Юрий Симоненко

ИУДА

Они думали, что с нами покончено, что они победили. Но мы вернулись. Мы снова на свободе. И теперь все будет иначе. Теперь все изменится. Теперь у нас есть преимущество — есть союзник, с которым вместе мы сокрушим их. Действующему миропорядку приходит конец, хотя он еще об этом не знает…

Память десятков тысяч наших товарищей, революционеров, сражавшихся за лучший мир до последнего вздоха, будет отомщена. Ждать осталось не долго.

В самое ближайшее время — я говорю о днях, неделях, в крайнем случае, месяцах — от наших рук падут президент, министры, сенаторы, главы корпораций, судьи, прокуроры и их верные псы — имперские генералы и полицаи. Их дни уже сочтены. Мы придем за каждым. И мы огласим наш приговор, и все в империи ОДШЗП и за ее пределами услышит его. Крестьянин на жаркой плантации в восточном полушарии и фабричный рабочий на Западе; лишенный права голоса житель колонии и его надсмотрщик-полицай; сытый обыватель — патриот и лоялист, здесь, в метрополии и его сосед, пусть и тоже сытый, но знающий цену этой сытости и потому стыдящийся ее и потому готовый действовать; солдат с тщательно промытыми мозгами, готовый убивать за вскормившее и выпестовавшее его государство и городской партизан. Услышат и разделятся. И каждый выберет сторону.

Возможно, в то время, когда ты, мой Читатель, станешь читать эти строки, все уже будет кончено. Государство-тиран под названием: Объединенные Демократические Штаты Западного Полушария уже прекратит свое существование и станет историей. Или же прямо сейчас, ты, отважный партизан, читаешь это в перерыве между боями, в окопе или в отбитом у имперских псов доме. Может быть, ты еще молод для борьбы или слишком стар или ты — сестра, вынашивающая под сердцем будущих жителей нового справедливого мира… А может ты мой близкий товарищ, которому я решил показать рукопись и, стало быть, все только начинается.

Тебе, мой боевой товарищ наверняка уже известны события, о которых я буду говорить ниже. Что же до вас, читающих это в будущем, то вам моя история может показаться фантазией (если, конечно, наши друзья не решились предать гласности свое пребывание в нашем мире… но здесь я забегаю вперед), и, тем не менее, в ней нет ни капли вымысла.

Как бы там ни было, я думаю, что всем вам — и тебе, Читатель из будущего, и тебе храбрый партизан, и тебе, сестра, и тебе, мой боевой товарищ — будет интересно узнать мою историю (или ее подробности). Ведь она — часть истории нашего мира и нашей революции. Это история о пришельце из далекого мира, который пришел в Шхакабб, чтобы помочь угнетенным свергнуть иго хищников. Ее вам расскажу я — Шиаб — бывший школьный учитель географии, в дальнейшем — городской партизан, узник и снова партизан. Будь я в прошлом учителем литературы, возможно, этот рассказ был бы ярче и читался интереснее, но, что есть, то есть… Писатель из меня — так себе.

Ну, что же, время рассказать вам о случившемся со мной.

Для меня все началось все с длившейся долгие годы тишины…

****

Тишина.

Шерш, Кхан, Хшио, Аша, Феш, Зихт…

Я сидел, поджав под себя ноги, на холодном полу тюремной камеры и мысленно повторял имена моих товарищей. Чтобы не забыть. Я боялся, что могу забыть кого-то. В последнее время — не знаю, как долго это продолжалось — мне становилось все труднее удерживать мысли. Я становился рассеянным, апатичным, глупым… «Мертвые коридоры»… Мои мысли мертвели, распадались на фрагменты, ускользали, таяли… иногда, на мгновение, я ловил себя на том, что не могу вспомнить собственное имя. Потом вспоминал, но забывал их…

Шерш, Кхан, Аша… Зихт…

Конвоиры… Кажется, меня должны отвести на очередной — не помню уже — какой по счету — допрос… Точно? Должны? Нет! Это было слишком давно… не должны… Они поняли, что я не откажусь от своих показаний — не признаю себя обычным уголовником и не стану делать позорных заявлений, каких добиваются власти. Я не попрошу о помиловании! Нет! Поэтому я здесь…

Тишина.

Скрип, где-то в коридоре. В другом конце. Это вертухай. Ублюдок никак не починит один из сапог и тот скрипит. Смазал бы уже…

Тишина.

Шерш, Кхан, Аша, Зихт… Шерш…

Внезапно, совершенно непонятно — откуда, в нескольких шагах от меня, прямо возле двери с решеткой, появляется это…

…существо.

В этот момент я всерьез усомнился в собственном рассудке. Его вид…

…я решил, что схожу с ума и вижу галлюцинацию.

Признаюсь, я даже подумал, что передо мной демон… Я — атеист и не верю в религиозный бред про бога, антибога, ангелов и демонов. Но в тот момент я всерьез подумал, что вижу нечто потустороннее. Я испугался.

— Не бойся, — сказал «демон» неживым голосом. Голос его звучал одновременно с совершенно немыслимым набором сложных звуков, производимых чем-то вроде рта в верхней части странного тела «демона», и исходил из тонкого и на вид мягкого обруча из металла, подобно змее обвивавшего основание этой самой части. Металл, мягкий! Я вижу, как слабо вздрагивает тело «демона» и обруч шевелится подобно тряпке. Но он точно железный! — пронеслась в мозгу глупая мысль. Нашел о чем думать… — укорил я себя.

— Шиаб, — произнесло существо мое имя, — я понимаю, насколько чужда моя внешность всему тому, что ты привык видеть в своем мире… но вряд ли бы ты поверил мне, явись я в облике представителя твоего вида.

— Моего вида?.. — медленно произнес я, уставившись на «демона» всеми глазами. — Кто ты, антибог тебя раздери?!

— Я из другого мира… с другой планеты, — спокойно ответило существо. — Можешь называть меня Иуда… это мое имя.

— Шиаб, — сказал я вслух и зажмурился всеми глазами сразу, — у тебя едет крыша.

Тишина.

Шерш, Кхан, Хшио, Аша, Феш…

Тишина.

Открываю глаза. «Демон-пришелец» по имени «Иуда» стоит на месте.

— Ты не сумасшедший, — говорит он. — Ты действительно видишь то, что видишь. Я здесь.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Помочь, — отвечает он.

— Мне?

— Тебе.

— Ты пришел, чтобы вызволить меня?

— Да.

— Но, как?.. Как ты поможешь мне выбраться? Это — тюрьма особого режима…

— Просто вставай и иди за мной, — говорит «демон» или «пришелец» или «Иуда». — Охрана ничего не заметит.

Он развернулся, протянул короткую, всего с одним сочленением — ровно посередине — конечность с «кисточкой» из пяти коротких и тонких многосуставчатых ответвлений на конце и, ухватившись ею за решетчатую дверь, отодвинул ее в сторону. Дверь послушно поддалась.

— Идем! — произнес пришелец неживым голосом. И я последовал за ним.

Тут, думаю, мне следует сделать отступление и описать пришельца-Иуду, в общих чертах.

Пришелец совершенно не походил ни на одно из тех существ, что обычно изображают в фантастических фильмах или описывают в фантастических книгах (по крайней мере, мне подобных описаний не попадалось). У Иуды было всего лишь четыре конечности. Причем передвигался он на двух, — и это, похоже, была единственная их функция! — а другими двумя — он пользовался как руками. Такое вот своеобразное распределение. Шагал Иуда на нижних конечностях — назовем их «ногами» — довольно уверенно и даже не думал падать. Верхними конечностями — назовем их «руками» — пришелец манипулировал предметами (например — дверью камеры) и по-своему жестикулировал. Правда, язык его жестов оставался до времени мне непонятен (разве что, приблизительно — на уровне указаний направления). Лицо пришельца, с двумя глазами — миндалевидными, с круглыми, как у животных, зрачками голубого цвета, — ртом и органами слуха и дыхания (эти детали я узнал позже), расположено на округлом отростке в верхней части тела, опоясанном, как я уже отметил выше, у основания обручем-переводчиком из мягкого металла. Что касается гениталий и системы сфинктеров, то они, надо полагать, находятся у него где-то на туловище, под одеждой (я не интересовался такого рода подробностями). Тогда я еще не был уверен насчет пола Иуды… но обруч-переводчик использовал местоимения мужского рода и я доверился переводу.

Вслед за пришельцем-Иудой я вышел в коридор и сразу же увидел вертухая. Тот стоял в десятке шагов от «моей» камеры посреди коридора, уставившись в пол перед собой и, как мне сразу показалось, совершенно ничего не соображал и не видел. Из голосовых сфинктеров охранника свисали тонкие струйки слюны.

— Что это с ним? — спросил я Иуду, подойдя к вертухаю.

— Ничего плохого с ним не случится, — ответил пришелец. — Видишь? — он протянул руку и, сложив многосуставчатые ответвления в пучок, оставив торчащим только одно, указал им на зависшее над охранником прямо в воздухе маленькое устройство. — Твой собрат в трансе… его сознание подавлено. Временно. Как только мы уйдем, машина вернет его в прежнее состояние.

— Не брат он мне! — презрительно сказал я.

— Прошу прощения, — ответил пришелец, и пошел дальше по коридору, — возможно, это ошибка переводчика… — он потрогал рукой обруч, из которого звучал голос.

Я не ответил и продолжал идти следом за ним, пытаясь сообразить на ходу, что происходит и во что это я ввязался…

Мимо мелькали пустые камеры… «Мертвые коридоры»…

Мы дошли до конца длинного коридора, где была тяжелая железная дверь с небольшим окошком из бронированного стекла. Пришелец-Иуда коснулся рукой одной из клавиш на дверном пульте, щелкнул электрозамок и дверь послушно открылась.

— Идем! — он сделал вполне понятный приглашающий жест своей причудливой рукой и шагнул в следующее за дверью помещение.

Вслед за пришельцем я вышел из блока.

Это было что-то вроде дежурного поста — просторная комната между двумя тюремными блоками. Напротив двери, из которой мы вышли, я увидел такую же, запертую; слева и справа были еще двери, но уже не бронированные; лифт и рядом дверь с табличкой «лестница». В комнате было несколько, таких же очумелых охранников, «опекаемых» уже знакомыми «машинами» Иуды. Причем «машин» было всего, три на целую свору вертухаев. Все они пускали слюни и таращились — кто в пол, кто — в стену.

— А как же камеры? — спросил я моего спасителя.

— Они временно не работают, — ответил Иуда, направляясь к выходу на лестницу. — Идем! — добавил он, — открывая дверь. — Нам нужно на крышу…

— На крышу?..

— Да. Там мой транспорт. Нам стоит поспешить.

Ну, да, — сказал я себе, — конечно… пришелец с другой планеты… не пешком же он сюда пришел…

Мы вышли из блока и стали подниматься вверх по лестнице…

Раз в несколько дней… — не знаю, во сколько — в камерах, где меня держали, не было окон, так, что я не мог следить за сменой дня и ночи, а электрическое освещение не выключалось круглосуточно… — раз в несколько дней (или недель?) меня переводили из камеры в камеру. Мне накидывали на головогрудь непроницаемый полог из плотной ткани и заталкивали в тесную железную клетку на тележке. Клетку закатывали в лифт и несколько раз гоняли кабину вверх-вниз, так, чтобы я не мог определить — на котором из этажей двадцатиэтажной тюрьмы я нахожусь. Возможно, что меня возвращали на тот же этаж, в тот же блок, только в другую камеру… Все, что я мог видеть из-за решетки камерной двери, была выкрашенная в белый цвет коридорная стена напротив и небольшой участок серого пола. Все. Кроме меня и единственного охранника, во всем блоке никого не было.

На оклики вертухаи не отзывались, словно все они были глухими (хотя, конечно же, не были, просто действовали согласно уставу). Но, если настойчиво требовать чего-то, то могли прийти другие — те, что наблюдали через камеры и слушали через микрофоны — и избить. Молча. Таковы правила. «Мертвые коридоры»…

Только недавно тишину в блоке стал нарушать один и тот же охранник. По скрипу его сапога я стал точно определять его смену и место, где он находился. Теперь не одна только тишина, сводила меня с ума…

К камере вертухаи подходили только чтобы сунуть под дверь поднос из плотной резины с резиновыми тарелками и столовыми приборами и потом, спустя несколько минут, чтобы все забрать. И снова тишина. Тишина. Тишина. Тишина… О! Ублюдки! Так они пытались сломить нас — меня и моих товарищей — пытались вынудить отказаться от наших убеждений. Для этого они придумали особый режим — «мертвые коридоры»… Пустая белая камера в совершенно пустом блоке. Ни звука сверху или снизу! Никаких свиданий! Никаких книг или возможности вести записи, никаких новостей извне! Тишина. Тишина. Тишина. Сенсорная депривация…

До нас доходили слухи… еще до того, как нас схватила политическая полиция… что некоторые так сходили с ума; пытались покончить с собой, бились о белые стены, рвали вены зубами…

Тогда, выйдя на лестничную площадку и увидев трафаретный номер на стене, я узнал, что последнее время находился на восемнадцатом этаже. Как и в тюремных блоках, на лестнице не было окон; все помещения освещались электрическими светильниками, так что нельзя было точно понять, день сейчас снаружи или ночь (одна из «достопримечательностей» тюрьмы особого режима: в случае побега заключенных, электричество отключалось и вертухаи с приборами ночного видения выходили на охоту…). «Мертвые коридоры»…

Я не знал, что с моими товарищами и где они… Тогда, поднимаясь по лестнице вслед за пришельцем по имени Иуда, я ничего не знал…

Шерш, Кхан, Хшио, Аша, Феш, Зихт… друзья мои, мои боевые товарищи! Где вы? Держитесь ли еще? Живы ли?

…я не знал даже — в действительности ли все это происходило со мной или фантастический побег был плодом моего свихнувшегося сознания, болезненным сном, бредом…

Сами посудите: пришельцы; какие-то чудесные устройства, игнорирующие законы физики; загипнотизированные охранники… — как тут не усомниться в собственном разуме?

— Почему ты помогаешь мне, Иуда? — спросил я пришельца, в первый раз назвав его по имени.

— Потому, что должен, — ответил тот и открыл дверь, за которой все заливал яркий солнечный свет. — Идем, Шиаб! У нас мало времени.

Вслед за Иудой я вышел на крышу тюремного корпуса. Солнце, похоже, стояло высоко — так мне показалось. Я так давно не видел солнечного света, что мои глаза совершенно отвыкли от него. Едва я оказался снаружи, солнце ослепило меня; глаза тотчас затянуло влажной пленкой. Не удержавшись, я встал на четыре ноги, задрав головогрудь и зажмурив глаза; я вытянул руки в стороны и несколько раз набрал и опорожнил легкие. Постояв так несколько долгих мгновений, я попробовал осмотреться: смотреть было больно. Поначалу я смог полностью открыть только нижнюю пару глаз, под жвалами, — верхние — почти ничего не видели. Небо было ярко-сиреневого цвета; солнце стояло чуть позади и слева. Я старался не смотреть на него. Впереди была плоская, обнесенная невысоким парапетом крыша тюрьмы, а за ней вдали — небо, по которому плыли стайки бледных перистых облаков; где-то совсем рядом прокричала птица. На мне было худое тюремное рубище, сквозь которое я тотчас же, всем телом ощутил прохладную свежесть: была середина весеннего дня.

Мой спаситель не торопил меня. Пришелец стоял рядом и терпеливо ждал, когда я смогу двигаться дальше.

Наконец, мои глаза стали разбирать окружающие детали, и мир проступил сквозь водянистую пелену слез.

Вокруг повсюду виднелись какие-то короба и трубы, навесы с кондиционерами невысокие мачты с антеннами. Ничего, что могло бы сойти за обещанный пришельцем «транспорт», я не заметил.

— Что дальше? — спросил я.

— Идем! — позвал пришелец и уверенно зашагал в сторону. Только теперь я заметил легкое подрагивание воздуха над относительно ровной частью крыши. Подобное можно видеть в жаркий летний день над сильно нагретой солнцем поверхностью (например, над дорогой), но здесь, при столь ощутимой прохладе это, обычное, на первый взгляд, явление выглядело странным. Марево имело подозрительно правильную форму: нечто расплывчато-овальное; кроме того, присмотревшись, я заметил, что находившиеся за подозрительным маревом предметы сквозь него почти не были видны (вернее, были, но как-то неправильно).

Иуда быстро подошел к мареву и…

…исчез в нем.

— Поспеши, Шиаб! — послышался голос пришельца, ставшего невидимым. И я поспешил.

Я не стал ничего спрашивать и медлить; быстро осмотревшись по сторонам, я уверенно двинулся к мареву и сам не заметил, как оказался внутри «транспорта» Иуды.

Это не была кабина фантастического звездолета, не капсула, не болид и уж точно не самолет или вертолет… Как мне описать это? Попробую так: войдя в марево, я оказался в некой податливой среде… как гель или что-то вроде того. Как я уже сказал, я не заметил, как оказался внутри. Только что был снаружи и вот уже как бы подвешен внутри: ноги, незаметно для меня самого, оторвались от крыши (словно я «взошел» по воздуху). Секунды спустя, после мой вес распределился на «невидимой подушке». Вокруг меня была прозрачная желеобразная масса, которая обволокла мои ноги и головогрудь. Я попробовал переместиться, но это мне не удалось, — каждая из шести моих ног прочно увязла в «геле» и, хоть я и мог ими шевелить, чтобы размять, но сдвинуться в сторону у меня не получалось. При этом я мог свободно шевелить всеми шестью руками, — как только я прилагал усилие, чтобы согнуть или разогнуть одну или несколько рук, «гель» вокруг них становился жидким как вода (но, что удивительно, вовсе не мокрым!). Немного побарахтавшись, я успокоился и только теперь задался вопросом: как я дышу? и тут же понял, что «гель» не проникает ни в дыхательные, ни в обонятельные сфинктеры. Наоборот: «гель» образовал что-то вроде трубок, по которым поступал свежий воздух, пахнувший крышей — смолами, окисленным железом и сухим бетоном; моих глаз вещество тоже не касалось. Несколько раз, открыв и закрыв рот, я убедился, что и это безопасно, — окружающая масса образовала вокруг рта и жвал заполненную воздухом полость.

— Тебе удобно? — услышал я голос Иуды и только теперь обратил внимание на пришельца, который как бы «висел» справа от меня в полугоризонтальном положении.

— Да, — ответил я, на всякий случай, пошевелив еще раз ногами и руками.

— Тогда полетели, — сказал он и, протянув перед собой руки, разветвил их окончания — назовем их условно «малыми щупальцами» — и пошевелил ими, как будто нажимая на видимые одному ему клавиши.

«Транспорт» в совершенном безмолвии поднялся вверх над крышей тюрьмы (ощущение как внутри скоростного лифта или во взлетающем вертолете) на высоту птичьего полета.

Когда тюремная крыша стала удаляться, становясь все меньше и меньше, я успел заметить как снизу — из той самой двери, через которую мы с Иудой попали на крышу — что-то вылетело — что-то неопределенной формы, смазанное, расплывчатое, как и сам «транспорт» — и устремилось к нам со скоростью пули. Я вздрогнул, инстинктивно ожидая удара.

— Это вернулись машины… — произнес Иуда, заметив мою реакцию. — Твои тюремщики пришли в себя и скоро поднимут тревогу.

Чем выше мы поднимались, тем больше и сильнее захватывал меня вид лежавшего внизу Илаг-Шетша — города-спутника Шетшхжшеха, столицы ОДШЗП, чьи башни-небоскребы виднелись сейчас слева, на юго-восточном горизонте.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Иуда. — Головогрудь не кружится?

Я сосредоточил внимание на нижней паре глаз и почувствовал тошноту.

— Немного… — сказал я, переведя взгляд на пришельца. Тот шевельнул одним из малых щупальцев и «гель» подо мной стал непрозрачным, как густой туман или облако. Еще одно еле заметное движение и мы двинулись на восток — туда, где окраины Илаг-Шетша вплотную подступают к отрогам Щелистого Хребта.

«Транспорт» быстро набрал скорость. Не прошло и пары минут, как мы взлетели с тюремной крыши, а большая часть расстояния между тюрьмой и окраиной Илаг-Шетша уже была позади.

— Куда мы летим? — спросил я.

— К твоим друзьям.

Я развернулся на месте («гель» послушно перешел в жидкое состояние, не препятствуя этому) и уставился на пришельца.

— Зихт и Аша, — произнес он. — Единственные, кто остались в живых…

В глазах у меня потемнело, сердце бешено заколотилось, а на спине выступила холодная испарина.

— Как… — только и смог я выговорить.

— А ты как думаешь? — Иуда повернул верхний округлый отросток, на котором у него было лицо, и посмотрел на меня своими раскосыми — формой разреза похожими на семена злаковых растений — глазами.

Я молчал.

Все же, они убили их. Убили моих товарищей. Они не могли открыто казнить нас (как же! «мораторий на смертную казнь», «милосердие», «демократия»…) и потому держали нас бессрочно, лишая общения друг с другом и связи с миром, сводя с ума (о, да! либеральные ублюдки знают в этом толк!).

Еще минута, и вот мы уже летим над пологим, поросшим хвойным лесом отрогом. Я рассеянно смотрю по сторонам. Склон поднимается все выше и вот уже под нами Щелистый Хребет — нагромождение старых гор с округлыми вершинами, будто пропиленных сверху гигантской пилой; узкие вертикальные пропасти тут и там чернеют посреди сплошного леса.

— Мы почти на месте, — говорит Иуда.

За хребтом «транспорт» сбрасывает скорость и устремляется к лежащей в нескольких фарсахах меж трех пологих горных вершин долине, постепенно снижаясь и переходя на бреющий полет.

Вот впереди среди сплошного леса проступают подозрительно правильные очертания: несколько поросших кустарником прямоугольных проплешин, связанных прямыми линиями просек. «Транспорт» направляется к одному из прямоугольников. Когда до места предполагаемой посадки остается не более трех или четырех стадиев, я уже отчетливо различаю какие-то ветхие, заросшие зеленью постройки.

— Заброшенная шахта, — объясняет Иуда. — Восемьдесят лет назад здесь добывали медь…

— Они здесь? — спрашиваю я.

— Да, они здесь. Твои друзья ждут тебя…

Над прямоугольной проплешиной мы останавливаемся. Под нами — поросший кустарником и тонкими корявыми деревцами пустырь, бывший, по-видимому, в прошлом чем-то вроде площади или автомобильной парковки. Легкий жест пришельца и мы опускаемся на небольшое пятно, где кустарник уступил место обычной траве.

Перед нами длинное, двухэтажное здание, из которого в нескольких местах проросли полувековые деревья — скорее всего, бывший административный корпус шахты или столовая или еще что-то общественное. Возле здания я замечаю несколько обросших кустами ржавых остовов старинных машин. Место выглядит безжизненным. Идеальный лагерь, — отмечаю я: место глухое, непролазное; не слишком близко и не слишком далеко от города.

— Можем выходить, — говорит Иуда.

Я медлю. У меня есть вопросы. Много вопросов. И, хотя бы на некоторые, я должен получить ответ сейчас.

— Скажи, сколько лет я был там?

— Восемь, — отвечает пришелец. — Почти восемь лет.

Что же, не так много, как мне иногда казалось…

— Как долго держались мои товарищи?

Молчание.

— Ты уверен, что стоит говорить об этом сейчас? Аша и Зихт здесь, ждут тебя. Они все тебе расскажут позже…

— Нет. Я хочу знать. Пожалуйста…

Иуда посмотрел на меня, сделал непонятный жест основаниями рук и ответил:

— Хшио и Феш — три года… «покончили с собой» — так записано в деле… Шерш — шесть… почти семь… он сошел с ума на пятый… умер от туберкулеза…

Слова Иуды режут мне сердце. Все это время, все эти годы я мысленно обращался к ним… представлял их лица… а они уже…

— Последним был Кхан… — продолжал пришелец. — Полгода назад он был еще жив… и в своем уме… Тюремщики забили его до смерти…

— Как ты узнал? — спросил я, просто чтобы что-то сказать: убедиться, что могу говорить, а не кричать.

— Базы данных политической полиции и Министерства Наказания…

Да, конечно… я видел, на что способны твои технологии… — произнес я, как мне показалось, вслух, но потом понял, что только подумал. — А может… ты умеешь читать мысли? — обратился я к пришельцу.

Иуда не ответил. Значит, не умеет.

— Ашу и Зихта… их тоже ты выручил? — спросил тогда я. — Или ты не один здесь… у нас?

— Я, — сказал Иуда. — Но я не один… На Шхакаббе сейчас еще четверо моих товарищей. Все они работают в восточном полушарии — налаживают связи между полевыми командирами, оказывают информационную и техническую поддержку… Наш корабль на орбите, приглядывает за обстановкой на планете…

— А это?.. — я пошевелил руками, изобразив соответствующий жест.

Мой спаситель понял, что я имел в виду его «транспорт» и тоже изобразил одной из рук какой-то одному ему понятный жест.

— Это — «челнок», — объяснил он, — он для полетов в пределах светового года. Для серьезных путешествий он не годится. Позже я покажу вам «Потёмкин», наш корабль… тебе и твоим товарищам.

Я сделал жест вежливого согласия и, похоже, его Иуда тоже понял.

— Ну, что, идем? — Произнес он. Я согласно качнул головогрудью. — Кажется, они уже заметили нас… — Иуда протянул руку в сторону здания, указывая малым щупальцем на замершие в тени одного из проемов фигуры.

Едва я вышел из марева, как Зихт с Ашей бросились мне на встречу. Да и сам я, перепрыгивая через кусты, побежал к ним. Мы сошлись где-то посередине, между «транспортом» и развалинами, и крепко обнялись. Я был счастлив видеть их — моих друзей, моих товарищей, с которыми вместе прошел через партизанские будни подполья и через кровавые бои с полицейским спецназом; через погони, через акции прямого действия, через политические диспуты, через арест… и через тюрьму.

Хотя нас и разделили на долгие годы «мертвыми коридорами», мы были вместе все это время. Мы боролись, и никто из нас, даже сойдя с ума, не отказался от нашего общего дела — от нашей общей борьбы. Никто не «раскаялся».

«Шиаб!» — с повлажневшими глазами кричала Аша. «Командир! — ревел Зихт. — Дружище!». Я же не мог выговорить ни слова. Я просто обнимал товарищей и плакал от радости и одновременно от скорби по тем, кого уже никогда не смогу обнять.

Из семерых, взятых полицейскими ублюдками, остались только мы трое… Благодаря Иуде — удивительному существу из другого мира, который теперь стоял поодаль и смотрел на нас, смеющихся, плачущих, кричащих, своими странными, полными непостижимой мудрости глазами.

****

Корабль Иуды оказался поистине огромен. Внутри это была полая «бочка», длинной около двадцати и диаметром — примерно в пять или шесть фарсахов. «Бочка» эта, как объяснил нам Иуда, вращалась, и этим создавался эффект притяжения на ее внутренней поверхности.

Это был удивительный мир, наполненный светом, источаемым ярким желто-оранжевым стержнем, пронизавшим ось «бочки». Внизу мы видели небольшие деревни, окруженные аккуратными полями и ухоженными рощами или парками; реки и озера и даже невысокие холмы, поросшие уже настоящим лесом; повсюду тянулись дороги, по которым ехали редкие разноцветные машины.

— Потрясающе! — сказала Аша, глядя вниз из челнока, который я, на манер Иуды, привык называть «транспортом». — Сколько людей здесь живет?

— Почти двести тысяч, — ответил Иуда.

— Двести…

— «Потёмкин» — не самый большой корабль Земли, — заметил Иуда, улыбнувшись (к тому времени мы уже научились понимать его мимику). — Вот, к примеру, «Майнхоф» рассчитана на два миллиона… а «Ганди» — на пятнадцать миллионов жителей. «Ганди» — самый большой корабль-обитель.

«Транспорт» влетел внутрь «бочки» через порт, расположенный на оси ее вращения. В трети фарсаха от порта начинался, непонятно каким образом удерживаемый в пространстве и тянувшийся через весь корабль-мир к противоположному порту, окруженный облаками осветительный стержень. Оказавшись внутри, перед основанием стержня, — более всего основание походило на зависшую в центре оси вращения «бочки» белую «шайбу», диаметром в стадий, — «транспорт» плавно двинулся «вниз». Правда, я не уверен, что слово «низ» тут подходит: в области порта царит настоящая невесомость, как в космосе. Вскоре появилась сила тяжести, поначалу слабая, потом стала нарастать, пока не стала почти привычной.

Как объяснил Иуда, для людей притяжение Шхакабба терпимо, но некомфортно, так как Земля — планета людей — обладает меньшей массой, нежели Шхакабб. Кроме того, привычный для землян воздух опасен для нас, как и наш для людей (кроме специально подготовленных, как Иуда и его товарищи). Так что, все время, что мы находились там, мы дышали через специальные маски.

Спустившись к поверхности, так, что до нее оставалось не более десяти стадиев, Иуда направил «транспорт» по спирали и принялся рассказывать нам о корабле-мире со странным названием «Потёмкин».

— Это «Париж», а это «Пекин», — говорил он, указывая на поселения внизу. — А вот это «Техас». Вот «Бремен», а вон там «Киев»… а за ним дальше «Мурманск»… так называются города и области на Земле, — объяснял Иуда. — На кораблях-обителях часто пользуются земными топонимами… поселки, реки, озера… Во-он та речка, например, «Иордан», а вон та — «Волга», а вон то большое озеро, над которым мы скоро будем, называется «Мичиган». Оно самое большое на «Потёмкине»…

— Вы, наверное, скучаете по дому… по Земле… — осторожно заметила Аша.

— Нет, что вы… — Иуда снова улыбнулся. — Я никогда не был на Земле. Я родился в космосе, в одном из кораблей-обителей… Моя малая родина — «Армстронг»… это древний корабль, рассчитанный всего на десять тысяч жителей.

— Это ведь имя человека, да? «Армстронг»?

— Да, Аша, именно так, — ответил Иуда. — Нил Армстронг — так звали парня, что первым ступил на иную планету…

— Первые по-настоящему большие корабли, — продолжал он, — рассчитанные не на десятки или сотни, а на тысячи жителей, часто называли именами, вроде: «Гагарин», или «Армстронг», или «Олдрин»… это были — настоящие герои древности. Они отправлялись в ближний космос или на планету-спутник Земли — Луну с риском для жизни, в кораблях, одно только нахождение внутри которых было подвигом. Очень отважные были люди… Некоторые из них погибали при старте, или при возвращении на Землю… Были и такие, что получили свои имена в честь людей, никогда не бывавших в космосе, вроде «Циолковского» или «Жюля-Верна», но, все же, так сложилось, что большинство из первых кораблей носят имена астронавтов… Смотрите! — Иуда указал на поселок, похожий на возведенный посреди лесистых холмов и озер фрагмент мегаполиса с высотными зданиями из стекла и металла, — «Emerald City» — Изумрудный Город — техногенный центр «Потемкина». Здесь мы производим транспорты, вроде этого, — он обвел взглядом вокруг, — машины, разные сложные устройства.

— Так это ваша столица? — уточнил Зихт, все это время молчаливо слушавший Иуду. — Вроде нашего Шетшхжшеха?

— Нет, — повел из стороны в сторону лицом Иуда (человеческий жест отрицания), — не столица. У нас нет столицы. На «Потемкине», как и на других кораблях-обителях, нет правительств. У нас прямая демократия, анархия, социализм…

— Но… — Зихт быстро взглянул на меня и Ашу и уставился на Иуду, — разве социализм не предполагает централизованного социалистического управления? У нас с этим даже анархисты не спорят… мало ли… вдруг контрреволюционеры заведутся…

Иуда лишь улыбнулся в ответ. Зихту ответила Аша:

— Зихт, посмотри вокруг… — сказала она. — Как в таком чудесном мире могут появиться контрреволюционеры?

Облетев «Потёмкин», Иуда доставил нас в Лондон — поселение на берегу одной из рек, где для нас было подготовлено жилище: небольшой домик причудливой формы, накрытый прозрачным куполом, наполненным привычным для нас воздухом. Там мы проводили не так много времени, — в основном принимали пищу и спали. Остальное же время мы путешествовали по «Потёмкину» (к нашим услугам были воздушный транспорт и колесные автомобили) в сопровождении Иуды и его друзей — Гая, Леона, Джейн и Елены.

Из этих четверых никто не бывал на Шхакаббе. Они знали о нашем мире только из сообщений Иуды и других — тех, кому дозволялось спускаться на нашу планету. Так что, у них к нам было много вопросов, как, впрочем, и у нас к ним. Мы много говорили, рассказывали людям о нашем мире, о нашей цивилизации, о культуре, об истории и, конечно же, о нас самих и о нашей борьбе. В свою очередь, люди рассказывали нам о Человечестве — так они называют себя в совокупности — всю разбросанную по Галактике цивилизацию; всех жителей Земли и других населенных людьми планет, всех обитателей кораблей-миров.

Здесь я подхожу к важной части моего повествования. Я считаю себя обязанным рассказать вам о Человечестве. Не передать во всех подробностях все увиденное и услышанное за те пять дней, что мы находились на «Потёмкине» а сказать то, что мне кажется наиважнейшим в их истории. (Возможно, когда-нибудь я напишу об этом отдельную книгу, но эта — о другом.)

История Человечества началась полтора миллиарда лет назад (по нашему летоисчислению, которое, разумеется, сильно разнится с человеческим), когда первые люди выделились из дикой природы, овладели огнем и железом. За какие-то шесть или семь земных миллионов лет люди сумели развиться настолько, что освоили не только «планету-колыбель» (человеческое выражение), но и всю систему своей звезды. Размножившись и заселив несколько планет в своей системе, они стали строить «корабли поколений» — именно таким кораблем является «Потёмкин» — и отправлять их к другим звездам. Так люди установили связь с множеством других цивилизаций, с которыми они обменивались знаниями о Вселенной и технологиями.

Как уверял нас Гай — специалист по человеческой истории, и вопреки распространенным среди наших продажных писателей-фантастов предположениям, такой обмен никогда не имел ничего общего ни с капиталистической «рыночной» экономикой, ни с военной агрессией. Первая в развитых цивилизациях попросту неэффективна и помнят о ней, обычно, только немногие специалисты, вроде Иуды и его друзей; вторая же — бессмысленна (потому, что существа, способные преодолевать расстояния между звездами, вполне могут добыть себе все необходимое в незаселенных областях Галактики, не прибегая к варварству, не опускаясь до примитивной военщины) и аморальна (так как, жизнь, в особенности разумная, в Галактике — явление нечастое и покушение на зародившуюся отдельно и независимо от обнаруживших ее жизнь считается преступлением в любом развитом обществе).

Именно дружба, сотрудничество, взаимопомощь и добровольный обмен знаниями — вот те признаки, что отличают развитую цивилизацию от варваров, коими мы пока являемся. Не верьте дуракам и подлецам, что сочиняют страшилки про злых пришельцев, которым одно только и нужно, что напасть на вас и ограбить. Таковы рассуждения собственника и грабителя, что мечтает объявить своей собственностью планеты и звезды и торговать ими. Не верьте этим спекулянтам. Планеты принадлежат всем, кто их населяет, но не как предмет торга, а как ОБЩИЙ дом, как то, что следует беречь и чем дорожить. Этого не понимают те, против кого мы ведем нашу борьбу. Они хотят владеть, эксплуатировать и обогащаться. Разумные же существа в Галактике (как, думаю, и во всей Вселенной) не таковы.

Раннему Человечеству тоже пришлось пройти через капитализм и порождаемые им кризисы и чудовищные войны, и только переболев этой чумой, они, люди, смогли «выйти из колыбели» — стать теми, кем они являются теперь — галактическим видом.

Среди читающих эти строки наверняка найдутся такие, кто станут обвинять нас с товарищами в «сговоре с внешними врагами», в том, что мы — «агенты инопланетян», которые, «преследуя коварные планы порабощения Шхакабба», решили использовать силы противников режима для «дестабилизации», «раскачивания лодки» и так далее и тому подобное. Им я скажу лишь одно: вернитесь на два абзаца выше и перечитайте то, что там написано.

Повторяю: людям не нужны наши ресурсы, будь то ископаемые или машины. У них все есть. Есть энергия, которую они получают напрямую из звезд (мне сложно описать этот процесс; я — партизан, а не ученый), есть сырье, которое они добывают на гигантских газовых планетах в системах, через которые лежит их путь, включая и нашу.

(Тут, я уже слышу вой поборников частной собственности, которые наверняка не упустят возможности ознакомиться с историей «террориста» и «государственного преступника»; до меня доносятся их вопли о «краже» и «расхищении достояния будущих поколений шхакаббитов». Называйте вещи своими именами, господа! — отвечаю я им. Вам плевать на все «будущие поколения», кроме будущего поколения капиталистов — ваших наследников. А мне и моим товарищам плевать на них, как и на вас. Их — ваших наследников — вообще не будет. Уж поверьте, мы постараемся, чтобы их не было, — это — наша цель, и, для ее достижения, мы начнем с вас, и очень скоро…)

****

Пять дней мы провели в удивительном маленьком мире людей. За это время, признаюсь, мы успели полюбить этих, неуклюжих на первый взгляд, существ. Казалось бы, при столь разительных отличиях между нашими видами, было бы неудивительно, если бы мы попросту не поняли друг друга, не нашли бы общих тем для обсуждения. Но нет! Ничего подобного! То, что они — «гоминиды», а мы — «арахниды» (выражение биолога Елены) не стало преградой для общения между двумя нашими видами. При всех их возможностях, при всем могуществе и величии их цивилизации, люди были просты и дружелюбны.

Все, с кем мы встречались, были к нам доброжелательны. С нами заговаривали, прибегая к помощи сопровождающих, которые иногда любезно переводили речь людей и нашу, а иногда передавали желавшим поговорить свои устройства-переводчики. Каждый день, вечером, когда стержень на оси маленького мира «Потёмкина» становился тускнее и мир погружался в сумерки, с нами устраивались встречи в публичных местах, вроде амфитеатров в парках и на берегах озер и рек, где собиралось по нескольку тысяч желавших видеть нас. Ведущими на таких встречах были друзья Иуды и некоторые авторитетные люди, кому это поручили крупные людские сообщества путем голосования. При этом на встречах работали множество камер и мониторов, делавших аудиторию намного больше той, что собиралась непосредственно.

В последний вечер нашего пребывания на «Потёмкине», когда встреча закончилась, Аша спросила Леона — известного на корабле и за его пределами поэта — о том, сколько людей обычно смотрят такие встречи и тот сообщил, что аудитория прямой передачи — не менее трети жителей корабля-обители.

— Но запись посмотрят все, — добавил человек, — в этом можно не сомневаться.

— Неужели всем им интересно, что скажут какие-то дикари с варварской планеты? — спросила тогда его Аша.

Мы — Аша, Леон, его близкая подруга Джейн и я — стояли в тени раскидистого дерева в стороне от амфитеатра, где перед тем проходила последняя встреча. Зихт с Иудой и остальными собрали вокруг себя группку людей у входа в амфитеатр и что-то оживленно обсуждали. Леон помолчал, глядя на Ашу как-то неопределенно, и медленно произнес:

— Прошу вас, никогда больше так не говорите, — поэт посмотрел на меня и снова перевел взгляд на Ашу. — Народ, в котором есть такие, как вы, готовые бороться до конца за лучшее будущее, за справедливость, за мир без угнетения, за равенство… готовые пройти через тюрьмы, пытки и быть убитыми… такой народ — не дикари, не варвары. Да, политическое устройство вашего мира — ужасно. Это — тот, увы, классический случай, когда капитализм перезрел, так и не уступив место следующей форме. Без внешнего вмешательства уже ничего не поделаешь… Слишком поздно. Но это не остановило вас… Борьба в восточном полушарии продолжается… Мы были поражены и восхищены отчаянной смелостью участников боевых бригад в колониях, их решимостью, волей… Я никогда не забуду, как впервые увидел восстание крестьян в одной из провинций на материке Ферех… как вооруженные инструментом для возделывания полей труженики шли против полиции… — он замолчал.

Повисло молчание. Джейн взяла Леона за руку и посмотрела на него, как мне показалось, желая утешить, успокоить. Мы с Ашей минуту наблюдали эту трогательную сцену, после чего Аша сказала:

— Обещаю вам, Леон, что больше никогда не повторю сказанного в присутствии вас или кого-либо другого из людей. — Она говорила серьезно, так, словно это была клятва. Думаю, так это и было. Такая уж она, Аша.

— Дикари, — сказал, наконец, поэт, — это капиталисты. Вот, кто — дикари. Неодикари, если угодно.

— Леон прав… — это сказал Иуда. Они с Зихтом только что подошли и услышали последние слова поэта. — Капиталисты это и есть самые настоящие неодикари. Если чванливые феодалы, обычно правящие в докапиталистический период, несмотря на всю их надменность и жестокость, являют собой отрицание варварства, порой доведенное до абсурда… тем не менее, у них есть твердая, пусть и примитивная, мораль, понятие «чести», рыцарские кодексы и обеты… то буржуазия олицетворяет отрицание всей этой романтики. Хотя… — Иуда запнулся, — пожалуй, «олицетворяет» — не самое удачное слово… Оно, все же, производное от «лицо»… — он сделал жест рукой, щелкнув «кисточкой», и закончил: — буржуазия, это — морда дикаря, получившего образование, хорошо одетого, сытого, имеющего власть.

— Точное определение, — заметила тогда Джейн, и подошедшие следом за Иудой Елена с Гаем поддержали ее согласными кивками (жест согласия и одобрения у людей).

— А как же наемные работники? — задал вопрос Зихт.

Взгляды собравшихся обратились к нему.

— Если буржуазия нравственно как бы отрицает знать феодалов, а те, надо полагать, исторически выступают противоположностью рабовладельцев, то и наемные рабочие должны, в нравственном смысле, быть отрицанием буржуазии…

— …но они не отрицают… — закончил за него Иуда.

— Да.

— И не должны. Пока не станут правящим классом. — Зихт вопросительно посмотрел на человека и тот объяснил: — Все дело в гегемонии. В том, какой класс является классом-гегемоном. Общество, в котором правят уроды — уродливое общество… и оно будет оставаться таковым до тех пор, пока уроды будут оставаться у руля. Крепостные крестьяне вряд ли были нравственнее своих феодалов, как и рабы вряд ли превосходили в благочестии своих господ…

— Некоторые даже мечтали сами стать рабовладельцами и иметь своих рабов…

— Так и есть, Елена… — согласился с замечанием женщины Иуда. — Так и есть. А крепостные и слуги мечтали о дворянстве… И история Земли, насколько мне известно, знает такие примеры, когда становились… — он посмотрел на Гая и тот согласно кивнул. — Так что, — продолжил Иуда, — ничего нет удивительного в том, что наиболее слабые, полностью подчинившиеся гегемонии буржуазии наемные рабочие мечтают стать капиталистами, чтобы самим эксплуатировать других. В этом и состоит суть гегемонии — в подчинении образа мысли. Раб должен считать себя рабом и втайне мечтать о господстве. Наемный раб должен усвоить принятую в капиталистическом обществе — в обществе гегемонии капиталистов — парадигму: нанимай или нанимайся.

В тот вечер я мало говорил и больше слушал. Мое сердце разрывалось от грусти. Мне не хотелось покидать корабль-обитель людей, и одновременно я чувствовал сильное желание вернуться на Шхакабб. Мне хотелось поскорее увидеть Щелистый Хребет сверху. После тюрьмы я быстро привык к нашему лагерю в горах, — руины старой шахты стали мне домом. Думаю, это потому, что дом — это место, где ты не один, где рядом с тобой твоя семья, твои близкие. Зихт, Аша и пришелец Иуда — стали моей семьей, как и другие, что присоединились к нам позже… Что же до «Потемкина», то и это удивительное место, за те немногие дни, что мы провели в нем, стало как бы домом всем нам… Не «новым домом», нет (ни я, ни Зихт с Ашей, в них я уверен, ни за что не остались бы там, не покинули наш Шхакабб, даже если бы нам это предложили), но «домом» духовным (простите за поповское слово), так как на примере «Потёмкина» мы увидели будущее нашего мира — то будущее, о котором веками грезили наши утописты, о котором мечтают анархисты и социалисты, и за которое сражаемся мы и наши товарищи.

Было уже поздно, когда мы вернулись под купол. Аша с Зихтом разошлись по комнатам, а я вышел из дома, чтобы посмотреть на скопления огней на другой стороне мира, где были поселения. Это не было похоже на привычное звездное небо; ничто на планете не могло походить на это удивительное зрелище. Представьте себе изогнутое аркой море у вас над головой… Не получается? Вот и у меня тоже. Это можно видеть, но представлять это… для этого нужно быть художником. А я — не художник; я лишь бывший школьный учитель. И партизан. Я могу сражаться… и немного писать. Но описание корабля-мира дается мне тяжело. Это нужно видеть своими глазами. И, поверьте мне, это впечатляет.

Постояв немного снаружи, я вернулся в дом за дыхательным аппаратом и, надев его, вышел обратно и, пройдя через шлюз, оказался снаружи. Мне захотелось прогуляться в окрестностях, пройтись по устеленным брусчаткой улицам Лондона.

Наш купол располагался на окраине городка. От него до ближайшей улицы было около двух стадиев, если идти напрямик через небольшую рощу, и я пошел, выбрав одну из тропинок.

Оказавшись на улице, я двинулся по тротуару вдоль причудливых каменных зданий. Одинокие прохожие приветствовали меня вежливыми жестами и проходили мимо. Никто не пытался со мной заговаривать или как-то докучать мне. Рядом летела машина, вроде тех, что использовал Иуда при моем побеге из тюрьмы. (Как нам объяснили наши сопровождающие, машины эти нужны были вовсе не для слежки за нами и, тем более, не для охраны (мир людей абсолютно безопасен; в их обществе нет полиции или спецслужб); они служили для коммуникации; точно такие же устройства имелись и у некоторых людей, — тех, кто, по каким-то соображениям не использовали импланты — вживляемые в тела людей устройства). Я прошел до конца улицы и свернул на перекресте на другую, когда устройство подлетело ближе и сообщило о вызове. Я подтвердил, что готов ответить и рядом появилось полупрозрачное изображение лица Иуды.

Я остановился в тени ажурного навеса над входом в одно из зданий.

— Я не помешал? — спросил Иуда.

— Нет, конечно. Я тут гуляю по ночным улицам.

— Знаю, — Иуда улыбнулся. — Видел тебя только что, вот и решил спросить: ты не против компании?

— Нет, конечно.

— Отлично. Только я не один…

Я сказал ему, что с радостью познакомлюсь с его товарищем и он, улыбнувшись еще шире, отключился. Вскоре, буквально через минуту, из-за поворота показалось странное транспортное средство: архаичная кабинка на больших тонких колесах со спицами, чем-то отдаленно похожее на тот самый навес, под которым я все еще оставался стоять.

— Что это? — спросил я, едва кабинка подъехала и открылась дверь, из которой выглянул Иуда, облаченный в какие-то, как мне показалось, архаичные одежды.

— «Карета», — ответил человек. — Раньше такие штуки запрягали «лошадьми»… это такие животные… На каретах разъезжала всякая знать: титулованные особы, богачи и ранняя буржуазия.

Он спрыгнул на тротуар и помог спуститься товарищу, оказавшейся женщиной.

— Здравствуй! — сказала женщина. На ней был обруч-переводчик, как у Иуды.

— Здравствуй! — ответил я. Женщина была одета подстать Иуде. Причем, если обычно одежды людей мужского и женского полов мало отличались, то, сейчас разница, несмотря на похожесть стиля, была очевидна.

— Шиаб, это Таня, — представил Иуда женщину. — Таня — одна из тех товарищей, о которых я тебе говорил… Она час назад вернулась из Южного Фехля.

— Рад знакомству с тобой, товарищ Таня, — я протянул малую руку, и она осторожно коснулась ее своей.

— И я рада, — ответила женщина. — Иуда обещал мне нас познакомить… О тебе и твоих товарищах на Востоке ходят легенды… а теперь еще и этот шум с побегом…

— Для нас с товарищами — высокая честь, то, что мы стали для кого-то примером, — ответил я тогда. — Сражающимся с империей нужны примеры. Но легенды часто превращаются в мифы… Думаю, мало из того, что нам приписывают — действительно наша заслуга…

— И тем не менее… я рада встрече с Шиабом.

— А с кем вы работаете в Южном Фехле, Таня? — спросил я, чтобы сменить тему. Уж поверьте, я вовсе не считаю себя главным героем… Я знал многих достойных партизан, с кого брал пример и на кого продолжаю равняться и теперь.

— С комиссарами Армии Освобождения Крестьян — Хоссом, Кижем, Шежжелем и другими, а также с товарищем Кубидом — командиром Бригады имени Шекхана Мвеха… — сказала Таня.

— В таком случае, — сказал я, — вы уже видели настоящих героев. Я почел бы за честь драться в числе их солдат… В особенности это относится к народному майору Кубиду. Вот, кто — легенда!

— Что ж, — улыбнулась мне женщина, — товарищ Кубид говорит о вас примерно то же самое…

— Думаю, вам двоим нужно встретиться, — сказал тогда Иуда. — Это можно устроить…

Мы втроем прошлись немного улицам Лондона (в это время карета послушно катилась позади нас), после чего попрощались до утра. Забравшись в карету, мои друзья уехали, оставив меня в сквере, недалеко от купола. Думаю, Иуде и Тане хотелось побыть вдвоем в ту ночь.

Когда я вернулся в купол, в доме стояла тишина, Аша и Зихт давно спали.

****

Такова моя история.

Сегодня со мной мои верные товарищи Зихт, Аша и некоторые из тех, кому восемь лет назад удалось избежать ареста и кто не отступились от своих убеждений.

Наш небольшой отряд насчитывает почти сорок бойцов. Большую часть времени мы проводим в обучении и тренировках. Прежде чем начать действовать, нам нужно восстановить форму. На это у нас остается не так уж и много времени… Теперь мы не сами по себе; мы — малая часть огромной интернациональной армии и у нас важная, ответственная миссия, которую мы обязательно выполним наилучшим образом.

Место, выбранное Иудой, оказалось отличной тренировочной базой и, что тоже важно, неплохим «санаторием»… Все-таки, пребывание в тюрьме не пошло ни кому из нас троих на пользу… Мы постоянно отрабатываем различные сценарии городского боя, используя для учений заброшенные здания административного корпуса шахты, котельную, энергоподстанцию, руины обогатительного комбината, станции погрузки и шахтные стволы.

Для наших друзей не составило труда обеспечить отряд всем необходимым: оружием, боеприпасами, медикаментами, провиантом… а также полицейским и военным обмундированием. Последнее мы используем во время учебных боев, разделяясь условно на «своих», «вояк» и «полицаев». Такое разделение положительно сказывается на боевых качествах отряда и в будущем поможет лучше понимать врага и предугадывать его действия.

Восьмилетнее заключение вырвало нас троих из политической жизни, но товарищи, бывшие все это время на свободе, помогают нам восполнить этот недостаток. Кроме того, благодаря нашим союзникам на «Потёмкине», у нас есть надежная связь и доступ к любой информации. Иуда обеспечил каждого из нас мобильным компьютером, связанным с кораблем и собранными людьми базами данных.

Как он объяснил, «машины», подобные тем, что воздействовали на тюремную охрану при моем освобождении, и более сложные и миниатюрные устройства, второй малый месяц контролировали Штаты — абсолютно все потоки информации, все каналы связи, все СМИ — и все колонии, весь Шхакабб — всю планету, включая спутники на ее орбите. Устройства-шпионы пробрались во все правительственные, военные и полицейские узлы связи… все без исключения средства пропаганды (и контрпропаганды, кстати, тоже) оказались под наблюдением. Непрерывно извлекаемая информация направляется по неведомым каналам на «Потёмкин», который невидим для известных в нашем мире средств обнаружения, и там анализируется. У нас лучшая на планете информационная поддержка.

С каждым днем, проведенным на нашей базе в Щелистых Горах, я и мои товарищи все больше и больше убеждаемся в том, что с помощью Иуды и его товарищей мы одержим победу. Мы свергнем правительство Штатов и марионеточные правительства колоний. Так считает и наш товарищ народный майор Кубид, недавно побывавший у нас на базе.

Выше я писал, что Таня упомянула некий «шум» по поводу нашего побега. Так вот, шум этот возник не сразу. Поначалу правительство пыталось скрыть факт нашего освобождения, но наши друзья легко слили информацию в СМИ, спровоцировав тем информационную волну. И тогда в дело включилась пропаганда: дескать, «известные террористы», члены запрещенной в ОДШЗП организации «Прямое Действие» бежали из тюрьмы, все семеро(!), вместе со своим главарем Шиабом, перебив охрану (наглая ложь, разумеется!), и теперь следует снова ждать «кровавых расправ»… и далее в таком духе…

Что ж, в последнем они правы.

Мы уже связались с товарищами из других организаций «Прямого Действия» и теперь налаживаем связи с боевыми бригадами анархистов и революционных социалистов по всей метрополии. Благодаря технологиям людей, подонки из политической полиции не видят нас и не слышат, во всех смыслах. Нас как бы нет для них. Что дает нам огромное преимущество. Мы законспирированы лучше любой из спецслужб правительства.

И еще раз возвращаюсь к тем, кто, возможно, станет обвинять нас в «измене»…

Среди читающих эти строки найдутся те, кто сочтут опрометчивым наше доверие к пришельцам. Что если, многократно превосходящие нас в технологиях инопланетяне преследуют корыстные цели? Что если они желают нам зла? Что если они захотят поработить нас?

Во-первых, вы уже порабощены. Порабощены не пришельцами, а вашими же собратьями, шхакаббитами. Порабощены капиталом. И, во-вторых, лично я не думаю, чтобы людям — этим существам, которые, судя по тому, что мне о них известно, суть боги, в гораздо большей степени, чем порождения поповской фантазии, — чтобы людям могло бы понадобиться от нас что-то такое, чего нет в мирах необитаемых, каковых во Вселенной великое множество.

Уверяю вас, товарищи, людям незачем причинять вред шхакаббитам. Оставьте ваши опасения! Тем более, что опасения эти — вовсе не ваши. Они исходят от ваших врагов — от собственников, от богачей, от лавочников, от олигархов — от тех, кто привык захватывать и грести под себя, говоря: «это мое!!!». Таков образ мысли мещанина, стремящегося захапать все, до чего дотягиваются его руки, ставящего ограду там, куда он первым поставил ногу. Не верьте им, не будьте как они!

****

Подходит к завершению время нашего пребывания в лагере в Щелисты Горах. Пора заканчивать и мой рассказ. Или главу… — все же, мне бы хотелось написать продолжение… Но это потом. Сейчас у меня на это нет времени. Пришло время действовать!

Надеюсь, я еще вернусь к тебе, мой Читатель.

****

В качестве первого объекта нашего прямого действия, мы выбрали фигуру, более чем достойную возмездия — генерала Хашина, именитого и почетного имперского пса, причастного к подлому убийству лидера народного восстания на материке Южный Фехль — Шекхана Мвеха. Генерал Хашин как нельзя лучше подходит для того, чтобы быть первым, и его казнь станет нашим политическим заявлением и унизительной пощечиной… нет, ударом ногой в мерзкую харю режима.

Молись, лампасоносный ублюдок, сегодня мы придем за тобой!

Content

Юрий Симоненко
ИУДА