Лондон Джек

История Джиз-Ук - английский и русский параллельные тексты

Джек Лондон. История Джиз-Ук

THE STORY OF JEES UCK

Джек Лондон История Джис-Ук

There have been renunciations and renunciations.

Бывают жертвы и жертвы.

But, in its essence, renunciation is ever the same.

Но сущность жертвы всегда одна.

And the paradox of it is, that men and women forego the dearest thing in the world for something dearer.

Ее парадокс в том, что человек отказывается от самого дорогого во имя чего-то еще более дорогого.

It was never otherwise.

И так было всегда.

Thus it was when Abel brought of the firstlings of his flock and of the fat thereof.

Так было, когда Авель принес от первородных стада своего и от тука их.

The firstlings and the fat thereof were to him the dearest things in the world; yet he gave them over that he might be on good terms with God.

Первородные стада его и тук их были ему дороже всего на свете, а все же он отдал их, чтобы сохранить хорошие отношения с богом.

So it was with Abraham when he prepared to offer up his son Isaac on a stone.

Так было, когда Авраам возложил сына своего Исаака на жертвенник.

Isaac was very dear to him; but God, in incomprehensible ways, was yet dearer.

Он любил Исаака, но бога он почему-то любил еще больше.

It may be that Abraham feared the Lord.

Может быть, впрочем, он просто его боялся.

But whether that be true or not it has since been determined by a few billion people that he loved the Lord and desired to serve him.

Но, как бы то ни было, с тех пор несколько миллиардов людей уверовали, что Авраам возлюбил господа и жаждал служить ему.

And since it has been determined that love is service, and since to renounce is to serve, then Jees Uck, who was merely a woman of a swart-skinned breed, loved with a great love.

А поскольку решено, что любовь - это служение, и поскольку жертвовать - значит служить, то из этого следует, что Джис-Ук, простая темнокожая девушка, любила великой любовью.

She was unversed in history, having learned to read only the signs of weather and of game; so she had never heard of Abel nor of Abraham; nor, having escaped the good sisters at Holy Cross, had she been told the story of Ruth, the Moabitess, who renounced her very God for the sake of a stranger woman from a strange land.

Джис-Ук умела читать лишь приметы погоды да следы дичи; она была несведуща в священной истории и никогда не слышала ни об Авеле, ни об Аврааме. Заботы добрых сестер Святого Креста миновали ее, и никто не рассказал ей о моавитянке Руфи, которая пожертвовала даже своим богом ради чужой женщины из далекой страны.

Jees Uck had learned only one way of renouncing, and that was with a club as the dynamic factor, in much the same manner as a dog is made to renounce a stolen marrow-bone.

Джис-Ук знала только один вид жертвы - под угрозой дубины, как собака жертвует украденной костью.

Yet, when the time came, she proved herself capable of rising to the height of the fair-faced royal races and of renouncing in right regal fashion.

И все же, когда настало время, она сумела подняться до царственных высот белой расы и принести поистине королевскую жертву.

So this is the story of Jees Uck, which is also the story of Neil Bonner, and Kitty Bonner, and a couple of Neil Bonner's progeny.

Вот рассказ о судьбе Джис-Ук, а также о судьбах Нийла Боннера, Китти Боннер и двух детей Нийла Боннера.

Jees Uck was of a swart-skinned breed, it is true, but she was not an Indian; nor was she an Eskimo; nor even an Innuit.

Хотя кожа у Джис-Ук была темная, она не была ни индианкой, ни эскимоской, ни иннуиткой.

Going backward into mouth tradition, there appears the figure of one Skolkz, a Toyaat Indian of the Yukon, who journeyed down in his youth to the Great Delta where dwell the Innuits, and where he foregathered with a woman remembered as Olillie.

В устных преданиях упоминается имя Сколкза, индейца-тойата с Юкона, который в дни своей юности добрался до селения иннуитов в Великой Дельте, где встретил женщину, чье имя было Олилли.

Now the woman Olillie had been bred from an Eskimo mother by an Innuit man.

Мать женщины Олилли была эскимоска, а отец -иннуит.

And from Skolkz and Olillie came Halie, who was one-half Toyaat Indian, one-quarter Innuit, and one-quarter Eskimo.

И от Сколкза и Олилли родилась Хали, наполовину тойатка, на четверть иннуитка и на четверть эскимоска.

And Halie was the grandmother of Jees Uck.

А Хали была бабушкой Джис-Ук.

Now Halie, in whom three stocks had been bastardized, who cherished no prejudice against further admixture, mated with a Russian fur trader called Shpack, also known in his time as the Big Fat.

Хали, в которой смешалась кровь трех племен, не боялась дальнейших смешений и сочеталась с русским торговцем пушниной по имени Шпак, известным также под прозвищем Жирный.

Shpack is herein classed Russian for lack of a more adequate term; for Shpack's father, a Slavonic convict from the Lower Provinces, had escaped from the quicksilver mines into Northern Siberia, where he knew Zimba, who was a woman of the Deer People and who became the mother of Shpack, who became the grandfather of Jees Uck.

Шпак здесь назван русским за отсутствием более точного термина: его отец, русский каторжник, бежал с ртутных рудников в Северную Сибирь, где он познал Зимбу, женщину из племени Оленя, и она стала матерью Шпака, деда Джис-Ук.

Now had not Shpack been captured in his boyhood by the Sea People, who fringe the rim of the Arctic Sea with their misery, he would not have become the grandfather of Jees Uck and there would be no story at all.

Если бы Шпака в детстве не захватили Люди Моря, которые влачат жалкое существование на берегах Ледовитого океана, он не стал бы дедом Джис-Ук, и рассказывать было бы не о чем.

But he was captured by the Sea People, from whom he escaped to Kamchatka, and thence, on a Norwegian whale-ship, to the Baltic.

Но Люди Моря его захватили, и он бежал от них на Камчатку, а оттуда на норвежском китобойном судне добрался до Балтийского моря.

Not long after that he turned up in St. Petersburg, and the years were not many till he went drifting east over the same weary road his father had measured with blood and groans a half-century before.

Затем Шпак оказался в Петербурге, и не прошло и нескольких лет, как он отправился на восток той же тяжелой дорогой, которую за полстолетия до этого прошел в кандалах его отец.

But Shpack was a free man, in the employ of the great Russian Fur Company.

Только Шпак ехал как свободный человек, служащий Русской мехопромышленной компании.

And in that employ he fared farther and farther east, until he crossed Bering Sea into Russian America; and at Pastolik, which is hard by the Great Delta of the Yukon, became the husband of Halie, who was the grandmother of Jees Uck.

Исполняя свои обязанности, он забирался все дальше и дальше на восток и наконец переправился через Берингово море в Русскую Америку, где в Пастилике, у Великой Дельты Юкона, стал мужем Хали, бабушки Джис-Ук.

Out of this union came the woman-child, Tukesan.

От этого союза произошла девочка Тюксен.

Shpack, under the orders of the Company, made a canoe voyage of a few hundred miles up the Yukon to the post of Nulato.

По распоряжению Компании Шпак отправился в лодке на несколько сотен миль вверх по Юкону, к посту Нулато.

With him he took Halie and the babe Tukesan.

Он взял с собой Хали и девочку Тюксен.

This was in 1850, and in 1850 it was that the river Indians fell upon Nulato and wiped it from the face of the earth.

Это было в 1850 году, а именно в 1850 году на Нулато напали индейцы и стерли его с лица земли.

And that was the end of Shpack and Halie.

Так погибли Шпак и Хали.

On that terrible night Tukesan disappeared.

В эту ужасную ночь Тюксен исчезла.

To this day the Toyaats aver they had no hand in the trouble; but, be that as it may, the fact remains that the babe Tukesan grew up among them.

Тойаты и по сей день клянутся в своей непричастности к этому нападению, но, как бы то ни было, остается фактом, что девочка Тюксен выросла среди них.

Tukesan was married successively to two Toyaat brothers, to both of whom she was barren.

Тюксен дважды выходила замуж, но детей у нее не было.

Because of this, other women shook their heads, and no third Toyaat man could be found to dare matrimony with the childless widow.

Поэтому другие женщины качали головами, и не нашлось третьего тойата, который захотел бы жениться на бесплодной вдове.

But at this time, many hundred miles above, at Fort Yukon, was a man, Spike O'Brien.

Но в это время на много сотен миль выше по реке в Форте Юкон жил человек по имени Спайк О'Брайен.

Fort Yukon was a Hudson Bay Company post, and Spike O'Brien one of the Company's servants.

Форт Юкон принадлежал Компании Гудзонова залива, а Спайк О'Брайен был одним из ее служащих.

He was a good servant, but he achieved an opinion that the service was bad, and in the course of time vindicated that opinion by deserting.

Служил он хорошо, но пришел к заключению, что служба плоха, в подтверждение чего со временем дезертировал.

It was a year's journey, by the chain of posts, back to York Factory on Hudson's Bay.

Потребовался бы год, чтобы от поста к посту добраться до Йоркской фактории на Гудзоновом заливе.

Further, being Company posts, he knew he could not evade the Company's clutches.

Кроме того, посты принадлежали Компании, и О'Брайен знал, что на этом пути ему не избежать ее когтей.

Nothing retained but to go down the Yukon.

Оставалась единственная дорога - вниз по Юкону.

It was true no white man had ever gone down the Yukon, and no white man knew whether the Yukon emptied into the Arctic Ocean or Bering Sea; but Spike O'Brien was a Celt, and the promise of danger was a lure he had ever followed.

Правда, до сих пор ни один белый еще не спускался по Юкону, ни один белый не знал, впадает ли Юкон в Ледовитый океан или в Берингово море, но Спайк О'Брайен был кельтом, и опасность всегда была для него неотразимой приманкой.

A few weeks later, somewhat battered, rather famished, and about dead with river-fever, he drove the nose of his canoe into the earth bank by the village of the Toyaats and promptly fainted away.

Спустя несколько недель, довольно оборванный, весьма голодный и едва живой от лихорадки, он выбросил свое каноэ на отмель у деревни тойатов и тут же потерял сознание.

While getting his strength back, in the weeks that followed, he looked upon Tukesan and found her good.

Отлеживаясь там и набираясь сил, он увидел Тюксен, и она понравилась ему.

Like the father of Shpack, who lived to a ripe old age among the Siberian Deer People, Spike O'Brien might have left his aged bones with the Toyaats. But romance gripped his heart-strings and would not let him stay.

Отец Шпака дожил до глубокой старости среди сибирского племени Оленя, и О'Брайен мог бы так же состариться среди тойатов, но в его сердце жила жажда приключений, и она гнала его все дальше и дальше.

As he had journeyed from York Factory to Fort Yukon, so, first among men, might he journey from Fort Yukon to the sea and win the honour of being the first man to make the North-West Passage by land.

Он уже проделал путь от Йоркской фактории до Форта Юкон, а теперь он мог добраться от Форта Юкон до моря и завоевать лавры человека, первым открывшего сухопутный Северо-Западный проход.

So he departed down the river, won the honour, and was unannaled and unsung.

Поэтому он отплыл вниз по реке, завоевал эти лавры и остался неизвестным и невоспетым.

In after years he ran a sailors' boarding-house in San Francisco, where he became esteemed a most remarkable liar by virtue of the gospel truths he told.

Впоследствии он был содержателем матросской харчевни в Сан-Франциско и прослыл отчаянным вралем, потому что рассказывал истинную правду.

But a child was born to Tukesan, who had been childless.

А у Тюксен, бесплодной Тюксен, родился ребенок.

And this child was Jees Uck.

Это и была Джис-Ук.

Her lineage has been traced at length to show that she was neither Indian, nor Eskimo, nor Innuit, nor much of anything else; also to show what waifs of the generations we are, all of us, and the strange meanderings of the seed from which we spring.

Ее родословная прослежена здесь так далеко для того, чтобы показать, что она не была ни индианкой, ни эскимоской, ни иннуиткой, ни кем-нибудь еще, а также чтобы показать, что пути поколений неисповедимы и что все мы только игра бесконечных причудливых сочетаний.

What with the vagrant blood in her and the heritage compounded of many races, Jees Uck developed a wonderful young beauty.

И вот Джис-Ук, в жилах которой текла кровь многих племен, выросла замечательной красавицей.

Bizarre, perhaps, it was, and Oriental enough to puzzle any passing ethnologist.

Красота ее была необычной и настолько восточной, что могла бы сбить с толку любого этнолога.

A lithe and slender grace characterized her.

Джис-Ук была гибка и грациозна.

Beyond a quickened lilt to the imagination, the contribution of the Celt was in no wise apparent.

Бесспорно кельтским в ней было только живое воображение.

It might possibly have put the warm blood under her skin, which made her face less swart and her body fairer; but that, in turn, might have come from Shpack, the Big Fat, who inherited the colour of his Slavonic father.

Правда, быть может, именно горячая кельтская кровь сделала ее лицо менее смуглым, а тело более светлым, но, быть может, этим она была обязана Шпаку Жирному, который унаследовал цвет кожи своих славянских предков.

And, finally, she had great, blazing black eyes-the half-caste eye, round, full-orbed, and sensuous, which marks the collision of the dark races with the light.

Особенно хороши были огромные черные сияющие глаза Джис-Ук, глаза полукровки, миндалевидные и чувственные - знак столкновения темных и светлых рас.

Also, the white blood in her, combined with her knowledge that it was in her, made her, in a way, ambitious.

И, наконец, сознание того, что в ней течет кровь белых, порождало в Джис-Ук своеобразное честолюбие.

Otherwise by upbringing and in outlook on life, she was wholly and utterly a Toyaat Indian.

В остальном же, в привычках, в отношении к жизни, она была самой настоящей индианкой-тойаткой.

One winter, when she was a young woman, Neil Bonner came into her life.

Как-то зимой, когда Джис-Ук была еще совсем молода, в ее жизни появился Нийл Боннер.

But he came into her life, as he had come into the country, somewhat reluctantly. In fact, it was very much against his will, coming into the country.

Появился он в ее жизни, как, впрочем, и вообще на Аляске, не совсем по своей воле.

Between a father who clipped coupons and cultivated roses, and a mother who loved the social round, Neil Bonner had gone rather wild.

Пока его отец стриг купоны и выращивал розы, а мать предавалась светским развлечениям, Нийл Боннер сбился с пути.

He was not vicious, but a man with meat in his belly and without work in the world has to expend his energy somehow, and Neil Bonner was such a man.

Он не был порочен от природы, но когда человек сыт и ему нечего делать, его энергия ищет выхода, а Нийл Боннер был сыт и ему нечего было делать.

And he expended his energy in such a fashion and to such extent that when the inevitable climax came, his father, Neil Bonner, senior, crawled out of his roses in a panic and looked on his son with a wondering eye.

И он расходовал свою энергию так бурно, что, когда наступила неизбежная катастрофа, его отец, Нийл Боннер-старший, в испуге выполз из роз и с изумлением уставился на своего отпрыска.

Then he hied himself away to a crony of kindred pursuits, with whom he was wont to confer over coupons and roses, and between the two the destiny of young Neil Bonner was made manifest.

Затем он направил свои стопы к старому другу и советчику по части роз и купонов, и они вместе решили судьбу Нийла Боннера-младшего.

He must go away, on probation, to live down his harmless follies in order that he might live up to their own excellent standard.

Ему следовало уехать и безупречным поведением искупить свои шалости, дабы со временем стать таким же полезным членом общества, как и они.

This determined upon, and young Neil a little repentant and a great deal ashamed, the rest was easy. The cronies were heavy stockholders in the P. C. Company.

Принятое решение выполнить было нетрудно. Нийл-младший испытывал стыд и раскаяние, а старые друзья были видными акционерами Компании Тихоокеанского побережья.

The P. C. Company owned fleets of river-steamers and ocean-going craft, and, in addition to farming the sea, exploited a hundred thousand square miles or so of the land that, on the maps of geographers, usually occupies the white spaces.

Эта Компания, владевшая флотилиями речных и океанских пароходов, не только бороздила моря. Она также прибрала к рукам несколько сотен тысяч квадратных миль той территории, которая на географических картах обозначена белыми пятнами.

So the P. C. Company sent young Neil Bonner north, where the white spaces are, to do its work and to learn to be good like his father.

Итак, Компания послала Нийла Боннера-младшего на Север, туда, где белые пятна, чтобы он работал на нее и стал со временем достойным сыном своего отца.

"Five years of simplicity, close to the soil and far from temptation, will make a man of him," said old Neil Bonner, and forthwith crawled back among his roses.

"Пять лет простой жизни в близости к природе и в отдалении от соблазнов сделают из него человека", - изрек Нийл Боннер-старший и уполз в свои розы.

Young Neil set his jaw, pitched his chin at the proper angle, and went to work.

Нийл-младший сжал зубы, упрямо выставил подбородок и взялся за дело.

As an underling he did his work well and gained the commendation of his superiors.

Он был хорошим работником и снискал расположение начальства.

Not that he delighted in the work, but that it was the one thing that prevented him from going mad.

Нельзя сказать, чтобы работа ему особенно нравилась, но лишь она спасала его от безумия.

The first year he wished he was dead.

В течение первого года он призывал смерть.

The second year he cursed God.

В течение второго он слал проклятия богу.

The third year he was divided between the two emotions, and in the confusion quarrelled with a man in authority.

А когда наступил третий, он то призывал смерть, то проклинал бога и, запутавшись в своих чувствах, поссорился с лицом власть имущим.

He had the best of the quarrel, though the man in authority had the last word,-a word that sent Neil Bonner into an exile that made his old billet appear as paradise.

Из ссоры он вышел победителем, но за лицом власть имущим осталось последнее слово, и это слово послало Нийла Боннера в такую глушь, по сравнению с которой его прежнее место казалось раем.

But he went without a whimper, for the North had succeeded in making him into a man.

Нийл уехал без жалоб, так как Север успел сделать из него человека.

Here and there, on the white spaces on the map, little circlets like the letter "o" are to be found, and, appended to these circlets, on one side or the other, are names such as

Кое-где на белых пятнах карты попадаются крохотные кружки, вроде буквы "о", а около них виднеются названия, например,

"Fort Hamilton,"

"Форт Гамильтон",

"Yanana Station,"

"Пост Танана",

"Twenty Mile," thus leading one to imagine that the white spaces are plentifully besprinkled with towns and villages.

"Двадцатая Миля", и может показаться, что белые пятна усеяны городами и деревнями.

But it is a vain imagining.

Но это только кажется.

Twenty Mile, which is very like the rest of the posts, is a log building the size of a corner grocery with rooms to let up-stairs.

Двадцатая Миля, которая похожа на все остальные фактории, представляет собой бревенчатое строение величиной с бакалейную лавку, где верх сдается жильцам.

A long-legged cache on stilts may be found in the back yard; also a couple of outhouses.

На заднем дворе - кладовая на высоких сваях и два сарая.

The back yard is unfenced, and extends to the sky-line and an unascertainable bit beyond.

Задний двор не огорожен, он тянется до самого горизонта и даже дальше.

There are no other houses in sight, though the Toyaats sometimes pitch a winter camp a mile or two down the Yukon.

Рядом нет никакого жилья, разве тойаты иногда разобьют зимний лагерь милях в двух ниже по Юкону.

And this is Twenty Mile, one tentacle of the many-tentacled P. C. Company.

Вот какова Двадцатая Миля, одно из бесчисленных щупалец Компании Тихоокеанского побережья!

Here the agent, with an assistant, barters with the Indians for their furs, and does an erratic trade on a gold-dust basis with the wandering miners.

Здесь агент Компании и его помощник торгуются с индейцами из-за мехов и выменивают золотой песок у случайно забредших золотоискателей.

Here, also, the agent and his assistant yearn all winter for the spring, and when the spring comes, camp blasphemously on the roof while the Yukon washes out the establishment.

Здесь агент Компании и его помощник всю зиму ждут весны, а когда весна приходит, они, проклиная все на свете, перебираются на крышу, пока Юкон моет помещение.

And here, also, in the fourth year of his sojourn in the land, came Neil Bonner to take charge.

И вот сюда, на четвертый год своего пребывания на Севере, приехал Нийл Боннер, чтобы взять дела в свои руки.

He had displaced no agent; for the man that previously ran the post had made away with himself; "because of the rigours of the place," said the assistant, who still remained; though the Toyaats, by their fires, had another version.

Он никого не лишил места. Прежний агент покончил с собой - "из-за тяжелых условий", как сообщил его помощник. Правда, у тойатских костров говорили другое.

The assistant was a shrunken-shouldered, hollow-chested man, with a cadaverous face and cavernous cheeks that his sparse black beard could not hide.

Этот помощник был сутулый человек со впалой грудью и впалыми щеками, чуть прикрытыми редкой черной бородой.

He coughed much, as though consumption gripped his lungs, while his eyes had that mad, fevered light common to consumptives in the last stage.

Он часто кашлял, словно туберкулез пожирал его легкие, и в его глазах горел лихорадочный огонь безумия, как это бывает у чахоточных в последней стадии.

Pentley was his name-Amos Pentley-and Bonner did not like him, though he felt a pity for the forlorn and hopeless devil.

Звали его Пентли - Амос Пентли. Боннеру он не нравился, хотя ему было искренне жаль одинокого и отчаявшегося человека.

They did not get along together, these two men who, of all men, should have been on good terms in the face of the cold and silence and darkness of the long winter.

Эти двое не поладили; а им особенно нужна была дружба: ведь предстояли холода, безмолвие и мрак долгой зимы.

In the end, Bonner concluded that Amos was partly demented, and left him alone, doing all the work himself except the cooking.

В конце концов Боннер пришел к выводу, что Амос не совсем нормален, и решил его не трогать, взяв на себя всю работу, за исключением стряпни.

Even then, Amos had nothing but bitter looks and an undisguised hatred for him.

Но Амос продолжал бросать на него злобные взгляды, не пытаясь скрыть свою ненависть.

This was a great loss to Bonner; for the smiling face of one of his own kind, the cheery word, the sympathy of comradeship shared with misfortune-these things meant much; and the winter was yet young when he began to realize the added reasons, with such an assistant, that the previous agent had found to impel his own hand against his life.

Боннеру было тяжело: для него так много значили бы здесь улыбающееся лицо, бодрая шутка, дружба, рожденная общими невзгодами. И зима только началась, а Нийл Боннер уже понял, что с таким помощником у прежнего агента было достаточно причин, чтобы наложить на себя руки.

It was very lonely at Twenty Mile.

На Двадцатой Миле было очень одиноко.

The bleak vastness stretched away on every side to the horizon.

Унылая пустыня простиралась кругом до самого горизонта.

The snow, which was really frost, flung its mantle over the land and buried everything in the silence of death.

Снег, или, вернее, иней, покрыл землю белым плащом, и все погрузилось в безмолвие смерти.

For days it was clear and cold, the thermometer steadily recording forty to fifty degrees below zero.

Неделями стояла ясная, холодная погода, и термометр неизменно показывал сорок - пятьдесят градусов ниже нуля.

Then a change came over the face of things.

Затем наступала перемена.

What little moisture had oozed into the atmosphere gathered into dull grey, formless clouds; it became quite warm, the thermometer rising to twenty below; and the moisture fell out of the sky in hard frost-granules that hissed like dry sugar or driving sand when kicked underfoot.

Влага, медленно просачиваясь в атмосферу, собиралась в бесформенные свинцовые тучи. Теплело. Термометр поднимался до минус двадцати, и на землю падали твердые кристаллики, хрустевшие под ногами, как сахар или сухой песок.

After that it became clear and cold again, until enough moisture had gathered to blanket the earth from the cold of outer space.

Затем снова устанавливалась ясная, холодная погода; а когда в воздухе накапливалось достаточно влаги, чтобы укрыть землю от холода, опять наступало потепление.

That was all.

И все.

Nothing happened.

Не было никаких происшествий.

No storms, no churning waters and threshing forests, nothing but the machine-like precipitation of accumulated moisture.

Не было ни бурь, ни шума воды, ни треска ломающихся деревьев - ничего, кроме регулярного выпадения ледяных кристаллов.

Possibly the most notable thing that occurred through the weary weeks was the gliding of the temperature up to the unprecedented height of fifteen below.

Пожалуй, самым значительным событием за эти долгие, тоскливые недели был подъем ртути до неслыханной высоты - пятнадцать ниже нуля.

To atone for this, outer space smote the earth with its cold till the mercury froze and the spirit thermometer remained more than seventy below for a fortnight, when it burst.

Потом, словно в отместку, землю охватил космический холод, ртуть замерзла, а спиртовой термометр две недели стоял на семидесяти.

There was no telling how much colder it was after that.

Наконец он лопнул, и неизвестно, насколько упала температура после этого.

Another occurrence, monotonous in its regularity, was the lengthening of the nights, till day became a mere blink of light between the darkness.

Другим явлением, монотонным в своей регулярности, было то, что ночи становились все длиннее и длиннее, пока день не превратился в короткий проблеск света, прорезавший мрак.

Neil Bonner was a social animal.

Нийл Боннер любил общество себе подобных.

The very follies for which he was doing penance had been bred of his excessive sociability.

Самые его проступки, за которые он теперь нес покаяние, родились из его чрезмерной общительности.

And here, in the fourth year of his exile, he found himself in company-which were to travesty the word-with a morose and speechless creature in whose sombre eyes smouldered a hatred as bitter as it was unwarranted.

И вот на четвертом году своего изгнания он оказался в обществе - само это слово звучало здесь пародией - угрюмого, молчаливого человека, в чьих глазах таилась беспричинная, но глубокая ненависть.

And Bonner, to whom speech and fellowship were as the breath of life, went about as a ghost might go, tantalized by the gregarious revelries of some former life.

И Боннер, которому дружеская беседа была нужна, как воздух, жил, словно призрак, терзаемый памятью о радостях прошлого существования.

In the day his lips were compressed, his face stern; but in the night he clenched his hands, rolled about in his blankets, and cried aloud like a little child.

Днем лицо его было непроницаемо и губы сжаты, но зато ночью он ломал руки и катался по постели, рыдая, как ребенок.

And he would remember a certain man in authority and curse him through the long hours.

Часто он вспоминал лицо власть имущее и в долгие ночные часы слал ему проклятия.

Also, he cursed God.

И еще он проклинал бога.

But God understands. He cannot find it in his heart to blame weak mortals who blaspheme in Alaska.

Но бог понимает все, и в сердце его нет осуждения слабым смертным, богохульствующим на Аляске.

And here, to the post of Twenty Mile, came Jees Uck, to trade for flour and bacon, and beads, and bright scarlet cloths for her fancy work. And further, and unwittingly, she came to the post of Twenty Mile to make a lonely man more lonely, make him reach out empty arms in his sleep.

И вот сюда, на Двадцатую Милю, явилась Джис-Ук, чтобы купить муки и бекона, бус и ярких тканей для рукоделия, и чтобы с ее приходом, хотя об этом она сама не знала, одинокий человек на Двадцатой Миле стал еще более одиноким, чтобы ночью во сне он ловил в объятия пустоту.

For Neil Bonner was only a man.

Ведь Нийл Боннер был только мужчиной.

When she first came into the store, he looked at her long, as a thirsty man may look at a flowing well.

Когда Джис-Ук впервые пришла на склад, он глядел на нее, как умирающий от жажды смотрит на прозрачный ключ.

And she, with the heritage bequeathed her by Spike O'Brien, imagined daringly and smiled up into his eyes, not as the swart-skinned peoples should smile at the royal races, but as a woman smiles at a man.

А она, в чьих жилах струилась кровь Спайка О Брайена, улыбнулась ему не так, как темнокожие должны улыбаться людям царственных рас, но как женщина улыбается мужчине.

The thing was inevitable; only, he did not see it, and fought against her as fiercely and passionately as he was drawn towards her.

Дальнейшее было неизбежным, но он не понимал этого, и чем сильнее его влекло к Джис-Ук, тем яростнее он боролся со своим влечением.

And she?

А она?

She was Jees Uck, by upbringing wholly and utterly a Toyaat Indian woman.

Она была Джис-Ук, настоящая индианка из племени тойатов, если не по рождению, то по воспитанию.

She came often to the post to trade. And often she sat by the big wood stove and chatted in broken English with Neil Bonner.

Она часто приходила в факторию за товарами и часто садилась у большой печки, болтая с Нийлом Боннером на ломаном английском языке.

And he came to look for her coming; and on the days she did not come he was worried and restless.

И он уже ожидал ее, и в те дни, когда она не приходила, скучал и не мог найти себе места.

Sometimes he stopped to think, and then she was met coldly, with a resolve that perplexed and piqued her, and which, she was convinced, was not sincere.

Иногда он вдруг задумывался о происходящем, и тогда Джис-Ук встречала холодную сдержанность, которая злила ее и сбивала с толку, хотя она была убеждена в неискренности его поведения.

But more often he did not dare to think, and then all went well and there were smiles and laughter.

Но чаще Боннер не решался задумываться, и фактория оглашалась смехом и болтовней.

And Amos Pentley, gasping like a stranded catfish, his hollow cough a-reek with the grave, looked upon it all and grinned.

Амос Пентли, задыхаясь, как рыба на песке, содрогаясь от глухого, могильного кашля, глядел на них и усмехался.

He, who loved life, could not live, and it rankled his soul that others should be able to live.

Он, так хотевший жить, был обречен и терзался тем, что другие будут жить.

Wherefore he hated Bonner, who was so very much alive and into whose eyes sprang joy at the sight of Jees Uck.

Он ненавидел Боннера за то, что тот здоров и полон жизни, за то, что он так радуется приходу Джис-Ук.

As for Amos, the very thought of the girl was sufficient to send his blood pounding up into a hemorrhage.

А самому Амосу стоило только подумать о девушке, как у него начинало бешено биться сердце и горлом шла кровь.

Jees Uck, whose mind was simple, who thought elementally and was unused to weighing life in its subtler quantities, read Amos Pentley like a book.

Джис-Ук была проста, мыслила прямолинейно и не привыкла разбираться в жизненных тонкостях. Для нее Амос Пентли был открытой книгой.

She warned Bonner, openly and bluntly, in few words; but the complexities of higher existence confused the situation to him, and he laughed at her evident anxiety.

Она предостерегла Боннера ясно и недвусмысленно, не тратя лишних слов, но он, привыкший к условностям цивилизации, не сумел правильно оценить положение и только посмеялся над ее страхами.

To him, Amos was a poor, miserable devil, tottering desperately into the grave. And Bonner, who had suffered much, found it easy to forgive greatly.

Для него Амос был жалким больным, обреченным на смерть, а Боннер после перенесенных страданий научился прощать.

But one morning, during a bitter snap, he got up from the breakfast-table and went into the store.

И вот однажды утром, во время сильных морозов, он встал из-за стола после завтрака и прошел на склад.

Jees Uck was already there, rosy from the trail, to buy a sack of flour.

Джис-Ук, порозовевшая с дороги, дожидалась там, чтобы купить мешок муки.

A few minutes later, he was out in the snow lashing the flour on her sled.

Через несколько минут Нийл уже привязывал мешок к ее нартам.

As he bent over he noticed a stiffness in his neck and felt a premonition of impending physical misfortune.

Нагибаясь, он почувствовал, что ему сводит шею, и его охватило тревожное предчувствие беды.

And as he put the last half-hitch into the lashing and attempted to straighten up, a quick spasm seized him and he sank into the snow.

Затянув последнюю петлю, он попытался выпрямиться, но сильная судорога швырнула его в снег.

Tense and quivering, head jerked back, limbs extended, back arched and mouth twisted and distorted, he appeared as though being racked limb from limb.

Голова его откинулась, спина выгнулась, руки и ноги неестественно вытянулись, и казалось, что сведенное судорогами тело разрывается на части.

Without cry or sound, Jees Uck was in the snow beside him; but he clutched both her wrists spasmodically, and as long as the convulsion endured she was helpless.

Не вскрикнув, без единого звука, Джис-Ук опустилась в снег рядом с ним, но он отчаянно стиснул ее руки, и, пока длились конвульсии, она ничего не могла сделать.

In a few moments the spasm relaxed and he was left weak and fainting, his forehead beaded with sweat, and his lips flecked with foam.

Через несколько секунд припадок кончился, наступила глубокая слабость, на лбу Боннера выступили капли пота, губы покрылись пеной.

"Quick!" he muttered, in a strange, hoarse voice.

- Скорей! - хрипло прошептал он.

"Quick!

- Скорей!

Inside!"

В дом!

He started to crawl on hands and knees, but she raised him up, and, supported by her young arm, he made faster progress.

Он пополз было на четвереньках, но Джис-Ук подхватила его своими сильными руками, и с ее помощью ему удалось дойти до склада.

As he entered the store the spasm seized him again, and his body writhed irresistibly away from her and rolled and curled on the floor.

Там опять начались конвульсии, она не смогла удержать его, и он в судорогах покатился по полу.

Amos Pentley came and looked on with curious eyes.

Вошедший Амос Пентли с интересом смотрел на происходящее.

"Oh, Amos!" she cried in an agony of apprehension and helplessness, "him die, you think?"

- О Амос! - вскричала Джис-Ук вне себя от страха и от сознания своей беспомощности, - Он умирай, а?

But Amos shrugged his shoulders and continued to look on.

Но Амос только пожал плечами и продолжал наблюдать.

Bonner's body went slack, the tense muscles easing down and an expression of relief coming into his face.

Тело Боннера обмякло, судороги прекратились, и на лице появилось облегчение.

"Quick!" he gritted between his teeth, his mouth twisting with the on-coming of the next spasm and with his effort to control it.

- Скорей! - проскрежетал он. Губы его дергались от усилия преодолеть приближающийся припадок.

"Quick, Jees Uck!

- Скорей, Джис-Ук!

The medicine!

Лекарство!

Never mind!

Тащи меня!

Drag me!"

Тащи!

She knew where the medicine-chest stood, at the rear of the room beyond the stove, and thither, by the legs, she dragged the struggling man.

Она знала, что аптечка в глубине комнаты за печью, и поволокла туда за ноги бьющееся в конвульсиях тело.

As the spasm passed he began, very faint and very sick, to overhaul the chest.

Припадок миновал, и Нийл, превозмогая слабость, с трудом открыл аптечку.

He had seen dogs die exhibiting symptoms similar to his own, and he knew what should be done.

Ему приходилось видеть, как в подобных же конвульсиях умирали собаки, и он знал, что надо делать.

He held up a vial of chloral hydrate, but his fingers were too weak and nerveless to draw the cork.

Он достал флакон хлоралгидрата, но слабые, негнущиеся пальцы не могли вытащить пробку.

This Jees Uck did for him, while he was plunged into another convulsion.

Это сделала Джис-Ук, пока он снова корчился в судорогах.

As he came out of it he found the open bottle proffered him, and looked into the great black eyes of the woman and read what men have always read in the Mate-woman's eyes.

Очнувшись, он увидел перед собой открытый пузырек, а в больших черных глазах Джис-Ук прочел то, что всегда читают мужчины в глазах женщины-подруги.

Taking a full dose of the stuff, he sank back until another spasm had passed. Then he raised himself limply on his elbow.

Он проглотил большую дозу наркотика и, когда миновал следующий припадок, с усилием приподнялся на локте.

"Listen, Jees Uck!" he said very slowly, as though aware of the necessity for haste and yet afraid to hasten.

- Слушай, Джис-Ук, - сказал он медленно, понимая, что времени терять нельзя, и все же боясь торопиться.

"Do what I say.

- Делай, что я скажу.

Stay by my side, but do not touch me.

Останься тут, только не трогай меня.

I must be very quiet, but you must not go away."

Меня нельзя трогать, но не отходи от меня.

His jaw began to set and his face to quiver and distort with the fore-running pangs, but he gulped and struggled to master them.

- У него начало сводить челюсти, лицо исказилось, но он, сглатывая слюну, пытался справиться с поднимающейся судорогой.

"Do not got away. And do not let Amos go away.

- Не уходи и не выпускай Амоса.

Understand!

Понимаешь?

Amos must stay right here."

Амос должен остаться здесь.

She nodded her head, and he passed off into the first of many convulsions, which gradually diminished in force and frequency.

Она кивнула. Припадки следовали один за другим, но становились теперь все слабее и реже.

Jees Uck hung over him remembering his injunction and not daring to touch him.

Джис-Ук не отходила от Боннера, но, следуя его наставлениям, не решалась прикоснуться к нему.

Once Amos grew restless and made as though to go into the kitchen; but a quick blaze from her eyes quelled him, and after that, save for his laboured breathing and charnel cough, he was very quiet.

Амос вдруг забеспокоился и направился было к кухне, но угрожающий блеск в глазах девушки остановил его, и потом только тяжелое дыхание и глухой кашель напоминали о его присутствии.

Bonner slept.

Боннер спал.

The blink of light that marked the day disappeared.

Тусклый свет недолгого дня погас.

Amos, followed about by the woman's eyes, lighted the kerosene lamps.

Под пристальным взглядом Джис-Ук Амос зажег керосиновые лампы.

Evening came on.

Надвигалась ночь.

Through the north window the heavens were emblazoned with an auroral display, which flamed and flared and died down into blackness.

Небо в окне, выходившем на север, расцветилось северным сиянием, затем игра огненных сполохов сменилась мраком.

Some time after that, Neil Bonner roused.

Прошло еще немного времени, и Нийл Боннер проснулся.

First he looked to see that Amos was still there, then smiled at Jees Uck and pulled himself up.

Прежде всего он убедился, что Амос не ушел, потом улыбнулся Джис-Ук и встал.

Every muscle was stiff and sore, and he smiled ruefully, pressing and prodding himself as if to ascertain the extent of the ravage.

Тело его одеревенело, каждый мускул болел, и он криво улыбался, ощупывая и растирая поясницу.

Then his face went stern and businesslike.

Затем его лицо приняло суровое и решительное выражение.

"Jees Uck," he said, "take a candle.

- Джис-Ук, - сказал он. - Возьми свечу.

Go into the kitchen.

Иди на кухню.

There is food on the table-biscuits and beans and bacon; also, coffee in the pot on the stove.

Там на столе еда: сухари, бобы и бекон. И еще кофе на печке.

Bring it here on the counter.

Принеси все это сюда, на прилавок.

Also, bring tumblers and water and whisky, which you will find on the top shelf of the locker.

Принеси еще стакан, воду и виски. Бутылка на верхней полке в шкафу.

Do not forget the whisky."

Не забудь виски.

Having swallowed a stiff glass of the whisky, he went carefully through the medicine chest, now and again putting aside, with definite purpose, certain bottles and vials.

Выпив стакан крепкого виски, Нийл начал внимательно просматривать содержимое аптечки, отставляя в сторону некоторые флаконы.

Then he set to work on the food, attempting a crude analysis.

Затем он взял остатки пищи и попытался произвести анализ.

He had not been unused to the laboratory in his college days and was possessed of sufficient imagination to achieve results with his limited materials.

Когда-то в колледже ему приходилось работать в лаборатории, и он был достаточно изобретателен, чтобы теперь, даже не имея под рукой всего необходимого, добиться своей цели.

The condition of tetanus, which had marked his paroxysms, simplified matters, and he made but one test.

Характер судорог, которыми сопровождались припадки, упрощал задачу. Боннер знал, что ему следует искать.

The coffee yielded nothing; nor did the beans.

Исследование кофе не дало результатов, в бобах тоже ничего не было.

To the biscuits he devoted the utmost care.

Особенно тщательно Боннер занялся сухарями.

Amos, who knew nothing of chemistry, looked on with steady curiosity. But Jees Uck, who had boundless faith in the white man's wisdom, and especially in Neil Bonner's wisdom, and who not only knew nothing but knew that she knew nothing watched his face rather than his hands.

Амос, понятия не имевший о химии, с любопытством наблюдал за его действиями, но Джис-Ук глубоко верила в мудрость белых и особенно в мудрость Нийла Боннера, а потому, зная, что она ничего не знает, смотрела на лицо Нийла, а не на его руки.

Step by step he eliminated possibilities, until he came to the final test.

Исключая одну возможность за другой, Нийл перешел наконец к последней проверке.

He was using a thin medicine vial for a tube, and this he held between him and the light, watching the slow precipitation of a salt through the solution contained in the tube.

Подняв к свету узкий пузырек, который служил ему вместо пробирки, он глядел, как в растворе медленно осаждается соль.

He said nothing, but he saw what he had expected to see.

Он не произнес ни слова, хотя увидел то, что ожидал.

And Jees Uck, her eyes riveted on his face, saw something too,-something that made her spring like a tigress upon Amos, and with splendid suppleness and strength bend his body back across her knee.

Джис-Ук, не отрывавшая глаз от его лица, тоже что-то увидела. Как тигрица, она кинулась на Амоса и великолепным, сильным и гибким движением опрокинула его навзничь на свое колено.

Her knife was out of its sheaf and uplifted, glinting in the lamplight.

В свете лампы блеснул ее нож.

Amos was snarling; but Bonner intervened ere the blade could fall.

Амос злобно хрипел, но, прежде чем лезвие опустилось, успел вмешаться Боннер:

"That's a good girl, Jees Uck.

- Умница, Джис-Ук.

But never mind.

Но не надо.

Let him go!"

Пусти его.

She dropped the man obediently, though with protest writ large on her face; and his body thudded to the floor.

Она покорилась с явной неохотой, и Амос тяжело упал на пол.

Bonner nudged him with his moccasined foot.

Боннер толкнул его носком мокасина.

"Get up, Amos!" he commanded.

- Вставайте, Амос! - приказал он.

"You've got to pack an outfit yet to-night and hit the trail."

- Вы должны сегодня же собраться в дорогу.

"You don't mean to say-" Amos blurted savagely.

- Что это значит?.. - забормотал Амос в ярости.

"I mean to say that you tried to kill me," Neil went on in cold, even tones.

- Это значит, что вы пытались убить меня, -продолжал Нийл холодным, ровным тоном.

"I mean to say that you killed Birdsall, for all the Company believes he killed himself.

- Это значит, что вы убили Бердзола, хотя в Компании и считают его самоубийцей.

You used strychnine in my case.

Меня вы травили стрихнином.

God knows with what you fixed him.

Бог знает, чем вы прикончили его.

Now I can't hang you. You're too near dead as it is.

Повесить вас я не могу: вы и так почти мертвец.

But Twenty Mile is too small for the pair of us, and you've got to mush.

Но на Двадцатой Миле нам двоим нет места, и вам придется уехать.

It's two hundred miles to Holy Cross.

До миссии Святого Креста двести миль.

You can make it if you're careful not to over-exert.

Если будете беречь силы, - доберетесь.

I'll give you grub, a sled, and three dogs.

Я дам вам провизии, нарты и трех собак.

You'll be as safe as if you were in jail, for you can't get out of the country.

Держать вас под замком здесь смысла нет: из здешних мест вам все равно не выбраться.

And I'll give you one chance.

Я оставляю вам один шанс.

You're almost dead.

Вы на краю могилы.

Very well.

Ладно.

I shall send no word to the Company until the spring.

Я ничего не сообщу Компании до весны.

In the meantime, the thing for you to do is to die.

Вот вам срок, чтобы умереть.

Now mush!"

А теперь - живо!

"You go to bed!" Jees Uck insisted, when Amos had churned away into the night towards Holy Cross.

- Ты ложись спать, - настаивала Джис-Ук, когда Амос растворился в ночи.

"You sick man yet, Neil."

- Ты больной еще, Нийл.

"And you're a good girl, Jees Uck," he answered.

- А ты хорошая девушка, Джис-Ук! - ответил он.

"And here's my hand on it.

- И вот тебе моя рука.

But you must go home."

Но тебе пора домой.

"You don't like me," she said simply.

- Я тебе не нравлюсь, - сказала она просто.

He smiled, helped her on with her parka, and led her to the door.

Он улыбнулся, помог ей надеть парку и проводил до двери.

"Only too well, Jees Uck," he said softly; "only too well."

- Слишком нравишься, Джис-Ук, - сказал он тихо.- Слишком!

After that the pall of the Arctic night fell deeper and blacker on the land. Neil Bonner discovered that he had failed to put proper valuation upon even the sullen face of the murderous and death-stricken Amos.

Но когда покров арктической ночи еще плотнее окутал землю, Нийлу Боннеру пришлось убедиться, что в свое время он слишком мало ценил даже угрюмое лицо умирающего убийцы Амоса.

It became very lonely at Twenty Mile.

На Двадцатой Миле воцарилось полное одиночество.

"For the love of God, Prentiss, send me a man," he wrote to the agent at Fort Hamilton, three hundred miles up river.

"Ради бога, Прентис, пришлите мне кого-нибудь!" - написал он агенту Компании в Форт Г амильтон, находившийся в трехстах милях вверх по реке.

Six weeks later the Indian messenger brought back a reply. It was characteristic:

Через шесть недель посланный индеец вернулся с лаконичным ответом:

"Hell.

"Дело дрянь.

Both feet frozen.

Отморозил обе ноги.

Need him myself-Prentiss."

Самому нужен. Прентис".

To make matters worse, most of the Toyaats were in the back country on the flanks of a caribou herd, and Jees Uck was with them.

Еще хуже было то, что большинство тойатов ушло в глубь страны вслед за стадом карибу и Джис-Ук ушла с ними.

Removing to a distance seemed to bring her closer than ever, and Neil Bonner found himself picturing her, day by day, in camp and on trail.

Чем дальше она была, тем ближе казалась, и воображение Боннера постоянно рисовало ее то на стоянках, то в пути.

It is not good to be alone.

Плохо быть одному.

Often he went out of the quiet store, bare-headed and frantic, and shook his fist at the blink of day that came over the southern sky-line.

Часто он без шапки выбегал из тихого склада и грозил кулаком светлой полоске в южной части неба, означавшей день.

And on still, cold nights he left his bed and stumbled into the frost, where he assaulted the silence at the top of his lungs, as though it were some tangible, sentiment thing that he might arouse; or he shouted at the sleeping dogs till they howled and howled again.

А холодными, ясными ночами он выскакивал на мороз и вопил во всю силу легких, бросая вызов тишине, как будто она была живым существом и могла принять этот вызов. Иногда он кричал на спящих собак, пока они не начинали выть.

One shaggy brute he brought into the post, playing that it was the new man sent by Prentiss.

Одного косматого пса он поселил в доме, играя в нового помощника, присланного Прентисом.

He strove to make it sleep decently under blankets at nights and to sit at table and eat as a man should; but the beast, mere domesticated wolf that it was, rebelled, and sought out dark corners and snarled and bit him in the leg, and was finally beaten and driven forth.

Он пытался приучить собаку спать ночью под одеялом и есть за столом, как человек. Но она, этот прирученный потомок волков, не желала подчиняться, пряталась по темным углам, рычала и укусила его за ногу, так что в конце концов он ее побил и изгнал.

Then the trick of personification seized upon Neil Bonner and mastered him.

Потом Нийлом Боннером овладела страсть к анимизации.

All the forces of his environment metamorphosed into living, breathing entities and came to live with him.

Все силы природы превращались в живые существа и вступали в общение с ним.

He recreated the primitive pantheon; reared an altar to the sun and burned candle fat and bacon grease thereon; and in the unfenced yard, by the long-legged cache, made a frost devil, which he was wont to make faces at and mock when the mercury oozed down into the bulb.

Он заново создавал первобытный пантеон, воздвиг алтарь солнцу и жег на нем свечное сало и свиной жир, а на неогороженном дворе, у кладовой на сваях, вылепил снежного черта и дразнил его, гримасничая, когда ртуть замерзала.

All this in play, of course.

Конечно, это была игра.

He said it to himself that it was in play, and repeated it over and over to make sure, unaware that madness is ever prone to express itself in make-believe and play.

Он снова и снова убеждал себя в этом, не зная, что безумие часто выражается в притворстве перед самими собой и в игре.

One midwinter day, Father Champreau, a Jesuit missionary, pulled into Twenty Mile.

Однажды, в середине зимы, на Двадцатую Милю заехал отец Шампро - иезуитский миссионер.

Bonner fell upon him and dragged him into the post, and clung to him and wept, until the priest wept with him from sheer compassion.

Боннер накинулся на него, втащил в факторию, обнял и расплакался так, что священник сам заплакал из сочувствия.

Then Bonner became madly hilarious and made lavish entertainment, swearing valiantly that his guest should not depart.

Затем Боннер безумно развеселился и устроил роскошный пир, клянясь, что не отпустит гостя.

But Father Champreau was pressing to Salt Water on urgent business for his order, and pulled out next morning, with Bonner's blood threatened on his head.

Но отец Шампро торопился к Соленой Воде по неотложным делам своего ордена и уехал на следующее утро, напутствуемый угрозами Боннера, что его кровь падет на голову священника.

And the threat was in a fair way toward realization, when the Toyaats returned from their long hunt to the winter camp.

Он был уже близок к осуществлению этой угрозы, но тут после долгой охоты вернулись на зимнее становище тойаты.

They had many furs, and there was much trading and stir at Twenty Mile.

Мехов было много, и на Двадцатой Миле закипела оживленная торговля.

Also, Jees Uck came to buy beads and scarlet cloths and things, and Bonner began to find himself again.

Джис-Ук приходила за бусами и яркими тканями, и Боннер постепенно вновь обретал себя.

He fought for a week against her.

Целую неделю он боролся.

Then the end came one night when she rose to leave.

Затем, как-то вечером, когда Джис-Ук собралась уходить, наступил конец.

She had not forgotten her repulse, and the pride that drove Spike O'Brien on to complete the North-West Passage by land was her pride.

Она еще не забыла, как ее отвергли, а в ней жила гордость Спайка О'Брайена - гордость, гнавшая его открыть сухопутный Северо-Западный проход.

"I go now," she said; "good-night, Neil."

- Я иду, - сказала она. - Доброй ночи, Нийл!

But he came up behind her.

Но он догнал ее у двери.

"Nay, it is not well," he said.

- Не уходи, - сказал он.

And as she turned her face toward his with a sudden joyful flash, he bent forward, slowly and gravely, as it were a sacred thing, and kissed her on the lips.

И когда она повернула к нему вдруг просиявшее лицо, он медленно и торжественно наклонился, как будто совершая священнодействие, и поцеловал ее в губы.

The Toyaats had never taught her the meaning of a kiss upon the lips, but she understood and was glad.

Тойаты не знают значения поцелуя в губы, но она поняла и была рада.

With the coming of Jees Uck, at once things brightened up.

С приходом Джис-Ук жизнь сразу стала светлее.

She was regal in her happiness, a source of unending delight.

Джис-Ук была царственно счастлива, а с нею был счастлив и он.

The elemental workings of her mind and her naive little ways made an immense sum of pleasurable surprise to the over-civilized man that had stooped to catch her up.

Простота ее мышления, ее наивное кокетство удивляли и восхищали утомленного цивилизацией человека, снизошедшего до нее.

Not alone was she solace to his loneliness, but her primitiveness rejuvenated his jaded mind.

Она была не просто утешением его одиночества -ее непосредственность обновила его пресыщенную душу.

It was as though, after long wandering, he had returned to pillow his head in the lap of Mother Earth.

Казалось, после долгих блужданий он склонил голову на колени матери-природы.

In short, in Jees Uck he found the youth of the world-the youth and the strength and the joy.

Короче говоря, в Джис-Ук он нашел юность мира - юность, силу и радость.

And to fill the full round of his need, and that they might not see overmuch of each other, there arrived at Twenty Mile one Sandy MacPherson, as companionable a man as ever whistled along the trail or raised a ballad by a camp-fire.

И чтобы заполнить последний пробел в жизни Нийла, а также чтобы они с Джис-Ук не устали друг от друга, на Двадцатую Милю явился Сэнди Макферсон, самый компанейский человек из всех, кто когда-либо, посвистывая, бежал за собаками или запевал у лагерного костра.

A Jesuit priest had run into his camp, a couple of hundred miles up the Yukon, in the nick of time to say a last word over the body of Sandy's partner.

Некий священник наткнулся на его стоянку, милях в двухстах выше по Юкону как раз вовремя, чтобы прочесть заупокойную молитву над телом его товарища.

And on departing, the priest had said,

Перед отъездом священник сказал:

"My son, you will be lonely now."

- Сын мой, вы остаетесь теперь в одиночестве.

And Sandy had bowed his head brokenly.

И Сэнди горестно кивнул.

"At Twenty Mile," the priest added, "there is a lonely man.

- На Двадцатой Миле, - добавил священник, - есть одинокий человек.

You have need of each other, my son."

Вы нужны друг другу, сын мой.

So it was that Sandy became a welcome third at the post, brother to the man and woman that resided there.

Так случилось, что Сэнди стал желанным третьим в фактории, братом мужчине и женщине, обитавшим там.

He took Bonner moose-hunting and wolf-trapping; and, in return, Bonner resurrected a battered and way-worn volume and made him friends with Shakespeare, till Sandy declaimed iambic pentameters to his sled-dogs whenever they waxed mutinous.

Он научил Боннера охотиться на лосей и волков, а взамен Боннер вытащил зачитанный, истрепанный томик, и вскоре завороженный Шекспиром Сэнди обрушивал на заупрямившихся собак ямбические пентаметры.

And of the long evenings they played cribbage and talked and disagreed about the universe, the while Jees Uck rocked matronly in an easy-chair and darned their moccasins and socks.

Долгими вечерами мужчины играли в криббедж[1] и спорили о вселенной, а Джис-Ук, уютно устроившись в кресле, штопала их носки и чинила мокасины.

Spring came.

Пришла весна.

The sun shot up out of the south.

С юга вернулось солнце.

The land exchanged its austere robes for the garb of a smiling wanton.

Земля сменила аскетическое одеяние на легкомысленный девичий наряд.

Everywhere light laughed and life invited.

Повсюду смеялся свет, бурлила жизнь.

The days stretched out their balmy length and the nights passed from blinks of darkness to no darkness at all.

Овеянные теплом дни становились все длиннее, а ночи - все короче, пока не исчезли совсем.

The river bared its bosom, and snorting steamboats challenged the wilderness.

Река сбросила ледяной панцирь, и пыхтение пароходов будило глушь.

There were stir and bustle, new faces, and fresh facts.

Шум, суматоха, новые лица, свежие новости.

An assistant arrived at Twenty Mile, and Sandy MacPherson wandered off with a bunch of prospectors to invade the Koyokuk country.

На Двадцатую Милю приехал новый помощник, и Сэнди Макферсон ушел с компанией золотоискателей исследовать долину реки Коюкук.

And there were newspapers and magazines and letters for Neil Bonner.

А Нийл Боннер получил газеты, журналы и письма.

And Jees Uck looked on in worriment, for she knew his kindred talked with him across the world.

Джис-Ук наблюдала за ним в тревоге, так как знала, что это его соплеменники говорят с ним из-за морей.

Without much shock, it came to him that his father was dead.

Известие о смерти отца не слишком потрясло Нийла.

There was a sweet letter of forgiveness, dictated in his last hours. There were official letters from the Company, graciously ordering him to turn the post over to the assistant and permitting him to depart at his earliest pleasure.

Почта принесла нежные слова прощения, продиктованные умирающим, и официальные письма Компании с любезным разрешением Боннеру передать факторию помощнику и уехать, когда ему заблагорассудится.

A long, legal affair from the lawyers informed him of interminable lists of stocks and bonds, real estate, rents, and chattels that were his by his father's will.

Длинный юридический документ, присланный поверенным, содержал бесконечные перечни акций, ценных бумаг, земельных владений и прочего движимого и недвижимого имущества, переходившего к Боннеру по завещанию отца.

And a dainty bit of stationery, sealed and monogramed, implored dear Neil's return to his heart-broken and loving mother.

Изящный листок с монограммой умолял милого Нийла поспешить к безутешной и любящей матери.

Neil Bonner did some swift thinking, and when the Yukon Belle coughed in to the bank on her way down to Bering Sea, he departed-departed with the ancient lie of quick return young and blithe on his lips.

Нийл Боннер умел решать быстро, и, когда у берега зафыркала "Красавица Юкона", направлявшаяся к Беринговому морю, он уехал; уехал с древней ложью о скором возвращении, которая в его устах прозвучала молодо и искренне.

"I'll come back, dear Jees Uck, before the first snow flies," he promised her, between the last kisses at the gang-plank.

- Я вернусь, Джис-Ук, дорогая, прежде чем выпадет снег, - обещал он ей между последними поцелуями на сходнях.

And not only did he promise, but, like the majority of men under the same circumstances, he really meant it.

И он не только обещал, но, как большинство мужчин в подобных обстоятельствах, он верил в то, что говорил.

To John Thompson, the new agent, he gave orders for the extension of unlimited credit to his wife, Jees Uck.

Он дал распоряжение Джону Томпсону, новому агенту, открыть неограниченный кредит его жене Джис-Ук.

Also, with his last look from the deck of the Yukon Belle, he saw a dozen men at work rearing the logs that were to make the most comfortable house along a thousand miles of river front-the house of Jees Uck, and likewise the house of Neil Bonner-ere the first flurry of snow.

Оглянувшись в последний раз с палубы "Красавицы Юкона", он увидел, как дюжина рабочих таскает бревна, предназначенные для постройки самого удобного дома по всей реке -дома Джис-Ук, который станет и его, Нийла Боннера, домом еще до первого снега.

For he fully and fondly meant to come back.

Ибо он и в самом деле собирался вернуться.

Jees Uck was dear to him, and, further, a golden future awaited the north.

Джис-Ук была ему дорога, а Север ожидало золотое будущее.

With his father's money he intended to verify that future.

В это будущее он намеревался вложить деньги, унаследованные от отца.

An ambitious dream allured him. With his four years of experience, and aided by the friendly co?peration of the P. C. Company, he would return to become the Rhodes of Alaska.

Его влекла честолюбивая мечта: он вернется и благодаря своему четырехлетнему опыту и дружеской поддержке Компании станет Сесилем Родсом[2] Аляски.

And he would return, fast as steam could drive, as soon as he had put into shape the affairs of his father, whom he had never known, and comforted his mother, whom he had forgotten.

Он непременно вернется, как только приведет в порядок дела отца, которого почти не знал, и утешит мать, которую забыл.

There was much ado when Neil Bonner came back from the Arctic.

Возвращение Нийла Боннера с Севера наделало много шума.

The fires were lighted and the fleshpots slung, and he took of it all and called it good.

Огонь запылал в очагах, были заколоты упитанные тельцы, и Нийл Боннер вкусил и нашел, что это хорошо.

Not only was he bronzed and creased, but he was a new man under his skin, with a grip on things and a seriousness and control.

Он не только загорел и возмужал, - он вернулся другим человеком: сдержанным, серьезным и проницательным.

His old companions were amazed when he declined to hit up the pace in the good old way, while his father's crony rubbed hands gleefully, and became an authority upon the reclamation of wayward and idle youth.

Он изумил своих былых собутыльников, решительно отказавшись от участия в прежних забавах, и старый друг его отца, отныне признанный авторитет по исправлению легкомысленных юнцов, торжествующе потирал руки.

For four years Neil Bonner's mind had lain fallow. Little that was new had been added to it, but it had undergone a process of selection. It had, so to say, been purged of the trivial and superfluous.

В течение четырех лет ум Нийла Боннера почти не получал свежих впечатлений, но в нем происходил своеобразный процесс отбора, очищения от всего пошлого и поверхностного.

He had lived quick years, down in the world; and, up in the wilds, time had been given him to organize the confused mass of his experiences.

Боннер в юности жил, не оглядываясь, но потом, когда он очутился в глуши, у него было время, чтобы привести в порядок хаос накопленного опыта.

His superficial standards had been flung to the winds and new standards erected on deeper and broader generalizations.

Его прежние легковесные принципы развеялись по ветру, и на их месте возникли новые, более глубокие и обоснованные.

Concerning civilization, he had gone away with one set of values, had returned with another set of values.

По-новому оценил он и цивилизацию.

Aided, also, by the earth smells in his nostrils and the earth sights in his eyes, he laid hold of the inner significance of civilization, beholding with clear vision its futilities and powers.

Он узнал запахи земли, он увидел жизнь во всей ее простоте, и это помогло ему понять внутренний смысл цивилизации, осознать ее слабость и ее силу.

It was a simple little philosophy he evolved. Clean living was the way to grace. Duty performed was sanctification. One must live clean and do his duty in order that he might work. Work was salvation. And to work toward life abundant, and more abundant, was to be in line with the scheme of things and the will of God.

Его новая философия была проста: честная жизнь ведет к спасению; исполненный долг - оправдание жизни; человек должен жить честно и исполнять свой долг для того, чтобы трудиться; в труде -искупление; трудиться, добиваясь жизни все более и более изобильной, значило следовать заветам природы и воле бога.

Primarily, he was of the city.

Нийл был сыном города.

And his fresh earth grip and virile conception of humanity gave him a finer sense of civilization and endeared civilization to him.

Обретенная им близость к земле и новое, мужественное, понимание человеческой натуры позволили ему глубже понять и полюбить цивилизацию.

Day by day the people of the city clung closer to him and the world loomed more colossal.

День за днем люди города делались все дороже и нужнее ему, а мир становился все обширнее.

And, day by day, Alaska grew more remote and less real.

И день за днем Аляска уходила все дальше, становилась все менее реальной.

And then he met Kitty Sharon-a woman of his own flesh and blood and kind; a woman who put her hand into his hand and drew him to her, till he forgot the day and hour and the time of the year the first snow flies on the Yukon.

А потом он встретил Китти Шарон - женщину его расы и его круга; женщину, которая оперлась на его руку и завладела им настолько, что он забыл и день, и час, и время года, когда на Юконе выпадает первый снег.

Jees Uck moved into her grand log-house and dreamed away three golden summer months.

Джис-Ук переехала в великолепный новый дом и провела в мечтах три золотых летних месяца.

Then came the autumn, post-haste before the down rush of winter.

Затем стремительная осень возвестила приближение зимы.

The air grew thin and sharp, the days thin and short.

Воздух стал холодным и резким, дни холодными и короткими.

The river ran sluggishly, and skin ice formed in the quiet eddies.

Река текла медленно, и заводи покрывались ледком.

All migratory life departed south, and silence fell upon the land.

Все, что могло, перекочевало к югу, и на землю пала тишина.

The first snow flurries came, and the last homing steamboat bucked desperately into the running mush ice.

Закружились первые снежинки, и последний пароход отчаянно пробивался сквозь ледяное сало.

Then came the hard ice, solid cakes and sheets, till the Yukon ran level with its banks.

Потом появился настоящий лед - льдины, ледяные поля. Юкон бежал вровень с берегами.

And when all this ceased the river stood still and the blinking days lost themselves in the darkness.

Потом все замерло, река стала, и проблески дня затерялись во мраке.

John Thompson, the new agent, laughed; but Jees Uck had faith in the mischances of sea and river. Neil Bonner might be frozen in anywhere between Chilkoot Pass and St. Michael's, for the last travellers of the year are always caught by the ice, when they exchange boat for sled and dash on through the long hours behind the flying dogs.

Джон Томпсон, новый агент, смеялся, но Джис-Ук верила в задержки в пути: Нийл Боннер мог быть застигнут ледоставом в любом месте между Чилкутским перевалом и Сент-Майклом, -запоздавшие путешественники всегда застревали во льду, сменяли лодку на нарты и мчались вперед на собаках.

But no flying dogs came up the trail, nor down the trail, to Twenty Mile.

Но к Двадцатой Миле не примчалась ни одна упряжка.

And John Thompson told Jees Uck, with a certain gladness ill concealed, that Bonner would never come back again. Also, and brutally, he suggested his own eligibility.

Джон Томпсон, плохо скрывая радость, сообщил Джис-Ук, что Боннер никогда не вернется, и грубо, без обиняков предложил себя.

Jees Uck laughed in his face and went back to her grand log-house.

Джис-Ук рассмеялась ему в лицо и вернулась в свой новый дом.

But when midwinter came, when hope dies down and life is at its lowest ebb, Jees Uck found she had no credit at the store.

А в самый разгар зимы, в дни, когда умирает надежда и затихает жизнь, Джис-Ук узнала, что ее кредит прекращен.

This was Thompson's doing, and he rubbed his hands, and walked up and down, and came to his door and looked up at Jees Uck's house and waited.

Этим она была обязана Томпсону, который, потирая руки, ходил взад и вперед по комнате, поглядывал на дом Джис-Ук и ждал.

And he continued to wait.

Ждать ему пришлось долго.

She sold her dog-team to a party of miners and paid cash for her food. And when Thompson refused to honour even her coin, Toyaat Indians made her purchases, and sledded them up to her house in the dark.

Джис-Ук продала своих собак партии золотоискателей и стала платить за провизию наличными, а когда Томпсон отказался принимать от нее деньги, индейцы-тойаты покупали то, что ей было нужно, и ночью отвозили покупки к ней в дом.

In February the first post came in over the ice, and John Thompson read in the society column of a five-months-old paper of the marriage of Neil Bonner and Kitty Sharon.

В феврале по льду пришла первая почта, и Джон Томпсон прочел в отделе светских новостей сообщение пятимесячной давности о браке Нийла Боннера и Китти Шарон.

Jees Uck held the door ajar and him outside while he imparted the information; and, when he had done, laughed pridefully and did not believe.

Джис-Ук приоткрыла дверь, но не впустила Томпсона. Она выслушала то, что он пришел ей сказать, и гордо рассмеялась, - она не поверила.

In March, and all alone, she gave birth to a man-child, a brave bit of new life at which she marvelled.

В марте, когда она была совсем одна, у нее родился сын. Этот крохотный огонек новой жизни преисполнил Джис-Ук восхищением и удивлением.

And at that hour, a year later, Neil Bonner sat by another bed, marvelling at another bit of new life that had fared into the world.

А год спустя в этот же час Нийл Боннер сидел у другой кровати и восхищался другим огоньком жизни, вспыхнувшим на земле.

The snow went off the ground and the ice broke out of the Yukon.

С земли сошел снег. Юкон освободился ото льда.

The sun journeyed north, and journeyed south again; and, the money from the being spent, Jees Uck went back to her own people.

Дни удлинились, потом снова стали короче. Деньги, вырученные за собак, кончились, и Джис-Ук вернулась к своему племени.

Oche Ish, a shrewd hunter, proposed to kill the meat for her and her babe, and catch the salmon, if she would marry him.

Оч-Иш, удачливый охотник, предложил убивать дичь и ловить рыбу для нее и ее ребенка, если она выйдет за него замуж.

And Imego and Hah Yo and Wy Nooch, husky young hunters all, made similar proposals.

То же предлагали и Имего, и Ха-Йо, и Уи-Нуч -смелые молодые охотники.

But she elected to live alone and seek her own meat and fish.

Но Джис-Ук предпочла жить одна и сама добывать себе дичь и рыбу.

She sewed moccasins and parkas and mittens-warm, serviceable things, and pleasing to the eye, withal, what of the ornamental hair-tufts and bead-work.

Она шила мокасины, парки и рукавицы, теплые, прочные и красивые, расшитые бисером и украшенные пучками волос.

These she sold to the miners, who were drifting faster into the land each year.

Она продавала их золотоискателям, которых с каждым годом в стране становилось все больше и больше.

And not only did she win food that was good and plentiful, but she laid money by, and one day took passage on the Yukon Belle down the river.

Таким образом, Джис-Ук смогла не только прокормить себя и ребенка, но и откладывала деньги, и наступил день, когда "Красавица Юкона" увезла ее вниз по реке.

At St. Michael's she washed dishes in the kitchen of the post.

В Сент-Майкле она мыла посуду на кухне фактории.

The servants of the Company wondered at the remarkable woman with the remarkable child, though they asked no questions and she vouchsafed nothing.

Служащие Компании недоумевали, кто эта красивая женщина с красивым ребенком, но они ни о чем не спрашивали, а она молчала.

But just before Bering Sea closed in for the year, she bought a passage south on a strayed sealing schooner.

Перед самым закрытием навигации на Беринговом море Джис-Ук уехала на юг на случайно забредшей в Сент-Майкл шхуне охотников за котиками.

That winter she cooked for Captain Markheim's household at Unalaska, and in the spring continued south to Sitka on a whisky sloop.

Зиму она работала кухаркой в доме капитана Маркхейма на Уналяшке, а весной на шлюпе, груженном виски, отправилась еще дальше к югу, в Ситху.

Later on appeared at Metlakahtla, which is near to St. Mary's on the end of the Pan-Handle, where she worked in the cannery through the salmon season.

Позднее она появилась в Метлакатле, недалеко от св. Марии, расположенной в южной части Пенхендла. Там она работала на консервном заводе во время лова лосося.

When autumn came and the Si wash fishermen prepared to return to Puget Sound, she embarked with a couple of families in a big cedar canoe; and with them she threaded the hazardous chaos of the Alaskan and Canadian coasts, till the Straits of Juan de Fuca were passed and she led her boy by the hand up the hard pave of Seattle.

Когда наступила осень и рыбаки-сиваши собрались домой к проливу Пюджет, Джис-Ук с сыном устроилась на большое кедровое каноэ, где поместились уже две другие семьи. Вместе с ними Джис-Ук пробиралась сквозь лабиринты прибрежных островов Аляски и Канады. Наконец пролив Хуан-де-Фука остался позади, и Джис-Ук повела своего мальчугана за руку по мощеным улицам Сиэтла.

There she met Sandy MacPherson, on a windy corner, very much surprised and, when he had heard her story, very wroth-not so wroth as he might have been, had he known of Kitty Sharon; but of her Jees Uck breathed not a word, for she had never believed.

Там, на одном из перекрестков, где свистел ветер, она встретила Сэнди Макферсона. Он очень удивился, а когда выслушал ее рассказ, очень рассердился. Он рассердился бы еще больше, если бы знал о существовании Китти Шарон. Но о ней Джис-Ук не сказала ни слова: она не верила.

Sandy, who read commonplace and sordid desertion into the circumstance, strove to dissuade her from her trip to San Francisco, where Neil Bonner was supposed to live when he was at home.

Сэнди, который решил, что она попросту брошена, пытался отговорить ее от поездки в Сан-Франциско, где находилась резиденция Нийла Боннера.

And, having striven, he made her comfortable, bought her tickets and saw her off, the while smiling in her face and muttering "dam-shame" into his beard.

А не отговорив, взял на себя все хлопоты, купил ей билеты и посадил в вагон, улыбаясь ей на прощание и бормоча себе в бороду: "Подлость какая!"

With roar and rumble, through daylight and dark, swaying and lurching between the dawns, soaring into the winter snows and sinking to summer valleys, skirting depths, leaping chasms, piercing mountains, Jees Uck and her boy were hurled south.

В грохоте и лязге, днем и ночью, в непрерывной тряске от зари и до зари, то взлетая к зимним снегам, то ныряя в цветущие долины, огибая провалы, перепрыгивая пропасти, прорезая горы, Джис-Ук и ее мальчик неслись на юг.

But she had no fear of the iron stallion; nor was she stunned by this masterful civilization of Neil Bonner's people.

Но Джис-Ук не боялась стального коня, ее не оглушила могучая цивилизация соплеменников Нийла Боннера.

It seemed, rather, that she saw with greater clearness the wonder that a man of such godlike race had held her in his arms.

Она только еще яснее почувствовала, каким чудом было то, что человек из этого богоподобного племени держал ее в своих объятиях.

The screaming medley of San Francisco, with its restless shipping, belching factories, and thundering traffic, did not confuse her; instead, she comprehended swiftly the pitiful sordidness of Twenty Mile and the skin-lodged Toyaat village.

Не смутил ее и шумный хаос Сан-Франциско: суета пароходов, черный дым фабрик, грохот уличного движения. Она лишь осознала, как ничтожно убоги были и Двадцатая Миля и тойатский поселок с вигвамами из оленьих шкур.

And she looked down at the boy that clutched her hand and wondered that she had borne him by such a man.

Она смотрела на мальчика, вцепившегося в ее руку, удивляясь тому, что такой человек был его отцом.

She paid the hack-driver five pieces and went up the stone steps of Neil Bonner's front door.

Расплатившись с извозчиком, запросившим с нее впятеро, Джис-Ук поднялась по каменным ступеням к парадной двери Нийла Боннера.

A slant-eyed Japanese parleyed with her for a fruitless space, then led her inside and disappeared.

Раскосый японец после долгого бесплодного разговора впустил ее и исчез.

She remained in the hall, which to her simply fancy seemed to be the guest-room-the show-place wherein were arrayed all the household treasures with the frank purpose of parade and dazzlement.

Она осталась в холле, который в простоте душевной приняла за комнату для гостей, - место, где хвастливо выставлены напоказ все сокровища хозяина.

The walls and ceiling were of oiled and panelled redwood.

Стены и потолок были отделаны полированным красным деревом.

The floor was more glassy than glare-ice, and she sought standing place on one of the great skins that gave a sense of security to the polished surface.

Пол был гладким, как накатанный лед, и Джис-Ук, боясь поскользнуться, встала на одну из лежавших на нем шкур.

A huge fireplace-an extravagant fireplace, she deemed it-yawned in the farther wall.

В дальней стене зиял громадный камин. "Сколько, должно быть, топлива берет!" -подумала она.

A flood of light, mellowed by stained glass, fell across the room, and from the far end came the white gleam of a marble figure.

Комнату заливал поток света, чуть смягченный цветными стеклами, а в глубине поблескивал мрамор статуи.

This much she saw, and more, when the slant-eyed servant led the way past another room-of which she caught a fleeting glance-and into a third, both of which dimmed the brave show of the entrance hall.

Но еще не то ей пришлось увидать, когда раскосый слуга вернулся и повел ее в другую комнату, которую она не успела хорошенько рассмотреть, а потом в третью. Перед этими комнатами тускнела пышность холла.

And to her eyes the great house seemed to hold out the promise of endless similar rooms.

Казалось, в громадном доме нет конца подобным комнатам.

There was such length and breadth to them, and the ceilings were so far away!

Они были такие большие, такие высокие!

For the first time since her advent into the white man's civilization, a feeling of awe laid hold of her.

В первый раз за все время ее охватило чувство благоговейного страха перед цивилизацией белых.

Neil, her Neil, lived in this house, breathed the air of it, and lay down at night and slept!

Нийл, ее Нийл, жил в этом доме, дышал этим воздухом, спал здесь по ночам!

It was beautiful, all this that she saw, and it pleased her; but she felt, also, the wisdom and mastery behind.

То, что она видела, было красиво и приятно для глаз, но она чувствовала, что за всем этим скрываются мудрость и мощь.

It was the concrete expression of power in terms of beauty, and it was the power that she unerringly divined.

Здесь сила находила свое выражение в красоте, и эту силу она угадала сразу и безошибочно.

And then came a woman, queenly tall, crowned with a glory of hair that was like a golden sun.

А затем в комнату вошла женщина, высокая, величественная, увенчанная короной сияющих, как солнце, волос.

She seemed to come toward Jees Uck as a ripple of music across still water; her sweeping garment itself a song, her body playing rhythmically beneath.

Движения ее были гармоничны, платье струилось, как песня, и она плыла навстречу Джис-Ук, как музыка над тихой водой.

Jees Uck herself was a man compeller.

Джис-Ук сама была покорительницей сердец.

There were Oche Ish and Imego and Hah Yo and Wy Nooch, to say nothing of Neil Bonner and John Thompson and other white men that had looked upon her and felt her power.

Стоило только вспомнить Оч-Иша, и Имего, и Ха-Йо, и Уи-Нуча, не говоря уже о Нийле Боннере и Джоне Томпсоне и других белых, испытавших на себе ее власть.

But she gazed upon the wide blue eyes and rose-white skin of this woman that advanced to meet her, and she measured her with woman's eyes looking through man's eyes; and as a man compeller she felt herself diminish and grow insignificant before this radiant and flashing creature.

Но она увидела большие синие глаза идущей навстречу женщины, ее нежную, белую кожу, оценила ее, как может оценить мужчина, и почувствовала, что становится маленькой и ничтожной перед этой сияющей красотой.

"You wish to see my husband?" the woman asked; and Jees Uck gasped at the liquid silver of a voice that had never sounded harsh cries at snarling wolf-dogs, nor moulded itself to a guttural speech, nor toughened in storm and frost and camp smoke.

- Вы хотели видеть моего мужа? - спросила женщина, и Джис-Ук изумилась звенящему серебру ее голоса. Эта женщина не кричала на рычащих волкоподобных собак, ее горло не привыкло к гортанной речи, не огрубело на ветру и морозе, в дыму лагерных костров.

"No," Jees Uck answered slowly and gropingly, in order that she might do justice to her English.

- Нет, - медленно ответила Джис-Ук, старательно выбирая слова, чтобы показать свои познания в английском языке.

"I come to see Neil Bonner."

- Я хочу видеть Нийла Боннера.

"He is my husband," the woman laughed.

- Это мой муж, - улыбнулась женщина.

Then it was true!

Так, значит, это была правда!

John Thompson had not lied that bleak February day, when she laughed pridefully and shut the door in his face.

Джон Томпсон не лгал в тот угрюмый февральский день, когда она гордо рассмеялась ему в лицо и захлопнула дверь.

As once she had thrown Amos Pentley across her knee and ripped her knife into the air, so now she felt impelled to spring upon this woman and bear her back and down, and tear the life out of her fair body.

То же чувство, которое заставило ее когда-то опрокинуть Амоса Пентли к себе на колено и занести над ним нож, теперь неудержимо толкало ее броситься на эту женщину, повалить ее и вырвать жизнь из прекрасного тела.

But Jees Uck was thinking quickly and gave no sign, and Kitty Bonner little dreamed how intimately she had for an instant been related with sudden death.

Мысли вихрем неслись в голове Джис-Ук, но она ничем себя не выдала, и Китти Боннер так и не узнала, как близка была она к смерти в эту минуту.

Jees Uck nodded her head that she understood, and Kitty Bonner explained that Neil was expected at any moment.

Джис-Ук кивнула в знак понимания, и Китти Боннер добавила, что Нийл должен вернуться с минуты на минуту.

Then they sat down on ridiculously comfortable chairs, and Kitty sought to entertain her strange visitor, and Jees Uck strove to help her.

Потом они сели в удобные до нелепости кресла, и Китти попыталась занять свою необычную гостью разговором. Джис-Ук помогала ей, как могла.

"You knew my husband in the North?" Kitty asked, once.

- Вы встречались с моим мужем на Севере? -спросила Китти между прочим.

"Sure.

- Ага, я ему стирай, - ответила Джис-Ук.

I wash um clothes," Jees Uck had answered, her English abruptly beginning to grow atrocious.

Ее английская речь начала стремительно ухудшаться.

"And this is your boy?

- Это ваш мальчик?

I have a little girl."

А у меня дочка.

Kitty caused her daughter to be brought, and while the children, after their manner, struck an acquaintance, the mothers indulged in the talk of mothers and drank tea from cups so fragile that Jees Uck feared lest hers should crumble to pieces beneath her fingers.

Китти послала за своей девочкой; и пока дети заводили знакомство, матери вели материнские разговоры и пили чай. Фарфор был такой тонкий, что Джис-Ук боялась раздавить свою чашку.

Never had she seen such cups, so delicate and dainty.

В первый раз видела она такие изящные и хрупкие чашки.

In her mind she compared them with the woman who poured the tea, and there uprose in contrast the gourds and pannikins of the Toyaat village and the clumsy mugs of Twenty Mile, to which she likened herself.

Мысленно она сравнила их с женщиной, разливавшей чай, и тут же невольно вспомнила деревянные и жестяные фляги тойатов, грубые глиняные кружки Двадцатой Мили и сравнила их с собой.

And in such fashion and such terms the problem presented itself.

В таких образах рисовалась Джис-Ук дилемма.

She was beaten.

Она признала себя побежденной.

There was a woman other than herself better fitted to bear and upbring Neil Bonner's children.

Нашлась другая женщина, более достойная стать матерью детей Нийла.

Just as his people exceeded her people, so did his womankind exceed her.

Как его племя превосходило ее племя, так женщины его племени превосходили ее.

They were the man compellers, as their men were the world compellers.

Они покоряли мужчин, как их мужчины покоряли мир.

She looked at the rose-white tenderness of Kitty Bonner's skin and remembered the sun-beat on her own face.

Джис-Ук взглянула на нежный румянец Китти Боннер и вспомнила свои обожженные солнцем щеки.

Likewise she looked from brown hand to white-the one, work-worn and hardened by whip-handle and paddle, the other as guiltless of toil and soft as a newborn babe's.

Потом она перевела взгляд с темной руки на белую. Одну покрывали ссадины и мозоли от весла и рукоятки бича, а другая, не знавшая труда, была мягка и нежна, как рука новорожденного.

And, for all the obvious softness and apparent weakness, Jees Uck looked into the blue eyes and saw the mastery she had seen in Neil Bonner's eyes and in the eyes of Neil Bonner's people.

И все-таки, несмотря на мягкость и внешнюю слабость этой женщины, Джис-Ук увидела в синих глазах ту же силу, которую она видела в глазах Нийла Боннера и в глазах соплеменников Нийла Боннера.

"Why, it's Jees Uck!" Neil Bonner said, when he entered.

- Да это Джис-Ук! - сказал вошедший Нийл Боннер.

He said it calmly, with even a ring of joyful cordiality, coming over to her and shaking both her hands, but looking into her eyes with a worry in his own that she understood.

Он сказал это спокойно, даже сердечно, пожимая ей обе руки, но в глазах его она увидала тревогу и поняла.

"Hello, Neil!" she said.

- Здравствуй, Нийл! - сказала она.

"You look much good."

- Как живешь?

"Fine, fine, Jees Uck," he answered heartily, though secretly studying Kitty for some sign of what had passed between the two.

- Хорошо, хорошо, Джис-Ук! - весело ответил он, тайком поглядывая на Китти и стараясь угадать, что произошло между ними.

Yet he knew his wife too well to expect, even though the worst had passed, such a sign.

Но он знал свою жену и знал, что ничего не прочтет на ее лице, даже если случилось самое худшее.

"Well, I can't say how glad I am to see you," he went on.

- Ну, я очень рад тебя видеть, - продолжал он.

"What's happened?

- Что произошло?

Did you strike a mine?

Ты нашла жилу?

And when did you get in?"

А когда ты приехала?

"Oo-a, I get in to-day," she replied, her voice instinctively seeking its guttural parts.

- Оо-а, я приехала сегодня, - ответила она, бессознательно подчеркивая гортанные звуки.

"I no strike it, Neil.

- Я не нашла, Нийл.

You known Cap'n Markheim, Unalaska?

Знаешь капитан Маркхейм, Уналяшка?

I cook, his house, long time.

Я стряпай его дом долго-долго.

No spend money. Bime-by, plenty.

Деньги копи и вот много.

Pretty good, I think, go down and see White Man's Land.

Я решай: хорошо посмотреть земля белых.

Very fine, White Man's Land, very fine," she added.

Очень красиво земля белых! Очень красиво! -прибавила она.

Her English puzzled him, for Sandy and he had sought, constantly, to better her speech, and she had proved an apt pupil.

Нийла удивила ее речь. Он и Сэнди старательно учили ее говорить по-английски, и она оказалась способной ученицей.

Now it seemed that she had sunk back into her race.

А теперь она говорила, как ее сородичи.

Her face was guileless, stolidly guileless, giving no cue.

Ее лицо было простодушным, невозмутимо-простодушным, и по нему ни о чем нельзя было догадаться.

Kitty's untroubled brow likewise baffled him.

Спокойствие жены тоже сбивало Боннера с толку.

What had happened?

Что произошло?

How much had been said? and how much guessed?

Что было сказано? Что понято без слов?

While he wrestled with these questions and while Jees Uck wrestled with her problem-never had he looked so wonderful and great-a silence fell.

Пока он пытался разрешить эти вопросы, а Джис-Ук пыталась разрешить свою дилемму (никогда он не был так прекрасен!), наступило молчание.

"To think that you knew my husband in Alaska!" Kitty said softly.

- Подумать только, что вы встречали моего мужа на Аляске! - тихо сказала Китти Боннер.

Knew him!

Встречала!

Jees Uck could not forbear a glance at the boy she had borne him, and his eyes followed hers mechanically to the window where played the two children.

Джис-Ук не могла удержаться от взгляда на сына, которого она родила ему. Нийл машинально взглянул вслед за ней туда, где у окна играли дети.

An iron hand seemed to tighten across his forehead. His knees went weak and his heart leaped up and pounded like a fist against his breast.

Казалось, железный обруч сдавил его голову, а сердце молотом застучало в груди.

His boy!

Его сын!

He had never dreamed it!

Ему и в голову не приходило!

Little Kitty Bonner, fairylike in gauzy lawn, with pinkest of cheeks and bluest of dancing eyes, arms outstretched and lips puckered in invitation, was striving to kiss the boy.

Маленькая Китти Боннер, синеглазая, розовощекая, похожая в своем воздушном платьице на сказочного эльфа, кокетливо протягивала губки, стараясь поцеловать мальчика.

And the boy, lean and lithe, sunbeaten and browned, skin-clad and in hair-fringed and hair-tufted muclucs that showed the wear of the sea and rough work, coolly withstood her advances, his body straight and stiff with the peculiar erectness common to children of savage people.

А он, худой и гибкий, обветренный, загорелый, в меховой одежде и расшитых, украшенных кисточками муклуках, заметно износившихся в пути, оставался невозмутимым, несмотря на все ее уловки. Он держался напряженно и прямо, как держатся дети дикарей.

A stranger in a strange land, unabashed and unafraid, he appeared more like an untamed animal, silent and watchful, his black eyes flashing from face to face, quiet so long as quiet endured, but prepared to spring and fight and tear and scratch for life, at the first sign of danger.

Чужестранец в чужой стране, он не был ни смущен, ни испуган и напоминал дикого зверька, молчаливого и настороженного. Черные глаза его скользили по лицам, и чувствовалось, что он спокоен, пока все спокойно, но при малейшем признаке опасности он прыгнет и будет кусаться и царапаться, борясь за свою жизнь.

The contrast between boy and girl was striking, but not pitiful. There was too much strength in the boy for that, waif that he was of the generations of Shpack, Spike O'Brien, and Bonner.

Контраст между детьми был огромен, но мальчик не вызывал жалости - в этом потомке Шпака, О'Брайена и Боннера было слишком много силы.

In his features, clean cut as a cameo and almost classic in their severity, there were the power and achievement of his father, and his grandfather, and the one known as the Big Fat, who was captured by the Sea people and escaped to Kamchatka.

Его черты, медальные в своей почти классической строгости, таили мужество и энергию его отца, деда и Шпака, прозванного Жирным, который был захвачен Людьми Моря и бежал на Камчатку.

Neil Bonner fought his emotion down, swallowed it down, and choked over it, though his face smiled with good-humour and the joy with which one meets a friend.

Нийл Боннер старался побороть свое чувство, душил его и улыбался приветливой, добродушной улыбкой, которой встречают друзей.

"Your boy, eh, Jees Uck?" he said. And then turning to Kitty: "Handsome fellow!

- Твой мальчик, а, Джис-Ук? - сказал он и добавил, обращаясь к Китти: - Красивый паренек!

He'll do something with those two hands of his in this our world."

Уверен, что он далеко пойдет, когда вырастет.

Kitty nodded concurrence.

Китти кивнула.

"What is your name?" she asked.

- Как тебя зовут? - спросила она.

The young savage flashed his quick eyes upon her and dwelt over her for a space, seeking out, as it were, the motive beneath the question.

Юный дикарь пытливо оглядел ее, стараясь понять, зачем его об этом спрашивают.

"Neil," he answered deliberately when the scrutiny had satisfied him.

- Нийл, - неторопливо ответил он, удовлетворенный результатами осмотра.

"Injun talk," Jees Uck interposed, glibly manufacturing languages on the spur of the moment.

- Индеец говори, - вмешалась Джис-Ук, тут же изобретая новый язык.

"Him Injun talk, nee-al all the same 'cracker.'

- Он, индеец, говори "ни-эл", то же самое -"сухарь".

Him baby, him like cracker; him cry for cracker. Him say, 'Nee-al, nee-al,' all time him say, 'Nee-al.'

Был маленький, люби сухарь, проси сухарь, все говори: "ни-эл, ни-эл".

Then I say that um name.

А я скажи - так его звать.

So um name all time Nee-al."

Вот и зовут Ниэл.

Never did sound more blessed fall upon Neil Bonner's ear than that lie from Jees Uck's lips.

Эта ложь Джис-Ук прозвучала чудесной музыкой в ушах Нийла Боннера.

It was the cue, and he knew there was reason for Kitty's untroubled brow.

Вот чем объяснялось спокойствие Китти.

"And his father?" Kitty asked.

- А его отец? - спросила Китти.

"He must be a fine man."

- Красивый человек, наверное?

"Oo-a, yes," was the reply.

- Ооо-а, да, - был ответ.

"Um father fine man. Sure!"

- Его отец красивый, да.

"Did you know him, Neil?" queried Kitty.

- Ты знал его, Нийл? - поинтересовалась Китти.

"Know him?

- Знал?

Most intimately," Neil answered, and harked back to dreary Twenty Mile and the man alone in the silence with his thoughts.

Очень близко, - ответил Нийл. И перед его глазами встала угрюмая Двадцатая Миля и человек, окруженный безмолвием, наедине со своими мыслями.

And here might well end the story of Jees Uck but for the crown she put upon her renunciation.

Здесь можно было бы кончить историю Джис-Ук, но остается еще рассказать, как она увенчала свою великую жертву.

When she returned to the North to dwell in her grand log-house, John Thompson found that the P. C. Company could make a shift somehow to carry on its business without his aid.

Когда она вернулась на Север и вновь поселилась в своем большом доме, Джон Томпсон узнал, что Компания постарается в дальнейшем обойтись без его услуг.

Also, the new agent and the succeeding agents received instructions that the woman Jees Uck should be given whatsoever goods and grub she desired, in whatsoever quantities she ordered, and that no charge should be placed upon the books.

Новый агент, как и все его преемники, получил указание отпускать женщине по имени Джис-Ук любые товары и провизию в том количестве, какое она пожелает, не требуя никакой оплаты.

Further, the Company paid yearly to the woman Jees Uck a pension of five thousand dollars.

Кроме того, Компания стала выплачивать женщине по имени Джис-Ук ежегодную пенсию в размере пяти тысяч долларов.

When he had attained suitable age, Father Champreau laid hands upon the boy, and the time was not long when Jees Uck received letters regularly from the Jesuit college in Maryland.

Когда мальчик подрос, им занялся отец Шампро, и вскоре на имя Джис-Ук стали регулярно приходить письма из иезуитского колледжа в Мэриленде.

Later on these letters came from Italy, and still later from France.

Позже эти письма приходили из Италии, а еще позже - из Франции.

And in the end there returned to Alaska one Father Neil, a man mighty for good in the land, who loved his mother and who ultimately went into a wider field and rose to high authority in the order.

А потом на Аляску приехал некий отец Нийл, который принес много пользы родной стране и в конце концов, расширив поле своей деятельности, достиг высокого положения в ордене.

Jees Uck was a young woman when she went back into the North, and men still looked upon her and yearned.

Джис-Ук была еще молода, когда она вернулась на Север, и мужчины по-прежнему заглядывались на нее.

But she lived straight, and no breath was ever raised save in commendation.

Но она жила честно, и о ней можно было услышать только хорошее.

She stayed for a while with the good sisters at Holy Cross, where she learned to read and write and became versed in practical medicine and surgery. After that she returned to her grand log-house and gathered about her the young girls of the Toyaat village, to show them the way of their feet in the world.

Некоторое время она пробыла у добрых сестер в миссии Святого креста. Там она научилась читать и писать и узнала кое-что о лечении болезней, А затем она вернулась в свой большой дом и собирала там девочек из тойатской деревни, чтобы показать им путь в жизни.

It is neither Protestant nor Catholic, this school in the house built by Neil Bonner for Jees Uck, his wife; but the missionaries of all the sects look upon it with equal favour.

Эту школу в доме, который Нийл Боннер построил для Джис-Ук, своей жены, нельзя назвать ни протестантской, ни католической; но миссионеры всех толков равно одобряют ее.

The latchstring is always out, and tired prospectors and trail-weary men turn aside from the flowing river or frozen trail to rest there for a space and be warm by her fire.

Зимой и летом дверь ее всегда отперта, и утомленные золотоискатели и измученные путники сворачивают с дороги, чтобы отдохнуть и согреться у очага Джис-Ук.

And, down in the States, Kitty Bonner is pleased at the interest her husband takes in Alaskan education and the large sums he devotes to that purpose; and, though she often smiles and chaffs, deep down and secretly she is but the prouder of him.

А Китти Боннер, которая живет на юге, в Штатах, одобряет интерес своего мужа к вопросам образования на Аляске и те солидные суммы, которые он жертвует на эти цели; и хотя она частенько посмеивается и дразнит его, в глубине души она еще больше им гордится.

Content

Лондон Джек История Джиз-Ук - английский и русский параллельные тексты