, оставив консервированные глазные яблоки и сфинктеры доктора Джона на месте, дабы поражали воображение, а не цель.

В конце концов министры раскошелились на всякую всячину и водрузили ее в своем собственном музее на Линкольнз-Инн-Филдс[70]. В наши дни даже дамам разрешается осматривать коллекции без присмотра. Непременно загляните в Хантеровский музей, голубочки, но имейте в виду, что тамошние экспонаты — зрелище не из приятных. Если опасаетесь, что вас стошнит, позвольте вас заверить, что в Хантеровском музее в избытке добровольцев, которые, ежели что, приведут вас в чувство. А на Линкольнз-Инн-Филдс сейчас чудный парк, кишащий студентами со всеми их ушлостями и пошлостями; бдите и не упускайте порхающих вокруг оберток: златые сокровища таятся внутри.

ТРУЩОБЫ

А нам пора на Гептодайлс[71]. Возвращайтесь ко мне, стряхните диккенсову пыль, здешние места описаны и в других книгах. Вот я, например, читал роман, в котором отважную героиню похитили и держали против воли в грязных трущобах на Дайлс. Будучи барышней изобретательной, она воззвала из окна о помощи; откликнувшийся на ее призыв был неправдоподобно богат для того, чтобы проезжать по Севен Дайлс девятнадцатого столетия, не имея к тому весьма спорных побуждений, голубочки, — бордель Св. Эгидия[72], вот как это тогда называлось. О, наш герой был храбр и хорош собой и, соблюдая логику романтического сюжета, готов был влюбиться в любую спасенную деву, волею судеб оказавшуюся на его пути.

Затаите-ка дыхание и скорей промчитесь сквозь вон ту вонь, голубочки! Переступите через эти сокрытые мраком ночи тела, которые оплакивал Боз[73], через беззубых стариков, сифилитичек, умирающих от голода детей, праздных пьяниц и бездельников. Вглядитесь сквозь паутину настоящего в то, что проступает за ней, смотрите туда, где птичий рынок, где сплошь торговцы, воры, шлюхи да актеры. Где среди попугаев и котят живут певчие пташки и рабочие сцены, рыботорговцы и тряпичники, творцы и убийцы, а вот кому живые мидии, старье берем, тащите свою ветошь, голубочки, тащите своих мертвецов[74].

А теперь еще чуть назад, вверх по Монмаут-стрит, мимо нашего семиликого чуда — а ведь недурно она задумана, эта жердь! Кол, торчащий в самом сердце перекрестка семи дорог, хотя обычно на кол сажали несчастных, взращенных этим перепутьем. То есть замыслен он был, разумеется, как шесть циферблатов, с достойной восхищения симметрией семнадцатого столетия, однако сама площадь не была совершенной формы, и к ней приткнули седьмую улицу, расширяя пространство для столь прибыльной недвижимости; к счастью, седьмой циферблат был водружен на самый верх колонны, благодаря этим циферблатам на солнечных часах она вроде как казалась неплохо продуманной, не сказать гармоничной и элегантной и вообще тип-топ, и даже могла весьма понравиться архитекторам века разума, работавшим с точностью часового механизма. Я как-то раз подслушал, как двое болтали здесь обо всех тюрьмах, из которых им удалось улизнуть, как делили сандвичи и солнечное тепло у подножия этих часов; редкий был день, голубочки! По правде сказать, у меня аж кровь в жилах застыла (какой бы она там ни была). Но зато они оставили после себя уйму крошек, а посему давайте-ка вежливо поблагодарим негодяев, прежде чем двинуться дальше.

РЕКА

Где же мы закончим наше путешествие, голубочки? Разумеется, там, где заканчивается все в Лондоне — на берегах реки, вашей дражайшей-дрожащей-брюзжащей-нижайшей тетушки Темзы. Любовь моя, жизнь моя, ворчливая вонючая рыбацкая жена — ваша тетушка Темза стара как холмы, а то и постарше, но каждый новый день дарит ей обновление — никакого обмана! Везде-то она побывала, всех-то повидала, превзошла сама себя, да и некоторых из вас тоже. Испробовала все, что может предложить Лондон: тут тебе и дно самоходки, и выходки дна (я о тех несчастных душах, что бросаются в ее распахнутые объятия — говорят, недели не проходит, чтобы не вытащили очередное тело, но наверняка знает только тетушка, а уж она-то умеет хранить тайны). Она лизала портлендский камень[75], о да, и пробовала кровь королей, их убийц и даже их лошадей; просачивалась в такие щели, где малиновки мусолят мотыля в мокром мутном мраке. Ну кому, как не вам, понять. Вот она какая, ваша тетушка, голубочки, грациозная как девушка и куда как более чистая.

А уж какая изменчивая; о да, то она поднимется, то опустится, то плещет из стороны в сторону, то хлещет, то замирает, и так от часа к часу, из года в год. В тихом туманном будущем появятся рипариографы, которые будут снимать календарные показатели с движущейся поверхности реки, с этого серебристо-серого шелка с легким налетом дыма (а Дым — это ведь я, голубочки! О, как я обожаю вашу дражайшую тетушку — ласкаю, распекаю, тоскую, целую, чмок-чмок! И да будет так до исхода наших дней).

Так или иначе, но настанет день — 12 июня 2076 года, 6:22 утра. Это будет чудесный день: умрут восемьдесят три человека, и лишь двенадцать из них будут убиты или зарублены; родятся пятнадцать младенцев (пять девочек, десять мальчиков) — вы не поверите, но все до двух часов пополудни по Гринвичайному времени. Семь из них получат имя — производное от Кейт. В этом промельке вы, конечно, ничего не узнаете о вашем собственном будущем, голубочки, но не волнуйтесь: ваша тетушка будет приливать, отливать, тосковать и добра наживать без вас точно так же, как бок о бок с вами все эти годы, и так же оставаться вашей и моей частицей, как остаюсь вашей и ее частицей я.

Вот нам и пора; я уж и хвост распушил, и сказанье свое завершил. Голубочки, звоночки, дорогие дружочки, грязнули приставучие, крысы мои летучие, слушайте своего дядюшку, слушайте и мотайте на ус. Сторонитесь Трафальгарской площади, там не привечают вашего сомнительного роду-племени. И башня Тейт Модерн — это не про вас: на верхушке этой вышки из бурого кирпича гнездятся сапсаны, а сапсанам по вкусу пухлые пышечки вроде вас. Держитесь людных улиц, оживленных дорог, держитесь мест, где толкутся туристы: там вы найдете отборные отбросы, там сыплются самые сладкие крошки. Живите, любите, несите яйца, голубочки, и сторонитесь тихих мест.

Перевод с английского Марии Фаликман

Каарон Уоррен. Пиквикский синдром

Подобно воронью, мальчишки-голубятники ждали возвращения катафалка. Улицы были пустынны, если не считать редких прохожих, застигнутых непогодой. Один господин поскользнулся и упал, и мальчишки расхохотались, увидев, как он поднялся в мокрых перепачканных штанах. Мостовая была скользкой от голубиного помета, слизи и крови. Мальчишки всегда укутывали обувь в оберточную бумагу, когда приходилось выходить в ночь, подобную этой.

Рядом с похоронным бюро не было, по обыкновению, ни души. Воздух вокруг был напитан трупным смрадом. Прочие люди старались его не вдыхать, но мальчишкам было все равно. Дэлли говорил, что от запаха мертвечины еще никто не умер. Думать нужно только о наживе.

И вот послышался глубокий, усталый храп лошадей — приближался катафалк. Мальчишки вжались в стену: ведь если их заметят, закидают камнями. Первым слез гробовщик, за ним — двое помощников. Вот уж кому приходится несладко — двенадцатилетние, тощие, целыми днями на ногах. Числятся в правительственных списках, так что от школы не улизнешь. Джозеф однажды ходил в школу — худшего места и не придумаешь!

Помощники поднесли лошадям ведра с водой; мальчишки едва не прыснули от смеха — не прошло и десяти минут, как они справили туда малую нужду.

Голубятники ждали, чтобы лошади успокоились. Гробовщик курил, пока его помощники трудились, затем залез в заднюю часть повозки. Дэлли предупреждал, что сегодня будут избавляться от ненужного мусора, а ошибался он редко.

И точно, гробовщик вытянул потрепанный конец веревки.

— На помойку ее, — проворчал он.

Юным помощникам потребовалось пять минут, чтобы размотать веревку и бросить ее в кучу хлама, валявшегося на дороге.

«Ух ты! — зашептались голубятники. — Только гляньте, какая длинная!» Им было уже не до веселья, юный возраст удерживал их от пошлых инсинуаций.

Помощники закончили с веревкой, и гробовщик похлопал каждого по плечу:

— Молодцы, получите стерлинг.

Несомненно, он был хорошим человеком. Теперь у ребят были деньги на конку, им не придется брести по темным сырым улицам.

«Работа у нас не такая уж и плохая, нужно только к трупам привыкнуть», — думал Джозеф.

Как только в похоронном бюро погас свет, мальчишки вылезли из укрытия.

Такую большую веревку они любили нести особенным способом: обвязываться ею по двое или по трое, в зависимости от длины. Было здорово идти так, соединенными в одно целое, а тот, на кого не была накинута петля, мог просто за нее держаться.

И не приглядываясь, любой сказал бы, что веревка прослужила довольно долго. Местами вытертая и надорванная, да и засаленная, чего не бывает с новыми веревками. Самое то, что нужно!

Мальчишки отнесли ее в подвал под домом дяди Джозефа, где по углам аккуратно стояли их кровати. Они регулярно подметали пол и протирали окна, а под матрасами каждый прятал памятные вещицы. У Джозефа осталась одна маленькая религиозная книжица из тех, что его мама раздавала на ступенях церкви. Читать ее он не любил — сплошные грехи и воздаяние.

Дядя особо не интересовался жизнью мальчишек. Он только требовал, чтобы находки сначала показывали ему. Он любил фарфор, книги, изделия из стекла и ювелирные украшения. До веревок или одежды ему не было дела. За это он разрешал четырем мальчикам жить в его подвале и просил кухарку готовить больше, чтобы им доставались объедки от его трапезы.

Мальчишки размотали веревку. Дэлли ждал новых отрезков утром; Джозеф поднялся на кухню в поисках еды, а остальные принялись распутывать пряди и наматывать их на катушки.

Это была просто отличная веревка. Голубятники закончили работу к трем утра, на сон у них оставалось два часа.

Дэлли просыпался с восходом солнца. Ему требовалось время, чтобы выйти из своей комнаты на первом этаже дома 16, Петтикоут-лейн, на улицу, где он обычно проводил день в светлом убежище, построенном его помощниками. Джозеф никогда не спрашивал, как ему удавалось передвигаться; в этом Дэлли помогали другие. Джозеф был очень рад, что работает голубятником, а не кем-нибудь еще.

Мальчишки вприпрыжку мчались на Петтикоут-лейн, довольные собой. У них было двадцать два отрезка для Дэлли.

Его лицо расплылось в одобрительной улыбке, глаза утонули в складках жира.

— Я не спал прошлой ночью, волновался, что вы меня подведете. Но вы отлично справились!

Он, посапывая, ощупал каждый отрезок. Неожиданно его голова упала на грудь, и он уснул. Это часто случалось — таков был Дэлли. Так он работал и так видел. Мальчишки знали, что должны следить за его дыханием и, если оно станет слишком тяжелым, нужно запрокинуть ему голову.

В этот раз Дэлли проспал лишь двадцать минут — ровно столько, чтобы Джозеф успел купить коробочку клубники, которую мальчики съели, причмокивая и смеясь.

Дэлли потянулся и засопел; его пальцы все еще сжимали обрезанные веревки.

— Хорошо. Очень хорошо. Разве сыщешь веревку лучше, чем та, которую выбросил гробовщик? Нет, не сыщешь. Теперь идите ловить голубей.

Он отдал мотки мальчишкам, наклонился подобрать мешочек жареных устриц, стоявший подле его кресла, и начал непринужденно проглатывать угощение.

Настал черед Джозефа быть исклеванным птицами. Они дошли до Финсбери-серкус, где он, окруженный остальными, разделся. Мед приятно обволакивал тело, но вот острые семечки, приклеенные сверху, неприятно кололись. Птицы же были довольно нежными. Конечно, их коготки больно царапали, но в этом не было их вины. Клевали они осторожно, кровь выступала в очень редких случаях. За все время заболел лишь один голубятник. Он не смог оправиться и вскоре умер — на это Дэлли сказал, что от судьбы не уйдешь.

Когда слетаются птицы, мальчишки привязывают к их лапкам веревки и крепко держат свободные концы.

Джозеф закрыл глаза в надежде уснуть. Он не мог и не должен был ничего делать, только лежать без движения. Патрик хотел его рассмешить — если улыбнуться, птицы иногда клевали зубы. Со стороны это казалось уморительным, но ощущения были ужасными.

— Двадцать два! Готово! — сказал Патрик.

Джозеф открыл глаза. Птицы попытались улететь, но тщетно — их поймали. Клекот, хлопанье крыльев, перья во все стороны. Сразу же набежали маленькие ребятишки и принялись собирать перышки, чтобы продать или отдать матери для подушек.

Джозеф тер и отряхивал себя, пока не решил, что достаточно отчистился, затем оделся и взял в руку охапку веревок с голубями, оторвав птиц от земли. Именно поэтому мальчики помладше не могли стать голубятниками.

Дэлли велел мальчишкам привязать голубей к его рукам. Раньше он спал только с одной птицей, но это очень утомляло. Теперь он брал столько птиц, сколько нужно. Мальчики никогда не жаловались.

Дэлли задремал на полуслове.

Мальчишки уселись на обочине и стали ждать. Они знали, что нужно быть рядом, когда он проснется, — неважно, как долго продлится его сон, — иначе он обвинит их в дезертирстве — самом страшном преступлении среди голубятников. Никогда не бросай птицу, веревку, друга.

На улице раздался зазывный голос лоточника — как раз вовремя, настало время обеда. У них была не самая плохая работа, это уж точно.

Времена менялись, но не для мальчишек-голубятников. Когда они не спали, они работали. Они научились всему, что знали, на улице. Джозеф, например, научился читать, сличая выкрики газетчиков с заголовками. «Жители Ланкастера наконец помоются. Мистер Сэмюель Грегсон откроет публичные бани». «Поезда под землей. Впервые в Лондоне! Успейте купить билет!» «Реформа образования: все дети должны ходить в школу». Так что он был умнее других ребят.

Но не умнее Дэлли, который сидел, созерцал и знал все на свете.

«Реальную жизнь можно постичь, только если она протекает перед твоими глазами. Иначе она вовсе не существует», — говорил Дэлли. Ему было не больше семнадцати, раньше он сам ловил своих голубей, но теперь спрос на них слишком возрос. Какое-то время назад городской совет назвал птиц крысами неба, и их начали отстреливать. Болезни. Мор. Дэлли заставил всех мальчишек поклясться, что они не дадут упасть ни единому голубиному перышку. Он утверждал, что магия перестанет работать, если обидеть хоть одну птицу.

В этот раз Дэлли проспал два часа. Мальчишки дремали, прислонившись друг к другу. Он проснулся, громко закашлявшись, голубятники сразу же подскочили, изо всех сил стараясь проявить заботу.

Он вернул им голубей.

— Идите. Творите добро. И приносите побольше денег.

Он улыбнулся. Наверное, это его любимый момент, подумал Джозеф. Когда он рассылает мальчиков спасать людей. Дэлли говорил, что их работа побеждает зло, притупляет отчаянье, желание смерти.

— Голуби для сна! Голуби для сна! — мальчишки улыбались до ушей, как будто ничто в мире их не тревожило.

Постоянным покупателям подобная реклама была не нужна. Прочие собирались вокруг голубятников, птицы описывали над ними маленькие круги, роняя помет на веревки и руки. Мальчишки не возражали — помет был чище почти всей воды Лондона.

— Птицы на веревке? Вы их продаете? — спросил один господин. Он выглядел удивленным, но Джозеф сразу заметил темные круги у него под глазами.

— Мы продаем глубокий, глубокий сон. Без страхов и сновидений. Привяжете к себе птицу, и сон вам гарантирован.

— Предлагаете спать на улице? Или с птицей в доме?

— Обычно птицу привязывают так, чтобы она летала за окном, пока вы лежите в своей теплой уютной кровати. Тот, у кого спокойно на душе, будет вознагражден чудной ночью глубокого сна и проснется полным сил.

— А у кого совесть нечиста?

— Тому приснятся жуткие чудовища. Слышали, что полицейские раньше покупали наших голубей? Привязывали к рукам спящих заключенных — и послушных, и буйных. Вот какую услугу мы оказываем.

— Даруете свободу от сновидений?

— Точно. Вам известно, скольким людям мы помогли? Некоторых вы встречаете на улице. Некоторых даже знаете лично. Без нас они бы не стали теми, кем сейчас являются.

— Но как же голуби? Как долго они живут?

— Все зависит от вашего сна. Но мы гарантируем, что заберем веревки и мертвых птиц, когда вы закончите, и предоставим новых, если захотите.

— Уже хочу!

— И мне, и мне! — закричали покупатели, и вскоре все голуби были проданы.

Каждый раз, когда мальчишки привязывали голубей к руке, их распирало любопытство: что будет, если уснуть? Погрузиться в сладкий сон без сновидений? Но Дэлли предостерег их: «У детей и так снов раз, два и обчелся. Попробуете — и никогда не проснетесь. Такое уже случалось».

Так что мальчишки сдерживались.

Они пробирались через рынки назад к Дэлли. Это было их любимое время: можно шататься между прилавками и разглядывать выставленные на продажу товары. Как будто бы у тебя полно денег — очень приятное чувство.

Среди накрытых парусиной прилавков было жарко и душно. Мальчишки купили мороженое за пенни и с удовольствием съели его, не обращая внимания на голубиный помет, покрывающий их руки. Потом купили жареной печенки и немного опиума для Дэлли. Сам Джозеф опиум не любил: от него он чувствовал себя отстраненным и пустым, и это ему не нравилось.

Они набрели на гору старой одежды и принялись рыться в поисках теплых вещей. Там были старые ботинки, все в плесени, дырках, но некоторые — еще с подошвами. Кроме того, на рынке продавались гробы, в том числе обвязанные веревкой, которую мальчики не преминули стащить, пока торговец не смотрел.

Они уселись на матрасах, выставленных на продажу, чтобы съесть жареную печенку, разглядывая женщин, одетых одновременно в дюжину ярких жилеток, которые торговали армейскими товарами. У некоторых серьги свисали прямо до груди. А у некоторых была настолько пестрая одежда, что мальчишки даже притворно зажмуривались.

Иногда, когда голубятники находили что-то ценное за домом гробовщика или на улице, они открывали свой собственный прилавок. Они умели показать товар лицом: «Только посмотрите на этот металлический ободок! Идеально подойдет, чтобы повесить на него ключ от входной двери!» или: «Кому деревянную коробочку? Еще вчера в ней лежали сигары принца!»

Отдохнув, они двинулись дальше, ведь Дэлли наверняка волновался. Он всегда воображал, что голубятники его бросят. В этот момент его даже хотелось пожалеть.

— Вы вернулись! — воскликнул он. Мальчики отдали заработанные деньги, чем очень его порадовали. — Работа на всю жизнь, — добавил Дэлли.

— Если только нас не упекут, — ответил Джозеф. Дэлли протер глаза. — Я видел заголовки про школу и все такое.

— Не стоит волноваться раньше времени. — Дэлли оглянулся на переулок позади себя. — Отходы. Мы должны от них избавиться.

Джозеф однажды спросил: почему просто не оставить мертвого голубя с веревкой на улице? Или почему клиентам самим его не выкинуть?

— Некоторые выкидывают. Но большинству не нравится вид. Даже другие птицы боятся близко подойти. В наполненных ядом мертвых голубях не остается ничего хорошего. Нельзя давать им гнить на улице.

Поэтому мальчишки выбрасывали их в Темзу.

Джозефу казалось, что маслянистые бурлящие воды раскрываются, чтобы поглотить очередную птицу, и от этого ему становилось легче на душе. Дэлли как-то сказал, будто Темза, если верить мистеру Диккенсу, «укутана черным саваном» — именно так она и выглядела.

Использованные веревки были пропитаны слизью и сажей. Иногда они рассыпались в руках. Иногда деревенели. Но всегда претерпевали какие-то изменения. Их мальчишки сжигали, отчего традиционный лондонский смог только густел. Голубятники не думали, какой вред наносит этот дым, какие сны навевает. Они просто делали свою работу.

Так прошло еще полгода. Иногда им было холодно, иногда хотелось есть, но зато они были свободными. А потом случилась реформа образования, и мальчишек заставили пойти в школу. Их сочли слишком маленькими для работы… и им пришлось бросить Дэлли.

— Вы разжиреете и обленитесь, — сказал он тогда. И добавил: — Помните: каждый сам за себя. Все за одного, но каждый сам за себя. Не дайте им лишить вас этого.

Казалось, Дэлли особенно трудно дышать, он выглядел выщербленным, пожелтевшим. Может, это из-за кошмаров? В последнее время он почти ничего не ел.

— И последнее, — сказал Дэлли. — Пусть каждый принесет мне голубя. И веревку.

Они принесли. Так крепко Дэлли еще никогда не спал. Потом он дал им по птице.

— Просто чтобы вы знали.

Джозеф запомнит на всю жизнь то, что испытал после пробуждения. По телу разлилось умиротворение, но в то же время не давало покоя какое-то странное чувство забвения.

Хотя Джозеф, как и другие дети, изо всех сил противился школе, он, сам того не заметив, стал образованным молодым человеком и привлек внимание богатого покровителя, который стал заботиться о нем и еще пяти ребятах.

Прошло пятнадцать лет, прежде чем Джозеф вернулся на Петтикоут-лейн.

Иногда Джозеф вспоминал о Дэлли: когда наваливалась тяжелая работа, голубя на веревке особенно не хватало. Он помнил ощущение покоя и чувство забвения, как будто стучишься в пустую комнату. В этом было что-то неприятное.

А потом он взял жизнь в свои руки; поступил в адвокатуру и встретил женщину, которая впоследствии стала его женой.

«Я прошу лишь, чтобы каждый из вас привел к спасению одну душу», — говорил его покровитель.

На улицах Ноттингема Джозеф встретил молодую девушку шестнадцати лет, погрязшую в пороке и грехе, — и решил ее спасти. А потом полюбил ее — милую славную Дженни.

Однако прошлая жизнь не давала ей покоя, преследовала в ночных кошмарах. Даже после рождения детей (двух мальчиков и двух девочек — голубочков, как называла их Дженни), здоровых, умных и веселых — если только не надо было идти спать, — ее прошлое нависало свинцовой тучей, награждая снами, о которых она ему никогда не рассказывала.

Мать Дженни, больная сифилисом старая проститутка, отдала ее на воспитание в другую семью. С течением жизни Дженни ослепла на один глаз. Она не рассказывала о своем детстве, однако многие вещи заставляли ее вздрагивать и зажмуриваться: запах апельсинов, стук лошадиных копыт, прикосновение мешковины, вкус кипяченого молока.

Она была славной, доброй женщиной, Джозеф не мог смотреть, как она страдает.

Он договорился поехать в Лондон по работе (тем более что ехать было недалеко — к оценщикам из фирмы «Броглис» в Бишопсгейт). Закончив дела, он прошел несколько кварталов до Петтикоут-лейн. Дженни ждала его возвращения в отеле, не отваживаясь в одиночку выходить на улицу. Она уверяла, что любит рассматривать город через окно, не спеша наслаждаясь видом.

Голуби, казалось, узнали его. Воздух был пронизан их зловонием. Они бесшумно окружили его плотным кольцом, как будто он прятал под одеждой еду.

Рынок безмолвствовал, словно во сне. И не было Дэлли.

На том месте, где раньше сидел Дэлли, стоял замурованный ящик. «Не может быть. Или может? — подумал Джозеф. — Неужели он так растолстел, что им пришлось похоронить его прямо здесь?»

Он обошел ящик. Сверху из него торчали три потрепанных куска веревки. Интересно, откуда они взялись? Ведь похоронное бюро давным-давно сгорело.

Джозеф вытянул руку и дотронулся до одного из отрезков с надеждой почувствовать то же, что чувствовал Дэлли. Понять, годится ли веревка или нет.

Он ничего не почувствовал.

У его ног ворковали голуби. Они были настолько ручные, что он нагнулся и поднял одного из них. Птица шумно забилась, но он крепко прижал ее к телу, привязывая веревку к маленькой лапке.

Потом он купил номер «Таймс» и принялся ждать. Никогда не угадаешь, сколько проспит Дэлли. Одного часа будет достаточно, думал Джозеф. Он как раз просматривал раздел с объявлениями, когда голубь громко заклекотал и как будто вздрогнул.

Джозеф обрезал веревку и, не обращая внимания на взгляды прохожих, отправился обратно в отель. Прежде чем вытащить затихшего, вялого голубя из-под куртки, он привязал свободный конец к запястью жены. Затем усадил голубя на подоконник. Прошлый опыт говорил, что сперва необходимо закрепить веревку, а уже потом отпускать голубя. Он взялся за противоположный конец, готовясь усмирить трепыхания птицы.

Голубь поднял необыкновенный шум, но не разбудил Дженни. Потом, когда она проснется, Джозеф ей все расскажет, расскажет о своем детстве, и каждую ночь, пока голубь не умрет, они будут пытаться прогнать ее кошмары.

Перевод с английского Григория Чередова

Мишель Голдсмит. Собака Генри Хортинджера

Генри Хортинджер всегда был человеком деятельным. Такому можно доверить принятие важных решений, не опасаясь, что он увильнет. Потенциал его проявился еще в раннем возрасте и полностью сформировался к одиннадцати годам. Особо ярким примером послужило одно происшествие, случившееся сразу после его десятого дня рождения, когда Генри поймал поваренка, воровавшего объедки из кладовой. Большинство детей просто рассказали бы о случившемся или, что хуже, промолчали, но маленький Генри решил устроить расследование. Он проследил за мальчиком до старого сарая, дождался, пока тот уйдет, и зашел внутрь, чтобы посмотреть, что там спрятано. В куче прелого сена шелудивая дворняжка кормила тощих черненьких щенят. Поваренок по секрету приносил бедолагам объедки с отцовской кухни. Кухни, которая однажды достанется ему! Доложив о преступлении отцу, Генри смотрел, как маленького нарушителя выгнали из прислуги, а потом привел отца в сарай.

— Генри, — сказал тогда мистер Хортинджер, — ты правильно поступил, но должен понимать, что за этим последует. Этим грязным, бесполезным тварям нельзя тут находиться. Кроме того, их присутствие подтолкнуло моих слуг к воровству. Знаю, это может показаться жестоким, но от них надо избавиться.

Генри взглянул отцу в глаза и сразу понял, что тот имеет в виду.

— Если хочешь домашнее животное, — продолжил мистер Хортинджер, — мы можем купить нормальную собаку, охотничью. Ты и так уже почти дорос. — Он замолчал, ожидая возражений.

Прочие дети наверняка расплакались бы, умоляя отца пощадить щенят. Генри, однако, лишь бесстрастно взглянул на них, повернулся к отцу и сказал:

— Как скажешь. Мне все равно. Какой мне от них прок?

В ту же секунду Генри позабыл о несчастных животных и принялся обсуждать положенную ему награду.

С тех пор мистер Хортинджер-старший часто рассказывал эту историю своим партнерам, всегда особенно подчеркивая последние слова Генри.

— Именно так, господа, — повторял он с гордостью. — «Какой мне от них прок?» Этот вопрос мы должны задавать себе в любых жизненных ситуациях.

Все без исключения горячо соглашались, что такого хладнокровного мальчика ждет большое будущее.

Так что никто не удивился, когда с течением времени жестокость, упорство и врожденный ум позволили Генри с лихвой реализовать заложенный природой потенциал.

Когда старик Хортинджер умер, Генри не только сменил его на посту директора фирмы «Хортинджер и Филч», но и в три раза расширил торговую империю, став одним из самых богатых и влиятельных людей в Лондоне. Однако он не позволял себе сидеть без дела и наслаждаться бесчисленными богатствами, заработанными тяжелым трудом, ведь он был еще достаточно молод. Нет, только не он. Вместо этого он по-прежнему работал без передышки, принимая сложные решения на самой передовой прогресса.

Тем не менее, размышлял Генри однажды вечером, пока его шаги гулким эхом разносились вдоль темной мостовой, оставалось слишком много вещей, над которыми он был не властен. Скажем, неумелый новый кучер, которого, к своему несчастью, он нанял по рекомендации, казалось бы, надежного знакомого. Он приказал ехать быстрее, а вовсе не гнать как безумный — в результате в миле от дома лошадь подвернула ногу. Этот идиот-кучер еще имел наглость во всем обвинить его! Генри взглядом дал понять, что если тот рассчитывал к утру сохранить работу, то сильно ошибался. А потом стремительно зашагал прочь от несчастного кучера, бормотавшего что-то о семье, которую нужно кормить. Довольно глупостей на сегодня. Не хватало еще тратить время или деньги на городского извозчика — ведь до дома оставалось всего ничего, — так что Генри решил пойти пешком.

Стояла безветренная зимняя ночь, и Генри почувствовал, как от ходьбы проясняется разум и отступает гнев. Пожалуй, ему не стоило одному разгуливать ночью — так и грабителей повстречать недолго; однако укутанная туманом улица была пустынна. Генри улыбнулся сам себе, решив, что одиночество является одним из многих преимуществ его богатства. Он не только жил в одном из самых дорогих и престижных районов Лондона, но и регулярно «жертвовал» деньги местному полицейскому участку. Невысокая цена, чтобы избавиться от всякого неприглядного люда на улицах.

В самом худшем случае, если какой-нибудь бродяга все же осмелится преградить ему путь, он рассчитывал на клинок, спрятанный в изысканной трости, и полностью заряженный и тщательно пристрелянный револьвер в кожаном саквояже.

В тусклом свете газовых фонарей могло показаться, что идешь по другой, более чистой улице, свободной от лондонского шлака. В темноте был практически незаметен даже вездесущий черный смог, укрывающий город подобно траурной вуали.

Генри подавил приступ кашля; на мгновение ему захотелось хоть раз набрать полную грудь свежего воздуха. В ту же секунду он упрекнул себя за подобные дурацкие романтические идеи. Чистые улицы и свежий воздух! Не хватало еще выйти на пенсию и переехать в деревню! Генри усмехнулся.

Когда гнев поутих, он поймал себя на мысли, что мечтает очутиться в своем кресле перед камином с рюмочкой хорошего бренди, и прибавил шагу. Ему не терпелось воплотить мечту в жизнь — до великолепного поместья Хортинджеров оставалось всего несколько минут. В спешке Генри вовремя не заметил огромную грязную лужу, и ему пришлось неуклюже шагнуть в сторону. Он споткнулся, потерял равновесие, но спустя мгновение выпрямился. К счастью, никто не видел, как он опозорился.

Генри замер — но отнюдь не от смущения. Нет, дело было совсем в другом. Он был уверен, что услышал позади себя какой-то шум, когда сбавил шаг. Генри заволновался, хотя звук и затих почти мгновенно. Звук, странно похожий на чью-то мягкую поступь. Как будто кто-то за его спиной маскировал свои собственные шаги за стуком его каблуков. Должно быть, негодяй решил незаметно подкрасться и ограбить его! Какая наглость! Генри ловко обнажил клинок и развернулся, готовый встретить преследователя лицом к лицу.

Перед ним лежала пустынная улица. Лишь туман тихо клубился под газовыми фонарями. Откуда-то издалека доносилась музыка. «Воришка, должно быть, сбежал, когда понял, что я его услышал, — подумал Генри. — Проклятый трус!» Подождав немного, он убрал клинок в трость и продолжил путь, на всякий случай переложив револьвер из саквояжа в карман.

Вдали уже виднелось его поместье — и вот опять! Теперь сомнений быть не могло: мягкая поступь, едва различимая за звуком его собственных шагов. Без промедления Генри развернулся на каблуках.

— Ага! — воскликнул он. — Кто у нас ту…

Вопрос застыл у него в горле — это был не воришка или какой-нибудь беспризорник. Менее чем в трех метрах от него стоял огромный черный зверь. Генри в шоке отметил, что существо напоминает собаку.

Нет, не может быть. Если это собака, то какой-то неизвестной породы. Тварь была покрыта шерстью темнее самой ночи и как будто поглощала весь свет вокруг. Огромная пасть скривилась в страшной волчьей гримасе, обнажив ряд клыков, каждый длиной с указательный палец, блестевших, как лезвие кинжала.

Страх ледяной хваткой сковал грудь Генри. Его пальцы невольно разжались и выпустили трость — она шумно загрохотала о булыжники пустынной мостовой. Чудовище было ростом почти с человека. Но не размер зверя и не клыки заставили трепетать сердце Генри, а глаза.

Он не мог сдвинуться с места. Две неестественно белые точки, сиявшие из глубины дьявольской тьмы, пригвоздили его к земле. «Как луна в преисподней», — в ужасе подумал он. Тварь шагнула вперед.

А потом его тело пронзила боль. Волна отчаяния накрыла его, каждый дюйм кожи мгновенно покрылся холодным потом. Он задыхался. В голове звенели тысячи голосов, но невозможно было разобрать ни слова. Доселе незнакомые ощущения — страх, одиночество, беспомощность — грозили поглотить его без остатка.

Генри упал на колени, содрогаясь всем телом. В оцепенении он чуть не забыл о револьвере, припрятанном в кармане. Выдохнув с облегчением, Генри вытащил оружие и, собрав остатки воли в кулак, нацелил его на собаку.

— Прочь, нечистая! — воскликнул он и спустил курок.

В ночи прогрохотал выстрел. Генри застыл в ожидании. Он был уверен, что попал. Но собака по-прежнему стояла без движения, невозмутимо презрев попытку убить ее.

А затем она шагнула к нему.

Издав душераздирающий вопль, Генри вскочил на ноги и кинулся к входной двери, отбросив мешавший ему саквояж. Сердце неистово колотилось; добежав до порога, он что есть мочи забарабанил по массивной дубовой двери с истошными криками о помощи. Дверь приоткрылась, и он ввалился внутрь, едва не сбив с ног лакея. По лестнице бежал его сын Томас.

— Во имя всего святого, закройте дверь! Она гонится за мной! — завопил Генри.

— Кто? Там никого нет, — удивился слуга.

— Собака, идиот! Здоровенная косматая собака! Захлопни дверь!

— Отец, что случилось? — спросил Томас, приблизившись. Он отстранил сбитого с толку лакея и выглянул в темноту.

— Нет! — вскрикнул Генри. Он с трудом поднялся на ноги и грубо схватил сына за руку.

— Должно быть, она ушла, — проговорил Томас. — Сейчас ее точно здесь нет.

Генри с опаской высунул голову в дверной проем. Огромная черная собака стояла в паре метров от дома и пристально смотрела на него.

— Вон она! — закричал Генри, ткнув пальцем в собаку.

— Боюсь, я ничего не вижу, — ответил его сын.

— И я, — подтвердил дворецкий.

Томас положил руку отцу на плечо.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Попросить принести стакан воды?

— Господи, да в порядке я! — взревел Генри. Помимо всего прочего, он увидел, как в доме по соседству отдернули шторы, чтобы поглазеть на спектакль, который он устроил. Сгорая от стыда, он захлопнул дверь и накинулся на Томаса:

— Почему ты вообще здесь? Разве ты не должен заниматься с учителем в читальне? Я не позволю своему сыну шататься в прихожей, как какой-нибудь слуга!

— Ну так я и занимался, — ответил Томас. — Уже стемнело, а Элизабет так плохо себя чувствовала, что я подумал…

Генри с отвращением фыркнул и проследовал в свой кабинет, где его никто не побеспокоит. Он был так разъярен, что даже не заметил тонкую, как прутик, фигурку своей дочери на лестнице. По ее призрачно-бледному лицу струились слезы.

Генри сидел перед камином с третьим стаканом бренди за вечер, раздумывая над событиями этой ночи. Ему пришлось усмирить гордость и признать, что демоническая собака была плодом его воображения. Верный знак переутомления. В этом не было ничего удивительного. Он — важный человек, подвержен постоянному стрессу. Он не помнил, когда в последний раз как следует выспался. Сколько страданий выпало на его долю!

Да, его жизнь была далеко не идеальной. Жена давно умерла, а единственный сын и наследник приносил лишь постоянные разочарования. Томасу было уже восемнадцать лет, а он все витал в облаках. Казалось, он способен лишь раздражать — причем с завидным постоянством. Генри подозревал, что Томас якшается с художниками, музыкантами и женщинами сомнительного поведения. Главное, чтобы не с мужчинами. Сама мысль о противоестественных предпочтениях отпрыска была тошнотворной.

С дочерью было меньше проблем, но, скорее всего, просто потому, что у нее не было на это сил. Если бы бледная и болезненная с рождения Элизабет когда-нибудь полностью поправилась, она, несомненно, огорчала бы отца ничуть не меньше брата.

Генри вздохнул. Существо явно появилось неспроста. Пока лучше никому не рассказывать о происшествии, постараться выкинуть его из головы. Если тварь снова появится, он просто пройдет мимо.

В последующие дни Генри с головой окунулся в работу, однако собака по-прежнему следовала за ним по пятам. Мелькала под окнами его офиса. Гналась за экипажем. По ночам навещала во сне.

Казалось, тварь довольствовалась такими мимолетными встречами, позволяя Генри заниматься ежедневными делами. Ему даже удалось провести важную встречу с избранной группой деловых партнеров и владельцев мануфактур. Никто ничего не заметил, хотя собака, подобно мрачному предзнаменованию, все время находилась в самом темном углу комнаты. Он практически забыл о ее присутствии, погрузившись в мучительно детальные отчеты о положении дел в разных областях его предприятия. Его бизнес, по обыкновению, процветал.

Совещание подошло к концу. От всего сердца смеясь над шутками коллег, Генри беззвучно воздал хвалу собственной удивительной силе воли. В этот момент к нему подошел Уильям Филч.

— Как поживаете, молодой человек? — Генри похлопал младшего партнера по спине.

— Все в порядке, сэр, — ответил Уильям. — Если позволите, я хотел бы переговорить с вами наедине. У меня есть один деловой вопрос, но…

— Мы все здесь преследуем общую цель, — сказал Генри, — успех «Хортинджер и Филч». Между нами нет секретов, верно?

Члены правления закивали головами.

— Полностью согласен с вами, сэр, — ответил юноша. И замялся.

— Ну же, выкладывай! — поторопил Генри.

— Ну, — нервно начал Уильям, — ходят слухи, будто «Стиг и сыновья» установили какие-то новые машины на своих бумагопрядильных фабриках.

Внимание всех присутствующих было приковано к молодому человеку.

— Боже правый, почему же ты молчал раньше? — воскликнул Генри. — Тебе известно, что это за машины?

Уильям снова замялся.

— Говорят, это какой-то вентилятор, сэр. Похоже, он очищает воздух, чтобы рабочие не вдыхали хлопок и пыль от станков. А еще говорят, что теперь рабочие реже болеют — и работают дольше и усердней. — Его голос звучал все тверже. — Говорят, за этими машинами будущее…

— Я вам скажу, как это называется! — взорвался Генри. — Нюни распустили!

Если бы кто-нибудь другой сказал такое, Генри без промедления выгнал бы нарушителя из комнаты со строгим выговором, а то и понизил бы в должности. Но юный Уильям был его официальным протеже — все лучше, чем страдать от выходок бестолкового сына.

— Подойди ко мне, сынок, — сурово проговорил Генри. Он взял Уильяма за руку и, отрывистым жестом распустив собрание, подвел его к высокому окну, пока остальные гуськом покидали комнату. — Посмотри-ка сюда, — он указал на укутанную смогом улицу, где суетились люди. — А теперь скажи мне, Уильям. Когда ты шел сегодня на работу, заметил ли ты, чтобы попрошаек и оборванцев стало меньше?

— Нет, сэр, — ответил тот.

— В таком случае, — продолжал Генри, — разве нам угрожает нехватка работников, если нынешние заболеют? — Он повернулся к юноше и по-отечески положил руку на плечо. — Послушай, сынок, — сказал он, — я знаю, что с тех пор, как умер твой отец, ты живешь один с матерью. Я ни в коем случае не хочу обидеть ее, она удивительная женщина. Но слишком длительное пребывание в женском обществе размягчает мужчину. А это никуда не годится! Если хочешь преуспеть в этом мире, нельзя медлить, нужно всегда быть на шаг впереди. Все эти дурни, стоящие вдоль улиц… Они упустили свой шанс, отбросили представившуюся возможность, потому что были слишком глупы, слабы или невежественны.

Юноша уставился в пол, как будто ему стало невыносимо стыдно.

Генри продолжал:

— Я помогаю тебе во имя светлой памяти твоего отца; он был мне партнером и хорошим другом. Так что в следующий раз, когда соберешься говорить со мной о делах, позаботься, чтобы это была действительно важная информация, а не бредни о волшебных вентиляторах и здоровых рабочих.

Отпустив Уильяма, Генри некоторое время смотрел сквозь потертое оконное стекло, довольный подвернувшейся возможностью поделиться мудростью, дарованной ему Богом. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты.

Собака ждала его. Он встретил ее светящийся взгляд. Видения боли и отчаяния захлестнули Генри. Перед ним маршировали легионы бедняков. Он видел тощих как скелет детей с выкатившимися от голода глазами. Она кашляли, все время кашляли. Из их пораженных легких вырывались черные сгустки мокроты. Вокруг клубился пар. Набитые до отказа ночлежки, в которых жарче, чем в аду. И бесконечный рев станков. Крутятся шестеренки. Переключаются рычаги. Мир вращается все быстрее.

Генри очнулся на полу зала заседаний. Под головой вместо подушки лежал свернутый сюртук, вокруг толпились деловые партнеры.

— Вы в порядке, сэр? — раздался голос Уильяма. Лицо юноши склонилось над ним.

— Пустяки, — ответил Генри, решительно поднялся и обвел взглядом собравшихся.

Его слова никого не убедили.

Генри кипел от ярости. После происшествия в зале заседаний он был уверен, что коллеги с ликованием ожидали его неминуемой отставки, заранее разделив между собой всю империю.

Нужно было как-то доказать, что он, как и прежде, полон сил, пребывает в прекрасном расположении духа и пышет здоровьем.

С этой целью на ближайшие выходные был намечен выезд на охоту для самых видных членов правления.

Твердо решив, что все должно пройти идеально и его планам ничто не помешает, Генри распорядился, чтобы к их приезду подготовили роскошное загородное поместье в Йоркшире.

Там, вдали от цивилизации, среди живописных просторов они позабудут о всех заботах и смогут как следует отдохнуть. По мере приближения охоты его уверенность росла, а настроение улучшалось.

Утром в день отъезда Генри нетерпеливо расхаживал по своей гостиной, ожидая экипаж. Его взгляд случайно упал на Томаса, замершего в дверном проходе.

— Передумал? — спросил Генри. — Еще не поздно.

— Я уже сказал тебе, — ответил Томас. — Я не могу уехать. Я должен остаться с Элизабет. Ей хуже день ото дня, я не могу ее бросить. И ты не должен! — продолжал он. — Она не доживет до понедельника.

— Доктора говорят, она поправится, — фыркнул Генри.

— Они говорят то, что ты хочешь услышать! — закричал Томас. — Ты бы понял, как ей плохо, если б хоть раз озаботился ее навестить! Кивок в дверях каждый вечер не считается!

Генри почувствовал, как в нем закипает ярость.

— Послушай-ка меня, сопляк! — выпалил он. — Не смей мне указывать, как управлять семьей!

Томас побледнел. Однако, прежде чем Генри смог продолжить, доложили о прибытии экипажа. Довольный собой, Генри в последний раз гневно взглянул на сына и вышел из комнаты.

Казалось, охотничья прогулка была овеяна неудачей с самого начала. Хотя Генри был искусным стрелком, он не мог попасть ни по одной мишени. Несмотря на все поправки, он без конца мазал. Его партнеры добродушно шутили, что, должно быть, дело в ружье, а некоторые даже предлагали взамен свое. Когда и другие ружья не принесли результата, было решено, что ему просто не везет — попадаются самые пугливые фазаны. Кто-то даже предположил, что великий Генри Хортинджер специально мажет, чтобы дать неумелым стрелкам фору. Хоть Генри и смеялся вместе с остальными, на душе у него было тоскливо.

Конечно, ему хотелось винить во всем обыкновенную неудачу, однако, к своему ужасу, он понимал, что дело совсем в другом: краем глаза он постоянно видел огромную черную собаку где-то вдалеке. Непредсказуемый полет птицы тут был ни при чем.

Он стал с нетерпением ожидать возвращения в Лондон.

Когда он вернулся, дом был охвачен волнением. Из распахнутых окон доносились пронзительные крики. Перед поместьем собралась толпа зевак — они с любопытством глазели по сторонам, многозначительно улыбались и сплетничали, прикрыв рот рукою.

По лицу Томаса струились слезы. Он тащил тяжелый чемодан, вокруг суетились взволнованные слуги.

— Во имя Всевышнего, что здесь происходит? — взревел Генри.

— Она умерла! — надорванным голосом закричал Томас. — Ты бросил Элизабет, и она умерла! Ты бесчувственное животное!

Генри застыл на месте.

— Ты бросил ее! — продолжал Томас. — Тебе наплевать! Тебе всегда было наплевать!

Генри стоял с раскрытым ртом, безмолвствуя. Сердце замерло у него в груди. Неожиданно Томаса охватило какое-то неестественное спокойствие. Он двинулся вперед, пока не подошел почти вплотную к отцу.

— Когда мы были маленькими, — сказал он, — мама учила нас каждый день молиться перед сном. С тех пор как она умерла, я ни разу не молился. До недавнего времени. Месяц назад я снова начал. Я молился за Элизабет, просил, чтобы она поправилась или хотя бы чтобы ей не стало хуже, — все без толку. Я приходил в ее комнату, смотрел, как она спит. Однажды она проснулась и увидела, что я за ней наблюдаю. Тогда она рассказала мне секрет, одно желание, которое ей было дороже собственного здоровья.

С тех пор каждую ночь я неустанно молился, не задумываясь, слышит ли меня кто-нибудь. Сказать тебе, о чем я просил каждую ночь, склонившись у ее кровати? Я молился, чтобы ее желание исполнилось: чтобы в один прекрасный день совесть, которую ты выкинул, вернулась к тебе. Чтобы она не давала тебе покоя, преследовала подобно собаке, которой ты являешься.

Генри не мог выдавить ни слова.

— Что ж, отец, — продолжал Томас, — я понял, что этот день никогда не настанет. Я уезжаю. Элизабет умерла, мне здесь больше нечего делать. Не стоит из-за меня беспокоиться, — добавил он. — Мне ничего не нужно. Ни твои богатства, ни власть, ни имущество. Можешь оставить все себе.

Томас отступил в сторону и, подняв чемодан, вышел на улицу, где его ждал экипаж. Он забрался на заднее сиденье кареты и вскоре исчез в ночи.

Генри стоял как вкопанный. Над ним нависла черная тень; спину буравил взгляд чудовищных белых глаз. Он развернулся к недоумевающим слугам.

— Убирайтесь! — закричал он. — Вон из моего дома!

Они молча уставились на него. А потом начали медленно выходить по одному, словно опасаясь резких движений. Наконец, оставшись один, Генри отправился в свой кабинет. Он скорее чувствовал, нежели слышал, как тварь тихо шевелится у него за спиной. Он знал, что она рядом. Оказавшись в кабинете, Генри налил себе бренди и сел в любимое кресло. На тумбочке лежал богато украшенный револьвер, который раньше принадлежал его отцу. Генри взял револьвер и взвесил его в руке. Рукоять, когда-то придававшая уверенность, теперь оказалась бесполезной. Еще со времен отца оружие всегда было заряжено, но Генри понимал, что пули не остановят дьявольского пса.

Тишину нарушало лишь тиканье часов на камине. Генри окинул взглядом комнату: дорогая мебель красного дерева, резной очаг, изысканные стеклянные шкафчики, в которых хранились его бесценные богатства. Раньше все эти многочисленные свидетельства успеха придавали ему сил. Теперь же они не принесли утешения. Каждая отполированная поверхность отражала лишь одну и ту же чудовищную пасть. Мысли шумно роились у него в голове. За благоуханием дорогого бренди, виргинского табака и теплого кожаного кресла витал еще один чуждый, но в то же время смутно знакомый запах из детства: принесенный летним ветерком тошнотворно-сладкий аромат прелого сена. Если сосредоточиться, можно услышать тихое сопение новорожденных щенят, почувствовать металлический привкус новой жизни в воздухе, прикосновение деревянной двери к гладкой детской руке.

Генри сидел и ждал.

Перевод с английского Григория Чередова

Сара Энн Лэнгтон. Булси

Вы всегда получите то, за чем пришли. Деньжат побольше? Нужные связи? А вы достаточно умны, чтобы распознать превратности грязных интрижек Столицы? Да?

Тогда все в ваших руках.

Булси. Все, чего пожелаете. Мистер Булси к вашим услугам.

Именно этим я и занимаюсь. Особые услуги для самых что ни на есть избранных клиентов. Если вы не знаете, как меня найти, так, стало быть, вам и незачем. Хотя всего-то и надо что заглянуть в правильные места. В гаденькие местечки, что правда, то правда. Туда, куда вы предпочли бы и не соваться. Вот Столица знает, как меня отыскать. Если ей позволить. Она, конечно, малость стесняется приоткрывать свои самые темные тайны, ну так она ж дама. Всегда ею была. Выкажите ей толику уважения, и она не замедлит привести вас ко мне, туда, где делают бизнес.

А я ж душа-человек. Всегда рад служить.

Обойдите вокзал Ватерлоо. Запах электричества. Отвердевшая копоть тысячи разъездов из города в пригород и обратно. Марш-стрит. Южный берег реки. Эта дорога здесь испокон веков проложена. А южный берег всегда служил надежной гаванью для низменных страстей Столицы. Травля медведя. Бордели. Отмывание денег. Таверны. Загляните в цирк — какой-нибудь предприимчивый тип пырнет вас ножом, позарившись на золотые пуговицы. Эти улицы так и сочатся наследием неутолимой жажды наслаждений. В здешний духовный рельеф намертво впечатана авторитетная декларация прожорливой хищности. Здесь есть цена любому вашему товару. Свои средства и способы делать бизнес, обойти мнимую респектабельность коммерсанта за ланчем прямо тут, на улице.

На завтра? Это вам встанет недешево. Но разве ж я когда кого подводил?

Расплывчато-смазанная серость плющит задворки Саутуорка. Вы бродите по Столице, а она нашептывает о своем потаенном прошлом. Ее модуляции капля по капле просачиваются из-под камня, по которому вы ступаете. Ищете что-нибудь? Есть проблемка, нужна помощь? А вы просто прислушайтесь к Столице. Она ж не случайно привела вас на юг. Здесь легким шорохом дают о себе знать многие возможности. Эхом отзываются по глухим ячейкам извилистых закоулков. Нужды нищеты вращают неумолимые колеса тайной коммерции. Тележки уличных торговцев заваливают обочину дороги многоцветной пластмассой с другого конца света. Грузовые контейнеры битком набиты — все за фунт! В воздухе плывет манящее благоухание индийских специй. Есть где купить ланч. Есть на чем сделать бизнес. Но это не все, чем здесь торгуют. Иные предпочтут себя не рекламировать. Это вы твердо запомните. Столица ревностно хранит свои тайны за семью печатями.

Освещение двадцать первого века творит тени восемнадцативечные. Каждая стена в грязевых потеках несет на себе печать городской преступности. Железнодорожные арки исполнены дремлющих крайностей. Здесь есть много такого, что не стоит будить. Много такого, что лучше бы оставить в покое. Викторианские особняки бездумно нашинкованы на квартиры. Вечно влажная растительность упрямо цепляется за жизнь в трещинах бетонных панелей. Сколько кованых железных оград испарились словно по волшебству — на целый город хватило бы, но никому и в голову не приходит их заменить. Колючая проволока четко вырисовывается в желтоватых полосах света. В озерцах тьмы громоздятся горы домашнего мусора.

Добро пожаловать в офис. Здесь-то я и работаю.

А по пути ко мне вы уличную магию видали? В Саутбэнке турист теряет чужестранные банкноты, сделав, казалось бы, беспроигрышную ставку. Столица влечет вас на юг через сконструированные из алюминиевых сплавов мосты, а вы не слыхали по пути, как гаитянские барабаны призывают духов лоа с другого континента? А покупали побрякушки у уличных торговцев, что расстелили свои одеяла прямо на земле? А жареные каштаны понравились? Как и было обещано! Пробираясь по мощеным улочкам, вы, верно, и в кафешку заглянули. Растрескавшийся линолеум, разрозненные чашки. Лазанья с жареной хрустящей картошкой всего за два фунта. За дальним столиком устроился человек — он там всегда сидел и сидеть будет.

Эти люди знают, как меня найти. За определенную цену. Тонкий намек, осторожные расспросы. Сиюминутная сделка, тут же и позабытая лицом, в знакомстве с которым вам не следует признаваться. Им, может, и не по вкусу то, что я делаю, но в глазах их светится алчная нужда. А нужду можно использовать в своих интересах. И заплатить ренту аж до следующего месяца. Через прилавок передается желанная стопка банкнот. Нежданная ставка: два двадцать, уж конечно, вариант беспроигрышный. Вам укажут дорогу вниз, к аркам. Через безлюдные проулки. В самое брюхо Столицы, которая играет по своим законам. Тщательно запечатлейте свое имя у них в памяти, если у вас хватило глупости его назвать. Они знают, что вы затеваете, и не хотят быть к тому причастными, но они понимают Столицу. Ее литургия нужды затвержена много веков назад.

А в моей разновидности услуг нуждаются всегда. Ну так и нечего смущаться.

Включите Wi-Fi. Доешьте свой завтрак с круассаном. Беленое дерево в скандинавском стиле. Итальянский плиточный пол. Вам на этой вашей должности в новых СМИ много приходилось вкалывать? В собственность деньги вкладывали? Или, может, женились на деньгах? Или все это получили не без чьей-то сомнительной помощи? Не заключили ли вы сделку-другую, о которых предпочли бы позабыть? Не подмазали ли колеса на каких-нибудь обходных путях? Столица свой кошелек развязывает куда как неохотно. Она знает: изобилие порождает застой. Ей нужна борьба за выживание — подпитывать свою триумфальную долговечность. Столица поет сладкую песню. Песню о добрых славных временах. О шикарной жизни. Но хочет от нас одного: чтобы мы плясали под ее чарующий мотив. Столица — госпожа себе на уме, иначе не продержалась бы так долго. За внешним раззолоченным лоском кое-кому из нас достается работенка не из самых приятных. Вот я, например, тружусь не покладая рук, чтобы лик ее сиял красотою.

Как только окажетесь в моем мире, искать меня нужды нет. Я-то всегда разгляжу анахронизм в рисунке здешних улиц. Как бы тщательно вы ни оделись, все равно некие неуловимые условности нарушите. Погрешите против местного колорита, что так четко обрисовал эти кварталы. По-вашему, мы не видим, как вы непринужденно сходите вниз в подземный переход, а движение на Йорк-роуд глухим грохотом отзывается вдали? Думаете, ваши стерильно чистые «найки», рассчитанные на осыпающуюся, предательскую кирпичную кладку, не подскажут нам, как далеко вы на самом деле забрели от дома? Столица заметила ваш приход. Еще до того, как вы сами поняли, что вам сюда надо. Вы не распознаете странной симметрии своих странствий, да, впрочем, никто не распознает. Но вы идете проторенной тропою. Многие прошли по ней до вас. А Столица любит предложить аферу-другую тому, в ком почуяла амбиции. Любит понажимать тайные пружины. Отчаянная жажда преуспеть, верно? Она-то и привела вас сюда? Хотите иметь козырь про запас, да такой, какого ваши коллеги купить никогда не дерзнут? Или, может, вы одержимы всепоглощающим желанием отыскать осязаемое божество? Или вам просто необходимо стать кем-то другим? Исчезнуть для всего мира?

Что ж, входите под арки. Пододвиньте ящик. Потолковать о деле я всегда готов.

Заляпанный галогенами набор верстаков. Станки промышленного назначения. Выброшенная оберточная бумага. Вызывающий клаустрофобию сводчатый потолок, поддерживаемый разве что копотью. Трухлявые столбы, обтянутые маслянисто-черным непромокаемым брезентом. Деревянные лопатки аккуратно составлены в покрытых зеленым лишайником нишах. Лампочки без абажуров роняют гигантские тени. Поблескивающие разводы сырости. Вы, может, мне не доверяете? Хотя и пришли сюда, ко мне. Не совсем то, чего вы ожидали? Вы молодец, что вообще меня нашли. Со мной познакомиться не так-то просто. А вам сказали, что мистер Булей там, под арками, да? Или остереглись-таки назвать меня по имени? Вам, конечно же, пришлось заплатить — иначе бы вы сюда не попали.

Ну и кто же из знакомых вздумал меня вам «продать»?

Благоразумие — мой девиз. Я своим делом долгонько занимаюсь. Ремеслом, что передается от поколения к поколению и приспособлено к нуждам дня сегодняшнего. Всегда держись того, что знаешь, вот как я говорю. Подлаживайся да подстраивайся. А покупатель непременно найдется. Вон в том вьетнамском ресторанчике стряпают отличный английский завтрак. Предлагай то, что людям потребно. И в убытке не останешься. Столица моральными принципами себя не обременяет, ей всего-то и нужно, что двигаться вперед. Лавируй между голодом и жестокостью: только так и выживешь. Меня она строго не судит. Она ж реалистка. Она знает: темные страстишки человеческие надо утолять, хочешь не хочешь. И кто-нибудь здесь возьмет это на себя — за определенную цену. Столица — место не из приятных. У нее свои собственные грязные загадочки. Столица на все посмотрит сквозь пальцы — доколе бизнес питает ее кровь. Аферы да тайные сделки вдыхают жизнь в ее старые кости.

А торговать смертью — всегда беспроигрышный вариант. В чем в чем, а в ней недостатка никогда не было.

Парадные гостиные здесь превратились в спальни. Пристроенные ванные комнаты передвинуты на задний двор. Жилые площади перепрофилированы прибыли ради. Все социальные условности отменены. Тюлевая занавеска обозначила границу между публичным и частным. Смотри с кровати, как мимо проплывает смазанный, неясный мир. Наблюдай за жизнью сквозь размытую дымку грязно-белой сетки. Спокойно любуйся чем хочешь из своего безопасного крохотного мирка. Таков неизменно мой совет. Но жадность гонит авантюриста прочь из-под благополучного крова. Ведь Столица предлагает огромные возможности. Предлагает, распахнув объятия. И кто бы мог устоять, когда Столица так ласково манит: купи! Здесь всего можно достичь. Так, по крайней мере, рассказывают.

У вас деньги-то есть? А смелости достанет? Вы ведь не намерены причинять мне лишнее беспокойство, правда? Очень не рекомендуется.

Стало быть, мы поворожить малость не прочь, так? Пообещали кому-то небольшую фору на пути к успеху? Как насчет сеанса некромантии со скидкой? Мальчишечке из Сити жизнь не мила без последней модели «Ягуара»? Нужна подсказка, на которую другим управляющим хедж-фонда рассчитывать нечего? Бедняге счастье изменило или просто искал, где бы по-быстрому разжиться дозой? Думаю, вам все равно — лишь бы он объявился с наличностью. Или коридоры власти не показались особо гостеприимными? Призвать духов мертвых, чтоб намекнули, в какую сторону ветер дует? Что ж, не впервой. Я такое видывал. Охотники всегда находятся. Не сомневаюсь, вы как по нотам разыграете. Вскорости вас озолотят, требуя еще и еще. Вот взять Джона Ди — хороший пример всем нам. В самом деле, займитесь-ка герметизмом. Далеко пойдете.

Или нет, нынче у меня ассортимент другой. Подобрать какому-нибудь счастливцу новую личность? Слишком много обещаний нарушено. Надо отделаться от дурной репутации. Больно уж хорошо известен. Но в самых скверных местах. Свалял дурака на один раз больше, чем следовало? Слишком многим это имя знакомо? Выход — краденый рисунок сетчатки глаза. И ДНК. И отпечатки пальцев. У меня это все в продаже есть, как не быть. Сами понимаете, сегодня на документах свет клином не сошелся. Надо идти в ногу со временем. И мне, и любому другому. Исчезнуть становится все труднее. Но вы удивитесь, сколь многим это требуется. А я продаю только качественный товар. Тех, кого никто не хватится. Их пропажу никто не заметит. Все — с отменно чистым досье. К таким и приглядываться лишний раз не станут.

Скальпель анатома — это, конечно, вчерашний день, но человеческое тело по-прежнему таит в себе немало неразгаданных тайн. Говорят, адренохром действует так же, как мескалин. Экзотичненько. Покупатель всегда найдется. Добывается эта штука из надпочечников; я слыхал, редкий деликатес. Психотропные средства для богачей, на улице такого не купишь. Или, может, нашелся рынок для «руки славы»[76]? Впрочем, настоящего повешенного не гарантирую. А вы кого-то уверяли, амулет откроет любую дверь, так? Да еще и путь в темноте осветит, незримо для всех прочих.

Может, это мои нечестивцы-друзья вас прислали? Думаете призвать из могилы демона-другого? Говорят, лучший способ — это сыграть дьявольскую музыку, причем на костях мертвецов. Или все-таки мы про шишковидную железу? А вы верите во всю эту чепуху насчет третьего глаза? Мы нынче ведем деятельность настолько разностороннюю, что род занятий и назвать-то сложно. Это вам не просто врачи-шарлатаны или там медицинские исследования. Столько всего происходит вокруг, что сидеть сложа руки некогда. Бизнес прямо-таки процветает. Освященная веками профессия у нас, у меня и моих ребят с лопатами. Город всегда нас обеспечивал. Есть спрос, есть и предложение. Все очень просто. Анатомы в наших услугах нынче не нуждаются, зато нуждаются многие другие. И идут они по проторенной дорожке — прямиком ко мне.

Нет? Стало быть, не кто-то из моих постоянных клиентов? Так кто ж вас прислал-то?

Думаете, Анатомический акт 1832 года[77] остановил нас? Легальный доступ к мертвым телам ровным счетом ничем нам не воспрепятствовал. Мы для этого были слишком умны. Новый закон не помешал нашим людям тайком выбираться из дому навестить дорогих усопших под покровом ночи, прижимая к себе обмотанные тряпками деревянные лопаты. Во всеоружии, так сказать. Дабы предпринять небольшие раскопки. Банхилл-Филдз. Новое кладбище. Кладбище при церкви Святого Дунстана. Чартерхаус-сквер. Зыбкие призрачные фигуры вливаются в бледную, кишащую червями ночь. А в Лондоне могилы всегда рыли неглубоко — этакой запоздалой уступкой смерти. А в трущобах преступность — дело не новое. Прокапываешь аккуратную ямку ближе к изголовью гроба. Проламываешь доски. Набрасываешь петлю на шею трупа. Выволакиваешь его обратно в мир живых. А он и не пикнет — голоса-то нет! Засыпаешь предательскую яму — и словно бы нас тут и не было.

Сегодня мы работаем тоньше. Кремация для нас — просто дар свыше. Шепнешь словечко в нужном месте. Деньги. Услуга-другая. И совсем не обязательно проверять, что там на самом деле сгорает в пламени. Думаете, тетушка Эдит уютно устроена на вашей каминной полке? Не будьте так уверены! Ее похитили задолго до того, как она отбыла в свой последний путь. И не крематорий стал для нее местом последнего упокоения. В Столице таких вот безнадзорных в избытке. Немилые никому не нужны. Никто не задается вопросом, что сталось с ними в смерти. Ведь и при жизни никому до них дела не было. Тут документик потерялся, там свидетельство о смерти как в воду кануло. В городе живых ни у кого нет времени на мертвых.

Вы ведь меня слушаете? Это, сами понимаете, только во благо.

Смерть — неотъемлемая часть Столицы. Естественное положение дел. Уж извольте это признать. Вот почему Столица привела вас сюда. Год 1665-й. Сто тысяч человек стали жертвами чумы. Год 1666-й. Семьдесят тысяч домов погибли в огне. Год 1854-й. Шестьсот шестнадцать человек умерли от холеры, пока Джон Сноу не догадался, в чем дело, и не снял рукоять насоса с водозаборной колонки в районе Сохо[78]. Когда сам Лондон убивает с таким размахом, думаете, кто-то недосчитается нескольких заурядных лавочников в их могилах? Под вуалью респектабельности Столица таит свои атавистические потребности. Главное для нее — жизнь и смерть. Бизнес для нее — что аперитив, осознание некоего подспудного желания, которое непременно нужно утолить. Смерть всегда льнула к этим видавшим виды улицам. Несколько неуверенных шагов — и нуждающийся доковыляет до моей двери. Обещания стремительного взлета — за сходную цену. Не слишком-то аппетитно — но ни разу не фаустова сделка с дьяволом.

То есть никаких таких дел ни с кем другим вы не вели? Никаких договоренностей там или соглашений? Не хочу оставлять хвостов, сами понимаете.

Вы думаете, я только со смертью имею дело. Это после всего того, что я вам нарассказал? И после всего, что я вам нарассказал, вы отсюда уйдете как ни в чем не бывало? Не знаю, чего вы от меня хотели. Не стану совать нос в ваши дела, но в этой игре выживает тот, кто держит нос «по ветру». У меня уж и покупатели есть. И денег у них столько, сколько вам и не снилось. Сомневаюсь, что вы смогли бы предложить мне достаточно, чтобы оплатить свой выход из сделки. Ну что ж, маленький подарок от Столицы. Вам приспичило прогуляться ее темными тропами. И вы ожидали, что тропы эти выведут вас в приятное место? Загляни вы ко мне в любой другой день, я бы, может, и дал вам уйти обратно под арки. Изобразил бы полное непонимание в ответ на любую вашу просьбу. Но у меня ж клиенты ждут. Бизнес есть бизнес. Оплата при доставке. И надбавка за свежий товар.

Я к своей работе очень серьезно отношусь. Вы не думайте, ничего личного.

Вас ведь никто не хватится? Может, за комнату не заплачено? Еще один игрок сложился, обнаружив, что улицы Лондона не вымощены золотом? Как насчет романа, который вы так и не написали? Или есть девушка, которой вы так и не признались в любви? Тогда, верно, вам не следовало играть со смертью. Или это была ваша последняя ставка? Ваш последний шанс на успех? Небольшой такой план, которому суждено все изменить? Один-единственный раз сдать карты — и прочь отсюда? Отчаянный бросок из сточной канавы — бросок ценою в жизнь?

Что ж, вы пришли туда, куда нужно. В смерти вы для Столицы куда ценнее, нежели когда-либо были при жизни. Считайте это частью многовековой традиции. Столица выбраковывает бродяг. Бездомных. Никчемных. Таков ее обычай с незапамятных времен. Я служу взыскательной госпоже: чуть что не так — она и со мной покончит. Так что, сами видите, бизнес есть бизнес. Возможностями надо пользоваться.

И помните, вы всегда получите то, что хотите. Главное — чтоб в деньгах у вас недостатка не было. Нужные связи, опять же. Умейте читать жизнь Столицы с ее взлетами и падениями. Не всякий способен этому научиться.

Булси. Мистер Булси. Не стесняйтесь обо мне справиться — да хоть бы и по имени.

Может, однажды и вам мои услуги понадобятся.

Перевод с английского Светланы Лихачёвой

Эстер Сакси. Коллекция

Сегодня вечером музей закрывается на Рождество. На самом деле я бы предпочел продолжить работу, оставшись один на один с чучелами острочешуйчатых панголинов, тибетскими поющими чашами и огромным моржом, похожим на дирижабль. И я утешаюсь тем, что впереди еще целый день работы, а потом придется потерпеть всего только три дня до возвращения.

Я усаживаюсь за видавший виды дубовый стол и придвигаю к себе стопку каталожных карточек, исписанных каллиграфическим почерком сепиевыми чернилами. На них представлена лишь ничтожная доля Коллекции.

Вокруг меня громоздятся картонные коробки, ноги упираются в них даже под столом. Я отшельник в пещере из коричневого картона и сижу почти на самом чердаке музея. Выставочные залы с чучелами и диковинками находятся несколькими этажами ниже.

Моя работа необычайно увлекательна. Я достаю экспонат из коробки, и мое любопытство жарко стремится к нему, обволакивая и озаряя, словно языки пламени. Нахожу соответствующую карточку с указанием страны и региона, со схемами и символами. Бывает, что данные неполны, случаются и ошибки. Тогда я дописываю, обновляю, исправляю, штопая паутину слов.

Другой экспонат, еще одна карточка… Работа утоляет голод моего любопытства. Здесь и индейка, и гарнир изо дня в день.

Я знаю, что любопытство подчас принимает и уродливые формы — как у британских джентльменов викторианской эпохи, истоптавших весь мир, препарируя, измеряя головы, унижая и обращая в свою веру. Индии досталось больше других — у меня родители из Бомбея, я в курсе. Однако жажду знаний не утолишь простыми ответами «да» и «нет», вымогаемыми под дулом пистолета. Ей — и мне! — требуется большее.

Ветер доносит обрывки музыки: в саду музея под окнами распевают рождественские гимны. Я гляжу поверх экрана ноутбука на лужайки, укутанные снегом, за которыми далеко на горизонте маячат Огурец, Глаз и Осколок.

Саймон стоит на пороге, заполняя нижние две трети дверного проема.

— Привет, Радж! Небось не терпится попасть домой? Да, сегодня лучший день в году.

Мы познакомились с Саймоном полгода назад, когда я только поступил работать в музей и как-то раз в обеденный перерыв перекусывал в саду. В помещениях у нас есть строго запрещено из-за крошек — представьте, что могут натворить в Коллекции муравьи или мыши! Саймон усердно борется с мусором, который попадает к нам из города и оседает на садовых дорожках. Наша с ним общая задача — привносить порядок в хаос.

У Саймона светло-коричневая кожа, седеющие волосы и привычка в споре дергать головой, словно указывая носом на доску объявлений, к которой пришпилены его доводы.

— Что там у тебя? — интересуется он, кивая на мой стол.

— Образцы тканей из Ганы.

— Правда? — Он наклонился, разглядывая. — Моя бабуля была родом из Аккры. Думаешь, Бастейбл и там побывал? Сам это привез?

Мы с Саймоном работаем в Музее Бастейбла. Бородатое лицо и твидовый костюм мистера Бастейбла на фотоснимках настолько неизменны на всевозможном экзотическом фоне, что невольно возникает подозрение — не ловкие ли руки вырезали этого джентльмена из оранжереи английского поместья и вставили в тропические джунгли, на арктический ледник или берега Ганга?

В музее выставлена едва ли десятая часть того, что он присылал домой из своих путешествий, остальное ожидает своего часа в прохладной темноте хранилищ. Моя работа — раскапывать эти залежи, сравнивать старые записи с предметами в наличии, уточнять и исправлять.

— Трудно сказать, его ли рукой написаны эти карточки, — отвечаю я. Старший архивариус должен знать, но я не спрашивал. Слишком часто бегать к начальству выглядит непрофессионально.

— Что-нибудь особенное удалось найти? — снова спрашивает Саймон. — Какие-нибудь забытые сокровища?

Этот аспект моей работы всегда особенно интересует окружающих.

— Вот, смотри, какая прелесть. — Я выкладываю крапчатый лоскут, весь исчерченный яркими линиями.

— Красный с зеленым, — одобрительно кивает Саймон, — прямо для рождественской открытки!

— Может быть, только это погребальная ткань.

— Да что ты говоришь! Такая веселенькая…

— Рисунок называется «съеден термитами».

— Однако… но все-таки лучше, чем уродцы, набитые опилками.

Далеко не все экспонаты Коллекции радуют глаз. Музей хранит множество материалов по естествознанию — шкуры, чучела, скелеты.

— Слышишь? — Саймон наклонил голову к плечу.

В стенах раздается какое-то постукивание. Наверное, разогреваются трубы, готовясь к борьбе с зимним холодом в старинном викторианском особняке.

— Отопление?

— Может быть, — кивает он. — Выпьешь с нами вечером в «Голове короля»?

Мне нравится задавать вопросы и запоминать рассказы людей о себе и об их родных. Наверное, я просто не в меру любопытен, но Саймон считает меня хорошим слушателем и часто приглашает в паб в свою компанию садовников и уборщиков.

— Спасибо, приду.

— Для некоторых нынешнее Рождество может оказаться последним у нас, — замечает он с жалостью.

Мы все боимся потерять работу, но к Саймону это не относится. Он-то знает себе цену — кто станет выбрасывать полезный и проверенный инструмент? Не думаю, что ему грозит увольнение. Скорее уволят Дэна, его помощника. У Саймона на нагрудной карточке значится: «Старший смотритель». Дэну больше подошла бы надпись: «Поработаю, пока моя группа не раскрутится». Ни о чем, кроме музыки, он знать не хочет.

— Слыхал, что вещи пропадают? — спрашивает Саймон.

— Из Коллекции?

— Да нет, у посетителей. Коробка с ланчем, телефон… Кто-то ворует, так что запирай кабинет получше, когда уходишь.

Я похолодел. Наше укромное святилище, затерянное в южных предместьях, не может тем не менее обойтись без посетителей, которых обеспечивает город. Мы не смогли бы разместиться в меньшем здании, а нынешнее требует расходов. Народу сейчас больше, не говоря уже о сотнях детей с горящими от любопытства глазами на школьных экскурсиях, и эти толпы, естественно, привлекают карманников из того же города.

Музей должен быть комфортным местом для семейного посещения, для любознательных туристов — мы не можем позволить обворовывать наших гостей!..

Новая карточка из стопки — и сразу загадка.

На предыдущих указывалась местность, название дизайна или мотива и его перевод — например, mamafehoe (mahoe): «деньги моей бабушки», или lisa: «хамелеон», — но какое отношение к ткацкой традиции ewe kente имеет эта карточка из каталога? Откуда она могла взяться?

ЭМИЛИ

Компаньонка

1876–1897

Отопление в комнате работает нормально, но меня словно пронизывает холод. Те же чернила, тот же каллиграфический почерк. Может быть, коллекционер, хоть это и непрофессионально, делал на карточках и личные записи? Или это про картину, фотографию? Странно… хотя не одни же предметы и животные…

Стоп! Ну конечно! У животных бывают не одни только латинские названия, но и имена, друзья и компаньоны из них тоже получаются. Если неведомый коллекционер посетил Гану с каким-то ручным питомцем, который там и умер, то внизу в зале естествознания может отыскаться и соответствующее чучело. С другой стороны, двадцать с лишним лет… Впрочем, попугай или мелкая собачка способны прожить и дольше, став при этом всеобщими любимцами.

Вздохнув, я откладываю карточку в сторону, чтобы разобраться с ней позже.

Шагая по заснеженной лужайке сада с сэндвичем в руке, я размышляю о случаях воровства. С наступлением холодов среди посетителей стало больше молодежи. Прогуливают занятия?

Я еще не стар, но уличные беспорядки прошлого лета будто воздвигли барьер между мной и молодыми, подобный ограде вокруг музейной территории. Упорядоченность и система внутри, а снаружи клубок противоречий, которые невозможно разложить по категориям. Можно ли навести мосты через эту стену? Во всяком случае, я неизменно здороваюсь с молодыми людьми, когда вижу их в музее, и стараюсь не думать о них предвзято.

Авторы отчетов о беспорядках, которые мне довелось читать, оперировали лишь слегка обновленными викторианскими ярлыками, которые Англия навязала всей своей империи, подразделяя лондонскую фабричную бедноту на пьяниц и многодетных, заслуживающих и не заслуживающих помощи. Теперь, сто лет спустя, участников беспорядков классифицируют подобным же образом, выделяя тунеядцев на пособии, жертв неполных семей и криминальные меньшинства.

Лучше пускай эти юнцы бродят по музею, чем таращатся на зеркальные витрины торговых центров. Те лишь дразнят, предлагая товары, на которые у них нет денег; здесь же отношение куда уважительнее: смотри и узнавай новое.

Я подбираю последние крошки сэндвича с тунцом. Неподалеку Саймон разгребает снег на главной аллее сада.

— Не бросай на землю! — кричит он. Я демонстративно складываю обертку от сэндвича и засовываю в карман. Приблизившись, садовник спрашивает:

— Ты Дэна не видел?

— Сегодня еще нет.

Он сердито машет лопатой.

— Видать, не отошел от вчерашнего. Вечно у него похмелье, и все равно каждый раз удивляется — можно подумать, насморк подхватил!

Вернувшись в музей, я поднимаюсь на галерею, окружающую зал естествознания под самым его сводчатым куполом. Внизу посреди зала стоит молодой парень. Накинутый капюшон придает ему сходство с тюленем, качающимся на зеленоватых волнах посреди сумрачного зала. Спускаюсь вниз и направляюсь к посетителю, обходя витрины с чучелами. Может быть, удастся прочитать надписи на куртке и лучше понять его.

В просторных шкафах из стекла и красного дерева — десятки сцен из жизни животных. Здесь бобры резвятся в плексигласовой воде, там семейство барсуков высыпало из норы на склоне холма из папье-маше. Искусственная трава колышется на невидимом ветру, блестят стеклянные глаза, лоснится мех, траченный молью.

Юноша стоит в самом центре зала, задрав голову и разглядывая моржа.

Наш морж — кумир любопытных и в то же время символ невежества. Шкура, которую прислали в музей охотники, попала в руки людей, ни разу живого моржа не видевших. Они не знали, что лишняя кожа у этих животных висит складками, и набивали чучело, пока оно не стало напоминать до предела надутый аэростат. Я глубоко сочувствую несчастной жертве кураторского усердия и, проходя мимо, всякий раз молюсь, чтобы самому не допустить подобного промаха.

То, что молодой человек в капюшоне увлекся моржом, а не чем-нибудь другим из Коллекции, немного успокаивает. Морж нелеп, морж чудовищен — но его хотя бы невозможно украсть.

Мы стоим и молча смотрим на моржа. Вдруг парень резко отшатывается, едва не сбивая меня с ног.

— Черт! Извини, приятель! — Он придерживает меня двумя руками, в то же время продолжая с ужасом таращиться вверх. — Ты видел? Ты видел?

— Ничего страшного… Что видел?

— Плавник! Ласт! Черт, он им шевельнул! — Парень истерично хихикает, тыкая пальцем в гигантское чучело. — Да чтоб я сдох… Ты цел, приятель?

— Все нормально.

— Нет, ты видел? Видел? Он что, на самом деле двигается?

Изумление и страх на лице посетителя сменяются негодованием. Мне не хочется с ним спорить, чтобы лишний раз не раздражать, поэтому я с улыбкой пожимаю плечами и поспешно ретируюсь.

Карманник? Просто любопытствующий? Зашел погреться? Не исключено, что все вместе — люди с трудом поддаются классификации. Кому по силам проникнуть в истинную сущность жителей большого города? Кто способен посмотреть из окна поезда на огни тысяч домов и разглядеть в их обитателях реальных людей, таких же живых, как он сам? Скорее с ума сойдешь, чем разберешься. Куда легче рассортировать их по категориям, разложить по коробкам и снабдить ярлыками. Вот как я сейчас — ухожу и думаю про себя: «Наркоман, наверное».

Еще одна странная карточка. По спине бегут мурашки.

ФРЭНСИС АГБОДО

Ткач

1845–1903

Перед глазами невольно встают жутковатые эпизоды из истории моей профессии. Бывали времена, когда и людей коллекционировали, выставляли, препарировали. Неужели и мистер Бастейбл оказался к этому причастен?

Размышляя о той первой карточке, я такой вариант как-то упустил. Слишком английское имя Эмили сбило меня с толку. Так или иначе, эта вторая карточка может относиться к картине или фотографии, но никак не к животному, разве что к черепахе — но черепаха не может быть ткачом.

В самом худшем случае кости из разграбленной могилы, потревоженный прах… но все же, почему имя? В подобных случаях пишут «погребальный инвентарь», «урна с останками» и так далее. В Брайтонском музее есть книга, переплетенная в человеческую кожу, а в музее Питта Риверса в Оксфорде — засушенные головы. Живой человек за стеклом в бутафорской деревне для развлечения любопытствующих европейцев?

Так или иначе, если у нас тут где-то хранятся человеческие останки, как с ними поступить — возвратить на родину, исследовать, похоронить? Или, может быть, выставить для публики? Надо доложить старшему архивариусу.

Битый час я провозился, роясь в коробках, вынимая экспонаты и укладывая их обратно. Саймон и Дейв могли бы помочь, но они, по-видимому, были заняты: с нижних этажей слышалась какая-то возня, шорох и стук. Похоже, перетаскивали мебель и снимали защитные чехлы. Сегодня весь персонал по уши в делах. И потом, канун Рождества — не время для неприятных новостей.

В коробках так и не нашлось ничего похожего на человеческие останки.

— Радж, ты только погляди! — Саймон снова на пороге, обе руки его заняты.

Я беру у него жестянку размером с буханку хлеба с голубым эмалевым рисунком. Коробка раздавлена всмятку: одна сторона лопнула, другая смята в гармошку.

— Видно, та самая, что пропала у посетителя, — заразительно ухмыляется он. — Ну-ка, открой. Давай, не бойся!

— Только не здесь.

Мы выходим в коридор, и я с трудом отколупываю мятую крышку, которая со звоном отлетает. Из коробки шлепается на пол пахучее месиво из желтой пищевой пленки и остатков сэндвича с майонезом. Я едва успеваю подхватить на лету раздавленное яйцо, запеченное по-шотландски. Трещина в колбасном фарше скалится, словно змеиная пасть.

Посмеиваясь, мы брезгливо собираем останки испорченного ланча в коробку.

— Ее что, грузовиком переехали? — спрашиваю я.

— Скорей дверью защемили, — снова ухмыляется Саймон. — Гляди, что я еще нашел!

Потертый телефон с поцарапанным экраном, по краям многочисленные зазубрины.

— Крысы! — сплевывает Саймон.

— В самом деле? — ужасаюсь я.

— К гадалке не ходи.

Вот кто стучит в стенах! Крысы, в Коллекции крысы! Грызут кожу чучел, поедают оперение птиц, прыгают из одной поющей чаши в другую, заставляя их жалобно звенеть, роют ходы во внутренностях несчастного моржа.

— От них надо немедленно избавиться! — А я-то открыл коробку с ланчем в помещении, да еще и рассыпал.

— Крысобои не примут вызов под самое Рождество, — хмыкает Саймон. — Ладно, за день-другой ничего не случится.

Как же, не случится… Да крысы за одну ночь все тут в клочья разнесут! Однако Саймон прав: санэпидстанция в Рождество не работает. Надо хотя бы поискать следы перед уходом, чтобы после праздников первым делом им показать.

— Радж, ты мне не подсобишь?

Что-то, видимо, случилось: со всеми своими делами Саймон обычно справляется сам.

— Да?

— Дэн так и не появился, а мне нужно сегодня все запереть.

— Конечно, помогу.

Вот и хорошо, заодно поищем следы крыс.

— Вот спасибо, а потом в паб на пару, ага? Один я не справлюсь, рабочие говорят, там кто-то витрину пытался взломать.

— Которую? — не тот ли, в капюшоне, постарался?

— Вроде с лемурами.

Перед глазами тут же возникает безглазый череп.

— Там же одни скелеты!

Саймон недоуменно пожимает плечами и удаляется. В Коллекции достаточно редких и ценных экспонатов. Кому, скажите, могли понадобиться старые лемурьи кости?

Крысы, воры, человечьи останки… снова мурашки по спине. Отведу душу в пабе, досижу до самого закрытия. Пускай там духота и шум, это все же лучше, чем мертвая тишина моей уютной квартиры. Я бережно достаю из коробки новый лоскут. Узор dzinyegba: «мое сердце разбито». Теперь карточки…

ДЭНИЕЛ РАЙТ

Музыкант, участник беспорядков

1983–2011

Что это? Зловещий розыгрыш, шутка Саймона? Та же самая бумага с желтоватой выгоревшей на свету кромкой — но пустую карточку он мог где-нибудь найти. А чернила кофейного цвета? А изящный старинный почерк? Для такой шутки требуется специалист-каллиграф!

Ладно, идем дальше. Так… gye nyame: «один Бог ведает смысл».

Как холодно, думаю я, съежившись на стуле. Так и не согрелся после прогулки по заснеженному саду. До закрытия музея осталось полчаса.

Саймон доверил мне обход главных залов. Сегодня требуется особая, рождественская тщательность. Почти все общественные помещения в праздники будут закрыты, и бездомные, спасающиеся обычно от холода в торговых центрах и библиотеках, могли заранее облюбовать себе укрытие в музее.

Только что я буду делать, если и впрямь найду кого-нибудь под витринным шкафом? Смогу ли выгнать на улицу? Ловлю себя на мысли, что и сам бы не прочь спрятаться и остаться. Не выйдет, Саймон ждет.

Залы пусты. Чучела зверей провожают меня стеклянным взглядом. Лица на батиках и резных масках, еще животные…

В конце зала естествознания сбоку от большой дрофы я вижу дверь, которую раньше не замечал. Что там, чулан? Складское помещение? На всякий случай открываю и заглядываю.

Здесь еще один зал. Такие же сумрачные зеленоватые стены, ровная температура, верхняя галерея с коваными чугунными перилами, но сводчатый потолок и перила теряются вдали, конца им не видно.

Про этот зал Саймон не упоминал, но мне любопытно, и я вхожу.

Ряды витрин тоже теряются в бесконечности. Сияние полированного красного дерева, блеск стеклянных панелей.

Эмили я нахожу первой. Интерьер викторианской эпохи воссоздан до мелочей. Драпировка из красного бархата образует фон диорамы. Собственная гостиная мистера Бастейбла? На столе чай и кусочек пирога из папье-маше, Эмили сидит за столом и просматривает почту. В ее обязанности также входит сопровождать хозяйку дома в гости, поддерживать беседу… Компаньонка — профессия Эмили.

Взгляд молодой женщины прикован к письму, и глаз ее мне не видно. Стеклянные?

А вот и Фрэнсис Агбодо.

Он сидит за ткацким станком перед незаконченной работой. Великолепные многоцветные ткани различного рисунка висят вокруг и лежат у его ног — яркие полосы, пляшущие хамелеоны, спиральные завитки gye nyame. Эти образцы гораздо лучше и сохраннее, чем лоскутки из моих коробок, и их намного больше, чем мог держать дома простой ткач. Что за неведомый архивариус тешил здесь свое зловещее тщеславие?

Впереди композиция с современной уличной сценой. Двое молодых людей стоят перед разбитой витриной магазина — осколки закреплены так, будто они падают. У одного из парней низ лица обмотан шарфом, но я все равно узнаю его — это Дэн, младший смотритель. С ним не кто иной, как сегодняшний посетитель в капюшоне. У обоих под мышкой коробки с кроссовками, в руках ножи.

Табличка указывает, что это участники лондонских беспорядков 2011 года. Как, и все? Почему архивариус ограничился столь поверхностным описанием экспонатов?

Только тут я понимаю, что до сих пор неправильно представлял свою работу. Думал, что любопытство бывает хорошее и плохое, классификация — верная и неверная. На самом деле от меня требуется лишь пополнять Коллекцию. Она неразборчива, всеядна. Ее питают люди, и она не делает различий между хищной жадностью первых коллекционеров и осторожной пытливостью нынешних.

Однако теперь Коллекция превзошла людей, обрела самостоятельность.

Теперь она коллекционирует их самих.

Композиция в следующей витрине подготовлена с необычайной тщательностью. Гора коробок поднимается как раз до нужной высоты и покосилась на идеально выверенный угол.

Моя зимняя куртка наброшена на спинку стула, и я уверен, что, если заглянуть, в ее кармане окажется точная копия обертки от сэндвича с тунцом.

На столе — стопка карточек из каталога. Даже не вглядываясь, я знаю, что написано на верхней:

РАДЖ ЧАКРАВОРТИ

Младший архивариус

1972–2011

Толстое стекло витрины пропустит меня и только меня. Надо лишь сделать шаг и занять свое место за столом. Почему бы и нет? Коллекция знает меня, она меня хочет…

Сзади раздается какой-то скрежещущий звук, дурман на миг ослабевает. Я не в силах обернуться, но в этот краткий миг успеваю осознать, что не сделаю шага, которого от меня требуют.

Потому что не дам классифицировать себя небрежному архивариусу.

Даже если власть Коллекции превосходит все известные пределы, сама она несовершенна. Она фальшива, и претенциозна, и далека от поисков истины. Я не хочу занимать место среди ее экспонатов.

А может, во мне просто говорит гордость? Хочется бутафории побогаче, таблички повнушительней? Слишком серое выдалось Рождество, чтобы длить его вечно?

Пробую шевельнуть рукой, но пальцы движутся словно в густом сиропе. Как выбраться отсюда?

Снова тот же звук, следом топот, щелканье, шарканье… Человека легко соблазнить шаблонными категориями. В многомиллионном городе люди сами привыкли ими пользоваться, пытаясь понять окружающих — а иногда и самих себя.

Но какое дело животным до границ, проведенных человеческим разумом?

Отвернуться от витрины по-прежнему не удается, но я продолжаю сопротивляться. Жду, когда придут звери — дикие, яростные, любопытные.

Позади трещит дерево, бьется стекло, сыплются осколки — настоящие, а не фальшивые пластиковые из витрины погромщиков. Тяжелые шкафы с хрустом сдвигаются по доскам пола, свернутые в сторону чьим-то тяжелым телом. По полу, усыпанному обломками и мусором, топочут сотни мелких и крупных детей природы.

Нет, не крысы завелись в Коллекции. Не крысы крадут вещи у посетителей и пробуют на них остроту своих зубов. Здесь хозяйничают более экзотические старожилы — превращенные в чучела сто лет назад, а ныне оживленные энергией любопытства, создавшей когда-то эту экспозицию и пополнявшей ее так усердно. Того самого любопытства, которое, возможно, и привело их когда-то в ловушки и под пули охотников.

Я слышу шум за спиной и представляю себе, как несутся через зал лисы, прыгая через поваленные шкафы, стаи жуков, расставшись с булавками, наполняют воздух гулом, странствующие голуби, восстав из небытия, радостно хлопают крыльями. Скелеты лемуров несутся вдоль стен по чугунным перилам галереи. Большая дрофа тяжело летит, нацелив острый клюв, сверкая стеклянным глазом и теряя опилки из выеденных молью дыр.

А впереди всех — морж. Нелепый, неправильный, чудовищный. Тяжело ступая, крушит обломки шкафов, как давеча расплющил жестянку с ланчем. А что было делать? Его любопытство огромно, под стать гигантскому телу, но от природы достались лишь жесткие ласты да крошечные глаза.

Думаю, теперь морж интересуется мной. Может и раздавить — снова грохот за спиной, и вязкая патока, сковавшая мои конечности, понемногу разжижается, — а если спасет?

Я весь дрожу, я готовлюсь бежать… Интересно, чем это все кончится?

Перевод с английского Алексея Круглова

Джонатан Грин. Некрополь

Он стал средоточием моего мира, я прикладывал все силы, чтобы достичь его, и сбился с пути.

Видиадхар Найпол

Так не должно было случиться, подумал Марли, бросив взгляд на свои трясущиеся руки. Кровь бродяги была повсюду. Все пошло наперекосяк.

Не жалея джинсов, он как мог обтер ладони. Упершись в колени и содрогаясь всем телом, заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и восстановить в памяти последние десять минут.

Сначала бродяга, потом гонка, едва не закончившаяся под колесами такси… и вот он здесь.

Только началось все еще раньше. Да, сначала была девчонка. Он присмотрел ее в Сохо в суши-баре — модное пальтишко, аппетитные длинные ноги в обтягивающих леггинсах. Подождал, когда выйдет, и чуть приотстав, двинулся следом по Шафтсбери-авеню, подняв воротник от дождя и скрыв лицо капюшоном. Набившая оскомину пронзительная желтизна рождественской иллюминации дробилась и расплывалась в подернутых рябью лужах.

Интересно, кто такая, чем зарабатывает? Может, танцовщица, с такими-то ножками? А личико точеное, прямо модель, и взгляд этакий, свысока. Слишком хорошенькая для обычной шлюшки. Так или иначе, он ее получит.

Во всяком случае, так планировалось.

Точно, сначала была девчонка. Стильная такая, не простая, вот и решил с нее начать. А когда она свернула на Грейт-Уиндмилл-стрит, не мог поверить своей удаче.

Медно-зеленый купол общественной парковки маячил в конце улицы, словно один из многочисленных лондонских театров, а здесь, на задах «Аполло», между пабом «Лирик» с его грифельными досками, перечислявшими пироги, паштеты и тайских цыплят, и заброшенной стройкой, похожей на полусобранную модель из детского конструктора «Меккано», начинался Хэм-Ярд, едва освещенный тупичок, куда выходили лишь окна покинутых на ночь офисов.

Рука в кармане сомкнулась на гладкой рукояти ножа.

Они прошли «Лирик» и поравнялись с входом в тупик, до девчонки оставалось всего несколько шагов, и тут появился бродяга.

— Не будет сдачи, командир? — прокаркал он, распространяя зловоние немытого тела. В заскорузлой лапище, грязной, как у механика, который провалялся весь день под машинами, блеснула золотом жестянка с какой-то дешевой отравой.

Девушка испуганно вскрикнула и ускорила шаг, глянув на Марли и оборванца с одинаковой брезгливостью.

— А ну, вали отсюда! — прорычал Марли, сжимая нож в кармане.

— Ты чо, сынок, — прошепелявил пьяный, — хоть монетку бы, три дня ни крошки во рту.

— Пшел вон, говорю!.

— Да лан, совесть-то поимей… — Шаркая заплетающимися ногами, бродяга качнулся вперед, расплескивая на себя жидкость из банки, и цапнул другой клешней Марли за куртку.

Может быть, старик пытался просто удержаться на ногах, но это так и осталось неизвестным. Узкое лезвие блеснуло в тусклом свете фонарей, и Марли втолкнул все еще бормочущего бродягу обратно в тупичок, где тот и остался лежать грудой вонючих лохмотьев среди черных мешков с мусором.

Все планировалось совсем не так. Такого вообще не должно было случиться. Девчонка испарилась, жизнь бродяги оборвалась в тупике, а Марли стоял, сжимая опоганенный нож, аккурат под уличной камерой наблюдения.

Сердце взорвалось барабанным боем, качая адреналин до боли в ребрах. Мгновение, другое, и вот он уже прыгает через ограждение на пешеходном переходе, уворачивается от автобусов на Шафтсбери-авеню и бешено мчится мимо Трокадеро, возникая призраком в лучах фар под какофонию автомобильных клаксонов. Не обращая внимания на светофоры вокруг Пикадилли-серкус, оставляет позади Грейт-Уиндмилл-стрит и врывается в транспортный водоворот, разгоняющий своим сиянием зимний сумрак.

Черное лондонское такси выскакивает словно из-под земли. Стремительно надвигается, заливая слепящим светом, оглушая ревом сирены. Скрежет, пронзительный визг тормозов, испуганные вопли прохожих…

Марли медленно распрямился. Сердце еще колотилось, но дышать стало легче. Он посмотрел на свое отражение в черной зеркальной витрине.

Темно-синий капюшон, надвинутый на глаза, грубая куртка защитного цвета с поднятым воротом. Темные джинсы казались в зеркале почти черными. Взгляд едва можно было различить в темноте, но плохо вытертая кровь на ладонях бросалась в глаза.

Еще раз глубоко вздохнув, Марли сунул руки в карманы и развернулся, осматривая улицу.

Никогда прежде он не видел на Хеймаркет столько народу, даже в предрождественские дни. Сгорбленные фигуры, потухшие лица. Кто-то из толпы наверняка обратил на него внимание, заметил кровь.

Тощая изможденная старуха с раздутыми сумками в костистых руках, похожих на птичьи лапы, вдруг обернулась, вперившись в него темными провалами глаз. Беззубый рот, похожий на воспаленную рану, приоткрылся в беззвучном крике. Марли машинально потянул из кармана нож, но старая карга уже снова отвернулась и шаркала дальше по лужам в разбитой брусчатке. А слева и справа напирали, толкаясь, другие пустые лица и обвисшие рты — тысячи и тысячи убогих, обездоленных, униженных.

Спокойно, сейчас не время для паники. Надо спешить, уйти как можно дальше от той помойки. По записи уличной камеры никто его не опознает. Лечь на дно и выждать — и первым делом сменить одежду, а эту сразу сжечь. Уничтожить все следы, тогда полиция никак не свяжет его с убитым бродягой.

Быстрым шагом он двинулся по Хеймаркет, пробираясь в толпе, которая заполняла тротуары и выплескивалась на проезжую часть. Дождь молотил по голове и плечам, Марли зябко поежился. Ему почудился чей-то пристальный взгляд, и он обернулся, вглядываясь сквозь январскую мглу в пестрые огоньки Пикадилли, но никого не заметил и от греха подальше свернул направо по Джермин-стрит. Здесь в принципе можно было прибавить шагу, но узкая боковая улица оказалась так же непривычно забита людьми, и похоже, к концу сырого зимнего дня они окончательно потеряли волю к жизни. Брели друг другу в затылок черепашьим шагом, не разбирая дороги и заходя на проезжую часть, где цепочка такси и фургонов доставки так же монотонно продвигалась в одну сторону.

Пройдя примерно половину Джермин-стрит, Марли остановился в обтекающем его ленивом шаркающем потоке и огляделся поверх понурых голов в поисках преследователей. Подняв глаза, он заметил на стене дома синюю доску с надписью:

СЭР ИСААК НЬЮТОН

1642–1727

ЖИЛ ЗДЕСЬ

Толпа текла мимо, не обращая внимания на доску с именем одного из величайших ученых и даже, по-видимому, не подозревая о ее существовании. Впрочем, как и многие другие знаменитости, после смерти он стал известен куда больше, чем оставался при жизни. Смерть принесла с собой бессмертие…

— Не будет сдачи, сынок?

Марли вздрогнул. Рядом в дверном проеме скорчилась фигура, похожая на груду лохмотьев. Черная от грязи лапища, похожая на клешню, тянулась к нему.

Он потрясенно таращился на нищего. Быть того не может!

— Сынок, поимей совесть… Все одно с собой не заберешь, — бормотал старик. В нечесаной копне седых волос блеснула золотая серьга.

Развернувшись, Марли кинулся прочь со всех ног, отпихивая безвольные тела прохожих. На углу свернул направо, вскоре оказавшись на Пикадилли, забитой народом до отказа. Ужас придал ему сил, и он помчался на запад, лавируя между прохожими и разбрызгивая лужи. Нет, показалось, такого просто не может быть! Кровь того бродяги еще не засохла у него на руках. Переволновался, вот и привиделось.

Придя немного в себя, он заметил впереди красно-синий перечеркнутый кружок лондонского метро, чуть сбавил шаг и не раздумывая нырнул в двери станции Грин-Парк.

Щурясь от непривычно яркого света, он бегом спустился по эскалатору и выскочил на платформу линии Пикадилли как раз в момент, когда там с металлическим скрежетом тормозов остановился поезд. Не став ждать, пока выйдут пассажиры, Марли ввинтился в вагон, расталкивая локтями мужчин с пятичасовой щетиной, в потертых костюмах и женщин с осыпающейся с ресниц тушью и расплывшейся помадой.

Свободных мест не было, пришлось стоять, но это было не важно. Он ухватился было за ремень, но тут же отдернул руку и спрятал обе в карманы. Прислонился к стеклянной панели возле двери и нервно огляделся, не заметил ли кто кровь на его пальцах.

Поезд тронулся со станции, продолжая свой бесконечный путь. Отвернувшись от попутчиков, Марли поглядел в окно, где отражались те же лица, которые на ходу, казалось, сливались в одно общее с потухшими глазами и темным провалом рта.

Что ж, среди них хотя бы нет того бродяги.

Вагон громыхал и трясся, мчась сквозь могильную тьму туннеля. Держа руки в карманах, Марли не отрывал взгляда от стилизованной схемы линий метро у себя над головой.

На коротком перегоне до следующей станции ни один из пассажиров не проронил ни слова, тишину нарушал лишь стук колес. Наконец, замедлив ход, поезд остановился на станции «Пикадилли-серкус», отделанной белой плиткой. Двери со скрежетом поползли в стороны, и новые толпы стали пробиваться внутрь, мешая желающим выйти. Издав знакомый нервный писк, половинки дверей снова захлопнулись, и поезд стал быстро набирать ход.

Интересно, много ли народу умирает в метро, задумался Марли. Каждый год сообщается примерно о двух сотнях так называемых инцидентов. Отвечает ли машинист за гибель пассажира?..

Вновь шипение тормозов, за окном поплыли яркие огни станции «Лестер-сквер». Пожалуй, подумал Марли, лучше отказаться на сегодня от ночных приключений и отправиться домой, подальше от опасного центра. Тогда надо сойти здесь и пересесть на Северную линию. Протолкавшись к дверям, он встал в ожидании остановки.

Взмах руки, приветливый кивок… Опять он! Только на этот раз почище. Сидит между темнокожей толстухой и молоденьким офисным клерком. Никаких лохмотьев, но у Марли не было сомнений.

Незнакомец снова помахал рукой и подмигнул с улыбкой, сверкнув золотым зубом.

Как только двери начали разъезжаться в стороны, Марли почти выпал наружу и кинулся прочь, спотыкаясь и расталкивая встречный поток пустых лиц. Что это, галлюцинации? Не мог здесь оказаться тот бродяга! Да и не бродяга он больше… Тогда почему махал рукой, как знакомому? Старый педик в поисках свежатинки?

Так или иначе, вонючий оборванец был мертв, сомневаться в этом не приходилось. Его кровь все еще обагряла руки Марли. Да и как бы ему удалось так быстро оказаться здесь, будь оно иначе?

Выскочив из метро, Марли очутился в густой колышущейся толпе на Чаринг-Кросс-роуд. За морем унылых голов лежала сама площадь Лестер-сквер, ныне средоточие театральной жизни Лондона, но когда-то давшая приют совсем другой разновидности театра.

Именно здесь знаменитый шотландский хирург и ученый Джон Хантер превратил свой дом в учебный музей, где передавал другим знания, полученные путем вскрытия трупов казненных преступников. Не исключено, что, когда спрос превысил предложение, именно сюда стала доставлять среди ночи свой страшный товар лондонская банда убийц и похитителей трупов: Джон Бишоп, Томас Уильямс и другие.

Вклинившись в едва ползущий людской поток, Марли свернул с площади и поспешил по Кранборн-стрит в сторону Ковент-Гардена, оставляя позади зарево неонового света Лестер-сквер и погружаясь в зимний сумрак.

Грязная вода фонтанами била из-под колес, расплескивающих лужи и ручейки на мостовой, и стекала струями с ресторанных навесов и жужжащих уличных фонарей. Зловещие черные такси, близнецы того, под которое Марли едва не угодил на Пикадилли-серкус, неслись в обжигающем сиянии фар, скрежеща покрышками. Он чувствовал внутри себя растущую панику. Что за дух являлся ему? Плод распаленного сознания, символ вины и страха, облеченный в плоть?

Добравшись до унылого перекрестка, Марли, сам не зная зачем, свернул на Сент-Мартинс-лейн. Впереди лежал район Севен Дайлс, скопление модных ресторанов и еще более модных бутиков. Когда-то эти места были настоящим проклятием «ищеек с Боу-стрит» — первых лондонских полицейских, главным убежищем воров, головорезов и проституток на мили вокруг. Первоначально призванный соперничать с пьяццей Ковент-Гарден, к девятнадцатому веку район стал скоплением трущоб, пользующихся дурной славой. Бордели, воровские притоны, подпольные винокурни — чего тут только не было в старые добрые лондонские времена!

Марли увидел бродягу лишь в последний момент, так что столкновения было не избежать.

Старик обернулся на ходу.

— Потише, сынок, — раздался знакомый голос. В темноте блеснуло золото. — Что за спешка?

От неожиданности Марли отшатнулся, оступившись и чуть не угодив под колеса. Черное такси кометой пронеслось мимо, слепя оранжевым светом фар.

— Куда тебе торопиться? — продолжал старик. — Повремени, осмотрись… Я никуда не спешу. — Он разразился хриплым каркающим смехом. — Тот, кто впервые очутился в Севен Дайлс, увидит вокруг себя немало такого, что способно надолго привлечь его внимание и любопытство.

За его спиной маячила тень солнечных часов. Не раздумывая, Марли развернулся и кинулся в проулок, ведущий на Мерсер-стрит, и по ней вывернул налево на Лонг-Эйкр.

Однако, куда бы он ни бежал, всюду оказывался в гуще толпы. Все улицы были запружены людьми. Это было совершенно непонятно, сегодня был даже не конец недели… и нигде не мог Марли укрыться от хриплого смеха старого бродяги, звучавшего в ушах словно треск электрических помех.

С Лонг-Эйкр, миновав следующую станцию метро, он свернул направо в пешеходную зону Ковент-Гарден. Толпы здесь были такие же, как и везде. С полдюжины живых статуй застыло на широком тротуаре перед манящими огнями баров и ночных магазинов в ожидании монетки, брошенной прохожим. Когда Марли мчался мимо, одна из фигур вдруг резко склонилась к нему, сложившись пополам на своем пьедестале как марионетка и едва не задев бегущего. Сверкнуло золото. Марли пригляделся: что это у нее, петля на шее? Он уже знал, чей голос услышит.

— Ты не можешь бежать вечно, сынок.

Однако Марли продолжал свой бег, словно преследуемый Черным псом Ньюгейта. Толкаясь и увертываясь, он пробился сквозь людское море пьяццы, выскочил на Стрэнд, но и там не остановился. Чудом преодолел оживленный поток машин и, срезав путь по переулкам и аллеям, оказался на набережной Виктории.

Сердце бешено колотилось в груди, легкие, казалось, готовы были разорваться. Впереди через дорогу высилась Игла Клеопатры, памятник давно почившей царице мертвой державы. За спиной был англо-бельгийский Мемориал в память о Первой мировой войне. Слева стучал колесами поезд, двигаясь по мосту Ватерлоо — одному из множества памятников грандиозной битве, в которой за день на одном поле сгинуло почти двести тысяч человек. Справа набережная плавно уходила на юг, следуя изгибу реки. Блестящая инженерная конструкция скрывала в себе подарок городу от сэра Джозефа Базалгетта: искусную сеть канализационных коллекторов и кирпичных водостоков общей длиной более тысячи миль. До появления этого погребенного в земле лабиринта в середине девятнадцатого века Лондон пережил серию страшных эпидемий, за счет которых двор Короля Холеры пополнился на двадцать тысяч подданных.

За набережной величественно колыхались маслянисто-черные воды реки. Лондон не смог бы существовать без Темзы, равно как и без своего населения. Подобно ненасытному монстру, Великий Дымокур поглощал ежегодно по шестьдесят тысяч живых душ, его аппетит был безграничен.

У понтонов плавучего пирса пристани Миллбэнк колыхался на волнах речной трамвайчик, готовый отчалить. Завидев его, Марли совершил отчаянный рывок через четыре полосы движения и вниз по трапу, успев запрыгнуть на борт в последнюю секунду.

Судорожно вцепившись в борт, он тяжело перевел дух, надеясь, что никто из бледных пассажиров с пустыми рыбьими глазами не заметил крови у него на руках, обвел осторожным взглядом набережную, не обнаружив, к своему облегчению, знакомого лица, и стал смотреть на воду. Кораблик покачивался на черных волнах, оставляя за собой бурлящий след. Темза текла спокойно и величаво, словно вещественное воплощение неумолимого времени.

Проще всего, подумал Марли, было бы покончить со всем разом. Броситься через борт, и старая добрая река примет усталого беглеца в свои объятия. Плюс один к статистике…

Трамвайчик закачался сильнее, кивая носом. Приближалась пристань Блэкфрайерс.

— О чем призадумался? — прокаркал хриплый голос за спиной.

Марли резко обернулся.

Совсем другое лицо, но блеск золота и огонек в глазах, старых и молодых одновременно, не позволяли ошибиться. Затравленно скалясь, он потянул из кармана окровавленный нож.

На лице, одновременно знакомом и незнакомом, появилась улыбка.

— Хочешь убить меня? — тихо прошептал голос. — Опять?

Перепрыгнув перила, Марли бросился за борт.

Плавучий пирс закачался от сильного удара. Марли поднялся и побежал, прихрамывая, к турникету, ведущему на берег. Сердце рвалось из грудной клетки, молотя в уши барабанным боем. Дальше по реке на фоне темного неба четко вырисовывалась Белая башня Тауэра, залитая светом. Цветные фильтры окрашивали высокие каменные стены кроваво-красным. Кровавая башня — она вполне заслужила такое название. Сколько людей попали туда через Ворота изменников, чтобы никогда не вернуться назад?

Понукаемый отчаянием, он стремительно зашагал на восток по улице Королевы Виктории к Мэншен-хаус, но, завидев приближающиеся огни полицейской машины, в панике свернул и почти бегом стал подниматься по Сент-Эндрю-Хилл. Пробравшись сквозь неизменную толпу, он вскоре оказался на Лудгейт-Хилл и огляделся.

По правую руку сиял фасад собора Святого Павла с величественным куполом — памятник многим, захороненным внутри, и непреходящее свидетельство архитектурного гения одного человека. Пережив «Лондонский блиц» в годы Второй мировой войны, он стал еще и величайшим надгробным камнем в память о двадцати тысячах лондонцев и миллионе домов, сгинувших под гитлеровскими бомбами.

Непрерывные скитания начинали сказываться: мышцы ног горели, кололо в боку. Согнувшись от резкой боли, Марли оперся на колени, тяжело дыша и уже не обращая внимания на обтекавшие его по Лудгейт-Хилл неисчислимые людские массы.

— Может, отдохнешь, сынок?

Марли обернулся. Преследователь стоял рядом и разглядывал безликое здание из стекла и бетона на другой стороне улицы. Слепящий свет фар проносившихся мимо машин на краткие мгновения выхватывал из сырой мглы его фигуру. Грязная заношенная куртка исчезла, а новый облик скорее подошел бы какому-нибудь джентльмену семнадцатого века. Гордая прямая осанка, седеющая бородка подстрижена, из-под треугольной шляпы свисают локоны белого парика.

С трудом вбирая воздух в натруженные легкие, Марли опустил взгляд, стараясь не смотреть на свои окровавленные руки. Дождевая вода бурлила под ногами, низвергаясь в чугунную решетку. Во рту стояла горечь, при мысли о бифштексе с масляными чипсами, съеденном в последний раз в баре, его чуть не вывернуло. Марли сглотнул несколько раз, подавляя тошноту.

— Кто ты? — спросил он наконец, не отводя глаз от текущей воды.

— Можешь звать меня Олдвич. — Теперь голос звучал на удивление чисто и звонко. — Я сменил много имен… А можешь — Луд, если больше нравится.

Марли поднял голову и взглянул на темный силуэт на фоне освещенных окон кафе.

Нет, это не парик, а свои волосы, искусно заплетенные в косички. И не шляпа вовсе, а больше похоже на…

Номер 23 прогрохотал мимо, плеснув грязной черной водой на ноги, но в люминесцентном сиянии автобусного салона Марли успел разглядеть… то есть не то чтобы с уверенностью… хотя в чем вообще можно быть уверенным сегодняшним вечером? Но что бы там ни было вместо шляпы, благородное сияние старого золота трудно с чем-либо спутать.

В рокоте мотора сперва послышался шум битвы, потом почему-то вой воздушных сирен. Незнакомец смотрел в небо, теперь на голове у него была военная каска.

Забыв о боли в боку, Марли выпрямился и повернулся, но очередное промчавшееся мимо такси ослепило его фарами. Загадочная фигура превратилась в расплывчатое черное пятно, и лишь глаза, отразив свет, сверкнули расплавленным золотом.

— Но как…

— Как я попал сюда? — усмехнулся таинственный собеседник, расправляя плечи и выпячивая грудь. — А ты? — Рукоять короткого меча, висящего в ножнах на поясе, глухо стукнула о начищенный нагрудник-торакс. — Quod erat demonstrandum[79], мой мальчик.

— Нет, в смысле… — пролепетал Марли. — Я хотел сказать… — Он сглотнул и попытался снова: — Сколько тебе лет?

— Сколько лет? — захохотал незнакомец, тряхнув гривой волос. В несметном потоке лиц с мертвыми глазами никто даже не обернулся. — Я был уже стар, когда Гог и Магог охраняли мои ворота! — В его голосе слышался рев трафальгарских львов. — Я пережил огнь, и глад, и потоп! И мор, и чуму, и нашествие за нашествием за две тысячи лет!

— Кто ты? — с ужасом выдохнул Марли.

— Я уже говорил, только ты плохо слушал! — прохихикал закопченный золотоглазый мальчишка-трубочист, искалеченный рахитом. Щупальца промозглого тумана обвивали его ноги, протягиваясь из переулков и водостоков Лудгейта.

— Но… — Марли запнулся, не находя нужных слов. — Почему?

— Вот мы и подошли к главному! — звучно произнес джентльмен во фраке и цилиндре. — Только этот вопрос и имеет значение… и не имеет ответа. Начало и конец всего, альфа и омега. Почему?

Он протянул руку — уже не заскорузлую ободранную клешню с грязными ногтями, а гладкую ухоженную руку человека, далекого от физического труда.

— Пойдем, я проведу тебя по улицам Лондона.

Не в силах сопротивляться, Марли взял незнакомца за руку, холодную, как у мраморной статуи. Туман, густой и вязкий, словно гороховый суп, окутал обоих, затем почти тут же рассеялся. Марли потрясенно распахнул глаза.

— Memento mori. — Голос был тих, будто шепот ветра.

Бесконечный поток неприкаянных душ наконец расступился, и Марли заморгал в ослепительном неоновом мельтешении Пикадилли-серкус. Только теперь сюда добавились синие всполохи проблесковых маячков и блеск светоотражающих шевронов экстренных служб.

Люди в желтой униформе быстро и деловито выполняли свои обязанности, но Марли уже знал, что они опоздали. Силы оставляли его, всепоглощающая апатия сковывала тело.

— Я так устал, — прошептал он.

— Устал? От чего?

— От всего этого, от…

— От Лондона? Ты знаешь, что говорят о тех, кто устал от Лондона. — Сильная рука подтолкнула измученного скитальца вперед. — Нет ничего сильнее и надежнее в превратностях жизни, чем простая правда!

Медик, присевший на корточки у тела, лежащего на мостовой, поднялся и уныло покачал головой. Марли отшатнулся, ноги его подкашивались. Так не должно было случиться!

— А что тут удивительного? — развел руками провожатый. — Здесь всегда было больше мертвых, чем живых. Лондон построен на легендах и воспоминаниях, он весь состоит из памятников умершим.

Нет, твердил про себя Марли, так не должно было закончиться.

— Значит, я что… — пробормотал он, запинаясь. — Я… это…

Золотые глаза блеснули, широкая улыбка зияла открытой раной.

— Кто-то из великих однажды сказал, что милосердие начинается у себя дома, а правосудие — у соседней двери. Однако, думается мне, Шелли выразился лучше всех, когда заметил, что преисподняя — это город, похожий на Лондон, заполненный толпами и дымом.

— Кто ты? — снова спросил Марли.

— Я то, чем меня сделали люди, не более. Они сами придумали меня — люди, подобные тебе.

Марли взглянул в сверкающие золотом глаза, принимая наконец правду.

— Добро пожаловать домой, — услышал он.

Этот унылый Лондон… Мне иногда кажется, что заблудшие души обречены вечно скитаться по его мостовым.

Уильям Батлер Йейтс

Перевод с английского Алексея Круглова

Наши авторы

Борис Бессмертный и Элла Райх — журналисты. Сотрудничают с западными и русскоязычными периодическими изданиями. Живут в Лондоне. Рассказ «Кто эти люди?» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (март 2014).

Арчи Блэк (Archie Black) — псевдоним английской писательницы, тщательно охраняющей свое инкогнито. Рассказ «Дядюшка Дым» (Uncle Smoke) был написан для сборника Stories of the Smoke (2012). На русском языке публикуется впервые.

Дмитрий Быков — писатель, поэт, журналист, педагог. Автор романов «Орфография», «Остромов, или Ученик чародея», «Икс», «Сигналы», «Квартал. Прохождение», многочисленных сборников поэзии, публицистики, а также мультимедиа-проектов «Гражданин поэт» и «Гражданин хороший». Живет в Москве. Очерк «Тайна Эдвина Друда» был впервые опубликован на сайте журнала «Сноб» в 2012 году.

Михаил Гиголашвили — писатель, художник, литературовед. Автор романов «Чертово колесо», «Захват Московии». Живет в Висбадене. Рассказ «Сходка на Голгофе» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Мишель Голдсмит (Michelle Goldsmith) — журналистка и писательница, предпочитающая короткую прозу. Живет в Мельбурне. Рассказ «Собака Генри Хортинджера» (The Hound of Henry Hortinger) был написан для сборника Stories of the Smoke (2012). На русском языке публикуется впервые.

Юрий Голигорский — журналист, бизнесмен, создатель первой Школы журналистики «Би-би-си» в Екатеринбурге. Живет в Лондоне. Очерк Sit Well Back and Relax написан специально для этого сборника.

Джонатан Грин (Jonathan Green) — писатель и журналист, автор более пятидесяти книг. Работает главным образом в жанрах фантастики и фэнтези. Живет в Англии. Рассказ «Некрополь» (Necropolis) был написан для сборника Stories of the Smoke (2012). На русском языке публикуется впервые.

Жужа Д. — писатель. Автор прозаического сборника «Резиновый бэби». Живет в Лондоне. Рассказ «Свидание» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (апрель 2014).

Зиновий Зиник — писатель, журналист. Автор романов «Русофобка и фунгофил», «Перемещенное лицо», сборников «One Way Ticket: Stories», «Эмиграция как литературный прием». Живет в Лондоне. Рассказ «Встреча с оригиналом» написан специально для этого сборника.

Аркадий Ипполитов — искусствовед, литератор, хранитель Кабинета итальянской гравюры в Государственном Эрмитаже. Автор книг «Вчера, сегодня, никогда», «Особенно Ломбардия. Образы Италии XXI века», «Тюрьмы и власть. Миф Джованни Баттиста Пиранези». Живет в Санкт-Петербурге. Рассказ «Диккенс и свинарник» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Александр Кабаков — писатель, драматург, журналист. Автор романов «Невозвращенец», «Все поправимо», «Беглец», «Старик и ангел» и др. Живет в Москве. Рассказ «Все свои» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Максим Котин — журналист, литератор. Автор книг «Чичваркин. Е-гений», «И ботаники делают бизнес». Живет в Москве. Очерк о бизнесмене Евгении Чичваркине был впервые напечатан в журнале «Сноб» (март 2014).

Эдуард Лимонов — писатель, публицист, политический деятель. Автор книг «Это я, Эдичка», «У нас была прекрасная эпоха», «Ереси», «В Сырах» и др. Живет в Москве. Рассказ «Грабители» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Князь Никита Лобанов-Ростовский — геолог, банкир, выдающийся коллекционер русского театрального искусства. Автор книг «Воспоминания — записки коллекционера», «Русские художники и театр». Живет в Лондоне. Эссе «Монолог патриота» было написано специально для этого сборника при участии журналиста Эдварда Гурвича, являющегося автором биографической книги «Дерзкие параллели» о Лобанове-Ростовском.

Сара Энн Лэнгтон (Sarah Anne Langton) — канадская писательница, иллюстратор и автор комиксов. Живет в Арктик-Бэй. Рассказ «Булей» (Bullseye) был написан для сборника Stones of the Smoke (2012). На русском языке публикуется впервые.

Екатерина Макдугалл — директор и владелец аукционного дома MacDougall's, специализирующегося на русском искусстве. Автор романа «Бриг „Меркурий“». Живет в Лондоне. Очерк «Торг уместен» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (март 2014).

Юрий Мамлеев — писатель, драматург, поэт, философ. Автор романов «Шатуны», «Московский гамбит», «После конца», «Вселенские истории», а также философских трудов «Судьба бытия…», «Россия Вечная». Живет в Москве. Рассказ «День рождения» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Анна Матвеева — писатель, журналист. Автор книг «Перевал Дятлова, или Тайна девяти», «Небеса», «Подожди, я умру — и приду». Живет в Екатеринбурге. Рассказ «Жемымо» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Дэвид Томас Мур (David, Thomas Moore) — хореограф и писатель. Живет в пригороде Нью-Йорка. Рассказы «Исповедь» (An Unburdening of the Soul) и «Кукушонок» (Cuckoo) были написаны для сборника Stories of the Smoke (2012). На русском языке публикуются впервые.

Оуэн Мэтьюс — писатель, журналист. Долгие годы возглавлял московское бюро еженедельника Newsweek. Автор книг «Дети Сталина» («Антисоветский роман»), «Великое крушение». Живет в Стамбуле и Москве. Очерк «Приют изгнанников» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (март 2014).

Валерий Панюшкин — литератор, журналист. Автор книг «Узник тишины», «Газпром. Новое оружие», «Все мои уже там», «Рублевка: Player's handbook». Живет в Москве. Рассказ «Слепая и Немой» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Арнис Ритупс и Улдис Тиронс — основатели интеллектуального журнала Rīgas Laiks, выходящего с 1993 года на латышском и с 2012 года на русском языке. Авторы документального фильма «Философ сбежал» (2005) об Александре Пятигорском, с которым их связывала долголетняя дружба. Интервью «Беспринципный Лондон» было записано во время их совместных прогулок по Лондону в 1999 году и впервые на русском языке опубликовано в весеннем номере журнала Rīgas Laiks в 2013 году. Живут в Риге.

Эстер Сакси (Esther Saxey) — антрополог и литератор. Пишет как научные работы, так и истории про вампиров. Живет в Лондоне. Рассказ «Коллекция» (The Collection) был написан для сборника Stories of the Smoke (2012). На русском языке публикуется впервые.

Марина Степнова — прозаик, поэт. Автор романов «Хирург», «Женщины Лазаря». Живет в Москве. Рассказ «Письма Диккенсу» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/ январь 2012–2013).

Анна Силюнас — журналист, театровед. Живет в Испании. Статья «Игры света» была впервые напечатана в журнале «Сноб» (март 2014).

Александр Терехов — писатель, журналист. Автор романов «Натренированный на победу боец», «Каменный мост», «Немцы». Живет в Москве. Рассказ «Света, или День, когда я стал настоящим мужчиной» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Каарон Уоррен (Kaaron Warren) — австралийская писательница, неоднократный лауреат австралийских литературных премий. Живет в Канберре. Рассказ «Пиквикский синдром» (The Pickwick Syndrome) был написан для сборника Stories of the Smoke (2012). На русском языке публикуется впервые.

Примечания

1

Имеется в виду роман Александра Пятигорского «Вспомнишь странного человека…».

2

Речь идет о герое романа «Вспомнишь странного человека…».

3

Георгий Иванович Гурджиев — философ, мистик, путешественник. Один из героев романа Александра Пятигорского «Философия одного переулка».

4

Эмоциональная вовлеченность (англ., досл.).

5

«Располагайтесь поудобней и расслабьтесь» — надпись в лондонских кэбах.

6

Сигнал будильника (англ.).

7

Я не понимаю, что ты говоришь. (англ.)

8

Черт, всегда забываю, что ты не говоришь по-русски… Кто все эти люди? (англ.)

9

Если честно… Три часа назад они были твоими лучшими друзьями. (англ.)

10

Кто друзья? (англ.)

11

Это участники X-Factor, вот та — русская шлюха из клуба Annabel’s, а эту пару мы подобрали в свингер-клубе Killing Kittens. (англ.)

12

А где мы? (англ.)

13

Дорогой, ты совсем обдолбанный… (англ.)

14

Плавки (англ.).

15

Мы будем спать? (англ.)

16

Нет, у меня дела. (англ.)

17

Сначала главное! (англ.)

18

Трахни меня, детка! И пусть они все посмотрят… (англ.)

19

От англ. РА (personal assistant) — личный помощник.

20

Старинный универмаг на Пикадилли, знаменитый своим чаем.

21

От англ. to refurbish — заново отделывать.

22

Парилка (англ.).

23

Массаж глубоких тканей (англ.).

24

Конечно нет! (ит.)

25

Друг, срочно нужны четыре лучших билета в W1J8A (англ.). (Почтового индекса в Лондоне достаточно, чтобы найти точный адрес, а также определить статусность жилища. — Примеч. авт.)

26

От англ. handshake — рукопожатие.

27

Имеется в виду герцогиня Кембриджская Кейт Миддлтон.

28

Когда принц Уильям устраивает прием, он не обязательно на нем присутствует (англ.).

29

Завсегдатаи (англ.).

30

Когда будешь готов… Я тут… (англ.)

31

Привет, друг! (англ.)

32

Здорово, чувак! Хорошо выглядишь, приятель. (англ.)

33

Все круто, кручусь, как всегда. (англ.)

34

Ясно, значит, тебе как обычно. (англ.)

35

Карлито, а в прошлый раз было не клево. Слишком резко и быстро. (англ.)

36

Друг, это все, что у меня есть. Я даю тебе лучшее — что сам беру. (англ.)

37

Не гони, чувак! Мне нужно пять по сто. Но только ВИП-качество. Для большой вечеринки. (англ.)

38

Конечно, босс. Получи. (англ.)

39

Спасибо, брат… (англ.)

40

Отвезти тебя обратно? (англ.)

41

Нет, останови у Zilli на Bond Street, хочу купить новый пиджак. (англ.)

42

Ну ты проныра! Респект, босс! (англ.)

43

…ты вся светишься, дорогая! (англ.)

44

Тревога! Тревога! Покинуть помещение! Обратный отсчет… Десять, девять, восемь, семь, шесть… (англ.)

45

Осторожнее, идиот! (англ.)

46

Прошу прощения! Я не хотел! (англ.)

47

Напугал до смерти, дебил! (англ.)

48

Молодой человек, у вас деньги есть? (англ.)

49

Я мальчик по вызову, мадам, меня зовут Игрушка, Мальчик-Игрушка! (англ.)

50

Друзья, собирайтесь, и будем играть! Я имя любое могу срифмовать! Букву заглавную я опущу. На В, или F, или М заменю. Потом скажу «бо», В и имя еще, за ними же будут «Бонана фанна» и «фо». Затем снова имя, с F начнется оно, потом я скажу «фи фай» и «мо». В последний же раз буду с М начинать, я имя любое могу срифмовать! (англ., популярная песня середины 1960-х The Name Game, Ширли Эллис.)

51

На спичечных фабриках в Англии использовался белый, более дешевый фосфор, запрещенный повсюду в Европе: работа с ним вызывала некроз челюсти. (Здесь и далее — прим. перев.)

52

Роберт Пиль (Robert Peel, 1788–1850) — британский государственный деятель, дважды занимал пост премьер-министра. В 1829 году, будучи министром внутренних дел, основал в Лондоне муниципальную полицию, деятельность которой основывалась на предупреждении преступности и регулярном патрулировании.

53

1 стоун = 6,35 кг.

54

Сити — церемониальное графство в центре Лондона, его историческое ядро, располагающееся в границах Лондонской стены римского происхождения. Площадь территории внутри стены — 1,12 кв. мили (2,9 км^2), откуда происходит прозвище Сити — «Квадратная миля». (Здесь и далее в этой части — прим. перев.)

55

Архитектор собора Св. Павла сэр Кристофер Рен (1632–1723), фамилия которого (Wren) переводится как «королек». Нынешний собор Св. Павла — пятый по счету, заново построен К. Реном в 1675–1708 годах после Великого лондонского пожара, в котором сгорел предыдущий собор.

56

Макадам Джон Лауден (1756–1836) — шотландский инженер-дорожник, изобретатель дорожного покрытия, названного его именем. В 1827 году занял пост главного дорожника Британии.

57

Имеется в виду песня американского певца и поэта Джима Моррисона (1943–1971) «Конец» («The End»).

58

Уильям Уоллес (1270–1305), народный герой Шотландии, рыцарь, предводитель шотландцев в войне за независимость от Англии. Главный герой снятого в 1995 году фильма «Храброе сердце», определившего современные представления об этом военачальнике. В фильме его лицо украшено боевой раскраской из синей глины (этот исторический штрих действительности не соответствовал, это была боевая раскраска пиктов времен римских завоеваний, т. е. первых столетий н. э.).

59

Место, где Флит-стрит (Сити) переходит в Стрэнд (Вестминстер). До конца XIX века там находилась арка, воздвигнутая К. Реном. Сейчас арка установлена неподалеку от собора Св. Павла, а на ее месте воздвигнута колонна.

60

От англ. cross — крест.

61

Элеонора Кастильская (1241–1290), королева Англии, супруга Эдуарда I. После смерти в Харби (графство Ноттингемшир) ее тело было перевезено в Вестминстерское аббатство. На пути следования траурного кортежа было поставлено двенадцать памятных крестов, из которых до нашего времени сохранились три.

62

Кардинал Томас Уолси (1473–1530), в 1515–1529 годах — английский лорд-канцлер, доверенное лицо Генриха VIII, в конце жизни попал в опалу.

63

Король Генрих VIII (1491–1547) и его вторая жена Анна Болейн (1501–1536).

64

Елизавета I (1533–1603), Королева-девственница, младшая дочь Генриха VIII и Анны Болейн.

65

Бакленд Уильям (1784–1856) — английский теолог, декан Вестминстерского аббатства в 1845–1856 годах, крупный британский геолог и палеонтолог, член Лондонского королевского общества. Описал первый в истории науки вид динозавров — мегалозавра. Обнаружил логово доисторических гиен в Киркдейлской пещере, где нашел также множество окаменелых останков других животных.

66

Уильям Бакленд утверждал, будто бы ухитрился включить в свой рацион всех представителей животного мира, вплоть до навозных мух. По легенде, когда ему однажды показали хранившуюся в Ньюнеме неподалеку от Оксфорда реликвию — сердце короля Людовика XIV в серебряном ларце, Бакленд не устоял перед искушением и, прежде чем кто-либо успел возразить, схватил и проглотил это сердце.

67

Хантер Джон (1728–1793) — шотландский хирург, один из наиболее выдающихся врачей и ученых своего времени. Считается, что он был прототипом доктора Дулиттла, послужившего, в свою очередь, прообразом доктора Айболита.

68

Пешеходная площадь в западной части Лондона. С конца XVIII века перестала быть фешенебельным районом и стала местом развлечений. Там разместилась кунсткамера, а позднее — несколько театров и отелей. Современный театральный и кинематографический центр Лондона.

69

Уильям Питт Младший (1759–1806) — премьер-министр Великобритании в общей сложности на протяжении двух десятилетий. Стоял во главе военных действий против Франции во времена Французской революции (1799). После унии Англии с Ирландией и попытки уравнять в правах католиков и протестантов вышел в отставку, но вскоре собрал новый кабинет министров, главной задачей которого была борьба с Наполеоном. Считается, что смерть его наступила после сообщения об исходе битвы при Аустерлице.

70

Площадь-парк на границе Вестминстера и Кэмдена, самая большая площадь в Лондоне, названная по расположенной там адвокатской палате Линкольнз-Инн. Предположительно, одно из мест действия «Холодного дома» Диккенса.

71

Севен Дайлс (англ. Seven Dials, т. е. «Семь Циферблатов») — площадь в Ковент-Гардене, место схождения семи улиц. В центре площади воздвигнута колонна с шестью (в соответствии с исходной планировкой, предполагавшей шесть улиц) солнечными часами. К XIX веку площадь входила в число самых известных лондонских злачных мест, будучи частью района трущоб Сент-Джайлз (названного по приходу Св. Эгидия в Полях) — именно об этих трущобах больше всего писал Диккенс. Там же располагался дешевый рынок для бедноты.

72

Автор обыгрывает выражение «погреб святого Эгидия» («St. Giles’ cellar») — обозначение лондонского дна.

73

Имеется в виду сборник ранних нравоописательных очерков Ч. Диккенса «Очерки Боза» (1836).

74

«Тащите своих мертвецов!» — восклицание времен черной чумы, возвещавшее о прибытии подвод, на которые собирали покойников.

75

Портлендский камень — известняк юрского периода, добываемый на острове Портленд. Известен благодаря широкому использованию в мировой архитектуре. Из него построен, в частности, собор Св. Павла.

76

«Рукой славы» назывался амулет, изготовленный из высушенной кисти повешенного преступника; в европейском фольклоре такому амулету приписывались разнообразные свойства, в частности способность открыть любой замок.

77

Анатомический акт (Anatomy Act) был принят английским парламентом в 1832 году: согласно ему было разрешено вскрытие и исследование человеческих трупов в медицинских целях и для анатомических исследований (прежде в Англии существовал запрет на вскрытие трупов, что представляло серьезную проблему для врачей и студентов-медиков).

78

Джон Сноу (John Snow, 1813–1858) — британский врач, один из основателей современной эпидемиологии. Известен, в частности, тем, что выявил источник эпидемии холеры в 1854 году в районе Сохо — загрязненную воду из водозаборной колонки.

79

Что и требовалось доказать (лат.).

Content

Лондон: время московское

Владимир Клавихо-Телепнев. Вид на мост

I. Наши в городе

Александр Пятигорский. Беспринципный Лондон

Князь Никита Лобанов-Ростовский. Монолог патриота Лондона

Зиновий Зиник. Встреча с оригиналом

Юрий Голигорский. Sit well back and relax

Анна Силюнас. Игры света

Борис Бессмертный, Элла Райх. Кто все эти люди

Екатерина Макдугалл. Торг уместен

Максим Котин. Чичваркин: гедонист и остров

Оуэн Мэтьюс. Приют изгнанников

II.Диккенс: Русское прочтение

Дмитрий Быков. Тайна Эдвина Друда

Михаил Гиголашвили. Сходка на Голгофе

Сергей Жадан. Надзор за семафором

Аркадий Ипполитов. Диккенс и свинарник

Александр Кабаков. Все свои

Эдуард Лимонов. Грабители

Юрий Мамлеев. День рождения

Анна Матвеева. Жемымо

Валерий Панюшкин. Слепая и немой

Марина Степнова. Письма Диккенсу

Александр Терехов. Света, или День, когда я стал настоящим мужчиной

Жужа Д. Свидание

III. Английская коллекция

Дэвид Томас Мур. Исповедь

Дэвид Томас Мур. Кукушонок

Арчи Блэк. Дядюшка Дым

Каарон Уоррен. Пиквикский синдром

Мишель Голдсмит. Собака Генри Хортинджера

Сара Энн Лэнгтон. Булси

Эстер Сакси. Коллекция

Джонатан Грин. Некрополь

Наши авторы

Примечания