Виктория Воробьева

Ultima Thule

Море огней,

Море цветов,

Море любви,

Море зовет...

«Кошки Нельсона»

— По мнению начальства, это будет увеселительная прогулка, — сказал Сэм Берч. На экране яркой золотой звездой сияла GSC 1954832, до цели их путешествия оставалось меньше двух недель.

— Я так не думаю, — помедлив, ответил Дьюи. — Если бы все было в порядке, они не послали бы нас сюда. Все-таки три зонда подряд — это слишком. А вы что думаете, капитан?

— Я ничего заранее не думаю, — ответил Джон Донован. — И вам не советую.

— Я бы сказал, что эта планета похоже на кладбище, — задумчиво произнес Сэм. — Системе 7 миллиардов лет как минимум! Атмосфера есть, жидкая вода есть. А жизни нет. Стерильный океан!

— Кстати, — оживился Дьюи. — Ведь это самая маломассивная океанида из всех известных! Масса планеты — всего 68 сотых от земной. Странно, да?

— Тут много странного, — вздохнул Донован. — По массе она должна быть планетой земного типа, однако это океанида. Сидерический период 47 суток, но близкого спутника нет. Планета в зоне обитаемости, но жизни нет. Аргоновая атмосфера, азота всего 3%. Может, ты и прав, Сэм, говоря о кладбище. Увидим.

Через несколько дней GSC 1954832 приблизилась, обрела видимый диск и стала очень похожа на солнце. Бортовая камера высокого разрешения видела и GSC 1954832b, планету-загадку, неярким голубоватым пятнышком. Отсюда чуть затененный диск планеты казался совершенно лишенным деталей. Собственно, никаких особых деталей не было и на снимках, присланных ранее стандартными исследовательскими зондами. Единственный на планете остров, выступающий из тускло-серой воды, был слишком мал, чтобы быть замеченным с такого расстояния.

В ожидании каждый член маленького экипажа развлекал себя как мог. Сэм часами сидел в стереошлеме и смотрел старые фильмы. Дьюи рисовал свои странные пейзажи, от которых у Джона щемило сердце. А сам Джон старался занимать свои мысли чем угодно, кроме Элис.

Через пару дней планета заняла больше половины экрана и теперь увеличивалась с каждым часом. Это был бледный серо-голубой диск почти без признаков облачности. Бортовой спектрометрический комплекс фиксировал те же химические компоненты, что и аппаратура зондов. Аргон, азот и водяной пар в атмосфере. Вода в океане. Слабое магнитное поле. Ионосфера. Состав ионосферы: ионы аргона и кислорода, немного протонов, энергетический спектр частиц такой, какой и должен быть. Умеренные радиационные пояса, которые никак не смогли бы повредить надежную электронику пропавших зондов.

Джон Донован снова и снова просматривал поступающие данные. Вообще, неплохая планета. Если бы не глобальный океан почти без признаков суши, она могла бы стать четвертой планетой, активно заселяемой людьми.

— Через сутки садимся, — сказал он. — Попробуем сесть на остров и отправим пару зондов в океан. Программа исследований стандартная. Каждые шесть часов — полный отчет. Потом будем действовать по обстановке. Вопросы есть?

— Может, один из нас останется на орбите? — спросил Сэм. — Что-то не нравится мне эта планета. Слишком уж спокойная.

— Может, и надо кого-нибудь оставить, — помолчав, ответил Донован. — Но внизу вы будете нужны мне оба. Сама по себе эта планета не опасна. Но если на ней есть что-нибудь опасное, тот, кто останется на орбите, помочь не успеет. Надо объяснять, почему, или нет?

— Ладно, как скажешь, — усмехнулся Берч.

— Сэм, не нервничай, — негромко сказал Дьюи, не отрывая взгляда от мягко сияющего диска планеты на экране. — От судьбы не уйдешь, но и дважды умирать тоже не придется.

— Помолчи, умник, — огрызнулся Сэм. — Не знаю, как тебе, а мне еще жить не расхотелось.

Дьюи улыбнулся и ничего не ответил.

Через 20 часов после этого разговора гибкий чешуйчатый диск спускаемого аппарата отделился от корабля-матки и мягко нырнул в атмосферу. Несколько секунд Донован еще видел на экране изящную вращающуюся гантель их межпланетного корабля с широким раструбом ионного двигателя, но потом навалились перегрузки, и он сосредоточился на управлении. Зонд падал вниз чуть изогнутым плоским крылом, гася набегающие турбулентные потоки воздуха бегущей по корпусу рябью. Вокруг диска плясало зеленоватое пламя, но изображение на всех экранах оставалось четким. Они вошли в атмосферу под низким углом и теперь медленно гасили скорость, вспарывая воздух. Внизу гигантской туманной чашей лежал океан.

Через двадцать минут, когда скорость зонда упала до дозвуковой, он развернул гигантские крылья и бесшумно, как сова, полетел над морем. Облаков не было, но горизонт был затянут тусклой дымкой, размывающей границу между небом и морем. Впереди, у самого горизонта, клубящейся темной тучей лежал остров, единственный остров на планете.

Приблизившись, они сделали круг, потом еще один. Внизу лежала очень странная местность. Без единого признака ветровой или водной эрозии, она казалась созданной только вчера невиданными вулканическими силами. Бугристые желтовато-бурые холмы лезли друг на друга и поблескивали на солнце разноцветными бликами, будто сделанные из стекла. Тут и там лежали ноздреватые валуны, некоторые валуны лепились друг к другу и висели над пропастью, чудом не срываясь вниз. Экспресс-анализ изображений показал, что камни полупрозрачны, анализ отраженного света указывал на наличие алюмосиликатов и кварцевого стекла.

— Ну, тут и пекло тут было, — пробормотал Сэм. — полторы тысячи кельвинов как минимум.

— Садиться придется на присосках, — сказал Донован. — Реголита тут нет, удобной площадки тоже нет... ладно, сейчас попробуем.

Зонд нырнул вниз, развернул крылья против потока воздуха, как это делает чайка, садясь на воду, потом сложил крылья и опустился на бугристый стеклянный бок. И сейчас же его повернуло, потащило вниз, пару раз стукнуло о валуны — пока гибкие нити, выплеснувшись из чешуйчатого корпуса зонда, пытались присосаться к окружающим камням. Наконец, зонд зафиксировался и осторожно лег на грунт. Они сели. Донован провел ладонью по лбу и вдруг понял, что вспотел.

— Теперь меня не удивляет, что второй зонд здесь разбился, — пробормотал Дьюи. — Он альтиметром определил высоту, приготовился к посадке, выбросил три опоры — а потом как по льду съехал по склону и свалился в какую-нибудь расщелину. Если надо будет убить время, можем поискать потом его останки.

— Главное — не разделить его судьбу, — ответил Донован. — Судя по всему, по этой местности очень сложно будет передвигаться. Дьюи, готовь первый отчет и отправляй его, как только наш орбитальный аппарат появится над горизонтом. Сэм, выбирай любой камень из окрестных камней и бери его в лабораторию на анализ. Я займусь всем остальным. Из зонда никому не выходить.

Несколько часов они работали, почти не разговаривая друг с другом. Дьюи аккуратно оформил все полученные ими данные в информационный пакет, зашифровал его и отправил на корабль-матку для ретрансляции на Гуэро. Сэм забортным манипулятором подобрал один из булыжников и исследовал его структуру и состав. Донован снимал данные с сенсоров зонда, выстраивая у себя в голове картину окружающей местности. Сквозь микрофоны доносился заунывный, с порывами и подвываниями, вой ветра, блуждающего между скал.

— Ну что, коллеги, — бодро сказал Сэм, наконец. — Это застывший кусок мыльной пены со стенками из кварцевого песка. Оксид кремния, 94%. Оксид титана, оксид ванадия, оксид марганца в виде специй. Полости заполнены газом. Состав газа: практически чистый азот! Аргона — полпроцента. Как вам это нравится? Толщина стенок — десятые и сотые доли миллиметра. Плотность — 0,1 — 0,15 г/куб.см в зависимости от места скола. Некоторые пузырьки довольно странной ветвистой формы. Вот, поглядите.

На фоне экрана появилось голографическое изображение опытного образца, отмеченные Сэмом особенности подсвечивались красным.

— Биологическая активность? — на всякий случай спросил Донован. — Равна нулю, — с готовностью подтвердил Берч. — Да и какая тут может быть активность, когда эта местность кипела и булькала жидким стеклом? Кто-то по кому-то тут здорово вдарил. Хорошо, что нас тут тогда не было.

— Мда, — сказал Донован.

— Дьюи? — Зашифровал, отправил, получил подтверждение с корабля, — ответил тот.

— Хорошо. Теперь я расскажу, куда мы попали. Мы на высоте 827 м от уровня океана. Максимальная высота острова 1024 м. До берега около 3 км. Судя по записи нашего полета, берега здесь отвесные. Состав атмосферы примерно соответствует измеренному с орбиты. Аргона 96,3%, азота 3,2%, водяной пар, примесь сероводорода. Для океаниды очень низкая влажность воздуха — около 20%.

Дьюи присвистнул.

— Вообще, для океаниды здесь еще и слишком ясное небо, — сообщил он. — Облаков почти нет. Может, поверхность океана покрывает какая-нибудь масляная пленка?

— А где ее спектральные следы? — вкрадчиво спросил Сэм.

— Ладно, друзья, не спорьте, — сказал Донован. — Очень скоро мы все это выясним. Надо перебраться поближе к берегу и выпустить подводные зонды. Сегодня отдыхаем, завтра делаем вылазку.

Солнце еле ползло по небу. Сэм и Дьюи легли спать, Донован на всякий случай решил не ложиться. Он чувствовал странное беспокойство, как будто что-то должно было произойти. Он еще раз замерил внешние параметры (давление — 0,72 атмосферы, можно выходить в легких скафандрах, температура 286 кельвинов, влажность 19%, уровень ультрафиолетовой радиации... скорость ветра...оптическая плотность воздуха...) Вдруг Донован понял, что прислушивается к тому, что происходит на корабле. За монотонным завыванием ветра ему чудились еще какие-то звуки. Донован выключил микрофоны, и наступила гробовая тишина. Гулко стучало сердце, кровь тихо шумела в ушах. Показалось. Он помассировал виски, размял пальцы, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Напряжение медленно отпускало. Вдруг Донован понял, что Элис — здесь, совсем рядом. В комнате отдыха, или в шлюзовой. Он чувствовал это совершенно отчетливо. В воздухе плыл слабый аромат — аромат ее волос. Донован вспомнил, как пахли ее волосы в ту ночь, когда они разговаривали в последний раз. Слабый цветочный аромат, отблеск дальних фонарей на ее лице, плотно сжатые губы. Шелест листьев в темноте... Воспоминание было пугающе ярким. Донован встал и, преодолевая внутреннее сопротивление, обошел весь корабль. Конечно же, Элис не было.

Его сознание раздвоилось. Какой-то частью своей души он чувствовал жгучее разочарование, как будто его обманули. Другая часть спокойно и холодно фиксировала все, с ним происходящее. Что-то подействовало на его психику, и он это понимал. Этому нельзя было поддаваться. Он вернулся в рубку и еще раз проверил показания приборов, контролируя свое восприятие. Запах Элис таял, и теперь Донован уже не знал, действительно ли он чувствовал его, или это было только воспоминание. Он включил микрофоны, и гулкую тишину снова наполнил шум ветра.

И тут закричал Сэм.

В две секунды Донован оказался в комнате отдыха. Сэм с багровым лицом, хрипя и рыча, извивался в спальном мешке. Его глаза были закрыты, из прокушенной губы текла кровь.

С верхней полки спрыгнул Дьюи и хлестко ударил Сэма по лицу.

— Проснись, Берч, проснись! — крикнул он.

— Не трогай его, отойди, — Донован прижал Сэма к кровати, одной рукой прощупал на шее пульс (сердце колотилось как бешеное), другой приподнял ему веко. Сэм приоткрыл мутные глаза, перехватил его руку и сел на кровати, тяжело дыша.

— Ч-черт, вот черт, — прошипел он.

— Что с тобой, Сэм? — спросил Донован. — Тебе больно? Что ты чувствуешь?

Тот отпустил его руку, потер лицо, тяжело вздохнул и поднял на капитана сумрачный взгляд.

— Дрянь какая-то приснилась, — нехотя ответил он. — Только я почти ничего не помню. Вот только что помнил — а теперь и сказать нечего.

Он облизнул прокушенную губу, провел по ней пальцем и поморщился.

— И ведь с самого начала мне не понравилась эта дурацкая планета, — пробормотал он. — Тошно здесь, хоть вешайся, а почему — сам не могу объяснить.

Донован посмотрел на Дьюи.

— Ну а тебе что снилось? — спросил он. — Не помню, — помолчав, ответил тот. — Что-то хорошее. Но я вообще редко помню свои сны.

— Чудесно, — подытожил Донован. — Оба, приводите себя в чувство и приходите в рубку. Спать нам сегодня не придется.

Через полчаса зонд втянул в себя присоски, развернул крылья и прыгнул в воздух, набирая высоту. Мертвый стеклянный остров лежал внизу, играя янтарными бликами, вокруг от горизонта до горизонта расстилался океан. Отсюда, с высоты, волны казались мелкой рябью.

Они сели снова на маленьком пятачке недалеко от обрыва. Здесь отвесные стены чуть понижались, и до воды оставалось метров 50. Чуть вогнутое дно площадки было гладким, как дно тарелки. Громада острова закрывала его от ветра. Место было почти идеальным.

Зонд выбросил из себя густую, быстро твердеющую массу инфразвукового излучателя и нацелил лазерную иглу на приемник на корабле-матке. Сны снами, а исследования продолжались. Дьюи снимал серии атмосферных профилей с помощью многоканального лазерного спектрометра, Сэм Берч строил трехмерную модель острова, анализируя отраженные импульсные сигналы инфразвукового излучателя. Донован уточнял и активировал программы подводных зондов.

— Хотите приколоться, коллеги? — спросил Сэм спустя пару часов. — Посмотрите на форму нашего волшебного острова.

На фоне стереоэкрана возник, медленно вращаясь, голографический образ. Больше всего он напоминал коренной зуб или медузу — плотная бугристая коронка наверху и длинные, сужающиеся вниз корни. Корней было не меньше десяти.

— И что это значит? — спросил Донован.

— Это значит, что это не остров, — ответил Берч. — Это поплавок. Он легче воды и плавает в океане, а его корни уходят глубоко вниз. Судя по длине корней, под нами не меньше двухсот километров воды.

Дьюи и Донован переглянулись.

— Чем дальше, тем все страньше и страньше, все чудесатее и чудесатее, — пробормотал Дьюи.

— Сэм, полный отчет немедленно, — сказал Донован. — Отправляем информацию на корабль, получаем подтверждение и выпускаем подводные зонды.

Через час серебристо-серая и подвижная, как ручей ртути, змейка длиной около метра выскользнула из своего гнезда в корпусе зонда и поползла к обрыву. Над обрывом она собралась в плоскую лужицу, потом превратилась в тонкий диск — и диск, вращаясь все быстрее, начал планировать вниз, к тускло-серой воде. Исследователи, все трое, проводили его взглядом. Первый подводный зонд ушел на охоту.

Всего через минуту он должен был достигнуть воды и нырнуть — но через 43 секунды от начала полета его сигнал исчез, как будто его никогда не было. Экраны опустели. Исследователи, онемев, смотрели друг на друга.

— Взлетаем, капитан, — сказал, наконец, Сэм. — Эта планета издевается над нами.

— Спокойно, Сэм, — ответил Донован. — Зонды иногда ломаются и сами по себе. Неубывание энтропии, знаешь ли.

— И ты в это веришь? — вскричал Сэм.

— Нет, не верю. Но и в панику впадать рано.

— Рано? Рано? А чего ты ждешь? Того, что вся наша техника одна за другой выйдет из строя, а твое тело и душу сожрет эта сволочь? Разве ты не чувствуешь, как она подбирается к нам все ближе и ближе, приманивает нас, чтобы впиться, высосать, заполнить собой твою пустую оболочку? Разве ты не видишь, что это не планета, а одна жадная пасть? — Сэм кричал все громче, его губы тряслись.

— Хватит! — резко сказал Донован. — Прекрати истерику. Три глубоких вдоха и выдоха.

Дьюи задумчиво переводил взгляд с одного на другого.

— Знаешь, а я бы спустился вниз, — сказал он Доновану. — Кораблем рисковать не будем, пойду пешком. Обвешаюсь датчиками, как новогодняя елка, и спущусь на страховочном лине. Если что пойдет не так — вытащите мой хладный труп.

Берч выпучил на него глаза.

— Ты что, совсем одурел?

Дьюи тонко улыбнулся.

— Мне почему-то не кажется, что там что-то ужасное. Странное, необычное — может быть. Но не ужасное. Считайте это предчувствием.

Донован закрыл глаза и помолчал несколько минут.

— Хорошо, — сказал он. — Идем вдвоем. Ты, Сэм, остаешься здесь. Если что, успеешь взлететь и вернуться на корабль-матку. И предупредить человечество об опасности. Мы будем в пределах прямой видимости.

Они вышли через два часа, надев легкие скафандры и постаравшись предусмотреть все, что только можно было предусмотреть. Донован первым выбрался из шлюзовой камеры и осторожно спустился на бурое бугристое стекло. Присоски автоматически фиксировали его шаг на скользкой неровной поверхности. Идти было легче, чем он ожидал. Сквозь тонкую пленку скафандра порывы ветра чувствовались, как сквозь плотную одежду.

Следом за ним из шлюзовой камеры выпрыгнул Дьюи. Его скафандр был ядовито-зеленого цвета, хорошо заметный на фоне окружающих скал. Даже сквозь затемненное окно шлема было видно, как он весел и оживлен.

— Ну что, прогуляемся, капитан?

Донована кольнуло нехорошее предчувствие.

— Спокойно, Дьюи, — сказал он. — Радоваться будем, когда вернемся. Если вернемся, конечно. Цепляйся.

Из корабля выплеснулся тонкий упругий жгут, коснулся его пояса и влился в него, став единым целым со скафандром. Рядом такой же жгут соединился со скафандром Дьюи. Доновану сразу же стало спокойнее.

До обрыва было метров десять, и Донован прошел их, внимательно разглядывая почву под ногами. Камней здесь почти не было, скалы казались изъедены ветром. Солнечный свет играл на гранях миллиардов газовых пузырьков, запертых в толще стекла, и от этого казалось, что скалы светятся изнутри.

— Сэм, ты меня слышишь? — спросил Донован.

— И вижу, и слышу, капитан, — ответил тот.

— Мы начинаем спускаться. Следи внимательно за всеми данными, которые мы будем передавать. Если заметишь хоть что-нибудь необычное, немедленно сообщай. Если мы не отзываемся, вытаскивай нас.

— Вытащу, не беспокойся, — хмуро ответил тот. — Или вас, или то, что от вас останется.

Дьюи усмехнулся.

— Сэм, трави линь по 5 см/сек, — спокойно продолжил Донован. — Остановишься, когда я скажу. Если я ничего не скажу, остановишь через 10 метров. Пошли!

Они одновременно шагнули за край обрыва — и у Донована захватило дух. Стена острова была совершенно гладкой и уходила вертикально вниз. Под косыми лучами низкого солнца она мерцала янтарным светом, сверкая мириадами искр, как снег на солнце. Вода у подножия скалы казалась серой, мутной и почти неподвижной. Меньше, чем через минуту Донован почувствовал странное ощущение. Будто легкие пальцы пробежались вдоль его позвоночника. А потом еще раз. Он посмотрел на Дьюи. Тот спускался в полутора метрах от него. Сквозь затененное окно шлема Доновану показалось, что он улыбается.

— Дьюи, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Ты сейчас ничего не почувствовал?

— А, ты тоже? — отозвался тот. — Очень нежно. И мелодия красивая. Далеко-далеко.

— Я не слышу никакой мелодии, — ответил Донован. — Сэм, ты слышишь что-нибудь?

— Только ваши голоса, коллеги, — хрипло сказал Сэм. — Вам не пора оттуда, а?

— Нет, Сэм, — медленно ответил Дьюи. Он повернулся к стене спиной и сделал широкий жест рукой, будто рисуя в небе окружность. — Смотри в небо, капитан.

Донован посмотрел — и сначала не увидел ничего, кроме неба. А потом в нем вспыхнула и погасла чуть туманная радужная линия. Потом еще одна. И еще. Будто в небе раздувались и лопались огромные мыльные пузыри, и свет заходящего солнца играл на их невидимых поверхностях. Донован сглотнул ком в горле.

— Сэм, останавливай нас, — сказал он. Линь немедленно перестал удлиняться. Они повисли рядом с отвесной стеной между небом и морем. Невидимые пальцы снова пробежались по позвоночнику, но теперь это отозвалось внезапной слабостью во всем теле.

— Сэм, в небе над нами появились объекты в виде прозрачных сфер, меняющие свой диаметр. Ты их видишь?

— Я ничего не вижу, Донован! — Сэм почти кричал. — Чистое небо! Во всех спектральных диапазонах! Уходите оттуда, черт вас дери, или вас заглючит окончательно!

— Да, ты прав, — ответил Джон. — Вытаскивай нас.

— Нет, — сказал Дьюи. — Вытаскивай его. А я спускаюсь.

Берч и Донован ответили одновременно.

— Не будь идиотом, Дьюи, тебя сейчас сожрут! — заорал Сэм.

— Дьюи, мы поднимаемся. Это приказ, — твердо сказал Джон.

Линь, быстро укорачиваясь, потащил их вверх. Донован посмотрел вниз, на серую воду, и ему вдруг показалось, что это не вода, а плотный туман, ширма, скрывающая истинное лицо планеты. В небе лопнуло еще несколько сфер, потом все пропало. В воздухе повисло сожаление, и Донован не знал, чье оно.

Через полчаса они сидели в рубке, не глядя друг на друга. Дьюи казался отрешенным и полностью погруженным в себя. Сэм с недобрым прищуром разглядывал его и снова и снова растирал себе пальцы. Донован наблюдал за обоими.

— Ну что ж, подводим итоги, — сказал он, наконец. — На этой планете есть нечто, влияющее на нашу психику. На каждого из нас она влияет по-разному, на кого сильнее, на кого слабее. На кого положительно, на кого отрицательно. Судя по всему, сила этого воздействия возрастает с уменьшением высоты над уровнем моря. Возможно, источником этого воздействия море и является. Возможно, нет. В любом случае, существующих в нашем распоряжении средств и инструментов совершенно недостаточно, чтобы все это адекватно исследовать. Поэтому. В ближайшие три дня мы заканчиваем исследования по текущей программе и улетаем. Отчет по сегодняшнему спуску я составлю лично. Вопросы есть?

— У меня только один вопрос, капитан, — хмуро сказал Сэм. — Почему на этом гребаном Гуэро еще никто не дернулся на наши отчеты. Можно подумать, мы копаем какой-то вшивый астероид!

— Не знаю, Сэм, — ответил Донован. — Я тоже об этом думал. Странно, что за два дня мы не получили ни одного нового сообщения. Возможно, нашим отчетам никто не придал серьезного значения.

Дьюи поднял на них глаза и будто хотел что-то сказать, но потом снова опустил голову. Сэм, прищурившись, посмотрел на него.

— Послушай, солнышко, — вкрадчиво проговорил он. — А ты ТОЧНО отправлял наши отчеты?

— Сэм, ты от страха совсем голову потерял, — устало ответил Дьюи. — Проверь память корабля, если мне не веришь.

— Думаешь на слабо меня взять? — Сэм повернулся к терминалу. — Сейчас возьму и проверю.

Дьюи безучастно разглядывал свои пальцы.

— Не надо обижаться, Дьюи, — негромко сказал Донован. — Мы попали в очень скверную историю. Очень трудно не доверять другу, но еще труднее не доверять самому себе.

Сэм вдруг издал странный булькающий звук.

— Что? — крикнул Донован.

— Там только одно подтверждение, капитан, — хрипло сказал Сэм. — Все остальные — копии. Взгляни. Все они помечены одним и тем же юлианским днем.

Донован, холодея, внимательно прочитал тексты-подтверждения того, что корабль-матка ретранслировала принятые от них информационные пакеты на Гуэро. Тексты, привычные настолько, что в них никто никогда не вчитывался. Все они были абсолютно идентичны. Или время на корабле-матке залипло, или они отправляли свои отчеты неизвестно куда.

— Ну что ж, — сказал Донован после гнетущей паузы. — Через 7 минут корабль-матка появится над горизонтом. Попробуем с ним связаться. Если получится, запросим логи всех сеансов связи за последние двое суток. Возможно, произошел сбой компьютера и, как следствие, неадекватная работа бортовых часов. Также возможно, что сбой компьютера произошел у нас... хотя случись это, мы наверняка бы это заметили.

— Давай запустим ему самодиагностику, может, что и вылезет, — предложил Дьюи.

— Отличная мысль! Дьюи, запускай самодиагностику зонда. Сэм, подготовь запрос на корабль-матку. Пусть пришлет серию снимков острова во всех спектральных каналах и полные логи всех сеансов связи, начиная с момента нашего входа в атмосферу.

Донован ожесточенно потер виски. В ушах однообразно и тонко пищало, тело казалось чужим. Он не спал почти двое суток.

— Зонд считает, что с ним все в порядке, — после паузы сообщил Дьюи. — И я с ним согласен.

— Сэм?

— Контакт установлен, сейчас посмотрим, что он нам выдаст, — ответил тот. Донован прикрыл глаза.

— Ну что, дорогие коллеги, — в голосе Сэма звучало злорадство. — Первый инфопакет в лучшем виде ушел на Гуэро. Ну а потом была полная ти-ши-на. Корабль-матка ничего от нас не получал. — Он сделал паузу. — Однако фальшивые подтверждения к нам исправно приходили. Что скажете, беспечные вы мои исследователи вроде бы необитаемых планет?

Дьюи громко зевнул.

— Я скажу, что я зверски хочу спать, — заявил он. — А наш капитан так и вовсе заснет сейчас прямо в рубке. А еще я скажу, что в следующий раз мы будем дублировать наши сообщения в пяти спектральных диапазонах, включая видимый, и очень внимательно читать текст подтверждений.

— Я уже все понял про тебя, Дьюи. Донован, а ты что скажешь?

Джон усилием воли открыл глаза и выпрямился в кресле.

— Я не знаю, что тебе сказать, Сэм. Все это и правда очень странно, но никакого однозначного вывода мы пока сделать не можем. Лично я думаю, что на корабле-матке произошел сбой, причем по той же самой пока неизвестной причине, по которой гибли зонды-разведчики и наш подводный мини-зонд. И что память корабля оказалась частично повреждена. Однако выяснить это мы сможем, только когда вернемся на орбиту.

— Если вернемся, — обронил Сэм.

— Если вернемся, — повторил Донован. Спать хотелось все сильнее. — Я думаю, сейчас мы поступим так, — сказал он. — Мы с Дьюи ложимся спать, ты остаешься караулить. Пока корабль-матка в прямой видимости, перешли на него те наши отчеты, которые не были ретранслированы на Гуэро. И проследи, чтобы они все-таки были ретранслированы. Если ничего не случится, через четыре часа разбуди Дьюи и ложись сам. В случае любой неожиданности буди нас немедленно.

Сон был как густая капля голубого меда, как море, баюкающее и растворяющее, как далекая мелодия, манящая вдаль. По нервам струилось тонкое наслаждение, и пространство за закрытыми глазами было пронизано мягким светом. Из этого сна мучительно не хотелось просыпаться. Но просыпаться пришлось. Сэм тряс его за плечо.

— Донован! — кричал он. — Донован, да проснись же ты!

Он с трудом открыл глаза и сел на кровати. И сразу же — будто он прорвал невидимую пленку между тем миром и этим — голова стала ясной и свежей.

— Что случилось?

— Дьюи на поверхности. Лежит на обрыве и не шевелится. На вызовы не отвечает.

Донован похолодел.

— Жизненные показатели?

— Дышит, сердце бьется. Но ты же знаешь, я не врач.

Донован спрыгнул с кровати и выскочил из комнаты отдыха в рубку. Он сразу же увидел зеленый скафандр Дьюи на экране внешнего обзора. Тот лежал на спине у самого обрыва и, казалось, спокойно спал. На соседнем экране отражались жизненные показатели Дьюи и телеметрия работающего скафандра.

— Его мозг демонстрирует альфа-ритм, — сообщил Донован. — Похоже, он действительно спит. Как он оказался снаружи?

— Один дьявол знает, чего его туда понесло. Вы ушли спать, я караулил. Отправил на корабль-матку все наши последние отчеты, проследил за отправкой. Немного кино посмотрел... Все было нормально. Через четыре часа я разбудил Дьюи и пошел спать. Он выглядел вполне вменяемым.

Донован включил связь со скафандром Дьюи.

— Дьюи, ты слышишь меня? — громко спросил он. Тот не ответил.

— Я схожу за ним, — сказал Донован. — Возьму линь. Оставайся здесь и следи за нами.

— Ладно, — Сэм глубоко вздохнул, сжал и разжал кулаки. Казалось, что-то не дает ему покоя. — Капитан, — сказал он вдруг. — Говорить это очень стыдно, но я скажу. Я боюсь.

— Я тоже, — ответил Донован. — И ничего стыдного в этом нет.

Он вышел в шлюзовую, надел скафандр и сразу активизировал оба линя. Сэму он соврал — он не боялся. Почему-то он знал, что с Дьюи все в порядке. И знал, что все будет в порядке с ним самим. Тревога, неопределенная и невнятная, была вызвана чем-то еще.

Планета встретила Донована сильным ветром. Ему пришлось сделать несколько мелких шагов, приноравливаясь к его порывам. Без присосок на подошвах его просто сдуло бы, как сухой лист. Два линя тянулись от его пояса к кораблю.

Через пару минут он добрался до Дьюи и с силой потряс его за плечо. Тот вздрогнул и шевельнулся, потом открыл глаза и резко сел.

— О, Господи, — ошеломленно проговорил он, оглядываясь.

— Как ты себя чувствуешь? Подняться сможешь? — спросил Донован.

Дьюи непонимающе посмотрел на него, потом включил связь.

— Капитан?

Донован повторил свои вопросы.

— Да я в полном порядке... вроде бы.

Он пошевелил пальцами, потом легко поднялся на ноги и еще раз огляделся.

— Значит, это был не сон, — пробормотал он.

— Возвращаемся на корабль, — сказал Донован. — Там все и расскажешь.

Через полчаса они все вместе сидели в рубке. Дьюи казался смущенным и подавленным, Сэм недобро его разглядывал.

— Я виноват, капитан, — начал Дьюи. — Я не должен был спать, пока вы спите, но почему-то заснул. Сам не понимаю, как это случилось. Сначала я готовился к завтрашним... теперь уже сегодняшним, конечно... экспериментам, настраивал лазерный спектрометр, потом думал о море... А потом мысли заслонили реальность и стали новой реальностью. Мне казалось, что я дельфин... ну или что-то вроде дельфина. Я плыл в толще воды, пронизанной светом, у меня была плотная упругая черная кожа, и мне не надо было дышать... точнее, я дышал водой. И мне было хорошо и легко. Я знал, что это сон... Во сне часто бывает, что об этом знаешь. Потом я снова оказался в рубке и услышал голос... Дьюи закрыл глаза, вспоминая. — «Иди вниз. Туле покажет тебе свое лицо», — вот что он сказал.

— Туле? — удивленно спросил Донован. Казалось, Дьюи совсем смутился.

— Я так называю эту планету. Сам для себя, — ответил он. — Так называли когда-то одну сказочную страну.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Сэм.

— Я знал, что это сон. Я подумал, может, я так узнаю что-нибудь важное. Я надел скафандр и вышел. Дошел до обрыва. Море было синим, сверкающим и очень красивым. Сотни километров воды, пронизанной светом... Я хотел спуститься, но не знал как. Забыл про присоски... или в моем сне их не было. Тогда я лег на камни и стал смотреть в небо. В небе сияли письмена, но я не мог их прочесть. Просто лежал и смотрел, как они танцуют...

Он помолчал.

— Ну а потом пришел ты, капитан, и оказалось, что я вовсе не сплю, — тихо добавил он.

— Нет, Дьюи, ты все-таки спал, — возразил Донован. — Альфа-ритм мозга соответствует глубокой фазе сна без сновидений.

— Глюк на глюке, и глюком погоняет, — подытожил Сэм. — У меня еще один ма-аленький вопрос. В твоем сне не было эпизода, в котором ты лезешь в анализатор и достаешь оттуда уже исследованный образец стеклянной пемзы?

— Нет, — удивленно ответил Дьюи.

— Жаль, — сказал Сэм. — Потому что этот образец исчез. А я его не трогал.

На экране внешнего обзора GSC 1954832 медленно, но верно катилась за горизонт. Температура за бортом упала до +7 градусов, ветер усилился. Но поверхность океана оставалась ровной, как поверхность лесного пруда, сквозь вой ветра не доносилось ничего, что напоминало бы шум прибоя. Донован обернулся к Дьюи.

— Раз контактные исследования затруднены, придется сосредоточиться на исследовании океана дистанционными методами, — задумчиво сказал он. — Ты как, готов?

— Давно готов, капитан, — ответил тот. — Можно хоть сейчас начинать.

— Отлично, приступай. Сэм, весь ультразвук и эхолокация на тебе.

Берч почесал в затылке.

— Без подводного зонда будет очень неудобно, — задумчиво проговорил он. — Придется взлетать и опускать излучатель на лине. Зато можно будет сделать пару разрезов вокруг острова на разном расстоянии и проследить рельеф дна. Но точность будет уже не та, сразу предупреждаю.

— Давайте начнем со спектральных исследований, — предложил Дьюи. — Подсветим воду белым лазером, и многоканальным спектрометром проанализируем отраженный сигнал. Хороший метод, чувствительность на уровне одной стомиллионной. Плюс оценим оптическую плотность воды. А то она выглядит слишком мутной для того состава, что был определен с орбиты.

— Ну что ж, давайте и правда начнем со спектрометрии. Дьюи, действуй, мы ждем твоих результатов. Сэм, пойдем, посмотрим на анализатор. Надо все-таки понять, куда делся образец.

Они вошли в лабораторию. Петрохимический анализатор — тумба размером со стиральную машину — был выключен, прозрачный контейнер для хранения образцов горных пород не подсвечивался. Но даже без подсветки Донован увидел в одном из отделений контейнера пропавший было образец кварцевой пены.

— Сэм, а ты уверен, что твой образец вообще куда-то пропадал? — осторожно спросил Донован.

— Очевидно, он пропадал, раз его нигде нет, — раздраженно ответил Берч.

— Ты и сейчас его не видишь?

— А ты видишь?

— Я вижу.

— И где же он?

Донован постучал пальцем по прозрачной крышке контейнера.

— Ты что, издеваешься надо мной?! — крикнул Берч.

— Сэм, успокойся. Контролируй себя, — Донован внимательно посмотрел на камень, потом на Сэма. Тот тяжело дышал, лицо залил злой румянец.

— Сэм, я не шучу и тем более не издеваюсь, — серьезно сказал Джон. — Я вижу этот камень, как вижу тебя. Ты его не видишь. Это означает, что один из нас воспринимает реальность неадекватно. Давай попробуем понять, кто именно.

Донован включил петрохимический анализатор и просунул руки в управляющие перчатки. Камень скользнул по лотку в камеру.

— Сейчас я попробую его взвесить, — сказал Донован. — Смотри на индикатор весов. Какую цифру ты там видишь?

— Ноль, — хрипло сказал Сэм, его лицо пошло пятнами.

— Никакого ноля там быть не может, я нажимаю на весы пальцем. Посмотри еще раз и внимательно.

Сэм зажмурился, потом еще раз посмотрел на анализатор.

— 32 грамма с долями, — неуверенно сказал он.

— Отлично, — проговорил Донован. — Теперь посмотри на мои руки. Видишь, я вынул их из перчаток. Это — вес камня.

Сэм, моргая, смотрел на индикатор, на Донована, снова на индикатор. Его губы тряслись.

— Капитан, — проговорил он, наконец. — Я думал, глючит только Дьюи, но, похоже, глючит всех. Надо улетать с этой гребаной планеты, и как можно скорее.

— Мы улетим, Сэм, но подумай, что будет дальше. Или эту планету сразу объявят запретной зоной, что практически нереально, или ее будут исследовать дальше. А значит, столкнутся с теми же проблемами, что и мы. Чем больше информации мы соберем сейчас, тем легче будет тем, кто придет следом. Я знаю, что тебе очень тяжело, Сэм, мне тоже тяжело. Но мы должны сопротивляться страху и искажению. Хотя бы те три дня, что мы еще здесь пробудем.

— Прилетим на Гуэро, напьюсь до беспамятства, — пробормотал Сэм, выходя из лаборатории. Донован вышел следом.

Когда они вернулись в рубку, Дьюи, закрыв глаза, полулежал в кресле. Услышав их, он поднял голову, вид у него было самый растерянный.

— Капитан, бывало ли с тобой такое, что ты открыл давно знакомую тебе книгу, но не можешь прочитать ни строчки? — проговорил он.

— Ты говоришь о себе? — осторожно спросил Донован. — Не понимаешь, что ты делаешь? Забыл, как работать со спектрометром?

— Ну, все, приехали, — пробормотал Сэм.

— Ничего я не забыл, — укоризненно посмотрев на Сэма, ответил Дьюи. — Но я в принципе не понимаю, как интерпретировать полученные результаты. Они абсурдны.

— Ну, гораздо абсурднее было бы, если бы мы вообще не нашли на этой планете ничего странного, — сказал Донован, усаживаясь поудобнее. — Рассказывай.

Дьюи повернулся к экрану.

— Если коротко, то данные многоканального спектрометра, принимающего отраженное океаном излучение солнца, находятся в резком несоответствии с данными того же спектрометра, принимающего отраженное излучение белого лазера. То есть без подсветки видим одно, с подсветкой — другое. Этого мало. С подсветкой мы вообще не видим океана на том месте, где он должен быть.

— Не знаю, как вы, а я не удивлен, — сквозь зубы сказал Сэм.

— Если задать себе вопрос, а на какой высоте от уровня океана мы находимся, то, принимая от поверхности отраженный свет GSC 1954832, мы можем ответить на него точно и однозначно. Расстояние от кромки обрыва до воды 49,3 м. Но если просвечивать воду белым лазером, то однозначного ответа на наш вопрос мы не получим. Вот, смотрите, — он показал на график. — Оптическая плотность воды и воздуха, очевидно, разная, и между ними должна быть резкая граница — граница раздела двух сред. Но у нас нет этой резкой границы! Или, если хотите, эта граница имеет толщину около 4 м. На расстоянии 48,5 м от обрыва оптические свойства среды начинают меняться. Я не знаю, как интерпретировать это изменение. Его размерность фрактальна. Это может быть или очень плотный туман, или прозрачная шерсть, ну или что-нибудь еще в этом духе.

— Прости, я не понял. Шерсть из воды? — уточнил Донован.

Дьюи посмотрел на него и вздохнул.

— Я же говорил, что результаты абсурдны. Дальше еще интереснее. На глубине 52,7 м от обрыва луч наталкивается на что-то непрозрачное. Эта вторая граница дает слабый, но отчетливый сигнал. То есть без подсветки у нас есть водный океан глубиной в десятки и сотни километров. С подсветкой океана нет вообще — по крайней мере, океана, находящегося в привычном для нас физико-химическом состоянии. Сначала воздух, потом «водная шерсть», потом некое «дно». Заметим, это «дно» не абсолютно твердое, его глубина постоянно меняется в пределах пары десятков сантиметров.

— Ну а что дают собственно спектральные измерения? — спросил Донован.

— Спектральные измерения без подсветки дают правильную и привычную картину. А именно, воду в больших количествах, некое количество мелкой силикатной взвеси, немного растворенного азота, немного сероводорода плюс ионы натрия, калия, кальция, магния плюс анионы галогенов, сульфат-ион, гидрокарбонат-ион и прочее — в общем, обычная морская вода. Спектральные измерения с подсветкой показывают... не знаю даже, как это описать.

Дьюи откинулся назад, сложил руки домиком и закрыл глаза.

— Это как две полупрозрачные картинки, наложенные друг на друга. Одна картинка повторяет «картинку без подсветки». Вторая демонстрирует спектр с множеством полос, наложенных друг на друга. Там есть силикатное стекло, причем, по-видимому, не аморфное, а анизотропное, нитрид бора, ионы алюминия и явные следы лантаноидов. Плюс гафний, плюс...

Голос Дьюи становился все тише, как будто он разговаривал сам с собой. Его пальцы непрерывно шевелились, Донован обратил внимание, что шевелятся они не хаотично. Совершенно прямые, указательные пальцы описывали в пространстве правильные конусы и двигались в противофазе друг с другом. Большие пальцы тоже начали вращаться, но в другую сторону, и тоже в противофазе. Потом средние и безымянные пальцы, потом мизинцы. Донован завороженно смотрел, как его пальцы двигаются независимо друг от друга, будто исполняя невиданный геометрический танец. Голос Дьюи упал до невнятного шепота, а потом и вовсе умолк. Тишину рубки нарушал только вой ветра.

Сэм шагнул к Дьюи и потряс его за плечо. Тот вздрогнул и открыл глаза. Вид у него был самый растерянный.

— Только что был там, — прошептал он. — И видел что-то очень важное. Хотел вам рассказать. А вот теперь ничего не помню...

Он потер лицо.

— Я заснул, да?

— И где ты был? — спросил Донован.

— Внизу, — уверенно ответил Дьюи. Потом нахмурился и посмотрел на свои руки. Встряхнул кистями и пошевелил пальцами.

— Море огней, море цветов... нет, не могу вспомнить, — с сожалением проговорил он.

Сэм и Донован переглянулись.

— Скажи честно, Дьюи, ты ведь хочешь спуститься вниз? — спросил Сэм.

— Очень хочу, — подняв на него глаза, ответил Дьюи. — Хочу больше всего на свете. Ну и что?

— Даже зная, что погибнешь?

— Склизская серая тварь, поедающая тебя заживо, это твои сны, а не мои, Сэм, — спокойно ответил Дьюи. — Но если уж говорить об опасности, я готов рискнуть.

— Я вижу, что ты уже готов, — зло сказал Сэм. — Только не рискнуть, а отправиться кое-кому на ужин.

— О чем вы вообще спорите, коллеги? — удивленно спросил Донован. — Разве у нас есть какая-либо информация? Все, что у нас есть — это только наши домыслы и страхи.

Ему никто не ответил. Сэм и Дьюи мрачно смотрели друг на друга, будто продолжая давний спор. Наконец, Дьюи отвел глаза.

— Мы стоим прямо перед открытой дверью и боимся войти, — тихо сказал он. — Мы держимся за одну-единственную систему координат и видим мир только в проекции на нее. Я и сам никак не решусь сделать первый шаг... хотя нашел здесь то, о чем мечтал всю жизнь.

— Дьюи, ты идиот, — жестко сказал Сэм. — Что ты нашел? Сладкие сказки? Обещания чего-то дивного и прекрасного? Тебе зону рая в мозгу простимулировали, а ты и уши развесил.

— Я не понял, что происходит, — холодно сказал Донован. — С вами кто-то пытался вступить в контакт, а я об этом не знаю?

— Да нет, капитан, — махнул рукой Сэм. — Парламентеров с белыми флагами не было. Это мы так... измышляем гипотезы. Интерпретируем сны и прочую фигню.

Донован ощутил приступ раздражения.

— Коллеги, я вам удивляюсь. Вы начали измышлять гипотезы, опираясь на что угодно, но только не на факты. Нечто, воздействующее на нашу психику, на этой планете действительно присутствует, это факт. И все! Откуда вы взяли прожорливых тварей, открытые двери и прочее? Я не понимаю. Еще я не понял, зачем заниматься мифотворчеством. Соблюдайте интеллектуальную дисциплину, это гораздо полезнее. Любая предвзятость мешает установлению истины.

— Если нечто выглядит, как утка, крякает, как утка, то, скорее всего, это утка и есть, — пробурчал Сэм словно самому себе. Дьюи ничего не ответил.

Доновану снова снился сон, полный сияющего голубого света. Он шел по золотистому мерцающему песку к морю, и ему хотелось смеяться от счастья. Море искрилось тысячей бликов, хотя солнца в небе не было — только далекий купол чистейшей синевы с легкими перьями облаков. Он подошел к кромке прибоя и погладил волну, теплую, бархатную и упругую, как звериный бок.

— Туле, — нежно позвал он. — Туле.

Что-то вторглось в его сон, он проснулся. В голове шумело, тело было вялым и непослушным. Сэм спал на верхней полке. На корабле царила полная тишина.

Он вдруг понял, что случилось. Дьюи не было. Дьюи снова ушел на обрыв. Открывать дверь, кормить собой серую тварь.

Донован вышел в рубку. Там было пусто. На экране внешнего обзора тоже никого не было. Значит, Дьюи уже начал спускаться. Донован вышел в шлюзовую. Он никак не мог сосредоточиться. Он почувствовал, что забыл сделать что-то важное. Наверно, разбудить Сэма. Но пока он будет будить Сэма, Дьюи может спуститься совсем низко, и серая тварь сожрет его.

Донован надел скафандр и вышел на поверхность. Заходящее солнце слепило глаза. Он понял, что забыл взять линь. Возвращаться на корабль мучительно не хотелось, но он все-таки вернулся. Активировал два линя, торопливо прошагал до обрыва и посмотрел вниз. Отвесная стена сияла ослепительным светом, и его глаза начали слезиться. Но далеко внизу он заметил зеленое пятно. Скафандр Дьюи.

Донован шагнул за обрыв и начал спускаться на лине. Тревожное нетерпение оставило его. Теперь он знал, что все будет хорошо и с Дьюи, и с ним. Легкие пальцы пробегали по его позвоночнику, по нервам растекалось мягкое тепло. В затылке слегка покалывало. На пару минут он забыл, зачем идет вниз, потом вспомнил. Дьюи. Он должен спасти Дьюи.

Вдруг в наушниках раздался тревожный шум. Несколько мгновений Донован старался не обращать на него внимания, потом что-то включилось в его восприятии, и он понял: это голос. Голос Сэма.

— Капитан! Ты что делаешь?! Ты с ума сошел?!!

— Там Дьюи. Я иду за ним, — ответил Донован.

— Там нет никакого Дьюи, Дьюи здесь! — Сэм почти визжал. — Тебе до воды всего 15 метров осталось! Я тебя вытаскиваю!

Доновану стало трудно дышать.

— Сэм, подожди, — хрипло сказал он. — Не спеши. Дай мне осмотреться.

Ватный обруч, стянувший его сознание, лопнул, в голове прояснилось. Он понял, что чуть было не попал в ловушку. Он остановил линь и посмотрел вниз, на воду. Отсюда поверхность моря казалась чуть туманной, по ней катились пологие волны. Никакого зеленого пятна внизу не было и в помине. Он посмотрел вверх. Высоко над морем в небе сияли миражи. Тонкие чуть радужные лучи света обрисовывали невиданные текучие замки, свивались в струящиеся ленты, казавшиеся живыми, очерчивали прозрачные парящие сферы.

— Капитан, с тобой все в порядке? — спросил Дьюи.

— Да, все в порядке, — ответил Донован. — Просто любуюсь представлением.

— Любоваться представлением будешь на Гуэро! — заорал Сэм. — Лучшие девочки для тебя станцуют! Если жив останешься. Я тебя вытаскиваю!

— Хорошо, — сказал Донован.

Линь потащил его вверх.

И тут Донована накрыло. Накат чужой воли был оглушающе мощным. В одно мгновенье ему стали безразличны и собственная безопасность, и долг капитана перед экипажем. Он понял, о чем говорил Дьюи. Открытая дверь совсем рядом. Дверь, за которой любовь, мудрость, бесконечные горизонты. Серая тварь, слияния с которой жаждало все его существо.

— Сэм, стой, — прошептал он. — Дай мне еще минуту.

— Черта с два, — зло ответил Сэм. — Ты мне нужен живым.

В это мгновение Донован его ненавидел.

— Сэм, — сказал он громче, голос ему повиновался плохо. — Останови линь. Это приказ.

— Которому я не подчинюсь, — отозвался Сэм. — Можешь посадить меня на гауптвахту или написать на меня рапорт.

Донован закрыл глаза. Море было все дальше. В глазах закипали слезы, от острой тоски хотелось выть в голос. Если бы он мог оборвать линь и упасть вниз, он бы это сделал, но такая возможность скафандром не предусматривалась. Наконец, линь втянул его на обрыв — и сразу же стало легче.

Пошатываясь, Донован вошел в шлюзовую. Его тело весило тонну, внутри все дрожало. В голове была пустота. От ненависти к Сэму и любви к неведомому чудовищу осталось горькое послевкусие.

Сэм и Дьюи стоя ждали его в рубке. Дьюи смотрел на него с сочувствием, Сэм — с холодным недоверием.

— Взлетаем немедленно, капитан, — властно сказал он. — Разбираться с этой планетой будет Специальный отдел.

«Да и с вами тоже» — читалось в его глазах.

Возразить на это было нечего. Подобные случаи предусматривались должностной инструкцией. Они должны были немедленно покинуть планету, вернуться на Гуэро и пройти всестороннее обследование, в том числе обследование военными психологами.

Донован сел в ложемент и закрыл глаза.

— Ну так? — с вызовом спросил Сэм.

— Ладно, коллеги, — бодро ответил Дьюи. — Вы взлетайте, а я остаюсь. Пойду на корм рыбам.

— Если ты так хочешь покончить с собой, могу выбросить тебя из зонда через пару минут после взлета, — огрызнулся Сэм. — Быстро, гуманно, надежно.

— Не знаю, заметил ты или нет, но я не шучу, — сказал Дьюи.

— Я очень надеюсь, что на орбите это пройдет, — спокойно ответил Сэм.

— Сэм Берч, ты меня не слышишь? Не будет никакой орбиты. Я остаюсь здесь. Имею я право сдохнуть так, как мне хочется?

— Не имеешь, — жестко ответил Сэм. — Как частное лицо — пожалуйста. А сейчас ты пилот-исследователь и обязан выполнять инструкцию и приказы капитана.

— Джон, прикажи мне остаться, — тихо попросил Дьюи.

Сэм побагровел.

— Донован, если ты ему позволишь, я арестую вас обоих! — крикнул он.

Донован поднял голову.

— Сэм, по какому праву ты здесь распоряжаешься? — тихо спросил он. — Пока я принимаю решения и за них отвечаю. Если мое руководство видится тебе неправомерным, напиши служебную записку и отправь ее на Гуэро.

— На Гуэро? — в бешенстве крикнул Сэм. — На Гуэро, откуда до сих пор ни ответа, ни привета! Ты ведь знаешь, почему, а, капитан? Потому что наши отчеты туда не доходят! А знаешь, почему они туда не доходят? Потому что кое-кто из нас уже готов целоваться с серой тварью и подсказал ей, как надо правильно ставить дату подтверждений! Может, это ты и был, а?

Дьюи молча поднялся и вышел из рубки.

— Сэм, ты считаешь себя самым трезвым из нас, но, к твоему сведению, тебя колбасит не хуже всех прочих, — спокойно ответил Донован. — Только ты этого не осознаешь и этому не сопротивляешься. Сейчас ты на полном серьезе сказал полную чушь.

Из шлюзовой донесся свист откачиваемого воздуха. В одно мгновенье они оба вскочили на ноги.

— Дьюи! — заорал Сэм.

— Похоже, он ушел, — холодея, пробормотал Донован.

— Я говорил тебе! — крикнул Сэм.

На экране внешнего обзора появился Дьюи без линя и быстро зашагал в сторону обрыва. Донован включил связь с его скафандром.

— Дьюи, вернись, — властно сказал он.

— Поздно, — ответил тот. — Я все решил. Улетайте без меня.

Сэм метался перед шлюзовой, ожидая, когда воздух снова станет пригоден для дыхания.

— Я из него отбивную сделаю, — рычал он.

Через пару секунд шлюзовая открылась снова, и Берч ворвался туда. Донован снова наклонился к микрофону.

— Дьюи, остановись ровно на одну минуту, — сказал он как можно спокойнее. — И подумай о том, что ты делаешь. То, что тебя зовет, может оказаться врагом всему человечеству. И ты окажешься для него не просто пищей, а подопытным кроликом с агонией, растянутой на долгие годы.

Дьюи легко рассмеялся.

— Ну, ты и шутник, капитан, — ответил он. — Какая разница, как я умру.

«Он уже одержим», — подумал Донован.

Дьюи дошел до обрыва и присел, внимательно разглядывая почву. И тут из зонда выпрыгнул Сэм. От его скафандра тянулись два линя, в руках был лазерный резак.

— Дьюи, ни с места, или я зажарю тебе мозги! — крикнул он.

Дьюи медленно выпрямился.

— Я вижу, ты совсем озверел от страха, — с сожалением произнес он.

Сэм двинулся к нему, держа резак наизготове.

— Кто из нас озверел, выяснит Специальный отдел. Отойди от обрыва.

Дьюи молчал.

— Отойди от обрыва, мешок с дерьмом! Шаг вперед!!!

Дьюи присел на одно колено и опустил голову.

— Я не могу, — тихо сказал он. — Помоги мне.

— Зацепи его линем, Сэм, и, ради Бога, поосторожнее с резаком, — прошептал Донован.

Хрипло чертыхаясь, Берч подошел к Дьюи. Тот вдруг поднял голову и перехватил руку Сэма.

— Все никак не хочешь отпустить меня, — весело сказал он. — Ладно, идем вместе.

Он резко выпрямился и толкнул его на себя. Они не удержались и оба рухнули на скользкое бугристое стекло. Резак отлетел в сторону. Вниз посыпались камешки.

Сэм заревел. Свободной рукой он двинул Дьюи под дых, попытался привстать на колени, поскользнулся и снова упал — еще на полметра ближе к краю.

Дьюи хрипло рассмеялся.

— Идем в гости, Сэм...

Что было дальше, Донован не видел. Он вылетел в шлюзовую и прыгнул в скафандр. В голове было пусто, только пульс молоточками бился в висках. Через микрофоны в шлеме он слышал шорохи, пыхтение, сопение и хриплое дыхание дерущихся — и глухие удары шлемов о камни. А потом все кончилось. Он выпрыгнул на поверхность и увидел, как Сэм одной рукой дотянулся до резака и навел его на Дьюи. Мощный инфракрасный луч, плавящий скалы, как масло, прошил Дьюи насквозь. Из скафандра вырвалось облако пара и выплеснулись бурые ошметки, несколько тлеющих зеленых лоскутов унес ветер.

Донован на негнущихся ногах подошел к обрыву, сел перед Дьюи на колени. Тот был мертв. В груди зияла дыра размером с футбольный мяч, ее края были обуглены. Донован закрыл глаза. Было больно так, что стало трудно дышать.

— Сэм Берч, ты арестован за убийство. Возвращайся на корабль, — услышал он свой собственный голос.

Сэм не ответил. Он так и стоял, опустив резак, и смотрел на Дьюи. А может, и не смотрел — на его шлеме лежал ослепительный блик заходящего солнца, и лица не было видно.

Ничего не исправить, подумал Донован. У господа Бога нет кнопки «undo».

Он поднял голову и посмотрел на море, куда так стремился Дьюи. Тонкий радужный луч обрисовал в небе струящуюся спираль. Спираль стала лентой, лента разбилась на несколько капель, потом исчезла. Через несколько мгновений в небе возникли несколько прозрачных сфер и потекли то ли вверх, то ли к ним.

За его спиной раздался хриплый вскрик. Донован оглянулся. Сэм медленно пятился от него к зонду, нацелив на него резак.

— Сэм, у тебя совсем крыша поехала? — спросил он. — Это только миражи.

— Только шевельнись, тварь, — прошипел тот.

— И что будет? — спокойно спросил Донован. — Ты убьешь и меня тоже? Что с тобой, Сэм?

Сэм не ответил. Просто медленно отходил к кораблю, держа его на мушке. Донован поднялся на ноги.

— Берч, прекрати истерику, — устало сказал он. — Через полчаса взлетаем. Помоги мне перенести Дьюи на корабль.

— Ты не принесешь эту заразу на Гуэро, — хрипло ответил тот. — И меня ты не обманешь, серая мразь.

Он был уже у входа в шлюз. Люк открылся, потом закрылся. Донован остался один. Он посмотрел на то, что еще недавно было Дьюи.

— Я вернусь и заберу тебя, — тихо пообещал он.

Горло свело судорогой, но Донован быстро справился с собой. Он вернулся к кораблю, приложил ладонь к идентификационной мембране. Люк не открылся. Корабль вздохнул, по его упругой чешуйчатой поверхности побежала рябь. Толстые нижние присоски с глухим чмоком отлепились от грунта и втянулись внутрь. Донован слишком хорошо знал, что это означает.

Он побежал в сторону, к ноздреватым бурым склонам. Присоски не успевали фиксировать его шаг, ноги скользили. Сзади нарастал гул, превращающийся в пронзительный визг. А потом его швырнуло вперед воздушной волной, когда огромные крылья хлестнули о камни, и серая птица корабля прыгнула в воздух.

Донован, перевернувшись на спину, смотрел в высокое темно-голубое небо. Мерцающая точка корабля уже исчезла, и теперь небесная голубизна была безупречна. Миражей в небе тоже не было — видимо, гипнотическое влияние планеты было слишком слабым между оплавленных стеклянных скал.

Самое большее через час Сэм доберется до корабля-матки. Возможно, он опомнится и вернется. На возвращение ему еще полчаса. Значит, максимум через два часа за ним прилетит зонд. А если не прилетит через два часа, значит, не прилетит никогда.

И что дальше? Пока его скафандр поглощает солнечный свет и регенерирует воздух, возвращая в него кислород. Но через сутки, максимум через 27 часов солнце сядет, и он умрет от удушья. От удушья можно умереть прямо сейчас, разгерметизировав скафандр и сняв шлем. Аргон нетоксичен, так что полторы-две минуты он просто будет задыхаться, потом потеряет сознание. Если же искать быстрой смерти, можно забраться вверх метров на 20 и прыгнуть вниз головой с любого обрыва. Потому что Сэм не вернется.

Досужие, малодушные мысли. Что-то ты расклеился, капитан. Надо вернуться на обрыв. Там Дьюи, ветер, миражи в небе. В сущности, он готов к смерти. Но сутки у него еще есть. Значит, нужно их прожить правильно.

Через два часа Донован перестал надеяться и ждать. Солнце клонилось все ниже, по темно-серой воде бежала тусклая световая дорожка. Море наблюдало за ним, он наблюдал за морем. У него осталось не так много приборов, и главным из них был его собственный мозг. Кое-что он еще мог выяснить. Реальна ли серая тварь, или они просто попали в плен иллюзии, приняв за реальность игру собственного воображения? А если реальна, то что она такое? Не сказать, чтобы его так уж терзало любопытство, но теперь, когда жить осталось самое большее сутки, даже умеренное любопытство больше ничем не сдерживалось. Он уже спускался к воде, он спустится еще раз.

На этот раз линя у него не будет, идти придется пешком. Без присосок на скафандре не было бы ни единого шанса спуститься вниз по гладкой отвесной стене, но с присосками это было более чем реально.

Донован еще раз оглядел обрыв, то место, где переход к вертикали был наиболее плавным. Потом подошел к Дьюи и положил руку на его окаменевшее плечо.

— Пойду вниз, брат, — сказал он. — Буду тебе все рассказывать.

Дьюи был бесконечно далеко и ничего не ответил.

Донован подошел к обрыву, развернулся спиной к морю и зафиксировался. Присоски были не только на подошвах, они были на коленях, на спине, на ладонях и кончиках пальцев. Донован активировал все. Теперь даже сильный ветер не сдул бы его со стены. Он посмотрел на альтиметр, встроенный в рукав его скафандра. 47,6 метров над уровнем моря. Отлично, он сможет точно контролировать свое местоположение.

В конце концов, это не сложнее спуска по веревочной лестнице, подумал Донован. И решительно перемахнул за край обрыва.

Донован двигался вниз, сосредоточившись сначала на спуске, потом на собственных ощущениях. По альтиметру он измерил свою среднюю скорость: примерно 20 см за 8 секунд, полтора метра в минуту. Такими темпами он доберется до воды где-то за полчаса, если никто не заинтересуется им раньше.

Он чувствовал, что за ним наблюдают, и вместе с тем понимал, что это может быть иллюзия не хуже всех прочих. Ветер ему почти не мешал, солнце светило в спину. По позвоночнику пару раз пробежались невидимые пальцы, потом это прошло. Стеклянная стена сияла искрящимся янтарным светом.

Каждые пять метров он останавливался и оглядывался по сторонам. Море было пустынно, в небе струились миражи. Кроме миражей, ничего не говорило о том, что нечто воздействует на его психику. Его самосознание было ясным, мысли четкими.

Когда до воды осталось 20 метров, он заметил, что поверхность моря слегка затуманилась. Очертания волн потеряли отчетливость, как будто он видел их слегка не в фокусе. На высоте 15 метров он понял, что этот эффект реален. Чем ниже он спускался, тем туманнее выглядел океан. Еще через пять метров он осознал, что простирающаяся внизу субстанция больше не напоминает воду. Скорее, она была похожа на плотный туман или дым, равномерно текущий мимо.

— А вот и фрактальная граница, о которой ты говорил, — сказал Донован Дьюи. — Плотный туман или «водяная шерсть». На шерсть непохоже.

Он посмотрел на датчик внешней температуры. Здесь было теплее, чем наверху. Мягкое тепло поднималось вверх из-за пелены тумана, мягкое тепло растекалось по его нервам. Что-то коснулось его затылка, то ли снаружи, то ли внутри. Донован покрутил головой влево-вправо, но так и не понял, было ли это ощущение реальным.

Теперь он двигался медленней и оглядывался чаще. Густой туман плыл под ним длинными пологими волнами. Туман казался серым, хотя возможно, он был просто плохо освещен. Интересно, чем он пахнет, подумал Донован.

Еще несколько метров вниз. Стена, уходящая прямо в дымную мглу. Первые клочья тумана, заслоняющие солнечный свет. Если он войдет в полумрак, кислорода хватит только минут на 40. Дальше — или подниматься наверх, к уходящему свету, или умирать на сутки раньше.

Он остановился, раздумывая, что делать. И почти сразу же почувствовал прикосновение чужой воли. Побуждение спускаться дальше было мягким — не приказ, а приглашение.

— Если я ничего не путаю, вторая граница должна находиться на 4 метра ниже первой, — посоветовался с Дьюи Донован. — Причем нижняя граница была непрозрачна для нашего лазера. Значит, дно совсем рядом. Ладно, я иду.

Он вошел в туман с головой и сразу перестал что-либо видеть. Стало сумрачно, почти темно. Альтиметр показал минус полметра над уровнем моря. Внизу что-то завздыхало, зашуршало, заскреблось. Однако звуки были слишком неясными и слишком незнакомыми, чтобы можно было определить расстояние до их источника. Донован переключил прозрачный дисплей шлема своего скафандра на восприятие инфракрасного диапазона. Сразу прояснилось, хотя видимость осталась неважной. Внизу в паре метров под ним и вокруг, до самых границ видимости лежало нечто, напоминающее то ли тесто, то ли кашу. И это тесто непрерывно шевелилось, пыхтело, булькало, медленно вспухая буграми, разверзаясь ямками, закручиваясь воронками, поскрипывало, поуркивало.

Серая тварь была прямо перед ним.

Донован минуту или две разглядывал бескрайнюю живую равнину, окутанную туманом. Он вдруг осознал, что совсем не удивился, как будто он уже заранее знал, что увидит, или, по крайней мере, был готов к этому. Наверно, каждый из них в глубине души знал правду, только Дьюи она влекла и манила, а Сэма приводила в ужас.

Донован взглянул на часы. На раздумья оставалось меньше получаса. Надо было решать, что делать дальше.

В сущности, весь его выбор состоял в выборе способа смерти. Поддаться призыву серой твари и дать себя сожрать, или гордо задохнуться на обрыве (если ему еще позволят до него добраться). Впрочем, гордо задохнуться можно и здесь. Разгерметизировать скафандр, снять шлем. Возможно, дым токсичен, это ускорит дело. Но даже если нет, все займет максимум две минуты. Однажды он уже задыхался в селевом потоке на Барколе. Он знает, как это происходит.

Против воли Донован глубоко вздохнул и посмотрел вниз. Была ли эта тварь пузырящейся серой кашей или дивным синим морем из его сна, это не меняло главное. Она была иксом, полной неизвестностью.

— Ладно, проведем пару экспериментов, — пробормотал он и решительно полез по стене вверх, к чистому воздуху и уходящему солнцу.

И тут же на затылок легла невидимая рука. По позвоночнику потекла сонная слабость, растекаясь по нервам вкрадчивым дурманящим теплом. Первый раз Донован смог подтянуться на 20 см, потом — только на 10, с трудом выиграл еще несколько сантиметров, а потом бессильно повис на присосках. Тело больше не слушалось его, но голова оставалась ясной. Похоже, серая тварь играла с ним в кошки-мышки.

— Если меня не осветит солнце, я задохнусь. Умру, — сказал Донован. Он вспомнил Дьюи, лежащего на обрыве. Интересно, знает ли серая тварь вообще, что такое смерть?

В нем снова возник чужой зов. Теперь, когда Донован прислушивался к нему, ловя оттенки смысла, этот зов ощущался не единым повелительным криком, а скорее, стопкой ярких размытых образов, в которых с трудом можно было узнать что-то знакомое. Наверно, это были мысли серой твари или набор наведенных ею иллюзий. И среди этих иллюзий явно была жизнь.

— Ты хочешь сказать, если я спущусь к тебе, я не умру? Смешно, да, — пробормотал Донован.

Снова призыв, на этот раз одной смысловой нотой. «Иди сюда», — сам себе перевел Донован.

— О, мы уже разговариваем, — невесело усмехнулся он. — Ладно, я иду.

Он осторожно пошевелил пальцами, повел плечами. Вязкая слабость таяла, ощущение ладони на затылке исчезло. Донован двинулся вниз, поглядывая через плечо на пыхтящую внизу серую кашу. Не расслабляйся, капитан, сказал он сам себе. Если с тобой разговаривают, это еще не значит, что тебя не убьют. Например, нечаянно, или желая помочь. Но умереть, сидя в серой каше, все же гораздо интереснее, чем просто задохнуться аргоном и дымом. В конце концов, он уже задыхался, а повторяться скучно.

Серая тварь становилась все ближе и ближе. Когда до нее осталось полметра, Донован инактивировал присоски и спрыгнул. И тут же провалился с головой во тьму.

Сначала он падал, падал, падал, потом по спирали плыл в чем-то вязком. Вокруг вздыхало, ворчало, посвистывало. Тьма была абсолютной. Хочешь, открывай глаза, хочешь, закрывай, никакой разницы. Смерти он не боялся, но по телу гулял адреналин, сердце билось сильно и часто. Каждую секунду он против воли ждал острых зубов, рвущих его на части, или прикосновения желудочного сока, растворяющего заживо.

Через пару-другую минут его развернуло горизонтально и уложило на что-то относительно твердое. Он осторожно провел руками и ощутил упругую поверхность сверху и снизу. Потом по нервам потекла сладкая истома, руки отяжелели, голова закружилась. Ну, вот и все, подумал он. И потерял сознание.

Он засыпал, просыпался, снова засыпал. Снов было много, и они были очень яркие. Но проснувшись, он не мог вспомнить ничего. Иногда оставалось ощущение, которое застревало в памяти, но ни к чему не цеплялось. Чаще не было и этого. Льющаяся вода по белым камням. Холод в руке, чей-то смех. Ребенок смеется, ребенок плачет. Донован снова выныривает в теплую черноту, в свое странное бытие, наполненное странными звуками. Где он, что с ним? Ах, да, он умирает на планете Туле и никак не может умереть окончательно.

Снова сны, скольжение по памяти. Очень много людей. Рыжая полевка на ладони — глазки стекленеют, претворяется мертвой. Погладить пальцем по спине, отпустить. Трава — высокая, выше пояса. Стрекот кузнечиков. Что такое кузнечик? Он пытается вспомнить, но не получается. Лягушка. Элис сидит на веранде, лукаво улыбается ему из-под ресниц. Пушистые белые облака в небе, очень много облаков. Ночь, шелест дождя на балконе. Пахнет клевером, липовым цветом. Очень много запахов, туман.

Донован просыпается снова. Голова гудит, как после тяжелой работы. Почему он еще жив? Кислород в скафандре должен давно закончиться. Он шевелит пальцами. Пальцы окружает странная субстанция чего-то сухого и сыпучего. Маленькие твердые шарики размером побольше песчинки, поменьше кедровых орешков. Донован бездумно перебирает шарики, радуясь их бархатной гладкости и приятной прохладе. И вдруг понимает, что он без скафандра.

Как ни странно, это его не пугает, он просто удивлен. Он вообще не чувствует ни страха, ни клаустрофобии. Вокруг по-прежнему кромешная тьма и слабые звуки, издаваемые серой тварью. Звуки, к которым он уже давно привык и воспринимает, как тишину. Донован сводит ладони вместе и чувствует прикосновение кожи к коже. Потом пытается развести руки как можно шире. Ладони зарываются в шарики, шарики текут между пальцами, как сухой песок.

Он пытается принюхаться, но не ощущает никаких особых запахов. По идее, атмосфера Туле должна попахивать тухлятиной из-за примеси сероводорода, но он ничего такого не чувствует. Просто воздух без особых примет. Видимо, серая тварь не поленилась и сделала ему атмосферу для дыхания. Он снова закрывает глаза, он знает, что все гораздо сложнее, но думать об этом не хочется. Он устал, а впереди еще много работы.

Снова сны, снова полеты в прошлое. Скоро он будет пустым, как прочитанная книга. Туле, думает он. Я устал от темноты, дай мне свет. Еще немного, вползают в его сознание чужие мысли. Осталось совсем немного.

Наконец, он просыпается, и понимает, что этап завершен. Он подарил свою память серой твари, теперь она знает все, что знает он.

Донован лежит в теплом и вязком нечто и не дышит. Это одно из открытий последнего пробуждения: он может не дышать, на его самоощущение это никак не влияет. Есть и пить ему тоже не нужно. Полно, да есть ли у него еще тело? Или его тихо и незаметно съели в процессе изучения?

Туле, ау!

В это мгновение его накрывает волной мягкого света. Этот свет не видят его глаза, они по-прежнему глядят в темноту. Этот свет возникает изнутри, когда его личность соприкасается с другой личностью. Как будто его мгновенно выдернули из черноты и молчания и поместили в сферу, где внутри он, а снаружи не он. И можно медленно оглядываться, разглядывая и перебирая чужие мысли, чувства, знания, мечты и то, чему нет названия.

Сначала — оно ближе всего, это первая страница, которую ему вынесли прочесть из всей огромной библиотеки — он чувствует глубокую симпатию, которую можно было бы назвать любовью, не будь она так спокойна. Эта симпатия Туле, и она обращена к нему. Он нравится этой планете, она ему друг. Это ощущение согревает его, как согревает солнечный свет озябшие ладони. Слов нет, Туле разговаривает образами. Образы, текучий ряд ощущений, нанизываются на его сознание, как яркое воспоминание о только-что-понятом.

Следующий знак на странице, что он читает, это вопрос. Что ты хочешь, чего ты ищешь, чего тебе не хватает? Смысл, спрессованный в одну смысловую ноту.

Туле, я не хочу быть мозгом в мешке, думает он. Верни мне тело, если сможешь.

Тело — только материя, которой ты управляешь, образами приходит к нему. Хочешь управлять материей? Хорошо.

Образы плывут сквозь его сознание, не все он понимает четко и глубоко. Он знает, что нужно учиться, чтобы понимать, и еще учиться, чтобы действовать самому. В какой-то момент он осознает перспективы, и у него захватывает дух.

Время идет, и Донован уже не отличает сна от бодрствования. Он давно не смотрит глазами, не слышит ушами. Он скользит сквозь чужое сознание, перелистывает чужие мысли. Океан слишком огромен, и он захлебывается в нем, даже умея не дышать. Слишком много памяти, чувств и оттенков смысла. Слишком много непонятного. Всей жизни не хватит, чтобы прочесть хотя бы часть. Тысячи жизней не хватит, чтобы понять все. Где он, кто он? И есть ли он еще? Или все, что от него осталось — осколок самосознания, его полузабытое Я, перенесенное на другой носитель, растворенное в океане?

Туле, я таю, думает он. Тебя слишком много. Я заблудился в твоих мыслях, они ярче, чем мои собственные. Я уже не человек, я кристалл соли в стакане с водой...

Снова сны, вереница снов. Туле баюкает его, льется и льется сквозь него образами и теплом. Может, это лучшая смерть во Вселенной, но Донован пока не хочет умирать. Туле, верни мне тело, дай мне побыть одному.

У стеклянной пены плотность около 0,15 г/куб.см. Любой прямоугольный блок из нее имеет слишком большую парусность. Его невозможно удержать на поверхности, второй блок невозможно удержать на первом — все немедленно сдувает ветром. Стеклянные полупрозрачные кирпичи красивы, но бесполезны.

С другой стороны, кирпичи можно делать не строго прямоугольными. Если с одной стороны кирпича сделать конические выступы, а с другой — конические отверстия, то второй кирпич выступами ложится в отверстия нижнего кирпича и удерживается на нем, несмотря на ветер.

Еще можно выпилить в скале пещеру. Слово пещера означает емкость, пустое пространство внутри непроницаемого материала, а не жилище племени неандертальцев. Он может сделать эту емкость любой формы. Форма пустой комнаты — параллелепипед, форма комнаты с мебелью гораздо более сложная. У него будет пещера в виде комнаты с мебелью. Можно сделать даже две комнаты. Спальня с кроватью, кабинет с письменным столом и стулом. И стеллаж. Можно даже лампу сделать. Светить она, конечно, не будет, но ночами он сможет переключать чувствительность своего зрения на максимум. И видеть небо таким, каким он увидел его, вынырнув из Туле — темно-голубым, затуманенным, с ослепительными иглами звезд. Дело это долгое, ну так у него впереди вечность.

Над стеклянным островом снова день. В высоком голубом небе редкие перышки облаков. Солнце пылает в небе, печет голую спину, наполняет камни вокруг золотом и светом. Донован сидит на обрыве и смотрит на море. Туле молчит, уважая выбранное им одиночество, но он все равно чувствует ее взгляд.

Донован может не дышать, но дышит, потому что так привычнее. Потому что люди дышат, а он хочет остаться человеком. Донован может не спать, но каждые 24 часа он возвращается в свою пещеру, ложится на кровать и закрывает глаза. Стеклянная плита кровати слегка вогнута, повторяя очертания его тела. Так удобнее, хотя он мог бы лежать и на строгой плоскости: его новое тело нетребовательно и выносливо.

Донован может не пить, но он слишком соскучился по воде. Поэтому около его дома из скалы бьет родничок. Чистая (дистиллированная) вода наполняет метровую каменную чашу, маленьким ручьем стекает вниз и пропадает между камней. Каждое «утро», пролежав на кровати 5-6 часов, он умывается у чаши и пьет несколько глотков. Вода очень холодная и чуть-чуть пахнет стеклянной пылью.

И каждое утро, умывшись, он приходит сюда, на обрыв, на могилу Дьюи. Могила — двухметровый стеклянный тетраэдр над выдолбленным в скале ложем. На грани, обращенной к морю, выбито имя. Дьюи. Тот, с кем Донован разговаривает каждый день, и чьих ответов ему мучительно не хватает.

С каждым «днем» Доновану все больше хочется на Землю. Хочется увидеть грозовые тучи в небе, лужи на земле, бурые плиты магистралей, пыльный бурьян рядом с дорогой, разрисованные неоновыми граффити электрозаправки с их вечным озоновым запахом, стрижей и гибкие дирижабли в небе, голограммы дорожных знаков. Снова почувствовать дождь на лице, шершавую кору дерева в ладонях, услышать свист проносящихся мимо мобилей, обрывки музыки, чьи-то голоса... Он соскучился по голосам, по смеху, по лицам, он хочет вернуться, хотя возвращаться ему некуда, и его самого больше нет.

Конечно, когда-нибудь на Туле прилетит еще одна экспедиция, но до этого могут пройти десятки лет. В космосе много интересных планет, в том числе и потенциально пригодных к заселению, и каждая из них требует множества опытных пилотов-исследователей. Кто будет тратить время и силы на странную ветреную океаниду без ресурсов и малейших перспектив?

Впрочем, очень много зависит от того, что написал в своем докладе Сэм. Если правду, то он уже в тюрьме, а следующими сюда прилетят люди из Специального отдела. Если же он захотел выйти сухим из воды, то в его интересах объявить гибель двух членов экипажа несчастным случаем и представить эту планету как максимально неинтересную.

Донован сидит на краю обрыва, закрыв глаза. Он пытается вспомнить Сэма, каким тот был последние несколько дней перед бегством. Восстановить в памяти его облик, его слова, прочувствовать его, слиться с ним, самому стать Сэмом. Что он чувствовал, что он делал дальше — там, где Туле уже не могла его видеть? Туле снова рядом, она слышит его мысли и думает вместе с ним.

— Он не признается, — наконец, говорит Донован вслух. — Я думаю, он до сих пор считает себя правым.

Это значит, что возвращаться придется самому.

Солнце медленно тонет в океане, наступает длинная ночь. Донован снова в море, и его тело — не более, чем условность. Но его разум больше не растворен, а напротив, ясен как никогда. Они думают, и думают вместе, у них одна задача.

Итак, задача: сделать космический корабль, который мог бы доставить Донована к пятому порталу, выдержать переход, пролететь почти 3000 а.е. от первого портала до земной орбиты, а потом аккуратно и незаметно войти в атмосферу. Донован прекрасно помнит устройство ионного двигателя, но на ионном двигателе лететь нельзя: его джет имеет характерные спектральные характеристики и виден издалека. Здесь, на задворках чужой звездной системы, наблюдать его некому, но в Солнечной системе он будет как на ладони. Можно лететь по инерции от самого портала, тогда его никто не заметит, но как тогда гасить субсветовую скорость? А гасить ее придется, причем постепенно, чтобы перегрузки не размазали его тело в мясной фарш.

Туле погружается в размышления, в которые Донован даже не пытается вникнуть. Время идет, он дремлет, потом приходит ответ. Идея проявляется в его мозгу постепенно, как картина, которую рисуют у него на глазах.

Он полетит в капсуле, которая сделает его невидимым. Гибкая капсула, часть Туле, будет излучать в пространство тот электромагнитный волновой фронт, который шел бы сквозь это пространство в отсутствии капсулы. По мере приближения к Солнцу скорость капсулы будет уменьшаться за счет излучения тяжелых нейтральных частиц. Каких именно частиц, Донован так и не понял, да и не очень стремился понять. Для него было достаточно, что это не адроны и с обычным веществом практически не взаимодействуют.

Перед входом в земную атмосферу капсула разделится на две части. Одна из них останется на орбите (Донован увидел рой маленьких прозрачных капель, разлетающихся в разные стороны), другая войдет вместе с ним в атмосферу и превратится в крыло, регулирующее скорость его погружения. После посадки крыло зароется в землю, изобразит из себя булыжник, и будет ждать его указаний.

Мысленная картина обретает четкость, и у Донована начинает кружиться голова. Эта капсула, что доставит его с орбиты на землю, тоже будет его телом. Он сможет видеть дополнительными глазами, слышать дополнительными ушами. Сможет переключать свое сознание с одного сложно организованного куска материи (еще называемого телом) на другой сложно организованный кусок. Сможет менять свою форму и цвет.

Догадка вспыхивает в его мозгу, как осветительная ракета. Ты хочешь, чтобы я привел тебя на Землю, думает он.

Ты понял, соглашается Туле.

Донован молча дает ей почувствовать свою тревогу и страх. Он уже умер, и ему все равно, что с ним будет, но когда-то он был человеком, и ему страшно за человечество.

Вместо ответа он падает в бездну смыслов, перетекающих один в другой. Он листает эмоции Туле, обращенные к человечеству, летит сквозь них, пропускает их через себя. Это и чуть ироничная нежность, и любопытство, множество оттенков любопытства, и нетерпение ребенка, жаждущего получить новую игрушку, и странная печаль, причины которой он не понимает. Еще — оттенок чего-то жесткого, тень готовности к боли и смерти (ты все-таки опасаешься нас, подумал Донован). Почему-то — Дьюи, и еще смыслы, множество смыслов, которые он не может осознать... Потом бездна захлопывается, и в голове наступает тишина. Туле ждет ответ.

Полчаса Донован лежит в полной тишине и напряженно думает.

— Хорошо, — наконец, говорит он. — Я возьму тебя на Землю.

Content

Виктория Воробьева
Ultima Thule