Юрий Мамлеев

День рождения

Вадим Угаров был человек непьющий, но пьян он бывал по другой причине, не от водки. Казалось, жизнь у него складывалась болезненно — в свои тридцать пять лет он, психолог по профессии, бросил постоянную работу и существовал в основном за счет сдачи комфортабельной квартиры, которая досталась ему по наследству от бабушки.

С женой он развелся, детей от этого в высшей степени неудачного брака не осталось.

Но было у него одно тайное утешение, которое превращало его в почти счастливое существо. Это утешение наступало тогда, когда кто-нибудь из его знакомых умирал.

Не то чтобы Угаров оказывался настолько злобным, что радовался чужому несчастью, нет; в душе своей он считал себя даже чересчур сентиментальным. Его радовало только одно обстоятельство: что умер не он, а другой человек, пусть даже и приятный для него. Это радовало Угарова так, что он дня три ходил как шальной от радости, а соседи по многоквартирному дому у метро «Сокол» в Москве считали, что в эти дни он просто бывал выпивши.

— Вот человек — не живет, а летает, — сказал о нем однажды один его задумчивый сосед, когда увидел Угарова в таком состоянии.

— Ну что ж, значит, божественный человек, — отметила тогда старушка-консьержка. — Побольше бы таких.

Естественно, Угаров как ранее практикующий психолог имел обширный круг знакомств, даже до неприличия обширный. Прямо-таки навязывался дружить с кем-нибудь или знакомиться (особенно с пожилыми людьми). Оттого и толкался частенько на похоронах.

Эту его особенность стали замечать некоторые пытливые умы, но у них не возникало никаких подозрений, ибо Угаров был не настолько глуп, чтоб открыто выражать свою крылатую радость. «Просто человек чувствительный, дружелюбный, это в наше дикое в нравственном отношении время надо ценить», — решали пытливые умы.

Один только его истинный друг, педагог, Мурашкин Борис, внушал ему:

— Ты, Вадимушка, поостерегся бы, ты все же до неприличия расцветаешь; на основании последних похорон говорю, — вещал Мурашкин, сам бедолага.

— Прости, но не могу сдерживаться, — разводил руками Угаров.

— Смотри, Вадим, пред Богом-то совестно будет.

Угаров краснел, а Мурашкин умилялся:

— Ишь, совесть-то какая у человека, нам бы у него учиться…

Дни, месяцы, годы неудержимо капали, но Угаров оставался неизменен. Боря Мурашкин, однако, не подозревал, что в совести Угарова образовалась черная дыра. Из этой дыры и стали выползать на свет вполне современные змеи и черви. Ранее этими похоронами Угаров как-то поддерживал равновесие в своей угрюмой жизни, но теперь равновесие рухнуло.

Угаров стал замечать, что стало тянуть на подлость по отношению к людям. Зло, пусть и мелкое, ничтожное, стало притягивать его к себе, как просвещенного пьяницу — бутылка чистейшего коньяка типа «Наполеон» и так далее.

Угаров долго боролся с этим пристрастием, хотел глушить его религиозными изысканиями, но ничего ему не помогало. Особенно блаженствовал он в Интернете. Такой клеветой обливал полуневинных, достойных людей, что самому тошно становилось.

И, главное, не совсем это была клевета. Угаров, несмотря на свое похоронное пьянство, был весьма интуитивен и находил слабые места или темные пятна у известных людей, которых хотел облить душераздирающими помоями.

— Кто это так орудует? Ведь и не найдешь кто. Умелый какой-то подлец, даже страшноватый, иногда в полуточку попадает, — вздыхали умные люди.

— Главное — испортить людям веру в себя, — восхищался собой Угаров. — Надо вообще перейти к знакомым, друзьям, я же психолог, черт возьми, знаю их как на ладошке и уверен, в какое место безошибочно ударить, чтобы было побольней.

Мурашкин о новой тайне его души ничего не подозревал, а если б на него нашел хоть намек, то он испугался бы и сбежал, ибо в глубине он оказывался человеком крайне трусливым, особенно перед лицом всего непредсказуемого. Непредсказуемое Мурашкин ненавидел и душевно боялся.

Ничего не подозревали и родственники Угарова. Собственно говоря, у него в родственниках оставались только его двоюродный брат Виктор Акимов, юрист, и его жена Лариса Петровна, или просто Лара. Лара представляла собой очаровательную женщину лет тридцати, образованную, — чистой души человек.

Она была страстной поклонницей Чарльза Диккенса, даже знала наизусть страницы из его романов.

Лара не раз утверждала, объясняла даже, почему Диккенс так дорог ей.

— Что меня радует, — говорила, — это то, что в конечном итоге в его романах побеждает добро. Это такая редкость для литературы нашего времени. Причем Диккенс вовсе не приукрашивает жизнь… Зло у него выверено, очерчено, и я восхищена, что нет половинчатости, его герои — или злодеи, или благородные, добрые личности. Нет сомнений, все ясно и убедительно.

Ее муж, Виктор, сам по себе добрейшее существо, насколько это, конечно, возможно в этом мире, неизменно соглашался с ней.

— Нам бы ребеночка, — вздыхал он. — Такого ангелочка, какие у Диккенса бывают.

Угаров только умилялся, слушая такие речи двоюродного брата. И настойчиво выбрасывал в Интернет свои шедевры.

К примеру, один из них, посвященный весьма известному человеку в сфере науки, к тому же на редкость добродушному, выглядел так:

«Этот странный человек сочетал в себе благородство души наряду с такими качествами, о которых я не решусь даже пикнуть, но все же напишу. Его сексуальные наклонности: инцест, скотоложство, зоопедофилия (был уличен в половой связи с щенятами). Кроме того, он тайный миллиардер, на совести два-три убийства путем отравления, агент новозеландской мафии, богоборец, сектант, член секретной организации „Конец мира“. Его мать — сумасшедшая, не выходит из психбольницы, где она и родила в свое время нашу знаменитость. Его сын сбежал в неизвестном направлении, оставив записку: „Люблю тьму“».

Такими излияниями Угаров насыщал Интернет. В двух случаях персонажи его разоблачений попадали: один — в больницу с сердечным приступом, другой — с нервным срывом в психиатричку.

Угаров уверял самого себя, что принцип нагромождения человеческих пороков, даже самых диких, всегда безошибочен и работает, ибо хоть что-то из этих пороков и преступных деяний попадет в цель.

«Жизнь кошмарнее любых фантазий», — со смаком повторял Угаров. Мурашкин, не зная, конечно, о прозрениях Угарова в Интернете, тем не менее не отказывал себе в удовольствии пообедать с Угаровым, когда кто-нибудь из знакомых последнего умирал. Вадим неизменно устраивал такие пиры, да еще включал легкомысленную музыку, разделяя свое счастье с Мурашкиным.

Мурашкин все же не выдерживал и после двух-трех стопок водки повторял:

— До чего ж ты мерзок, Угаров. Я тебя люблю, но ты жуток. Как злодеи из романов Диккенса, даже хуже.

Угаров не обижался, даже воспринимал такие речи как похвалу. Но все же убеждал:

— Пойми, Мурашкин, что я радуюсь не тому, что умер человек, а тому, что я жив, что я не умер. Это большая разница. По поводу покойника я скорблю, а по поводу себя радуюсь. И тебе советую то же самое. Пляши, пока жив. Вот мой лозунг.

Мурашкин слезливо соглашался.

После восьмой стопки Угаров обычно совсем распоясывался:

— Пойми, Боря, как я обожаю беззащитных. Покойников, например, или бездомных собак. Я плачу, когда вижу несчастную собаку или кошку.

И порой в глазах Угарова при таких признаниях мелькали слезы, словно он превращался в ангелочка.

— Не думай, Боря, что я людоед, — заявил он как-то Мурашкину в конце такого пира. — Да, я мерзок, но душа моя чиста… Я вот недавно котенка приютил.

И Угаров вынул откуда-то малюсенького котенка и положил его на стол, между бутылок пива. Мурашкин прослезился.

— Ты знаешь, Вадимушка, — признался он, — я верю, что у тебя чистая душа, но мне с тобой страшно…

— Тебе, Мурашкин, везде страшно, — поправил его Угаров.

— Неправда. Не везде. С тобой хорошо, но страшно.

— А где еще страшно?

— В мире.

Угаров хохотнул.

— До чего ж ты мил, Боря…

«Пир» закончился тем, что расцеловали котенка, помянули добрым словом покойника (Угаров прослезился), наконец сами расцеловались и хотели было расстаться, но Угаров предложил:

— Давай еще одного котенка спасем?

Мурашкин согласился, и они вышли искать. Мимо бесчисленных машин, воя и угара, часа через полтора они наткнулись на котенка, прижавшегося к колесу припаркованного автомобиля. Словно он искал в своей смерти спасения.

Угаров подобрал его, сунул в пиджак, во внутренний карман, и предложил Мурашкину зайти в кафе, тут, рядом, чтобы обмыть котенка.

Мурашкин, вечно безденежный, обрадовался, и они зашли.

Там, у ночного столика, в тусклом свете стенной лампы, глядя на тьму вокруг, они обмыли котенка. Тот пищал.

— Достоевщина какая-то двадцать первого века, — пробормотал Мурашкин под конец запоя.

Однако Угаров, еле стоя на ногах, котенка все-таки донес в свою берлогу…

…Более или менее так текли дни. Время не остановить.

Весной Угаров решил съездить на свою дачу. Недалеко от Москвы, но поселок этот дачный приютился где-то на отшибе. И дачка его была на отшибе, совсем плохонькая. Добираться туда было нелегко. Но Угаров любил бывать на отшибе.

Приехал он к вечеру, не усталый, но злой. «Черт бы все побрал» — так и вертелось в уме.

Но потом успокоился. Выпил чаю с коньячком и задремал. Снился ему Интернет. Заснул Угаров в кресле, чтобы не лежать в постели и принимать тем самым позу покойника. Этого Угаров старался избегать, по мере сил, конечно.

И вдруг сновидения про Интернет и его собственное вдохновенное творчество там внезапно остановились. Угаров открыл глаз и почувствовал, что в его домике появились нежданные гости. Домик, сам одноэтажный, хиленький, не внушал доверия.

Наконец Угаров явственно услышал, что кто-то в соседней комнате шумит, словно там появилась огромная крыса.

Угаров хохотнул и привстал. Он имел привычку не бояться крыс. И смело побрел вперед. Вышел в коридорчик и задумался, решив зайти в туалет, благо он был рядом. Туалет, правда, был донельзя нелеп и неудобен. Угаров открыл туда дверцу и ахнул: на толчке сидел огромный, грузный мужик и таращил на него глаза.

— Ты что тут шляешься? — глухо спросил мужик почти в никуда, словно он спрашивал призрака, а не человека.

Угаров онемел.

Мужик угрюмо повторил вопрос.

Угаров тупо молчал.

— Тебя там кто-то обижает, киса? — раздался голос, точно из-под луны. И в коридорчике появился другой мужик, высокий и со странно длинными руками, будто созданными специально для того, чтобы душить.

Наконец Угаров опомнился.

— Грабить пришли? — тоскливо спросил он.

— Пойдем к нам, поговорим, — сказал длиннорукий и указал на комнату, из которой вышел. Угаров как-то деловито, но с легким безумием пошел вслед за ним. Последним последовал грузный, которого длиннорукий назвал «киса».

Вошли. Комната выглядела анархично. Посреди — небольшой круглый стол, три стула; в остальном все было кое-как.

— Все возьмите, только не убивайте, — сдавленно произнес Угаров. — Я хороший, — добавил он, садясь.

Те тоже расселись. На его просьбу, видимо, никто из них не обратил внимания.

— Мужик, — спросил длиннорукий, — ты мне ответь, почему ты такой нищий? Здесь взять нечего…

Угаров смутился.

— Я тут не живу, — пробормотал он.

— Ты чем бабло зарабатываешь? — тихо спросил грузный. — По тебе видно, что ты не воруешь.

— Я психолог.

— Ты — псих? И за это платят?! — расхохотался длиннорукий.

В груди Угарова почему-то затеплилась надежда, что его не убьют, и, чтоб поддакнуть, он тоже мнимо расхохотался. Но в хохоте таилась дрожь.

Грузный задумчиво глянул на Угарова.

— Обидел ты нас своей нищетой… Ну да ладно. А что, ты правда псих?

— Психолог. Я изучаю переживания людей, их чувства…

— Интеллигент, значит. И так обнищал, — грузный еще более глубоко задумался. — Давай водки выпьем за знакомство. У нас водка не в обиде…

И, откуда ни возьмись, появилась бутылка. Длиннорукий достал из поганого шкафа стаканы, грязные, как смерть.

— Водка все простит, — произнес грузный. — Разольем. Разлили.

— Хорошо, — грузный вздохнул. — Но ты мне скажи — псих ты или психолог, все равно, — если я человеку, как говорят, своему брату, голову отрежу ножом, что во мне будет? Голова на полу…

— Совесть пробудится, — глухо ответил Угаров. Длиннорукий чуть не упал со стула.

— Ну ты загнул! Сразу видно — псих… Мы — люди обыкновенные, нормальные… Но ты мне нравишься, — вздохнул грузный.

Тогда Угаров решил прикинуться идиотом, лишь бы не убили. Длиннорукий взмахнул руками и брякнул, чуть возмущенно:

— И за это тебе деньги платят? А мы тут трудимся, воруем, брюхом рискуем — и всё за поганое бабло… А ты устроился…

Угаров не знал, что сказать, и от страха бормотнул:

— Нам мало платят.

Длиннорукий возмутился:

— И что? А чего человеку надо? Ты, думаю, сыт и пьян… Крыша есть. Чего еще?

Угаров развел руками и произнес:

— Виноват.

В ответ два пришельца лишь захохотали.

— Выпьем!

Выпили.

— Как тебя звать-то?

— Вадим.

— Вадимчик, ты нас доведешь. Смех — дело опасное.

— Я всегда так думал, — произнес Угаров и стал поддакивать пришельцам во всем, что бы они ни говорили.

А говорили они порой такие дикие вещи, что Угаров даже не мог понять, о чем идет речь. Логика отказывала ему, и, пораженный этим, Угаров под конец заплакал. Пришельцы не удивились.

— Правильно, Вадим, правильно. Плачь. Ничего у тебя нет: ни ума, ни бабла, ни дома, похожего на дачу… У нас тоже ничего нет, но мы этому рады. Главное — у нас души нет, но нам не страшно…

Угаров вылупил глаза от таких глубокомысленных слов, и слезы его сразу высохли. «Ну и ну, — подумал он. — А что? Хорошо, если меня зарежут философы, красиво будет…»

Но вместо этого грузный вынул из внутреннего кармана своего рваного пиджака такую огромную пачку денег, и, видимо, все купюры пятитысячные, что Угаров опять обалдел, но уже в другую сторону, и даже облизнулся.

Грузный изъял из этой пачки пятитысячных на глаз эдак на сто тысяч рублей и вручил их ошалевшему Угарову, который от такого подарка пошевелил ушами.

— Нам бабла не жалко. Бери. Угощайся.

Длиннорукий подхватил:

— Не горюй, Вадимчик. То ли еще будет… Мы пошли.

Пришельцы встали, собрались и вышли. Угаров так и цепенел на стуле. Потом взглянул в окно. Уже светлело, и в глубоком утреннем тумане он увидел, как две одинокие фигуры пришельцев медленно уходят, исчезают из виду, тонут в пространствах и туманах.

Наконец Угаров встал, деньги припрятал ближе к сердцу, но в полусуществующем шкафу нашарил початую бутылку спиртного и жадно всё выпил, радуясь, что живой.

О пришельцах не думал; решил: «Бог с ними, кто их знает, откуда они и где воруют и воруют ли они вообще. Не мое это дело. И без этого ум пошатывается от того, что творится в мире».

Покачав головой, Угаров лег спать. Ему снились бесчисленные дико орущие лица. Это визжали те, о которых он писал анонимки в Интернете. От этого внутреннего визга в своем сновидении он и проснулся. Солнце тупо смотрело в окно.

Угаров решил бежать от трудностей жизни, голова трещала, но ноги ходили. Не забывая о подарочных деньгах, он добрался до ближайшей автобусной остановки, доехал до железнодорожной станции…

Вернувшись домой, Угаров впал в сумеречное состояние. К тому же он побаивался ночью заходить в свой клозет. «Вдруг открою дверь, а на родном толчке сидит оно… иное существо… кто-то…» — дремалось ему в уме.

Но дома его ждала весть. Только он прилег, чтобы очухаться, как загремел мобильник, и не кто-нибудь, а его двоюродный брат Витя Акимов пригласил его на крестины и одновременно день рождения своего годовалого сына, младенца, по существу. Торжество должно состояться через два дня.

Угаров хотя и выругался про себя, но согласился. Брат есть брат, пусть и двоюродный…

…Акимовы действительно готовились к торжеству. Младенцу Димочке исполнялся год, но, главное, отец, Виктор Акимов, согласился его крестить. К этому его склонила его прекраснейшая супруга Лариса Петровна, или просто Лара. Виктор вообще был добродушнейшее существо, человечество любил, но в Бога не верил. Лара убедила его если не верить, то хотя бы крестить младенца.

Сама Лара в свои тридцать лет давно уже пришла к вере в Бога, хотя родилась в сугубо атеистической семье. Сдвиг к вере произошел благодаря чтению русской литературы, классики, конечно, и Диккенсу. Воздействие от русской классики перевернуло всю ее душу, уничтожило все маразмы и метастазы атеизма и материализма; рухнуло влияние циклопов мира сего, и в ее душе, где-то в глубине, пробудилось то, что вполне можно назвать отраженным светом бессмертия. В общем, все случилось как надо.

С Диккенсом же у Лары отношения были не такие мистические, как с русской литературой, зато более интимные. Ей настолько по душе пришлась вера Диккенса в конечную победу добра в человеке, несмотря на жестокость мира, что она стала ликовать, почувствовала облегчение душевное в том смысле, что человек и добрые начала в мире неотделимы. Она восхищалась благородными героями Диккенса.

Ее муж долго хитрил перед лицом ее горячей веры. В добро-то он верил, а в Бога и в бессмертие души — нет. Лара атаковала его больше по линии бессмертия души в том плане, что без этой веры жизнь превращается в бред, насмешку, наконец, в полный идиотизм всего существующего. «Атеизм и материализм — это капитуляция перед смертью», — не раз говорила она ему.

Виктор соглашался, что это действительно так, но к вере подвигался с трудом, Лара толкала его, словно упрямого слона.

Но в отношении младенца Виктор довольно-таки быстро сдался.

— Димочке, младенцу моему, я не могу перечить, — наконец согласился он. — Мало ли, вдруг ты права… Не могу я младенцем рисковать.

…Крестить младенца решили за день до дня рождения Димочки, на который и пригласили родственников и близких друзей, чтобы отметить и крестины, и день рождения вместе.

Угаров, однако, никак не мог еще прийти в себя после всего, что с ним случилось. А ведь, чтобы прийти к брату на праздник, надо было выглядеть приличным, если не душевно, то с виду. Угаров же оказался в каком-то сумеречном состоянии. То ему казалось, что пришельцы могли или даже хотели его прирезать и он чудом избежал смерти, то, словно наяву, снились личики персонажей его интернетных анонимок… Заливал он тоску пивом. Особенно мучило его то, что случилось бы с ним после того, если бы его зарезали, убили… В этом он ничего не понимал, хотя вдруг на ум пришло воспоминание об одном человеке, который утверждал, что в трупе завсегда остается так называемая душа праха, и отсюда всякие огоньки по ночам и другие явления на могилках. Но Угарова спасало пиво.

Потом он все-таки забрел в один странный магазинчик, чтобы купить подарок Акимовым, точнее, младенцу. Выбрал почему-то слона, довольно увесистую статуэтку.

…Годовалый младенец лежал в покое в гостиной, где собирались гости на него посмотреть, пока его не унесут в спальню, чтобы он не смущал застолья.

Угаров пришел одним из последних, и Лара вздрогнула, когда он вошел. Она тайком недолюбливала такого родственника.

Вокруг младенца уже заканчивали славословить его приглашенные. Фактически многие уже потихоньку рассаживались за стол. Батюшки не было, заболел.

Сначала Угаров довольно смиренно вручил Ларе подарок — слона. Лара снова вздрогнула.

— Почему слон? Зачем младенцу слон? — растерялась она.

— Ларочка, не возражай, — вмешался Виктор. — Это нелепо, но Вадим свое дело знает.

Но когда Угаров подошел к младенцу, тот заревел, залился слезами. Угаров тут же отскочил, и младенец тут же успокоился.

Вначале на это не обратили внимания, но когда Угаров второй раз, а потом и третий подходил к дитяти, тот неизменно ревел.

Лара встрепенулась.

— Вадим, что это такое? Объясните! Вы подходите к невинному младенцу, и он тут же плачет. В чем дело? Что от вас исходит? Ребенок-то Божий, он чувствует…

— Что он может чувствовать? — разозлился Угаров. — Да вы на него посмотрите внимательно! Он явно недоразвитый!

Тут уж побагровел обычно добродушный отец.

— Что? Что ты сказал? Наш младенец недоразвитый?!

— А что тут особенного?! Бывает! Рождается недоразвитый ребенок, с мозгами набекрень…

— Ты что, с ума сошел?! — Виктор почувствовал, что сам сходит с ума от ярости. — Да сам дядя Саня, он сейчас подъедет, сказал, что у Димочки многозначительное лицо!

— Ну и что?! Дядя Саня, как известно, пьет много, вот ему и померещилось многозначительное лицо!

— Витя, он твой брат, но за такое мнение о ребенке пусть убирается из нашего дома вон! — закричала Лара. — Я не могу терпеть его ни одной минуты!

И она швырнула пресловутого слона на пол.

Гости, уже предвкушавшие добрую выпивку, зашумели и стали вставать со своих стульев.

Виктор ценил родственные связи, и его доморощенное терпение рухнуло. Он схватил брата за шиворот и стал выводить. Угаров страшно брыкался и, отбиваясь, покрикивал, что у младенца на лбу написано, что он недоразвит.

Угарова с помощью гостей вывели, не причиняя ему, впрочем, ущерба. Пищащее дитя успокоили улыбками.

А потом всеобщее веселье, радость по поводу крещения и рождения человека да и стопки водочки сделали свое благородное дело. Добролюбию не было конца.

Когда все закончилось, Лара, раскрасневшись от радости и благоденствия, все-таки заметила мужу:

— Извини, но Вадика я всегда подозревала в чем-то… даже не могу выразить, в чем…

Виктор задумчиво крякнул.

А Угаров, придя домой, впал в моральный кризис, причем, как он почувствовал, надолго, может быть, навсегда…

Навеяно рассказом Ч. Диккенса «Крестины в Блумсбери».

Об авторе

Юрий Мамлеев — писатель, драматург, поэт, философ. Автор романов «Шатуны», «Московский гамбит», «После конца», «Вселенские истории», а также философских трудов «Судьба бытия…», «Россия Вечная». Живет в Москве. Рассказ «День рождения» был впервые напечатан в журнале «Сноб» (декабрь/январь 2012–2013).

Content

Юрий Мамлеев
День рождения