Булгаков Михаил Афанасьевич

Роковые яйца - русский и английский параллельные тексты

Михаил Булгаков. Роковые яйца

Mikhail Bulgakov

Михаил Булгаков.

The Fatal Eggs

Роковые яйца

CHAPTER I.

Глава 1.

Professor Persikov's Curriculum Vitae

Куррикулюм витэ профессора Персикова

On the evening of 16 April, 1928, the Zoology Professor of the Fourth State University and Director of the Moscow Zoological Institute, Persikov, went into his laboratory at the Zoological Institute in Herzen Street.

16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV государственного университета и директор зооинститута в Москве Персиков вошел в свой кабинет, помещающийся в зооинституте, что на улице Герцена.

The Professor switched on the frosted ceiling light and looked around him.

Профессор зажег верхний матовый шар и огляделся.

This ill-fated evening must be regarded as marking the beginning of the appalling catastrophe, just as Professor Vladimir Ipatievich Persikov must be seen as the prime cause of the said catastrophe.

Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным именно в этот злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать именно профессора Владимира Ипатьевича Персикова.

He was fifty-eight years old.

Ему было ровно 58 лет.

With a splendid bald head, like a pestle, and tufts of yellowish hair sticking out at the sides.

Голова замечательная, толкачом, лысая, с пучками желтоватых волос, торчащими по бокам.

His face was clean-shaven, with a slightly protruding lower lip which gave it a slightly cantankerous expression.

Лицо гладко выбритое, нижняя губа выпячена вперед. От этого персиковское лицо вечно носило на себе несколько капризный отпечаток.

Tall and round-shouldered, he had small bright eyes and tiny old-fashioned spectacles in silver frames on a red nose.

На красном носу старомодные маленькие очки в серебряной оправе, глазки блестящие, небольшие, росту высокого, сутуловат.

He spoke in a grating, high, croaking voice and one of his many idiosyncrasies was to crook the index finger of his right hand and screw up his eyes, whenever he was saying something weighty and authoritative.

Говорил скрипучим, тонким, квакающим голосом и среди других странностей имел такую: когда говорил что-либо веско и уверенно, указательный палец правой руки превращал в крючок и щурил глазки.

And since he always spoke authoritatively, because his knowledge in his field was quite phenomenal, the crooked finger was frequently pointed at those with whom the Professor was conversing.

А так как он говорил всегда уверенно, ибо эрудиция в его области у него была совершенно феноменальная, то крючок очень часто появлялся перед глазами собеседников профессора Персикова.

Outside his field, that is, zoology, embriology, anatomy, botany and geography, however, Professor Persikov said almost nothing at all.

А вне своей области, т.е. зоологии, эмбриологии, анатомии, ботаники и географии, профессор Персиков почти никогда не говорил.

Professor Persikov did not read the newspapers or go to the theatre. His wife had run away with a tenor from the Zimin opera in 1913, leaving him a note which read as follows:

Газет профессор Персиков не читал, в театр не ходил, а жена профессора сбежала от него с тенором оперы Зимина в 1913 году, оставив ему записку такого содержания:

"Your frogs make me shudder with intolerable loathing.

Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки.

I shall be unhappy all my life because of them."

Я всю жизнь буду несчастна из-за них.

The Professor did not marry again and had no children.

Профессор больше не женился и детей не имел.

He was short-tempered, but did not bear grudges, liked cloudberry tea and lived in Prechistenka Street in a flat with five rooms, one of which was occupied by the old housekeeper, Maria Stepanovna, who looked after the Professor like a nanny.

Был очень вспыльчив, но отходчив, любил чай с морошкой, жил на Пречистенке, в квартире из 5 комнат, одну из которых занимала сухонькая старушка, экономка Марья Степановна, ходившая за профессором как нянька.

In 1919 three of the Professor's five rooms were taken away.

В 1919 году у профессора отняли из 5 комнат 3.

Whereupon he announced to Maria Stepanovna:

Тогда он заявил Марье Степановне:

"If they don't stop this outrageous behaviour, I shall leave the country, Maria Stepanovna."

- Если они не прекратят эти безобразия, Марья Степановна, я уеду за границу.

Had the Professor carried out this plan, he would have experienced no difficulty in obtaining a place in the zoology department of any university in the world, for he was a really first-class scholar, and in the particular field which deals with amphibians had no equal, with the exception of professors William Weckle in Cambridge and Giacomo Bartolomeo Beccari in Rome.

Нет сомнения, что если бы профессор осуществил этот план, ему очень легко удалось бы устроиться при кафедре зоологии в любом университете мира, ибо ученый он был совершенно первоклассный, а в той области, которая так или иначе касается земноводных или голых гадов, и равных себе не имел за исключением профессоров Уильяма Веккля в Кембридже и Джиакомо Бартоломео Беккари в Риме.

The Professor could read four languages, as Mvell as Russian, and spoke French and German like a native.

Читал профессор на 4 языках, кроме русского, а по-французски и немецки говорил как по-русски.

Persikov did not carry out his intention of going abroad, and 1920 was even worse than 1919.

Намерения своего относительно заграницы Персиков не выполнил, и 20-й год вышел еще хуже 19-го.

All sorts of things happened, one after the other.

Произошли события, и притом одно за другим.

Bolshaya Nikitskaya was renamed Herzen Street.

Большую Никитскую переименовали в улицу Герцена.

Then the clock on the wall of the corner building in Herzen Street and Mokhovaya stopped at a quarter past eleven and, finally, unable to endure the perturbations of this remarkable year, eight magnificent specimens of tree-frogs died in the Institute's terrariums, followed by fifteen ordinary toads and an exceptional specimen of the Surinam toad.

Затем часы, врезанные в стену дома на углу Герцена и Моховой, остановились на 11 с 1/4, и, наконец, в террариях зоологического института, не вынеся всех пертурбаций знаменитого года, издохли первоначально 8 великолепных экземпляров квакшей, затем 15 обыкновенных жаб и, наконец, исключительнейший экземпляр жабы Суринамской.

Immediately after the demise of the toads which devastated that first order of amphibians rightly called tailless, old Vlas, the Institute's caretaker of many years' standing, who did not belong to any order of amphibians, also passed on to a better world.

Непосредственно вслед за жабами, опустошившими тот первый отряд голых гадов, который по справедливости назван классом гадов бесхвостых, переселился в лучший мир бессменный сторож института старик Влас, не входящий в класс голых гадов.

The cause of his death, incidentally, was the same as that of the unfortunate amphibians, and Persikov diagnosed it at once:

Причина смерти его, впрочем, была та же, что и у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:

"Undernourishment!"

- Бескормица!

The scientist was perfectly right. Vlas should have been fed with flour and the toads with flour weevils, but the disappearance of the former determined that of the latter likewise, and Persikov tried to shift the twenty surviving specimens of tree-frogs onto a diet of cockroaches, but then the cockroaches disappeared too, thereby demonstrating their hostile attitude to war communism.

Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые. Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное отношение к военному коммунизму.

Consequently, these last remaining specimens also had to be thrown into the rubbish pits in the Institute yard.

Таким образом, и последние экземпляры пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института.

The effect of these deaths on Persikov, particularly that of the Surinam toad, is quite indescribable.

Действие смертей и в особенности Суринамской жабы на Персикова не поддается описанию.

For some reason he blamed them entirely on the People's Commissar for Education.

В смертях он целиком почему-то обвинил тогдашнего наркома просвещения.

Standing in his fur cap and galoshes in the corridor of the freezing Institute, Persikov said to his assistant Ivanov, an elegant gentleman with a fair pointed beard:

Стоя в шапке и калошах в коридоре выстывающего института, Персиков говорил своему ассистенту Иванову, изящнейшему джентльмену с острой белокурой бородкой:

"Hanging's too good for him, Pyotr Stepanovich!

- Ведь за это же его, Петр Степанович, убить мало!

What do they think they're doing!

Что же они делают?

They'll ruin the whole Institute!

Ведь они ж погубят институт!

Eh?

А?

An exceptionally rare male specimen of Pipa americana, thirteen centimetres long..."

Бесподобный самец, исключительный экземпляр Пипа американа, длиной в 13 сантиметров...

Things went from bad to worse.

Дальше пошло хуже.

When Vlas died the Institute windows froze so hard that there were icy scrolls on the inside of the panes.

По смерти Власа окна в институте промерзли насквозь, так что цветистый лед сидел на внутренней поверхности стекол.

The rabbits, foxes, wolves and fish died, as well as every single grass-snake.

Издохли кролики, лисицы, волки, рыбы и все до единого ужи.

Persikov brooded silently for days on end, then caught pneumonia, but did not die.

Персиков стал молчать целыми днями, потом заболел воспалением легких, но не умер.

When he recovered, he started coming to the Institute twice a week and in the round hall, where for some reason it was always five degrees below freezing point irrespective of the temperature outside, he delivered a cycle of lectures on "The Reptiles of the Torrid Zone" in galoshes, a fur cap with ear-flaps and a scarf, breathing out white steam, to an audience of eight.

Когда оправился, приходил два раза в неделю в институт и в круглом зале, где было всегда, почему-то не изменяясь, 5 градусов мороза, независимо от того, сколько на улице, читал в калошах, в шапке с наушниками и в кашне, выдыхая белый пар, 8 слушателям цикл лекций на тему "Пресмыкающиеся жаркого пояса".

The rest of the time he lay under a rug on the divan in Prechistenka, in a room with books piled up to the ceiling, coughing, gazing into the jaws of the fiery stove which Maria Stepanov-na stoked with gilt chairs, and remembering the Surinam toad.

Все остальное время Персиков лежал у себя на Пречистенке на диване, в комнате, до потолка набитой книгами, под пледом, кашлял и смотрел в пасть огненной печурке, которую золочеными стульями топила Марья Степановна, вспоминал Суринамскую жабу.

But all things come to an end.

Но все на свете кончается.

So it was with 'twenty and 'twenty-one, and in 'twenty-two a kind of reverse process began.

Кончился 20-й и 21-й год, а в 22-м началось какое-то обратное движение.

Firstly, in place of the dear departed Vlas there appeared Pankrat, a young, but most promising zoological caretaker, and the Institute began to be heated again a little.

Во-первых: на месте покойного Власа появился Панкрат, еще молодой, но подающий большие надежды зоологический сторож, институт стали топить понемногу.

Then in the summer with Pankrat's help Persikov caught fourteen common toads.

А летом Персиков, при помощи Панкрата, на Клязьме поймал 14 штук вульгарных жаб.

The terrariums came to life again... In 'twenty-three Persikov gave eight lectures a week, three at the Institute and five at the University, in 'twenty-four thirteen a week, not including the ones at workers' schools, and in the spring of 'twenty-five distinguished himself by failing no less than seventy-six students, all on amphibians.

В террариях вновь закипела жизнь... В 23-м году Персиков уже читал 8 раз в неделю - 3 в институте и 5 в университете, в 24-м году 13 раз в неделю и, кроме того, на рабфаках, а в 25-м, весной, прославился тем, что на экзаменах срезал 76 человек студентов и всех на голых гадах:

"What, you don't know the difference between amphibians and reptilia?" Persikov asked. "That's quite ridiculous, young man.

- Как, вы не знаете, чем отличаются голые гады от пресмыкающихся? - спрашивал Персиков. - Это просто смешно, молодой человек.

Amphibia have no kidneys.

Тазовых почек нет у голых гадов.

None at all.

Они отсутствуют.

So there.

Так-то-с.

You should be ashamed of yourself.

Стыдитесь.

I expect you're a Marxist, aren't you?"

Вы, вероятно, марксист?

"Yes," replied the devastated student, faintly.

- Марксист, - угасая, отвечал зарезанный.

"Well, kindly retake the exam in the autumn," Persikov said politely and shouted cheerfully to Pankrat: "Send in the next one!"

- Так вот, пожалуйста, осенью, - вежливо говорил Персиков и бодро кричал Панкрату: - Давай следующего!

Just as amphibians come to life after a long drought, with the first heavy shower of rain, so Professor Persikov revived in 1926 when a joint Americano-Russian company built fifteen fifteen-storey apartment blocks in the centre of Moscow, beginning at the corner of Gazetny Lane and Tverskaya, and 300 workers' cottages on the outskirts, each with eight apartments, thereby putting an- end once and for all to the terrible and ridiculous accommodation shortage which made life such a misery for Muscovites from 1919 to 1925.

Подобно тому, как амфибии оживают после долгой засухи при первом обильном дожде, ожил профессор Персиков в 1926 году, когда соединенная американо-русская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и Тверской, в центре Москвы, 15 пятнадцатиэтажных домов, а на окраинах - 300 рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы 1919-1925.

In fact, it was a marvellous summer in Persikov's life, and occasionally he would rub his hands with' a quiet, satisfied giggle, remembering how he and Maria Stepanovna had been cooped up in two rooms.

Вообще это было замечательное лето в жизни Персикова, и порою он с тихим и довольным хихиканьем потирал руки, вспоминая, как он жался с Марьей Степановной в 2 комнатах.

Now the Professor had received all five back, spread himself, arranged his two-and-a-half thousand books, stuffed animals, diagrams and specimens, and lit the green lamp on the desk in his study.

Теперь профессор все 5 получил обратно, расширился, расположил две с половиной тысячи книг, чучела, диаграммы, препараты, зажег на столе зеленую лампу в кабинете.

You would not have recognised the Institute either. They painted it cream, equipped the amphibian room with a special water supply system, replaced all the plate glass with mirrors and donated five new microscopes, glass laboratory tables, some 2,000-amp. arc lights, reflectors and museum cases.

Институт тоже узнать было нельзя: его покрыли кремовою краской, провели по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все стекла на зеркальные, прислали 5 новых микроскопов, стеклянные препарационные столы, шары по 2000 ламп с отраженным светом, рефлекторы, шкапы в музей.

Persikov came to life again, and the whole world suddenly learnt of this when a brochure appeared in December 1926 entitled

Персиков ожил, и весь мир неожиданно узнал об этом, лишь только в декабре 1926 года вышла в свет брошюра:

"More About the Reproduction of Polyplacophora or Chitons", 126 pp, Proceedings of the Fourth University.

"Еще к вопросу о размножении бляшконосых или хитонов", 126 стр., "Известия IV Университета".

And in the autumn of 1927 he published a definitive work of 350 pages, subsequently translated into six languages, including Japanese.

А в 1927-м, осенью, капитальный труд в 350 страниц, переведенный на 6 языков, в том числе и японский:

It was entitled "The Embryology of Pipae, Spadefoots and Frogs", price 3 roubles.

"Эмбриология пип, чесночниц и лягушек". Цена 3 руб.

State Publishing House.

Госиздат.

But in the summer of 1928 something quite appalling happened...

А летом 1928 года произошло то невероятное, ужасное...

CHAPTER II.

Глава 2.

A Coloured Tendril

Цветной завиток

So, the Professor switched on the light and looked around.

Итак, профессор зажег шар и огляделся.

Then he turned on the reflector on the long experimental table, donned his white coat, and fingered some instruments on the table...

Зажег рефлектор на длинном экспериментальном столе, надел белый халат, позвенел какими-то инструментами на столе...

Of the thirty thousand mechanical carriages that raced" around Moscow in 'twenty-eight many whizzed down Herzen Street, swishing over the smooth paving-stones, and every few minutes a 16,22, 48 or 53 tram would career round the corner from Herzen Street to Mokhovaya with much grinding and clanging.

Многие из 30 тысяч механических экипажей, бегавших в 28-м году по Москве, проскакивали по улице Г ерцена, шурша по гладким торцам, и через каждую минуту с гулом и скрежетом скатывался с Герцена к Моховой трамвай 16, 22, 48 или 53-го маршрута.

A pale and misty crescent moon cast reflections of coloured lights through the laboratory windows and was visible far away and high up beside the dark and heavy dome of the Church of Christ the Saviour.

Отблески разноцветных огней забрасывал в зеркальные стекла кабинета, и далеко и высоко был виден рядом с темной и грузной шапкой храма Христа туманный, бледный месячный серп.

But neither the moon nor the Moscow spring bustle were of the slightest concern to the Professor.

Но ни он, ни гул весенней Москвы нисколько не занимали профессора Персикова.

He sat on his three-legged revolving stool turning with tobacco-stained fingers the knob of a splendid Zeiss microscope, in which there was an ordinary unstained specimen of fresh amoebas.

Он сидел на винтящемся трехногом табурете и побуревшими от табаку пальцами вертел кремальеру великолепного цейсовского микроскопа, в который был заложен обыкновенный неокрашенный препарат свежих амеб.

At the very moment when Persikov was changing the magnification from five to ten thousand, the door opened slightly, a pointed beard and leather bib appeared, and his assistant called:

В тот момент, когда Персиков менял увеличение с 5 на 10 тысяч, дверь приоткрылась, показалась остренькая бородка, кожаный нагрудник, и ассистент позвал:

"I've set up the mesentery, Vladimir Ipatych. Would you care to take a look?"

- Владимир Ипатьевич, я установил брыжжейку, не хотите ли взглянуть?

Persikov slid quickly down from the stool, letting go of the knob midway, and went into his assistant's room, twirling a cigarette slowly in his fingers.

Персиков живо сполз с табурета, бросил кремальеру на полдороге и, медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет ассистента.

There, on the glass table, a half-suffocated frog stiff with fright and pain lay crucified on a cork mat, its transparent micaceous intestines pulled out of the bleeding abdomen under the microscope.

Там, на стеклянном столе, полузадушенная и обмершая от страха и боли лягушка была распята на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности вытянуты из окровавленного живота в микроскоп.

"Very good," said Persikov, peering down the eye-piece of the microscope.

- Очень хорошо, - сказал Персиков и припал глазом к окуляру микроскопа.

He could obviously detect something very interesting in the frog's mesentery, where live drops of blood were racing merrily along the vessels as clear as daylight.

Очевидно, что-то очень интересное можно было рассмотреть в брыжжейке лягушки, где, как на ладони видные, по рекам сосудов бойко бежали живые кровяные шарики.

Persikov quite forgot about his amoebas. He and Ivanov spent the next hour-and-a-half taking turns at the microscope and exchanging animated remarks, quite incomprehensible to ordinary mortals.

Персиков забыл о своих амебах и в течении полутора часов по очереди с Ивановым припадал к стеклу микроскопа. При этом оба ученых перебрасывались оживленными, но непонятными простым смертным словами.

At last Persikov dragged himself away, announcing:

Наконец Персиков отвалился от микроскопа, заявив:

"The blood's coagulating, it can't be helped."

- Сворачивается кровь, ничего не поделаешь.

The frog's head twitched painfully and its dimming eyes said clearly: "Bastards, that's what you are..."

Лягушка тяжко шевельнула головой, и в ее потухающих глазах были явственны слова: "сволочи вы, вот что..."

Stretching his stiff legs, Persikov got up, returned to his laboratory, yawned, rubbed his permanently inflamed eyelids, sat down on the stool and looked into the microscope, his fingers about to move the knob. But move it he did not.

Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, вернулся в свой кабинет, зевнул, потер пальцами вечно воспаленные веки и, присев на табурет, заглянул в микроскоп, пальцы он наложил на кремальеру и уже собирался двинуть винт, но не двинул.

With his right eye Persikov saw the cloudy white plate and blurred pale amoebas on it, but in the middle of the plate sat a coloured tendril, like a female curl.

Правым глазом видел Персиков мутноватый белый диск и в нем смутных белых амеб, а посредине диска сидел цветной завиток, похожий на женский локон.

Persikov himself and hundreds of his students had seen this tendril many times before but taken no interest in it, and rightly so.

Этот завиток и сам Персиков, и сотни его учеников видели очень много раз и никто не интересовался им, да и незачем было.

The coloured streak of light merely got in the way and indicated that the specimen was out of focus.

Цветной пучок света лишь мешал наблюдению и показывал, что препарат не в фокусе.

For this reason it was ruthlessly eliminated with a single turn of the knob, which spread an even white light over the plate.

Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом винта, освещая поле ровным белым светом.

The zoologist's long fingers had already tightened on the knob, when suddenly they trembled and let go.

Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на нарезку винта и вдруг дрогнули и слезли.

The reason for this was Persikov's right eye. It tensed, stared in amazement and filled with alarm.

Причиной этого был правый глаз Персикова, он вдруг насторожился, изумился, налился даже тревогой.

No mediocre mind to burden the Republic sat by the microscope.

Не бездарная посредственность на горе республике сидела у микроскопа.

No, this was Professor Persikov!

Нет, сидел профессор Персиков!

All his mental powers were now concentrated in his right eye.

Вся жизнь, его помыслы сосредоточились в правом глазу.

For five minutes or so in petrified silence the higher being observed the lower one, peering hard at the out-of-focus specimen.

Минут пять в каменном молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз над стоящим вне фокуса препаратом.

There was complete silence all around.

Кругом все молчало.

Pankrat had gone to sleep in his cubby-hole in thes vestibule, and only once there came a far-off gentle and musical tinkling of glass in cupboards-that was Ivanov going out and locking his laboratory.

Панкрат заснул уже в своей комнате в вестибюле, и один только раз в отдалении музыкально и нежно прозвенели стекла в шкапах - это Иванов, уходя, запер свой кабинет.

The entrance door groaned behind him.

За ним простонала входная дверь.

Then came the Professor's voice.

Потом уже послышался голос профессора.

To whom his question was addressed no one knows.

У кого он спросил - неизвестно.

"What on earth is that?

- Что такое?

I don't understand..."

Ничего не понимаю...

A late lorry rumbled down Herzen Street, making the old walls of the Institute shake.

Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены института.

The shallow glass bowl with pipettes tinkled on the table.

Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе.

The Professor turned pale and put his hands over the microscope, like a mother whose child is threatened by danger.

Профессор побледнел и занес руку над микроскопом, так, словно мать над дитятей, которому угрожает опасность.

There could now be no question of Persikov turning the knob. Oh no, now he was afraid that some external force might push what he had seen out of his field of vision.

Теперь не могло быть и речи о том, чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая-нибудь посторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидел.

It was a full white morning with a strip of gold which cut across the Institute's cream porch when the Professor left the microscope and walked over to the window on stiff legs.

Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое крыльцо института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на онемевших ногах к окну.

With trembling fingers he pressed a button, dense black shutters blotted out the morning and a wise scholarly night descended on the room.

Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие шторы закрыли утро, и в кабинете ожила мудрая ученая ночь.

Sallow and inspired, Persikov placed his feet apart, staring at the parquet floor with his watering eyes, and exclaimed:

Желтый и вдохновенный Персиков растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися глазами:

"But how can it be?

- Но как же это так?

It's monstrous!

Ведь это же чудовищно!..

Quite monstrous, gentlemen," he repeated, addressing the toads in the terrarium, who were asleep and made no reply.

Это чудовищно, господа, - повторил он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и ничего ему не ответили.

He paused, then went over to the button, raised the shutters, turned out all the lights and looked into the microscope.

Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все огни и заглянул в микроскоп.

His face grew tense and he raised his bushy yellow eyebrows.

Лицо его стало напряженным, он сдвинул кустоватые желтые брови.

"Aha, aha," he muttered. "It's gone.

- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал.

I see.

Понимаю.

I understand," he drawled, staring with crazed and inspired eyes at the extinguished light overhead. "It's simple."

По-о-нимаю, - протянул он сумасшедше и вдохновенно, глядя на погасший шар над головой, - это просто.

Again he let down the hissing shutters and put on the light.

И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар.

Then looked into the microscope and grinned happily, almost greedily.

Заглянул в микроскоп, радостно и как бы хищно осклабился.

"I'll catch it," he said solemnly and gravely, crooking his finger. "I'll catch it.

- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец кверху. - Поймаю.

Perhaps the sun will do it too."

Может быть и от солнца.

The shutters shot up once more.

Опять шторы взвились.

Now you could see the sun.

Солнце было налицо.

It was shining on the walls of the Institute and slanting down onto the pavements of Herzen Street.

Вот оно залило стены института и косяком легло на торцах Герцена.

The Professor looked through the window, working out where the sun would be in the afternoon.

Профессор смотрел в окно, соображая, где будет солнце днем.

He kept stepping back and forwards, doing a little dance, and eventually lay stomach down on the window-sill.

Он то отходил, то приближался, легонько пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.

After that he got down to some important and mysterious work.

Приступил к важной и таинственной работе.

He covered the microscope with a bell glass.

Стеклянным колпаком накрыл микроскоп.

Then he melted a piece of sealing-wax in the bluish flame of the Bun-sen burner, sealed the edge of the glass to the table and made a thumb print on the blobs of wax.

На синеватом пламени горелки расплавил кусок сургуча и края колокола припечатал к столу, а на сургучных пятнах оттиснул свой большой палец.

Finally he turned off the gas and went out, locking the laboratory door firmly behind him.

Газ потушил, вышел и дверь кабинета запер на английский замок.

There was semi-darkness in the Institute corridors.

Полусвет был в коридорах института.

The Professor reached Pankrat's door and knocked for a long time to no effect.

Профессор добрался до комнаты Панкрата и долго и безуспешно стучал в нее.

At last something inside growled like a watchdog, coughed and snorted and Pankrat appeared in the lighted doorway wearing long striped underpants tied at the ankles.

Наконец, за дверью послышалось урчанье как бы цепного пса, харканье и мычанье, и Панкрат в полосатых подштанниках, с завязками на щиколотках предстал в светлом пятне.

His eyes glared wildly at the scientist and he whimpered softly with sleep.

Глаза его дико уставились на ученого, он еще легонько подвывал со сна.

"I must apologise for waking you up, Pankrat," said the Professor, peering at him over his spectacles.

- Панкрат, - сказал профессор, глядя на него поверх очков, - извини, что я тебя разбудил.

"But please don't go into my laboratory this morning, dear chap.

Вот что, друг, в мой кабинет завтра утром не ходить.

I've left some work there that must on no account be moved.

Я там работу оставил, которую сдвигать нельзя.

Understand?"

Понял?

"Grrr, yessir," Pankrat replied, not understanding a thing.

- У-у-у, по-по-понял, - ответил Панкрат, ничего не поняв.

He staggered a bit and growled.

Он пошатывался и рычал.

"Now listen here, Pankrat, you just wake up," the zoologist ordered, prodding him lightly in the ribs, which produced a look of fright on Pankrat's face and a glimmer of comprehension in his eyes. "I've locked the laboratory," Persikov went on, "so you need not clean it until I come back.

- Нет, слушай, ты проснись, Панкрат, - молвил зоолог и легонько потыкал Панкрата в ребра, отчего у того на лице получился испуг и некоторая тень осмысленности в глазах. - Кабинет я запер, - продолжал Персиков, - так убирать его не нужно до моего прихода.

Understand?"

Понял?

"Yessir," Pankrat croaked.

- Слушаю-с, - прохрипел Панкрат.

"That's fine then, go back to bed."

- Ну вот и прекрасно, ложись спать.

Pankrat turned round, disappeared inside and collapsed onto the bed. The Professor went into the vestibule.

Панкрат повернулся, исчез в двери и тотчас обрушился в постель, а профессор стал одеваться в вестибюле.

Putting on his grey summer coat and soft hat, he remembered what he had observed in the microscope and stared at his galoshes for a few seconds, as if seeing them for the first time.

Он надел серое летнее пальто и мягкую шляпу, затем, вспомнив про картину в микроскопе, уставился на свои калоши, словно видел их впервые.

Then he put on the left galosh and tried to put the right one over it, but it wouldn't go on.

Затем левую надел и на левую хотел надеть правую, но та не полезла.

"What an incredible coincidence that he called me away," said the scientist. "Otherwise I would never have noticed it.

- Какая чудовищная случайность, что он меня отозвал, - сказал ученый, - иначе я его так бы и не заметил.

But what does it mean?

Но что это сулит?..

The devil only knows!.."

Ведь это сулит черт знает что такое!..

The Professor smiled, squinted at his galoshes, took off the left one and put on the right. "Good heavens!

Профессор усмехнулся, прищурился на калоши и левую снял, а правую надел. - Боже мой!

One can't even imagine all the consequences..." The Professor prodded off the left galosh, which had irritated him by not going on top of the right, and walked to the front door wearing one galosh only.

Ведь даже нельзя представить себе всех последствий... - Профессор с презрением ткнул левую калошу, которая раздражала его, не желая налезать на правую, и пошел к выходу в одной калоше.

He also lost his handkerchief and went out, slamming the heavy door.

Тут же он потерял носовой платок и вышел, хлопнув тяжелою дверью.

On the porch he searched in his pockets for some matches, patting his sides, found them eventually and set off down the street with an unlit cigarette in his mouth.

На крыльце он долго искал в карманах спички, хлопая себя по бокам, нашел и тронулся по улице с незажженной папиросой во рту.

The scientist did not meet a soul all the way to the church.

Ни одного человека ученый не встретил до самого храма.

There he threw back his head and stared at the golden dome.

Там профессор, задрав голову, приковался к золотому шлему.

The sun was licking it avidly on one side.

Солнце сладостно лизало его с одной стороны.

"Why didn't I notice it before? What a coincidence!

- Как же раньше я не видал его, какая случайность?..

Well, I never! Silly ass!" The Professor looked down and stared pensively at his strangely shod feet. "Hm, what shall I do?

Тьфу, дурак, - профессор наклонился и задумался, глядя на разно обутые ноги, - гм... как же быть?

Go back to Pankrat?

К Панкрату вернуться?

No, there's no waking him.

Нет, его не разбудишь.

It's a pity to throw the wretched thing away.

Бросить ее, подлую, жалко.

I'll have to carry it." He removed the galosh and set off carrying it distastefully.

Придется в руках нести. - Он снял калошу и брезгливо понес ее.

An old car drove out of Prechistenka with three passengers.

На старом автомобиле с Пречистенки выехали трое.

Two men, slightly tipsy, with a garishly made-up woman in those baggy silk trousers that were all the rage in 1928 sitting on their lap.

Двое пьяных и на коленях у них ярко раскрашенная женщина в шелковых шароварах по моде 28-го года.

"Hey, Dad!" she shouted in a low husky voice. "Did you sell the other galosh for booze?"

- Эх, папаша! - крикнула она низким сиповатым голосом. - Что ж ты другую-то калошу пропил!

"The old boy got sozzled at the Alcazar," howled the man on the left, while the one on the right leaned out of the car and shouted:

- Видно, в Альказаре набрался старичок, - завыл левый пьяненький, правый высунулся из автомобиля и прокричал:

"Is the night-club in Volkhonka still open, Dad?

- Отец, что, ночная на Волхонке открыта?

That's where we're making for!"

Мы туда!

The Professor looked at them sternly over the top of his glasses, let the cigarette fall out of his mouth and then immediately forgot they existed.

Профессор строго посмотрел на них поверх очков, выронил изо рта папиросу и тотчас забыл об их существовании.

A beam was cutting its way through Prechistensky Boulevard, and the dome of Christ the Saviour had begun to burn.

На Пречистенском бульваре рождалась солнечная прорезь, а шлем Христа начал пылать.

The sun had come out.

Вышло солнце.

CHAPTER III.

Глава 3.

Persikov Catches It

Персиков поймал

What had happened was this.

Дело было вот в чем.

When the Professor put his discerning eye to the microscope, he noticed for the first time in his life that one particular ray in the coloured tendril stood out more vividly and boldly than the others.

Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном завитке особенно ярко и жирно выделялся один луч.

This ray was bright red and stuck out of the tendril like the tiny point of a needle, say.

Луч этот был ярко-красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что ли.

Thus, as ill luck would have it, this ray attracted the attention of the great man's experienced eye for several seconds.

Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал наметанный взгляд виртуоза.

In it, the ray, the Professor detected something a thousand times more significant and important than the ray itself, that precarious offspring accidentally engendered by the movement of a microscope mirror and lens.

В нем, в луче, профессор разглядел то, что было тысячу раз значительнее и важнее самого луча, непрочного дитяти, случайно родившегося при движении зеркала и объектива микроскопа.

Due to the assistant calling the Professor away, some amoebas had been subject to the action of the ray for an hour-and-a-half and this is what had happened: whereas the blobs of amoebas on the plate outside the ray simply lay there limp and helpless, some very strange phenomena were taking place on the spot over which the sharp red sword was poised.

Благодаря тому, что ассистент отозвал профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча и получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы валялись вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный меч, происходили странные явления.

This strip of red was teeming with life.

В красной полосочке кипела жизнь.

The old amoebas were forming pseudopodia in a desperate effort to reach the red strip, and when they did they came to life, as if by magic.

Серенькие амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную полосу и в ней (словно волшебным образом) оживали.

Some force seemed to breathe life into them.

Какая-то сила вдохнула в них дух жизни.

They flocked there, fighting one another for a place in the ray, where the most frantic (there was no other word for it) reproduction was taking place.

Они лезли стаей и боролись друг с другом за место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не подобрать, размножение.

In defiance of all the laws which Persikov knew like the back of his hand, they gemmated before his eyes with lightning speed.

Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову как свои пять пальцев, они почковались на его глазах с молниеносной быстротой.

They split into two in the ray, and each of the parts became a new, fresh organism in a couple of seconds.

Они разваливались на части в луче, и каждая из частей в течении 2 секунд становилась новым и свежим организмом.

In another second or two these organisms grew to maturity and produced a new generation in their turn.

Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение.

There was soon no room at all in the red strip or on the plate, and inevitably a bitter struggle broke out.

В красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно, и началась неизбежная борьба.

The newly born amoebas tore one another to pieces and gobbled the pieces up.

Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и рвали в клочья и глотали.

Among the newly born lay the corpses of those who had perished in the fight for survival.

Среди рожденных лежали трупы погибших в борьбе за существование.

It was the best and strongest who won.

Побеждали лучшие и сильные.

And they were terrifying.

И эти лучшие были ужасны.

Firstly, they were about twice the size of ordinary amoebas and, secondly, they were far more active and aggressive.

Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенных амеб, а во-вторых, отличались какой-то особенной злостью и резвостью.

Their movements were rapid, their pseudopodia much longer than normal, and it would be no exaggeration to say that they used them like an octopus's tentacles.

Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных, и работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.

On the second evening the Professor, pale and haggard, his only sustenance the thick cigarettes he rolled himself, studied the new generation of amoebas. And on the third day he turned to the primary source, i.e., the red ray.

Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи, взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а в третий день он перешел к первоисточнику, то есть к красному лучу.

The gas hissed faintly in the Bunsen burner, the traffic clattered along the street outside, and the Professor, poisoned by a hundred cigarettes, eyes half-closed, leaned back in his revolving chair.

Газ тихонько шипел в горелке, опять по улице шаркало движение, и профессор, отравленный сотой папиросою, полузакрыв глаза, откинулся на спинку винтового кресла.

"I see it all now.

- Да, теперь все ясно.

The ray brought them to life.

Их оживил луч.

It's a new ray, never studied or even discovered by anyone before.

Это новый, не исследованный никем, никем не обнаруженный луч.

The first thing is to find out whether it is produced only by electricity, or by the sun as well," Persikov muttered to himself.

Первое, что придется выяснить, это - получается ли он только от электричества или также и от солнца, - бормотал Персиков самому себе.

The next night provided the answer to this question.

И в течение еще одной ночи это выяснилось.

Persikov caught three rays in three microscopes from the arc light, but nothing from the sun, and summed this up as follows:

В три микроскопа Персиков поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:

"We must assume that it is not found in the solar spectrum... Hm, well, in short we must assume it can only be obtained from electric light." He gazed fondly at the frosted ball overhead, thought for a moment and invited Ivanov into the laboratory, where he told him all and showed him the amoebas.

- Надо полагать, что в спектре солнца его нет... гм... ну, одним словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического света. - Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и пригласил к себе в кабинет Иванова. Он все ему рассказал и показал амеб.

Decent Ivanov was amazed, quite flabbergasted. Why on earth hadn't a simple thing as this tiny arrow been noticed before?

Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена раньше, черт возьми!

By anyone, or even by him, Ivanov. It was really appalling!

Да кем угодно, и хотя бы им, Ивановым, и действительно это чудовищно!

Just look...

Вы только посмотрите...

"Look, Vladimir Ipatych!" Ivanov said, his eye glued to the microscope. "Look what's happening!

- Вы посмотрите, Владимир Ипатьевич! - говорил Иванов, в ужасе прилипая глазом к окуляру. - Что делается?!

They're growing be" fore my eyes... You must take a look..."

Они растут на моих глазах... Гляньте, гляньте...

"I've been observing them for three days," Persikov replied animatedly.

- Я их наблюдаю уже третий день, - вдохновенно ответил Персиков.

Then a conversation took place between the two scientists, the gist of which was as follows. Decent Ivanov undertook with the help of lenses and mirrors to make a chamber in which they could obtain the ray in magnified form without a microscope.

Затем произошел между двумя учеными разговор, смысл которого сводился к следующему: приват-доцент Иванов берется соорудить при помощи линз и зеркал камеру, в которой можно будет получить этот луч в увеличенном виде и вне микроскопа.

Ivanov hoped, was even convinced, that this would be extremely simple.

Иванов надеется, даже совершенно уверен, что это чрезвычайно просто.

He would obtain the ray, Vladimir Ipatych need have no doubts on that score.

Луч он получит, Владимир Ипатьевич может в этом не сомневаться.

There was a slight pause.

Тут произошла маленькая заминка.

"When I publish a paper, I shall mention that the chamber was built by you, Pyotr Stepanovich," Persikov interspersed, feeling that the pause should be ended.

- Я, Петр Степанович, когда опубликую работу, напишу, что камеры сооружены вами, - вставил Персиков, чувствуя, что заминочку надо разрешить.

"Oh, that doesn't matter... However, if you insist..."

- О, это не важно... Впрочем, конечно...

And the pause ended.

И заминочка тотчас разрешилась.

After that the ray devoured Ivanov as well.

С этого времени луч поглотил и Иванова.

While Persikov, emaciated and hungry, spent all day and half the night at his microscope, Ivanov got busy in the brightly-lit physics laboratory, working out a combination of lenses and mirrors.

В то время, как Персиков, худея и истощаясь, просиживал дни и половину ночей за микроскопом, Иванов возился в сверкающем от ламп физическом кабинете, комбинируя линзу и зеркала.

He was assisted by the mechanic.

Помогал ему механик.

Following a request made to the Commissariat of Education, Persikov received three parcels from Germany containing mirrors, convexo-convex, concavo-concave and even some convexo-concave polished lenses.

Из Германии, после запроса через комиссариат просвещения, Персикову прислали три посылки, содержащие в себе зеркала, двояковыпуклые, двояковогнутые и даже какие-то выпукловогнутые шлифованные стекла.

The upshot of all this was that Ivanov not only built his chamber, but actually caught the red ray in it.

Кончилось все это тем, что Иванов соорудил камеру и в нее действительно уловил красный луч.

And quite brilliantly, it must be said. The ray was a thick one, about four centimetres in diameter, sharp and strong.

И надо отдать справедливость, уловил мастерски: луч вышел кривой, жирный, сантиметра 4 в поперечнике, острый и сильный.

On June 1st the chamber was set up in Persikov's laboratory, and he began experimenting avidly by putting frog spawn in the ray.

1-го июня камеру установили в кабинете Персикова, и он жадно начал опыты с икрой лягушек, освещенной лучом.

These experiments produced amazing results.

Опыты эти дали потрясающие результаты.

In the course of forty-eight hours thousands of tadpoles hatched out from the spawn.

В течение двух суток из икринок вылупились тысячи головастиков.

But that was not all. Within another twenty-four hours the tadpoles grew fantastically into such vicious, greedy frogs that half of them were devoured by the other half.

Но этого мало, в течение одних суток головастики выросли необычайно в лягушек, и до того злых и прожорливых, что половина их тут же была перелопана другой половиной.

The survivors then began to spawn rapidly and two days later, without the assistance of the ray, a new generation appeared too numerous to count.

Зато оставшиеся в живых начали вне всяких сроков метать икру и в 2 дня уже без всякого луча вывели новое поколение, и при этом совершенно бесчисленное.

Then all hell was let loose in the Professor's laboratory. The tadpoles slithered out all over the Institute. Lusty choirs croaked loudly in the terrariums and all the nooks and crannies, as in marshes.

В кабинете ученого началось черт знает что: головастики расползлись из кабинета по всему институту, в террариях и просто на полу, во всех закоулках завывали зычные хоры, как на болоте.

Pankrat, who was scared stiff of Persikov as it was, now went in mortal terror of him.

Панкрат, и так боявшийся Персикова как огня, теперь испытывал по отношению к нему одно чувство: мертвенный ужас.

After a week the scientist himself felt he was going mad.

Через неделю и сам ученый почувствовал, что шалеет.

The Institute reeked of ether and potassium cyanide, which nearly finished off Pankrat when he removed his mask too soon.

Институт наполнился запахом эфира и цианистого калия, которым чуть-чуть не отравился Панкрат, не вовремя снявший маску.

This expanding marshland generation was eventually exterminated with poison and the laboratories aired.

Разросшееся поколение, наконец, удалось перебить ядами, кабинеты проветрить.

"You know, Pyotr Stepanovich," Persikov said to Ivanov, "the effect of the ray on deuteroplasm and on the ovule in general is quite extraordinary."

Иванову Персиков сказал так: - Вы знаете, Петр Степанович, действие луча на дейтероплазму и вообще на яйцеклетку изумительно.

Ivanov, a cold and reserved gentleman, interrupted the Professor in an unusual voice:

Иванов, холодный и сдержанный джентльмен, перебил профессора необычным тоном:

"Why talk of such minor details as deuteroplasm, Vladimir Ipatych?

- Владимир Ипатьевич, что же вы толкуете о мелких деталях, об дейтероплазме.

Let's not beat about the bush. You have discovered something unheard-of..." With a great effort Ivanov managed to force the words out. "You have discovered the ray of life, Professor Persikov!"

Будем говорить прямо: вы открыли что-то неслыханное, - видимо, с большой потугой, но все же Иванов выдавил из себя слова: - профессор Персиков, вы открыли луч жизни!

A faint flush appeared on Persikov's pale, unshaven cheekbones.

Слабая краска показалась на бледных, небритых скулах Персикова.

"Well, well," he mumbled.

- Ну-ну-ну, - пробормотал он.

"You," Ivanov went on, "you will win such renown... It makes my head go round.

- Вы, - продолжал Иванов, - вы приобретете такое имя... У меня кружится голова.

Do you understand, Vladimir Ipatych," he continued excitedly, "H. G. Wells's heroes are nothing compared to you... And I thought that was all make-believe... Remember his Food for the Gods'!"

Вы понимаете, - продолжал он страстно, -Владимир Ипатьевич, герои Уэллса по сравнению с вами просто вздор... А я-то думал, что это сказки... Вы помните его "Пищу богов"?

"Ah, that's a novel," Persikov replied.

- А, это роман, - ответил Персиков.

"Yes, of course, but it's famous!"

- Ну да, господи, известный же!..

"I've forgotten it," Persikov said. "I remember reading it, but I've forgotten it."

- Я забыл его, - ответил Персиков, - помню, читал, но забыл.

"How can you have? Just look at that!" Ivanov picked up an incredibly large frog with a swollen belly from the glass table by its leg.

- Как же вы не помните, да вы гляньте, - Иванов за ножку поднял со стеклянного стола невероятных размеров мертвую лягушку с распухшим брюхом.

Even after death its face had a vicious expression. "It's monstrous!"

На морде ее даже после смерти было злобное выражение, - ведь это же чудовищно!

CHAPTER IV.

Глава 4.

Drozdova, the Priest's Widow

Попадья Дроздова

Goodness only knows why, perhaps Ivanov was to blame or perhaps the sensational news just travelled through the air on its own, but in the huge seething city of Moscow people suddenly started talking about the ray and Professor Persikov.

Бог знает почему, Иванов ли тут был виноват, или потому, что сенсационные известия передаются сами собой по воздуху, но только в гигантской кипящей Москве вдруг заговорили о луче и о профессоре Персикове.

True, only in passing and vaguely.

Правда, как-то вскользь и очень туманно.

The news about the miraculous discovery hopped like a wounded bird round the shining capital, disappearing from time to time, then popping up again, until the middle of July when a short item about the ray appeared in the Science and Technology News section on page 20 of the newspaper Izvestia.

Известие о чудодейственном открытии прыгало, как подстреленная птица, в светящейся столице, то исчезая, то вновь взвиваясь, до половины июля, когда на 20-й странице газеты "Известия" под заголовком "Новости науки и техники" появилась короткая заметка, трактующая о луче.

It announced briefly that a well-known professor at the Fourth University had invented a ray capable of increasing the activity of lower organisms to an incredible degree, and that the phenomenon would have to be checked.

Сказано было глухо, что профессор IV университета изобрел луч, невероятно повышающий жизнедеятельность низших организмов, и что луч этот нуждается в проверке.

There was a mistake in the name, of course, which was given as

Фамилия, конечно, была переврана и напечатано:

"Pepsikov".

"Певсиков".

Ivanov brought the newspaper and showed Persikov the article.

Иванов принес газету и показал Персикову заметку.

"Pepsikov," muttered Persikov, as he busied himself with the chamber in his laboratory. "How do those newsmongers find out everything?"

- "Певсиков", - проворчал Персиков, возясь с камерой в кабинете, - откуда эти свистуны все знают?

Alas, the misprinted surname did not save the Professor from the events that followed, and they began the very next day, immediately turning Persikov's whole life upside down.

Увы, перевранная фамилия не спасла профессора от событий, и они начались на другой же день, сразу нарушив всю жизнь Персикова.

After a discreet knock, Pankrat appeared in the laboratory and handed Persikov a magnificent glossy visiting card.

Панкрат, предварительно постучавшись, явился в кабинет и вручил Персикову великолепную атласную визитную карточку.

"'E's out there," Pankrat added timidly.

- Он тамотко, - робко прибавил Панкрат.

The elegantly printed card said:

На карточке было напечатано изящным шрифтом:

Alfred Arkadyevich Bronsky

Альфред Аркадьевич Бронский

Correspondent for the Moscow magazines Red Light, Red Pepper, Red Journal and Red Searchlight and the newspaper Red Moscow Evening News

Сотрудник московских журналов "Красный огонек", "Красный перец", "Красный журнал", "Красный прожектор" и газеты "Красная вечерняя газета"

"Tell him to go to blazes," said Persikov flatly, tossing the card under the table.

- Г они его к чертовой матери, - монотонно сказал Персиков и смахнул карточку под стол.

Pankrat turned round and went out, only to return five minutes later with a pained expression on his face and a second specimen of the same visiting card.

Панкрат повернулся и вышел и через пять минут вернулся со страдальческим лицом и со вторым экземпляром той же карточки.

"Is this supposed to be a joke?" squeaked Persikov, his voice shrill with rage.

- Ты что же, смеешься? - проскрипел Персиков и стал страшен.

"Sez 'e's from the Gee-Pee-Yoo," Pankrat replied, white as a sheet.

- Из гепею, они говорять, - бледнея, ответил Панкрат.

Persikov snatched the card with one hand, almost tearing it in half, and threw his pincers onto the table with the other.

Персиков ухватился одной рукой за карточку, чуть не перервал ее пополам, а другой швырнул пинцет на стол.

The card bore a message in ornate handwriting:

На карточке было написано кудрявым почерком:

"Humbly request three minutes of your precious time, esteemed Professor, on public press business, correspondent of the satirical magazine Red Maria, a GPU publication."

Очень прошу и извиняюсь, принять меня, многоуважаемый профессор, на три минуты по общественному делу печати и сотрудник сатирического журнала "Красный ворон", издания ГПУ.

"Send him in," said Persikov with a sigh.

- Позови-ка его сюда, - сказал Персиков и задохнулся.

A young man with a smoothly shaven oily face immediately popped out from behind Pankrat's back.

Из-за спины Панкрата тотчас вынырнул молодой человек с гладковыбритым маслянистым лицом.

He had permanently raised eyebrows, like a Chinaman, over agate eyes which never looked at the person he was talking to.

Поражали вечно поднятые, словно у китайца, брови и под ними ни секунды не глядевшие в глаза собеседнику агатовые глазки.

The young man was dressed impeccably in the latest fashion.

Одет был молодой человек совершенно безукоризненно и модно.

He wore a long narrow jacket down to his knees, extremely baggy trousers and unnaturally wide glossy shoes with toes like hooves.

В узкий и длинный до колен пиджак, широчайшие штаны колоколом и неестественной ширины лакированные ботинки с носами, похожими на копыта.

In his hands he held a cane, a hat with a pointed top and a note-pad.

В руках молодой человек держал трость, шляпу с острым верхом и блокнот.

"What do you want?" asked Persikov in a voice which sent Pankrat scuttling out of the room. "Weren't you told that I am busy?"

- Что вам надо? - спросил Персиков таким голосом, что Панкрат мгновенно ушел за дверь. -Ведь вам же сказали, что я занят?

In lieu of a reply the young man bowed twice to the Professor, to the left and to the right of him, then his eyes skimmed over the whole laboratory, and the young man jotted a mark in his pad.

Вместо ответа молодой человек поклонился профессору два раза на левый бок и на правый, а затем его глазки колесом прошлись по всему кабинету, и тотчас молодой человек поставил в блокноте знак.

"I am busy," repeated the Professor, looking with loathing into the visitor's eyes, but to no avail for they were too elusive.

- Я занят, - сказал профессор, с отвращением глядя в глазки гостя, но никакого эффекта не добился, так как глазки были неуловимы.

"A thousand apologies, esteemed Professor," the young man said in a thin voice, "for intruding upon you and taking up your precious time, but the news of your incredible discovery which has astounded the whole world compels our journal to ask you for some explanations."

- Прошу тысячу раз извинения, глубокоуважаемый профессор, заговорил молодой человек тонким голосом, - что я врываюсь к вам и отнимаю ваше драгоценное время, но известие о вашем мировом открытии, прогремевшее по всему миру, заставляет наш журнал просить у вас каких-либо объяснений.

"What explanations, what whole world?" Persikov whined miserably, turning yellow. "I don't have to give you any explanations or anything of the sort... I'm busy... Terribly busy."

- Какие такие объяснения по всему миру? - заныл Персиков визгливо и пожелтев. - Я не обязан вам давать объяснения и ничего такого... Я занят... страшно занят.

"What are you working on?" the young man asked ingratiatingly, putting a second mark in his pad.

- Над чем вы работаете? - сладко спросил молодой человек и поставил второй знак в блокноте.

"Well, I'm... Why?

-Да я... вы что?

Do you want to publish something?"

Хотите напечатать что-то?

"Yes," replied the young man and suddenly started scribbling furiously.

- Да, - ответил молодой человек и вдруг застрочил в блокноте.

"Firstly, I do not intend to publish anything until I have finished my work ... and certainly not in your newspapers... Secondly, how did you find out about this?" Persikov suddenly felt at a loss.

- Во-первых, я не намерен ничего опубликовывать, пока я не кончу работы... тем более в этих ваших газетах... Во-вторых, откуда вы все это знаете?.. - И Персиков вдруг почувствовал, что теряется.

"Is it true that you have invented a new life ray?"

- Верно ли известие, что вы изобрели луч новой жизни?

"What new life?" exploded the Professor. "You're talking absolute piffle!

- Какой такой новой жизни? - остервенился профессор, - Что вы мелете чепуху!

The ray I am working on has not been fully studied, and nothing at all is known yet!

Луч, над которым я работаю, еще далеко не исследован, и вообще ничего еще не известно!

It may be able to increase the activity of protoplasm..."

Возможно, что он повышает жизнедеятельность протоплазмы...

"By how much?" the young man asked quickly.

- Во сколько раз?- торопливо спросил молодой человек.

Persikov was really at a loss now.

Персиков окончательно потерялся...

"The insolent devil!

"Ну тип.

What the blazes is going on?" he thought to himself.

Ведь это черт знает что такое!"

"What ridiculous questions!

- Что за обывательские вопросы?..

Suppose I say, well, a thousand times!"

Предположим, я скажу, ну, в тысячу раз!..

Predatory delight flashed in the young man's eyes.'

В глазках молодого человека мелькнула хищная радость.

"Does that produce gigantic organisms?"

- Получаются гигантские организмы?

"Nothing of the sort!

- Да ничего подобного!

Well, of course, the organisms I have obtained are bigger than usual. And they do have some new properties. But the main thing is not the size, but the incredible speed of reproduction," Persikov heard himself say to his utmost dismay.

Ну, правда, организмы, полученные мною, больше обыкновенных... Ну, имеют некоторые новые свойства... Но ведь тут же главное не величие, а невероятная скорость размножения, -сказал на свое горе Персиков и тут же ужаснулся.

Having filled up a whole page, the young man turned over and went on scribbling.

Молодой человек исписал целую страницу, перелистнул ее и застрочил дальше.

"Don't write it down!" Persikov croaked in despair, realising that he was in the young man's hands. "What are you writing?"

- Вы же не пишите! - уже сдаваясь и чувствуя, что он в руках молодого человека, в отчаянии просипел Персиков. - Что вы такое пишете?

"Is it true that in forty-eight hours you can hatch two million tadpoles from frog-spawn?"

- Правда ли, что в течении двух суток из икры можно получить 2 миллиона головастиков?

"From how much spawn?" exploded Persikov, losing his temper again. "Have you ever seen the spawn of a tree-frog, say?"

- Из какого количества икры? - вновь взбеленяясь, закричал Персиков. - Вы видели когда-нибудь икринку... ну, скажем, - квакши?

"From half-a-pound?" asked the young man, unabashed.

- Из полуфунта? - не смущаясь, спросил молодой человек.

Persikov flushed with anger.

Персиков побагровел.

"Whoever measures it like that?

- Кто же так мерит?

Pah!

Тьфу!

What are you talking about?

Что вы такое говорите?

Of course, if you were to take half-a-pound of frog-spawn, then perhaps... Well, about that much, damn it, but perhaps a lot more!"

Ну, конечно, если взять полфунта лягушачьей икры... тогда пожалуй... черт, ну около этого количества, а, может быть, и гораздо больше!

Diamonds flashed in the young man's eyes, as he filled up yet another page in one fell swoop.

Бриллианты загорелись в глазах молодого человека, и он в один взмах исчеркал еще одну страницу.

"Is it true that this will cause a world revolution in animal husbandry?"

- Правда ли, что это вызовет мировой переворот в животноводстве?

"Trust the press to ask a question like that," Persikov howled. "I forbid you to write such rubbish.

- Что это за газетный вопрос, - завыл Персиков, -и вообще, я не даю вам разрешения писать чепуху.

I can see from your face that you're writing sheer nonsense!"

Я вижу по вашему лицу, что вы пишете какую-то мерзость!

"And now, if you'd be so kind, Professor, a photograph of you," said the young man, closing his note-pad with a snap.

- Вашу фотографическую карточку, профессор, убедительнейше прошу, - молвил молодой человек и захлопнул блокнот.

"What's that?

-Что?

A photograph of me?

Мою карточку?

To put in those magazines of yours?

Это в ваши журнальчики?

Together with all that diabolical rubbish you've been scribbling down.

Вместе с этой чертовщиной, которую вы там пишете.

No, certainly not... And I'm extremely busy. I really must ask you to..."

Нет, нет, нет... И я занят... попрошу вас!..

"Any old one will do.

- Хотя бы старую.

And we'll return it straightaway."

И мы вам ее вернем моментально.

"Pankrat!" the Professor yelled in a fury.

- Панкрат! - закричал профессор в бешенстве.

"Your humble servant," said the young man and vanished.

- Честь имею кланяться, - сказал молодой человек и пропал.

Instead of Pankrat came the strange rhythmic scraping sound of something metallic hitting the floor, and into the laboratory rolled a man of unusual girth, dressed in a blouse and trousers made from a woollen blanket.

Вместо Панкрата послышалось за дверью странное мерное скрипенье машины, кованое постукивание в пол, и в кабинете появился необычайной толщины человек, одетый в блузу и штаны, сшитые из одеяльного драпа.

His left, artificial leg clattered and clanked, and he was holding a briefcase.

Левая его, механическая, нога щелкала и громыхала, а в руках он держал портфель.

The clean-shaven round face resembling yellowish meat-jelly was creased into a welcoming smile.

Его бритое круглое лицо, налитое желтоватым студнем, являло приветливую улыбку.

He bowed in military fashion to the Professor and drew himself up, his leg giving a springlike snap.

Он по-военному поклонился профессору и выпрямился, отчего его нога пружинно щелкнула.

Persikov was speechless.

Персиков онемел.

"My dear Professor," the stranger began in a pleasant, slightly throaty voice, "forgive an ordinary mortal for invading your seclusion."

- Господин профессор, - начал незнакомец приятным сиповатым голосом, - простите простого смертного, нарушившего ваше уединение.

"Are you a reporter?" Persikov asked. "Pankrat!"

- Вы репортер? - спросил Персиков. - Панкрат!!

"Certainly not, dear Professor," the fat man replied. "Allow me to introduce myself-naval captain and contributor to the Industrial Herald, newspaper of the Council of People's Commissars."

- Никак нет, господин профессор, - ответил толстяк, - позвольте представиться - капитан дальнего плавания и сотрудник газеты "Вестник промышленности" при совете народных комиссаров.

"Pankrat!" cried Persikov hysterically, and at that very moment a red light went on in the corner and the telephone rang softly. "Pankrat!" the Professor cried again. "Hello."

- Панкрат!! - истерически закричал Персиков, и тотчас в углу выкинул красный сигнал и мягко прозвенел телефон. - Панкрат! - повторил профессор. - Я слушаю.

"Verzeihen Sie bitte, Herr Professor," croaked the telephone in German, "das ich store.

- Ферцайен зи битте, герр профессор, - захрипел телефон по-немецки, - дас их штёре.

Ich bin Mitarbeiter des Berliner Tageblatts..."

Их бин митарбейтер дес Берлинер тагеблатс [ ]...

"Pankrat!" the Professor shouted down the receiver. "Bin momental sehr beschaftigt und kann Sie deshalb jetzt nicht empfangen.

- Панкрат, - закричал в трубку профессор, - бин моменталь зер бешефтигт унд кан зи десхальб этцт нихт эмпфанген [ ]!

Pankrat!"

Панкрат!!

And just at this moment the bell at the main door started ringing.

А на парадном входе института в это время начались звонки.

"Terrible murder in Bronnaya Street!" yelled unnaturally hoarse voices, darting about between wheels and flashing headlights on the hot June roadway. "Terrible illness of chickens belonging to the priest's widow Drozdova with a picture of her!

-Кошмарное убийство на Бронной улице!!-завывали неестественные сиплые голоса, вертясь в гуще огней между колесами и вспышками фонарей на нагретой июньской мостовой, -кошмарное появление болезни кур у вдовы попадьи Дроздовой с ее портретом!..

Terrible discovery of life ray by Professor Persikov!"

Кошмарное открытие луча жизни профессора Персикова!!.

Persikov dashed out so quickly that he almost got run over by a car in Mokhovaya and grabbed a newspaper angrily.

Персиков мотнулся так, что чуть не попал под автомобиль на Моховой, и яростно ухватился за газету.

"Three copecks, citizen!" cried the newsboy, squeezing into the crowd on the pavement and yelling:

- Три копейки, гражданин! - закричал мальчишка и, вжимаясь в толпу на тротуаре, вновь завыл: -

"Red Moscow Evening News, discovery of X-ray!"

"Красная вечерняя газета", открытие икс-луча!!

The flabbergasted Persikov opened the newspaper and huddled against a lamp-post.

Ошеломленный Персиков развернул газету и прижался к фонарному столбу.

On page two in the left-hand corner a bald man with crazed, unseeing eyes and a hanging lower jaw, the fruit of Alfred Bronsky's artistic endeavours, stared at him from a smudged frame.

На второй странице в левом углу в смазанной рамке глянул на него лысый, с безумными и незрячими глазами, с повисшею нижнею челюстью человек, плод художественного творчества Альфреда Бронского.

The caption beneath it read: "V I. Persikov who discovered the mysterious ray."

"В.И.Персиков, открывший загадочный красный луч", гласила подпись под рисунком.

Lower down, under the heading World-Wide Enigma was an article which began as follows: "'Take a seat,' the eminent scientist Persikov invited me hospitably..."

Ниже под заголовком "Мировая загадка" начиналась статья словами: Садитесь, -приветливо сказал нам маститый ученый Персиков...

The article was signed with a flourish

Под статьей красовалась подпись

"Alfred Bronsky (Alonso)".

"Альфред Бронский (Алонзо)".

A greenish light soared up over the University roof; the words

Зеленоватый свет взлетел над крышей университета, на небе выскочили огненные слова

"Talking Newspaper" lit up in the sky, and a crowd jammed Mokhovaya.

"Говорящая газета", и тотчас толпа запрудила Моховую.

"Take a seat!' an unpleasant thin voice, just like Alfred Bronsky's magnified a thousand times, yelped from a loudspeaker on the roof, "the eminent scientist Persikov invited me hospitably. 'I've been wanting to tell the workers of Moscow the results of my discovery for some time...'"

"Садитесь!!! - завыл вдруг в рупоре на крыше неприятнейший тонкий голос, совершенно похожий на голос увеличенного в тысячу раз Альфреда Бронского, - приветливо сказал нам маститый ученый Персиков! - Я давно хотел познакомить московский пролетариат с результатами моего открытия..."

There was a faint metallic scraping behind Persikov's back, and someone tugged at his sleeve.

Тихое механическое скрипение послышалось за спиною у Персикова и кто-то потянул его за рукав.

Turning round he saw the yellow rotund face of the owner of the artificial leg.

Обернувшись, он увидал желтое круглое лицо владельца механической ноги.

His eyes were glistening with tears and his lips trembled.

Глаза у того были увлажнены слезами и губы вздрагивали.

"You wouldn't tell me the results of your remarkable discovery, Professor," he said sadly with a deep sigh. "So that's farewell to a few more copecks."

- Меня, господин профессор, вы не пожелали познакомить с результатами вашего изумительного открытия, - сказал он печально и глубоко вздохнул. - Пропали мои полтора червячка.

He gazed miserably at the University roof, where the invisible Alfred raved on in the loudspeaker's black jaws.

Он тоскливо глядел на крышу университета, где в черной пасти бесновался невидимый Альфред.

For some reason Persikov felt sorry for the fat man.

Персикову почему-то стало жаль толстяка.

"I never asked him to sit down!" he growled, catching words from the sky furiously.

- Я, - пробормотал он, с ненавистью ловя слова с неба, - никакого садитесь ему не говорил!

"He's an utter scoundrel!

Это просто наглец необыкновенного свойства!

You must excuse me, but really when you're working like that and people come bursting in... I'm not referring to you, of course..."

Вы меня простите, пожалуйста, - но, право же, когда работаешь и врываются... Я не про вас, конечно, говорю...

"Then perhaps you'd just describe your chamber to me, Professor?" the man with the artificial leg wheedled mournfully. "It doesn't make any difference now..."

- Может быть, вы мне, господин профессор, хотя бы описание вашей камеры дадите? -заискивающе и скорбно говорил механический человек. - Ведь вам теперь все равно...

"In three days half-a-pound of frog-spawn produces more tadpoles than you could possibly count," the invisible man in the loudspeaker boomed.

- Из полуфунта икры в течении 3-х дней вылупляется такое количество головастиков, что их нет никакой возможности сосчитать, - ревел невидимка в рупоре.

"Toot-toot," cried the cars on Mokhovaya.

- Ту-ту, - глухо кричали автомобили на Моховой.

"Ooo! Ah! Listen to that!" the crowd murmured, staring upwards.

-Го-го-го... Ишь ты, го-го-го - шуршала толпа, задирая головы.

"What a scoundrel!

- Каков мерзавец?

Eh?" hissed Persikov, shaking with anger, to the artificial man. "How do you like that?

А? - дрожа от негодования, зашипел Персиков механическому человеку, - как вам это нравится?

I'll lodge an official complaint against him."

Да я жаловаться на него буду!

"Disgraceful!" the fat man agreed.

- Возмутительно! - согласился толстяк.

A blinding violet ray dazzled the Professor's eyes, lighting up everything around-a lamp-post, a section of pavement, a yellow wall and the avid faces.

Ослепительнейший фиолетовый луч ударил в глаза профессора, и все кругом вспыхнуло, -фонарный столб, кусок торцовой мостовой, желтая стена, любопытные лица.

"They're photographing you, Professor," the fat man whispered admiringly and hung on the Professor's arm like a ton weight.

- Это вас, господин профессор, - восхищенно шепнул толстяк и повис на рукаве профессора, как гиря.

Something clicked in the air.

В воздухе что-то заскрежетало.

"To blazes with them!" cried Persikov wretchedly, pushing his way with the ton weight out of the crowd. "Hey, taxi!

- А ну их всех к черту! - тоскливо вскричал Персиков, выдираясь с гирей из толпы. - Эй, таксомотор.

Prechistenka Street!"

На Пречистенку!

A battered old jalopy, a 'twenty-four model, chugged to a stop, and the Professor climbed in, trying to shake off the fat man.

Облупленная старенькая машина, конструкции 24-го года, заклокотала у тротуара, и профессор полез в ландо, стараясь отцепиться от толстяка.

"Let go!" he hissed, shielding his face with his hands to ward off the violet light.

- Вы мне мешаете, - шипел он и закрывался кулаками от фиолетового света.

"Have you read it?

- Читали?!

What they're shouting?

Чего оруть?..

Professor Persikov and his children've had their throats cut in Malaya Bronnaya!" people were shouting in the crowd.

Профессора Персикова с детишками зарезали на Малой Бронной!! - кричали кругом в толпе.

"I don't have any children, blast you!" yelled Persikov, suddenly coming into the focus of a black camera which snapped him in profile with his mouth wide open and eyes glaring.

- Никаких у меня детишек нету, сукины дети, -заорал Персиков и вдруг попал в фокус черного аппарата, застрелившего его в профиль с открытым ртом и яростными глазами.

"Chu... ug, chu... ug," revved the taxi and barged into the crowd.

-Крх... ту... крх... ту, - закричал таксомотор и врезался в гущу.

The fat man was already sitting in the cab, warming the Professor's side.

Толстяк уже сидел в ландо и грел бок профессору.

CHAPTER V.

Глава 5.

The Tale of the Chickens

Куриная история

In the small provincial town formerly called Trinity, but now Glassworks, in Kostroma Province (Glassworks District), a woman in a grey dress with a kerchief tied round her head walked onto the porch of a little house in what was formerly Church, but now Personal Street and burst into tears.

В уездном заштатном городке, бывшем Троицке, а ныне Стекловске, Костромской губернии, Стекольного уезда, на крылечко домика на бывшей Соборной, а ныне Персональной улице вышла повязанная платочком женщина в сером платье с ситцевыми букетами и зарыдала.

This woman, the widow of Drozdov, the former priest of the former church, sobbed so loudly that soon another woman's head in a fluffy scarf popped out of a window in the house across the road and exclaimed:

Женщина эта, вдова бывшего соборного протоирея бывшего собора Дроздова, рыдала так громко, что вскорости из домика через улицу в окошко высунулась бабья голова в пуховом платке и воскликнула:

"What's the matter, Stepanovna? Another one?"

- Что ты, Степановна, али еще?

"The seventeenth!" replied the former Drozdova, sobbing even louder.

- Семнадцатая! - разливаясь в рыданиях, ответила бывшая Дроздова.

"Dearie me," tutted the woman in the scarf, shaking her head, "did you ever hear of such a thing?

- Ахти-х-ти-х, - заскулила и закачала головой бабья голова, - ведь это что ж такое?

Tis the anger of the Lord, and no mistake!

Прогневался господь, истинное слово!

Dead, is she?"

Да неужто ж сдохла?

"Come and see, Matryona," said the priest's widow, amid loud and bitter sobs. "Take a look at her!"

- Да ты глянь, глянь, Матрена, - бормотала попадья, всхлипывая громко и тяжко, - ты глянь, что с ей!

Banging the rickety grey gate, the woman padded barefoot over the dusty hummocks in the road to be taken by the priest's widow into the chicken run.

Хлопнула серенькая покосившаяся калитка, бабьи ноги прошлепали по пыльным горбам улицы, и мокрая от слез попадья повела Матрену на свой птичий двор.

It must be said that instead of losing heart, the widow of Father Sawaty Drozdov, who had died in twenty-six of anti-religious mortification, set up a nice little poultry business.

Надо сказать, что вдова отца протоирея Савватия Дроздова, скончавшегося в 26-м году от антирелигиозных огорчений, не опустила рук, а основала замечательное куроводство.

As soon as things began to go well, the widow received such an exorbitant tax demand that the poultry business would have closed down had it not been for certain good folk.

Лишь только вдовьины дела пошли в гору, вдову обложили таким налогом, что куроводство чуть-чуть не прекратилось, кабы не добрые люди.

They advised the widow to inform the local authorities that she, the widow, was setting up a poultry cooperative.

Они надоумили вдову подать местным властям заявление о том, что она, вдова, основывает трудовую куроводную артель.

The cooperative consisted of Drozdova herself, her faithful servant Matryoshka and the widow's dear niece.

В состав артели вошла сама Дроздова, верная прислуга ее Матрена и вдовьина глухая племянница.

The tax was reduced, and the poultry-farm prospered so much that in twenty-eight the widow had as many as 250 chickens, even including some Cochins.

Налог с вдовы сняли, и куроводство ее процвело настолько, что к 28-му году у вдовы на пыльном дворике, окаймленном куриными домишками, ходило до 250 кур, в числе которых были даже кохинхинки.

Each Sunday the widow's eggs appeared at Glassworks market. They were sold in Tambov and were even occasionally displayed in the windows of the former Chichkin's Cheese and Butter Shop in Moscow.

Вдовьины яйца каждое воскресенье появлялись на Стекловском рынке, вдовьиными яйцами торговали в Тамбове, а бывало, что они показывались и в стеклянных витринах магазина бывшего "Сыр и масло Чичкина в Москве".

And now, the seventeenth brahmaputra that morning, their dear little crested hen, was walking round the yard vomiting.

И вот, семнадцатая по счету с утра брамапутра, любимая хохлатка, ходила по двору и ее рвало.

The poor thing gurgled and retched, rolling her eyes sadly at the sun as if she would never see it again.

"Эр... рр... урл... урл го-го-го", - выделывала хохлатка и закатывала грустные глаза на солнце так, как будто видела его в последний раз.

In front of her squatted co-operative-member Matryoshka with a cup of water.

Перед носом курицы на корточках плясал член артели Матрешка с чашкой воды.

"Come on, Cresty dear... chuck-chuck-chuck... drink some water," Matryoshka begged, thrusting the cup under the hen's beak, but the hen would not drink.

-Хохлаточка, миленькая... Цып-цып-цып... Испей водицы, - умоляла Матрешка и гонялась за клювом хохлатки с чашкой, но хохлатка пить не желала.

She opened her beak wide, threw back her head and began to vomit blood.

Она широко раскрывала клюв, задирала голову кверху. Затем ее начинало рвать кровью.

"Lord Jesus!" cried the guest, slapping her thighs. "Just look at that!

- Господисусе! - вскричала гостья, хлопнув себя по бедрам. - Это что ж такое делается?

Clots of blood.

Одна резаная кровь.

I've never seen a hen bring up like that before, so help me God!"

Никогда не видала, с места не сойти, чтобы курица, как человек, маялась животом.

These words accompanied the poor hen on her last journey.

Это и были последние напутственные слова бедной хохлатке.

She suddenly keeled over, digging her beak helplessly into the dust, and swivelled her eyes.

Она вдруг кувыркнулась на бок, беспомощно потыкала клювом в пыль и завела глаза.

Then she rolled onto her back with her legs sticking up and lay motionless.

Потом повернулась на спину, обе ноги задрала кверху и осталась неподвижной.

Matryoshka wept in her deep bass voice, spilling the water, and the Chairman of the cooperative, the priest's widow, wept too while her guest lent over and whispered in her ear:

Басом заплакала Матрешка, расплескав чашку, и сама попадья - председатель артели, а гостья наклонилась к ее уху и зашептала:

"Stepanovna, I'll eat my hat if someone hasn't put the evil eye on your hens.

- Степановна, землю буду есть, что кур твоих испортили.

Whoever heard of it!

Где же это видано!

Chickens don't have diseases like this!

Ведь таких и курьих болезней нет!

Someone's put a spell on them."

Это твоих кур кто-то заколдовал.

"Tis devils' work!" the priest's widow cried to heaven. "They want to see me good and done for!"

- Враги жизни моей! - воскликнула попадья к небу. - Что ж они со свету меня сжить хочут?

Her words called forth a loud cock-a-doodle-doo, and lurching sideways out of the chicken-coop, like a restless drunk out of a tavern, came a tatty scrawny rooster.

Словам ее ответил громкий петушиный крик, и затем из курятника выдрался как-то боком, точно беспокойный пьяница из пивного заведения, обдерганный поджарый петух.

Rolling his eyes at them ferociously, he staggered about on the spot and spread his wings like an eagle, but instead of flying up, he began to run round the yard in circles, like a horse on a rope.

Он зверски выкатил на них глаз, потоптался на месте, крылья распростер, как орел, но никуда не улетел, а начал бег по двору, по кругу, как лошадь на корде.

On his third time round he stopped, vomited, then began to cough and choke, spitting blood all over the place and finally fell down with his legs pointing up at the sun like masts.

На третьем круге он остановился, и его стошнило, потом он стал харкать и хрипеть, наплевал вокруг себя кровавых пятен, повернулся, и лапы его уставились к солнцу, как мачты.

The yard was filled with women's wails, which were answered by an anxious clucking, clattering and fidgeting from the chicken-coop.

Женский вой огласил двор. И в куриных домиках ему отвело беспокойное клохтанье, хлопанье и возня.

"What did I tell you? The evil eye," said the guest triumphantly. "You must get Father Sergius to sprinkle holy water."

- Ну, не порча?- победоносно спросила гостья. -Зови отца Сергия, пущай служит.

At six o'clock in the evening, when the sun's fiery visage was sitting low among the faces of young sunflowers, Father Sergius, the senior priest at the church, finished the rite and took off his stole.

В шесть часов вечера, когда солнце сидело низко огненною рожею между рожами молодых подсолнухов, на дворе куроводства отец Сергий, настоятель соборного храма, закончив молебен, вылезал из епитрахили.

Inquisitive heads peeped over the wooden fence and through the cracks.

Любопытные головы людей торчали над древненьким забором и в щелях его.

The mournful priest's widow kissed the crucifix and handed a torn yellow rouble note damp from her tears to Father Sergius, in response to which the latter sighed and muttered something about the good Lord visiting his wrath upon us.

Скорбная попадья, приложившаяся к кресту, густо смочила канареечный рваный рубль слезами и вручила его отцу Сергию, на что тот, вздыхая, заметил что-то насчет того, что вот, мол, господь прогневался на нас.

Father Sergius's expression suggested that he knew perfectly well why the good Lord was doing so, only he would not say.

Вид при этом у отца Сергия был такой, что он прекрасно знает, почему именно прогневался господь, но только не скажет.

Whereupon the crowd in the street dispersed, and since chickens go to sleep early no one knew that in the chicken-coop of Drozdova's neighbour three hens and a rooster had kicked the bucket all at once.

Засим толпа с улицы разошлась, а так как куры ложатся рано, то никто и не знал, что у соседа попадьи Дроздовой в курятнике издохло сразу трое кур и петух.

They vomited like Drozdova's hens, only their end came inconspicuously in the locked chicken-coop.

Их рвало так же, как и дроздовских кур, но только смерти произошли в запертом курятнике и тихо.

The rooster toppled off the perch head-first and died in that pose.

Петух свалился с насеста вниз головой и в такой позиции кончился.

As for the widow's hens, they gave up the ghost immediately after the service, and by evening there was a deathly hush in her chicken-coop and piles of dead poultry.

Что касается кур вдовы, то они прикончились тотчас после молебна и к вечеру в курятниках было мертво и тихо, лежала грудами закоченевшая птица.

The next morning the town got up and was thunderstruck to hear that the story had assumed strange, monstrous proportions.

На утро город встал, как громом пораженный, потому что история приняла размеры странные и чудовищные.

By midday there were only three chickens still alive in Personal Street, in the last house where the provincial tax inspector rented lodgings, but they, too, popped off by one p. m. And come evening, the small town of Glassworks was buzzing like a bee-hive with the terrible word "plague" passing from mouth to mouth.

На Персональной улице к полудню осталось в живых только три курицы, в крайнем домике, где снимал квартиру уездный фининспектор, но и те издохли к часу дня. А к вечеру городок Стекловск гудел и кипел, как улей, и по нем катилось грозное слово "мор".

Drozdova's name got into The Red Warrior, the local newspaper, in an article entitled

Фамилия Дроздовой попала в местную газету "Красный боец", в статье под заголовком:

"Does This Mean a Chicken Plague?" and from there raced on to Moscow.

"Неужели куриная чума?", а оттуда пронеслось в Москву. * * *

Professor Persikov's life took on a strange, uneasy and worrisome complexion.

Жизнь профессора Персикова приняла окраску странную, беспокойную и волнующую.

In short, it was quite impossible for him to work in this situation.

Одним словом, работать в такой обстановке было просто невозможно.

The day after he got rid of Alfred Bronsky, he was forced to disconnect the telephone in his laboratory at the Institute by taking the receiver off, and in the evening as he was riding along Okhotny Row in a tram, the Professor saw himself on the roof of an enormous building with Workers' Paper in black letters.

На другой день после того, как он развязался с Альфредом Бронским, ему пришлось выключить у себя в кабинете в институте телефон, снявши трубку, а вечером, проезжая в трамвае по Охотному ряду, профессор увидел самого себя на крыше огромного дома с черною надписью "Рабочая газета".

He, the Professor, was climbing into a taxi, fuming, green around the gills, and blinking, followed by a rotund figure in a blanket, who was clutching his sleeve.

Он, профессор, дробясь, и зеленея, и мигая, лез в ландо такси, а за ним, цепляясь за рукав, лез механический шар в одеяле.

The Professor on the roof, on the white screen, put his hands over his face to ward off the violet ray.

Профессор на крыше, на белом экране, закрывался кулаками от фиолетового луча.

Then followed in letters of fire:

Засим выскочила огненная надпись:

"Professor Persikov in a car explaining everything to our well-known reporter Captain Stepanov."

Профессор Персиков, едучи в авто, дает объяснение нашему знаменитому репортеру капитану Степанову.

And there was the rickety old jalopy dashing along Volkhonka, past the Church of Christ the Saviour, with the Professor bumping up and down inside it, looking like a wolf at bay.

И точно: мимо храма Христа, по Волхонке, проскочил зыбкий автомобиль и в нем барахтался профессор, и физиономия у него была, как у затравленного волка.

"They're devils, not human beings," the zoologist hissed through clenched teeth as he rode past.

- Это какие-то черти, а не люди, - сквозь зубы пробормотал зоолог и проехал.

That evening, returning to his apartment in Prechistenka, the zoologist received from the housekeeper, Maria Stepanovna, seventeen slips of paper with the telephone numbers of people who had rung during his absence, plus Maria Stepanovna's oral statement that she was worn out.

Того же числа вечером, вернувшись к себе на Пречистенку, зоолог получил от экономки, Марьи Степановны, 17 записок с номерами телефонов, кои звонили к нему во время его отсутствия, и словесное заявление Марьи Степановны, что она замучилась.

The Professor was about to tear the pieces of paper up, but stopped when he saw "People's Commissariat of Health" scribbled next to one of the numbers.

Профессор хотел разодрать записки, но остановился, потому что против одного из номеров увидал приписку: "Народный комиссар здравоохранения".

"What's up?" the eccentric scientist was genuinely puzzled. "What's the matter with them?"

- Что такое?- искренне недоумевал ученый чудак. - Что с ними такое сделалось?

At ten fifteen on the same evening the bell rang, and the Professor was obliged to converse with a certain exquisitely attired citizen.

В 10 с 1/4 того же вечера раздался звонок, и профессор вынужден был беседовать с неким ослепительным по убранству гражданином.

The Professor received him thanks to a visiting card which said (without mentioning any names)

Принял его профессор благодаря визитной карточке, на которой было изображено (без имени и фамилии):

"Authorised Head of Trading Sections for Foreign Firms Represented in the Republic of Soviets."

Полномочный шеф торговых отделов иностранных представительств при Республике советов.

"The devil take him," Persikov growled, putting his magnifying glass and some diagrams down on the baize cloth.

- Черт бы его взял, - прорычал Персиков, бросил на зеленое сукно лупу и какие-то диаграммы и сказал Марье Степановне:

"Send him in here, that authorised whatever he is," he said to Maria Stepanovna.

- Позовите его сюда, в кабинет, этого самого уполномоченного.

"What can I do for you?" Persikov asked in a tone that made the authorised whatever he was shudder perceptibly.

- Чем могу служить? - спросил Персиков таким тоном, что шефа несколько передернуло.

Persikov shifted his spectacles from his nose to his forehead and back again, and looked his visitor up and down.

Персиков пересадил очки с переносицы на лоб, затем обратно и разглядел визитера.

The latter glistened with hair cream and precious stones, and a monocle sat in his right eye.

Тот весь светился лаком и драгоценными камнями и в правом глазу у него сидел монокль.

"What a foul-looking face," Persikov thought to himself for some reason.

"Какая гнусная рожа", почему-то подумал Персиков.

The guest began in circuitous fashion by asking permission to smoke a cigar, as a result of which Persikov reluctantly invited him to take a seat.

Начал гость издалека, именно попросил разрешения закурить сигару, вследствие чего Персиков с большой неохотой пригласил его сесть.

Then the guest began apologising at length for having come so late. "But it's impossible to catch ... oh, tee-hee, pardon me ... to find the Professor at home in the daytime." (The guest gave a sobbing laugh like a hyena.)

Далее гость произнес длинные извинения по поводу того, что он пришел слишком поздно: "но... господина профессора невозможно днем никак пойма... хи-хи... пардон... застать" (гость, смеясь, всхлипывал, как гиена).

"Yes, I'm very busy!" Persikov answered so curtly that the visitor shuddered visibly again.

- Да, я занят! - так коротко ответил Персиков, что судорога вторично прошла по гостю.

Nevertheless he had taken the liberty of disturbing the famous scientist.

Тем не менее он позволил себе беспокоить знаменитого ученого:

Time is money, as they say ... the Professor didn't object to his cigar, did he?

-Время - деньги, как говорится... сигара не мешает профессору?

"Hrmph, hrmph, hrmph," Persikov replied.

- Мур-мур-мур, - ответил Персиков.

He'd given him permission."

Он позволил...

"You have discovered the ray of life, haven't you, Professor?"

- Профессор ведь открыл луч жизни?

"Balderdash! What life?

- Помилуйте, какой такой жизни?!

The newspapers invented that!"

Это выдумки газетчиков! - оживился Персиков.

"Oh, no, tee-hee-hee..." He perfectly understood the modesty that is an invariable attribute of all true scholars... of course... There had been telegrams today... In the cities of Warsaw and Riga they had already heard about the ray.

-Ах, нет, хи-хи-хи... он прекрасно понимает ту скромность, которая составляет истинное украшение всех настоящих ученых... о чем же говорить... Сегодня есть телеграммы... В мировых городах, как-то: Варшаве и Риге, уже все известно насчет луча.

Professor Persikov's name was on everyone's lips... The whole world was following his work with bated breath... But everyone knew how hard it was for scholars in Soviet Russia.

Имя проф. Персикова повторяет весь мир... Весь мир следит за работой проф. Персикова, затаив дыхание... Но всем прекрасно известно, как тяжко положение ученых в советской России.

Entre nous, soi-dis... There wasn't anyone else listening, was there?

Антр ну су а ди [ ]... Здесь никого нет посторонних?..

Alas, they didn't appreciate academic work here, so he would like to have a little talk with the Professor... A certain foreign state was offering Professor Persikov entirely disinterested assistance with his laboratory research.

Увы, здесь не умеют ценить ученые труды, так вот он хотел бы переговорить с профессором... Одно иностранное государство предлагает профессору Персикову совершенно бескорыстно помощь в его лабораторных работах.

Why cast your pearls here, as the Scriptures say?

Зачем здесь метать бисер, как говорится в священном писании.

This state knew how hard it had been for the Professor in 'nineteen and 'twenty during that tee-hee ... revolution.

Государству известно, как тяжко профессору пришлось в 19-м году и 20-м во время этой хи-хи... революции.

Of course, it would all be kept absolutely secret. The Professor would inform the state of the results of his work, and it would finance him in return.

Ну, конечно, строгая тайна... профессор ознакомит государство с результатами работы, а оно за это финансирует профессора.

Take that chamber he had built, for instance. It would be interesting to have a peep at the designs for it...

Ведь он построил камеру, вот интересно было бы ознакомиться с чертежами этой камеры...

At this point the guest took a pristine wad of banknotes out of his inside jacket pocket...

И тут гость вынул из внутреннего кармана пиджака белоснежную пачку бумажек...

A mere trifle, a deposit of 5,000 roubles, say, could be given to the Professor this very moment... no receipt was required. The authorised whatever he was would be most offended if the Professor even mentioned a receipt.

Какой-нибудь пустяк, 5000 рублей, например, задатку, профессор может получить сию же минуту... И расписки не надо... Профессор даже обидит полномочного торгового шефа, если заговорит о расписке.

"Get out!" Persikov suddenly roared so terrifyingly that the high keys on the piano in the drawing-room vibrated.

-Вон!!! - вдруг гаркнул Персиков так страшно, что пианино в гостиной издало звук на тонких клавишах.

The guest vanished so quickly that after a moment Persikov, who was shaking with rage, was not sure whether he had been a hallucination or not.

Г ость исчез так, что дрожащий от ярости Персиков через минуту и сам уже сомневался, был ли он или это галлюцинация.

"His galoshes?" Persikov yelled a moment later in the hall.

- Его калоши?! - выл через минуту Персиков в передней.

"The gentleman forgot them, sir," replied a quaking Maria Stepanovna.

- Они забыли, - отвечала дрожащая Марья Степановна.

"Throw them out!"

- Выкинуть их вон!

"How can I?

- Куда же я их выкину.

The gentleman's bound to come back for them."

Они придут за ними.

"Hand them over to the house committee.

- Сдать их в домовой кабинет.

And get a receipt.

Под расписку.

Don't let me ever set eyes on them again!

Чтоб не было духу этих калош!

Take them to the committee!

В комитет!

Let them have that spy's galoshes!"

Пусть примут шпионские калоши!..

Maria Stepanovna crossed herself, picked up the splendid leather galoshes and took them out of the back door.

Марья Степановна, крестясь, забрала великолепные калоши и унесла их на черный ход.

She stood outside for a while, then hid the galoshes in the pantry.

Там постояла за дверью, а потом калоши спрятала в кладовку.

"Handed them over?" growled Persikov.

- Сдали? - бушевал Персиков.

"Yes, sir."

- Сдала.

"Give me the receipt."

- Расписку мне.

"But the Chairman can't write, Vladimir Ipatych!"

- Да, Владимир Ипатьевич. Да неграмотный же председатель!..

"Get. Me. A. Receipt. At. Once.

- Сию. Секунду. Чтоб. Была. Расписка.

Let some literate rascal sign it for him."

Пусть за него какой-нибудь грамотный сукин сын распишется!

Maria Stepanovna just shook her head, went off and returned a quarter of an hour later with a note which said:

Марья Степановна только покрутила головой, ушла и вернулась через 1/4 часа с запиской:

"Rcvd for storage from Prof. Persikov I (one) pr. ga's.

"Получено в фонд от проф. Персикова 1 /одна/ па кало.

Kolesov."

Колесов".

"And what might that be?"

- А это что?

"It's a baggage check, sir."

- Жетон-с.

Persikov trampled on the check, but put the receipt under the blotter.

Персиков жетон истоптал ногами, а расписку спрятал под пресс.

Then a sudden thought made his high forehead darken.

Затем какая-то мысль омрачила его крутой лоб.

He rushed to the telephone, rang Pankrat at the Institute and asked him if everything was alright there.

Он бросился к телефону, вытрезвонил Панкрата в институте и спросил у него: "Все ли благополучно?".

Pankrat snarled something into the receiver, which could be interpreted as meaning that, as far as he could see, everything there was fine.

Панкрат нарычал что-то такое в трубку, из чего можно было понять, что, по его мнению, все благополучно.

But Persikov did not calm down for long.

Но Персиков успокоился только на одну минуту.

A moment later he grabbed the phone and boomed into the receiver:

Хмурясь, он уцепился за телефон и наговорил в трубку такое:

"Give me the, what's it called, Lubyanka.

- Дайте мне эту, как ее, Лубянку.

Merci... Which of you should I report this to ... there are some suspicious-looking characters in galoshes round here, and... Professor Persikov of the Fourth University..."

Мерси... Кому тут из вас надо сказать... у меня тут какие-то подозрительные субъекты в калошах ходят, да... Профессор IV университета Персиков...

The receiver suddenly cut the conversation short, and Persikov walked away, cursing under his breath.

Трубка вдруг резко оборвала разговор, Персиков отошел, ворча сквозь зубы какие-то бранные слова.

"Would you like some tea, Vladimir Ipatych?" Maria Stepanovna enquired timidly, peeping into the study.

- Чай будете пить, Владимир Ипатьевич? - робко осведомилась Марья Степановна, заглянув в кабинет.

"No, I would not ... and the devil take the lot of them... What's got into them!"

-Не буду я пить никакого чаю... мур-мур-мур, и черт их всех возьми... как взбесились все равно.

Exactly ten minutes later the Professor received some new visitors in his study.

Ровно через десять минут профессор принимал у себя в кабинете новых гостей.

One of them was pleasant, rotund and very polite, in an ordinary khaki service jacket and breeches.

Один из них, приятный, круглый и очень вежливый, был в скромном защитном военном френче и рейтузах.

A pince-nez perched on his nose, like a crystal butterfly.

На носу у него сидело, как хрустальная бабочка, пенсне.

In fact he looked like a cherub in patent leather boots.

Вообще он напоминал ангела в лакированных сапогах.

The second, short and extremely grim, wore civilian clothes, but they seemed to constrict him.

Второй, низенький, страшно мрачный, был в штатском, но штатское на нем сидело так, словно оно его стесняло.

The third visitor behaved in a most peculiar fashion. He did not enter the Professor's study, but stayed outside in the dark corridor.

Третий гость вел себя особенно, он не вошел в кабинет профессора, а остался в полутемной передней.

The brightly lit study wreathed in clouds of tobacco smoke was entirely visible to him.

При этом освещенный и пронизанный стручками табачного дыма кабинет был ему насквозь виден.

The face of this third man, also in civilian clothes, was adorned by a tinted pince-nez.

На лице этого третьего, который был тоже в штатском, красовалось дымчатое пенсне.

The two inside the study wore Persikov out completely, examining the visiting card, asking him about the five thousand and making him describe what the man looked like.

Двое в кабинете совершенно замучили Персикова, рассматривая визитную карточку, расспрашивая о пяти тысячах и заставляя описывать наружность гостя.

"The devil only knows," Persikov muttered. "Well, he had a loathsome face.

- Да черт его знает, - бубнил Персиков, - ну противная физиономия.

A degenerate."

Дегенерат.

"Did he have a glass eye?" the small man croaked.

- А глаз у него не стеклянный? - спросил маленький хрипло.

"The devil only knows.

- А черт его знает.

But no, he didn't. His eyes darted about all the time."

Нет, впрочем, не стеклянный, бегают глаза.

"Rubinstein?" the cherub asked the small man quietly.

- Рубинштейн? - вопросительно и тихо отнесся ангел к штатскому маленькому.

But the small man shook his head gloomily.

Но тот хмуро и отрицательно покачал головой.

"Rubinstein would never give cash without a receipt, that's for sure," he muttered. "This isn't Rubinstein's work.

- Рубинштейн не даст без расписки, ни в коем случае, забурчал он, - это не рубинштейнова работа.

It's someone bigger."

Тут кто-то покрупнее.

The story about the galoshes evoked the liveliest interest from the visitors.

История о калошах вызвала взрыв живейшего интереса со стороны гостей.

The cherub rapped a few words down the receiver:

Ангел молвил в телефон домовой конторы только несколько слов:

"The State Political Board orders house committee secretary Kolesov to come to Professor Persikov's apartment I at once with the galoshes." In a flash Kolesov turned up in thes study, pale-faced and clutching the pair of galoshes.

"Государственное политическое управление сию минуту вызывает секретаря домкома Колесова в квартиру профессора Персикова с калошами", - и Колесов тотчас, бледный, появился в кабинете, держа калоши в руках.

"Vasenka!" the cherub called quietly to the man sitting in the hall, who got up lethargically and slouched into the study.

- Васенька! - негромко окликнул ангел того, который сидел в передней. Тот вяло поднялся и словно развинченный плелся в кабинет.

The tinted lenses had swallowed up his eyes completely.

Дымчатые стекла совершенно поглотили его глаза.

"Yeh?" he asked briefly and sleepily.

- Ну? - спросил он лаконически и сонно.

"The galoshes."

- Калоши.

The tinted lenses slid over the galoshes, and Persikov thought he saw a pair of very sharp eyes, not at all sleepy, flash out from under the lenses for a second.

Дымные глаза скользнули по калошам, и при этом Персикову почудилось, что из-под стекол вбок, на одно мгновенье, сверкнули вовсе не сонные, а наоборот, изумително колючие глаза.

But they disappeared almost at once.

Но они моментально угасли.

"Well, Vasenka?"

- Ну, Васенька?

The man called Vasenka replied in a flat voice:

Тот, кого называли Васенькой, ответил вялым голосом:

"Well what?

- Ну что тут, ну.

They're Polenzhkovsky's galoshes."

Пеленжковского калоши.

The house committee was immediately deprived of Professor Persikov's present.

Немедленно фонд лишился подарка профессора Персикова.

The galoshes disappeared in a newspaper.

Калоши исчезли в газетной бумаге.

Highly delighted, the cherub in the service jacket rose to his feet and began to pump the Professor's hand, even delivering a small speech, the gist of which was as follows: it did the Professor honour ... the Professor could rest assured ... he would not be disturbed any more, either at the Institute or at home ... steps would be taken, his chambers were perfectly safe...

Крайне обрадовавшийся ангел во френче встал и начал жать руку профессору, и даже произнес маленький спич, содержание которого сводилось к следующему: это делает честь профессору... Профессор может быть спокоен... Больше никто его не потревожит, ни в институте, ни дома... меры будут приняты, камеры его в совершеннейшей безопасности...

"But couldn't you shoot the reporters?" asked Persikov, looking over his spectacles.

- А нельзя ли, чтобы вы репортеров расстреляли? -спросил Персиков, глядя поверх очков.

His question cheered the visitors up no end.

Этот вопрос развеселил чрезвычайно гостей.

Not only the small gloomy one, but even the tinted one in the hall gave a big smile.

Не только хмурый маленький, но даже дымчатый улыбнулся в передней.

Beaming and sparkling, the cherub explained that that was impossible.

Ангел, искрясь и сияя, объяснил, что это невозможно.

"But who was that scoundrel who came here?"

- А это что за каналья у меня была?

The smiles disappeared at once, and the cherub replied evasively that it was just some petty speculator not worth worrying about. All the same he trusted that the Professor would treat the events of this evening in complete confidence, and the visitors left.

Тут все перестали улыбаться, и ангел ответил уклончиво, что это так, какой-нибудь мелкий аферист, не стоит обращать внимания... тем не менее он убедительно просит гражданина профессора держать в полной тайне происшествие сегодняшнего вечера, и гости ушли.

Persikov returned to his study and the diagrams, but he was not destined to study them.

Персиков вернулся в кабинет, к диаграммам, но заниматься ему все-таки не пришлось.

The telephone's red light went on, and a female voice suggested that the Professor might like to marry an attractive and amorous widow with a seven-roomed apartment.

Телефон выбросил огненный кружочек, и женский голос предложил профессору, если он желает жениться на вдове интересной и пылкой, квартиру в семь комнат.

Persikov howled down the receiver:

Персиков завыл в трубку:

"I advise you to get treatment from Professor Rossolimo..." and then the phone rang again.

- Я вам советую лечиться у профессора Россолимо... - и получил второй звонок.

This time Persikov softened somewhat, because the person, quite a famous one, who was ringing from the Kremlin enquired at length with great concern about Persikov's work and expressed the desire to visit his laboratory.

Тут Персиков немного обмяк, потому что лицо достаточно известное звонило из Кремля, долго и сочувственно расспрашивало Персикова о его работе и изъявило желание навестить лабораторию.

Stepping back from the telephone, Persikov wiped his forehead and took off the receiver.

Отойдя от телефона, Персиков вытер лоб и трубку снял.

Then trumpets began blaring and the shrieks of the Valkyrie rang in the apartment upstairs. The cloth mill director's radio had tuned in to the Wagner concert at the Bolshoi.

Тогда в верхней квартире загремели страшные трубы и полетели вопли Валкирий, -радиоприемник у директора суконного треста принял вагнеровский концерт в Большом театре.

To the accompaniment of howls and rumbles descending from the ceiling, Persikov declared to Maria Stepanovna that he would take the director to court, smash his radio to bits, and get the blazes out of Moscow, because somebody was clearly trying to drive him out.

Персиков под вой и грохот, сыплющийся с потолка, заявил Марье Степановне, что он уедет из Москвы, что он будет судиться с директором, что он сломает ему этот приемник, потому что, очевидно, задались целью его выжить вон.

He broke his magnifying glass, spent the night on the divan in the study and was lulled to sleep by the sweet trills of a famous pianist wafted from the Bolshoi Theatre.

Он разбил лупу и лег спать в кабинете на диване и заснул под нежные переборы клавишей знаменитого пианиста, прилетевшие из Большого театра.

The following day was also full of surprises.

Сюрпризы продолжались и на следующий день.

After taking the tram to the Institute, Persikov found a stranger in a fashionable green bowler hat standing on the porch.

Приехав на трамвае к институту, Персиков застал на крыльце неизвестного ему гражданина в модном зеленом котелке.

He scrutinised Persikov carefully, but did not address any questions to him, so Persikov put up with him.

Тот внимательно оглядел Персикова, но не отнесся к нему ни с какими вопросами, и поэтому Персиков его стерпел.

But in the Institute hall, apart from the dismayed Pankrat, a second bowler hat stood up as Persikov came in and greeted him courteously:

Но в передней института кроме растерянного Панкрата навстречу Персикову поднялся второй котелок и вежливо его приветствовал:

"Good morning, Citizen Professor."

- Здравствуйте, гражданин профессор.

"What do you want?" asked Persikov furiously, tearing off his coat with Pankrat's help.

- Что вам надо? - страшно спросил Персиков, сдирая при помощи Панкрата с себя пальто.

But the bowler hat quickly pacified Persikov by whispering in the gentlest of voices that there was no need at all for the Professor to be upset.

Но котелок быстро утихомирил Персикова, нежнейшим голосом нашептав, что профессор напрасно беспокоится.

He, the bowler hat, was there precisely in order to protect the Professor from all sorts of importunate visitors. The Professor could rest assured not only about the laboratory doors, but also about the windows.

Он, котелок, именно затем здесь и находится, чтобы избавить профессора от всяких назойливых посетителей... Что профессор может быть спокоен не только за двери кабинета, но даже и за окна.

So saying the stranger turned back the lapel of his jacket for a moment and showed the Professor a badge.

Засим неизвестный отвернул на мгновение борт пиджака и показал профессору какой-то значок.

"Hm ... you work pretty efficiently, I must say," Persikov growled, adding naively: "What will you have to eat?"

-Гм... однако, у вас здорово поставлено дело,-промычал Персиков и прибавил наивно, - а что вы здесь будете есть?

Whereupon the bowler hat smiled and explained that someone would come to relieve him.

На это котелок усмехнулся и объяснил, что его будут сменять.

The next three days were splendid.

Три дня после этого прошли великолепно.

The Professor had two visits from the Kremlin and one from the students whom he was to examine.

Навещали профессора два раза из Кремля, да один раз были студенты, которых Персиков экзаменовал.

The students all failed to a man, and you could see from their faces that Persikov now filled them with a superstitious dread.

Студенты порезались все до единого, и по их лицам было видно, что теперь уже Персиков возбуждает в них просто суеверный ужас.

"Go and be bus conductors!

- Поступайте в кондуктора!

You're not fit to study zoology," came the shouts from his laboratory.

Вы не можете заниматься зоологией, - неслось из кабинета.

"Strict, is he?" the bowler hat asked Pankrat.

- Строг? - спрашивал котелок у Панкрата.

"I should say so," Pankrat replied. "If any of 'em stick it to the end, they come staggerin' out, sweatin' like pigs, and make straight for the boozer."

- У, не приведи бог, - отвечал Панкрат, - ежели какой-нибудь и выдержит, выходит, голубчик, из кабинета и шатается. Семь потов с него сойдет. И сейчас в пивную.

With all this going on the Professor did not notice the time pass, but on the fourth day he was again brought back to reality, thanks to a thin, shrill voice from the street.

За всеми этими делишками профессор не заметил трех суток, но на четвертые его вновь вернули к действительной жизни, и причиной этого был тонкий и визгливый голос с улицы.

"Vladimir Ipatych!" the voice shouted through the open window from Herzen Street.

- Владимир Ипатьич! - прокричал голос в открытое окно кабинета с улицы Герцена.

The voice was in luck. Persikov had driven himself too hard in the last few days.

Голосу повезло: Персиков слишком переутомился за последние дни.

And at that moment he was sitting in an armchair having a rest and a smoke, with a vacant stare in his red-rimmed eyes.

В этот момент он как раз отдыхал, вяло и расслабленно смотрел глазами в красных кольцах и курил в кресле.

He was exhausted.

Он больше не мог.

So it was even with a certain curiosity that he looked out of the window and saw Alfred Bronsky on the pavement.

И поэтому даже с некоторым любопытством выглянул в окно и увидал на тротуаре Альфреда Бронского.

The Professor recognised the titled owner of the visiting card from his pointed hat and note-pad.

Профессор сразу узнал титулованного обладателя карточки по остроконечной шляпе и блокноту.

Bronsky gave a tender and courteous bow to the window. "Oh, it's you, is it?" asked the Professor. He did not have the strength to be angry and was even curious to know what would happen next. Protected by the window he felt safe from Alfred. The ever-vigilant bowler hat outside immediately turned an ear to Bronsky. The latter's face blossomed into the smarmiest of smiles.

Бронский нежно и почтительно поклонился окну.

"Just a sec or two, dear Professor," said Bronsky, raising his voice to make himself heard. "I have one question only and it concerns zoology.

- Пару минуточек, дорогой профессор, - заговорил Бронский, напрягая голос, с тротуара, - я только один вопрос и чисто зоологический.

May I put it to you?"

Позвольте предложить?

"You may," Persikov replied in a laconic, ironical tone, thinking to himself:

- Предложите, - лаконически и иронически ответил Персиков и подумал:

"There's something American about that rascal, you know."

"Все-таки в этом мерзавце есть что-то американское".

"What have you to say re the fowls, Professor?" shouted Bronsky, cupping his hands round his mouth.

- Что вы скажете за кур, дорогой профессор? -крикнул Бронский, сложив руки щитком.

Persikov was taken aback.

Персиков изумился.

He sat on the window-sill, then got down, pressed a knob and shouted, pointing at the window:

Сел на подоконник, потом слез, нажал кнопку и закричал, тыча пальцем в окно:

"Let that fellow on the pavement in, Pankrat!"

- Панкрат, впусти этого, с тротуара.

When Bronsky walked into the room, Persikov extended his bonhomie to the point of barking

Когда Бронский появился в кабинете, Персиков настолько простер свою ласковость, что рявкнул ему:

"Sit down!" to him.

- Садитесь!

Smiling ecstatically, Bronsky sat down on the revolving stool

И Бронский, восхищенно улыбаясь, сел на винтящийся табурет.

"Kindly explain something to me," Persikov began. "You write for those newspapers of yours, don't you?"

- Объясните мне, пожалуйста, - заговорил Персиков, - вы пишите там, в этих ваших газетах?

"That is so," Alfred replied respectfully.

- Точно так, - почтительно ответил Альфред.

"Well, what I can't understand is how you can write if you can't even speak Russian properly.

- И вот мне непонятно, как вы можете писать, если вы не умеете даже говорить по-русски.

What do you mean by 'a sec or two' and 're the fowls'?"

Что это за "пара минуточек" и "за кур"? Вы, вероятно, хотели спросить "насчет кур"?

Bronsky gave a thin, respectful laugh.

Бронский почтительно рассмеялся:

"Valentin Petrovich corrects it."

- Валентин Петрович исправляет.

"And who might Valentin Petrovich be?"

- Кто это такой Валентин Петрович?

"The head of the literary section."

- Заведующий литературной частью.

"Oh, well.

- Ну, ладно.

I'm not a philologist anyway.

Я, впрочем, не филолог.

Now, leaving aside that Petrovich of yours, what exactly do you wish to know about fowls?"

В сторону вашего Петровича! Что именно вам желательно знать насчет кур?

"Everything you can tell me, Professor."

- Вообще все, что вы скажете, профессор.

At this point Bronsky armed himself with a pencil.

Тут Бронский вооружился карандашом.

Sparks of triumph flashed in Persikov's eyes.

Победные искры взметнулись в глазах Персикова.

"You shouldn't have come to me, I don't specialise in our feathered friends.

- Вы напрасно обратились ко мне, я не специалист по пернатым.

You should have gone to Yemelian Ivano-vich Portugalov, at the First University.

Вам лучше всего было бы обратиться к Емельяну Ивановичу Португалову, в I-м университете.

I personally know very little..."

Я лично знаю весьма мало...

Bronsky smiled ecstatically to indicate that he had got the Professor's joke.

Бронский восхищенно улыбнулся, давая понять, что он понял шутку дорогого профессора.

"Joke-very little!" he scribbled in his pad.

"Шутка - мало!" - черкнул он в блокноте.

"But if it interests you, of course.

- Впрочем, если вам интересно, извольте.

Hens, or cristates are a variety of bird from the fowl species.

Куры или гребенчатые... род птиц из отряда куриных.

From the pheasant family," Persikov began in a loud voice, looking not at Bronsky, but into the far distance where he could see an audience of thousands. "From the pheasant family ...phasianus.

Из семейства фазановых... - заговорил Персиков громким голосом и глядя не на Бронского, а куда-то в даль, перед ним подразумевались тысяча человек... - из семейства фазановых... фазанидэ.

They are birds with a fleshy skin crown and two gills under the lower jaw... Hm, although some have only one in the middle under the beak. Now, what else.

Представляют собою птиц с мясисто-кожным гребнем и двумя лопастями под нижней челюстью... гм... хотя, впрочем, бывает и одна в середине подбородка... Ну, что же еще.

Their wings are short and rounded.

Крылья короткие и округленные.

The tail is of medium length, somewhat stepped and even, I would say, roof-shaped. The middle feathers are bent in the form of a sickle... Pankrat... bring me model No. 705 from the model room, the cross-section of the domestic cock. You don't need it?

Хвост средней длины, несколько ступенчатый, даже, я бы сказал, крышеобразный, средние перья серпообразно изогнуты... Панкрат, принеси из модельного кабинета модель номер 705, разрезной петух... Впрочем, вам это не нужно?..

Don't bring the model, Pankrat. I repeat, I am not a specialist. Go to Portugalov.

Панкрат, не приноси модели... Повторяю вам, я не специалист, идите к Португалову.

Now let me see, I personally know of six types of wild fowl... Hm, Portugalov knows more... In India and on the Malaysian archipelago.

Ну-с, мне лично известно шесть видов дикоживущих кур... Гм... Португалов знает больше... В Индии и на Малайском архипелаге.

For example, the Bankiva fowl, or Callus bankiva. It is found in the foothills of the Himalayas, throughout India, in Assam and Burma... The Java fowl, or Gallus varius on Lombok, Sumbawa and Flores.

Например, Банкивский петух или Казинту, он водится в предгорьях Г ималаев, по всей Индии, в Ассаме, в Бирме... Вилохвостый петух или Галлюс Вариус на Ломбоке, Сумбаве и Флорес.

And on the island of Java there is the splendid Gallus eneus fowl. In south-east India I can recommend the very beautiful Sonneratii. I'll show you a drawing of it later.

А на острове Яве имеется замечательный петух Галлюс Энеус, на юго-востоке Индии могу вам рекомендовать очень красивого Зоннератова петуха... Я вам покажу рисунок.

As for Ceylon, here we have the Stanley fowl, which is not found anywhere else."

Что же касается Цейлона, то на нем мы встречаем петуха Стенли, больше он нигде не водится.

Bronsky sat there, eyes popping, and scribbled madly.

Бронский сидел, вытаращив глаза, и строчил.

"Anything else I can tell you?"

- Еще что-нибудь вам сообщить?

"I'd like to hear something about fowl diseases," Alfred whispered quietly.

- Я бы хотел что-нибудь узнать насчет куриных болезней, - тихонечко шепнул Альфред.

"Hm, it's not my subject. You should ask Portugalov. But anyway... Well, there are tape-worms, leeches, the itchmite, bird-mite, chicken louse, Eomenacanthus stramineus, fleas, chicken cholera, inflammation of the mucous membrane, Pneumonomicosis, tuberculosis, chicken mange... all sorts of things (Persikov's eyes flashed.) ... poisoning, tumours, rickets, jaundice, rheumatism, Ahorion Schonlein's fungus - that's a most interesting disease.Small spots like mould appear on the crown..."

-Гм, не специалист я... вы Португалова спросите... А впрочем... Ну, ленточные глисты, сосальщики, чесоточный клещ, железница, птичий клещ, куриная вошь или пухоед, блохи, куриная холера, крупозно-дифтерийное воспаление слизистых оболочек... Пневмокониоз, туберкулез, куриные парши... мало ли, что может быть... (искры прыгали в глазах Персикова)... отравление, например, бешеницей, опухоли, английская болезнь, желтуха, ревматизм, грибок Ахорион Шенляйни... очень интересная болезнь: при заболевании на гребне образуются маленькие пятна, похожие на плесень...

Bronsky wiped the sweat off his brow with a coloured handkerchief.

Бронский вытер пот со лба цветным носовым платком.

"And what in your opinion, Professor, is the cause of the present catastrophe?"

- А какая же, по-вашему мнению, профессор, причина теперешней катастрофы?

"What catastrophe?"

- Какой катастрофы?

"Haven't you read about it, Professor?" exclaimed Bronsky in surprise, pulling a crumpled page of Izvestia out of his briefcase.

- Как, разве вы не читали, профессор? - удивился Бронский и вытащил из портфеля измятый лист газеты "Известия".

"I don't read newspapers," Persikov pouted.

- Я не читаю газет, - ответил Персиков и насупился.

"But why not, Professor?" Alfred asked gently.

- Но почему же, профессор? - нежно спросил Альфред.

"Because they write such rubbish," Persikov replied, without thinking.

- Потому что они чепуху какую-то пишут, - не задумываясь, ответил Персиков.

"But surely not, Professor?" Bronsky whispered softly, unfolding the page.

- Но как же, профессор? - мягко шепнул Бронский и развернул лист.

"What's the matter?" asked Persikov, even rising to his feet.

- Что такое? - спросил Персиков и даже поднялся с места.

Bronsky's eyes were flashing now.

Теперь искры запрыгали в глазах у Бронского.

He pointed a sharp painted finger at an incredibly large headline which ran right across the whole page:

Он подчеркнул острым, лакированным пальцем невероятнейшей величины заголовок через всю страницу газеты

"Chicken plague in the Republic".

"Куриный мор в республике".

"What?" asked Persikov, pushing his spectacles onto his forehead...

- Как? - спросил Персиков, сдвигая на лоб очки...

CHAPTER VI.

Глава 6.

Moscow. June 1928

Москва в июне 1928 года

The city shone, the lights danced, going out and blazing on.

Она светилась, огни танцевали, гасли и вспыхивали.

In Theatre Square the white lamps of buses mingled with the green lights of trams; above the former Muir and Merilees, its tenth floor added later, skipped a multi-coloured electrical woman, tossing out letter by letter the multicoloured words:

На театральной площади вертелись белые фонари автобусов, зеленые огни трамваев, над бывшим Мюр и Мерилизом, над десятым надстроенным на него этажом, прыгала электрическая разноцветная женщина, выбрасывая по буквам разноцветные слова:

"Workers' Credit".

"Рабочий кредит".

A crowd thronged and murmured in the small garden opposite the Bolshoi Theatre, where a multicoloured fountain played at night.

В сквере против Большого театра, где бил ночью разноцветный фонтан, толкалась и гудела толпа.

And over the Bolshoi itself a huge loudspeaker kept making announcements.

А над Большим театром гигантский рупор завывал:

"Anti-fowl vaccinations at Lefortovo Veterinary Institute have produced brilliant results.

- Антикуриные прививки в Лефортовском ветеринарном институте дала блестящие результаты.

The number of... fowl deaths for today has dropped by half..."

Количество куриных смертей за сегодняшнее число уменьшилось вдвое.

Then the loudspeaker changed its tone, something growled inside it, a spray of green blazed up over the theatre, then went out and the loudspeaker complained in a deep bass:

Затем рупор менял тембр, что-то рычало в нем, над театром вспыхивала и угасала зеленая струя, и рупор жаловался басом:

"An extraordinary commission has been set up to fight the fowl plague consisting of the People's Commissar of Health, the People's Commissar of Agriculture, the head of animal husbandry, Comrade Ptakha-Porosyuk, Professors Persikov and Portugalov... and Comrade Rabinovich!

- Образована чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой в составе наркомздрава, наркомзема, заведующего животноводством товарища Птахи-Поросюка, профессоров Персикова и Португалова... и товарища Рабиновича!..

New attempts at intervention," the loudspeaker giggled and cried, like a jackal, "in connection with the fowl plague!"

Новые попытки интервенции!.. - хохотал и плакал как шакал, рупор, - в связи с куриною чумой!

Theatre Passage, Neglinnaya and Lubyanka blazed with white and violet neon strips and flickering lights amid wailing sirens and clouds of dust.

Театральный проезд, Неглинный и Лубянка пылали белыми и фиолетовыми полосами, брызгали лучами, выли сигналами, клубились пылью.

People crowded round the large notices on the walls, lit by glaring red reflectors.

Толпы народа теснились у стен у больших листов объявлений, освещенных резкими красными рефлекторами:

"All consumption of chickens and chicken eggs is strictly forbidden on pain of severe punishment.

Под угрозой тягчайшей ответственности воспрещается населению употреблять в пищу куриное мясо и яйца.

Any attempt by private traders to sell them in markets is punishable by law with confiscation of all property.

Частные торговцы при попытке продажи их на рынках подвергаются уголовной ответственности с конфискацией всего имущества.

All citizens in possession of eggs are urgently requested to take them to local police stations."

Все граждане, владеющие яйцами, должны в срочном порядке сдать их в районные отделения милиции.

A screen on the roof of the Workers' Paper showed chickens piled up to the sky as greenish firemen, fragmenting and sparkling, hosed them with kerosene.

На крыше "Рабочей газеты" на экране грудой до самого неба лежали куры, и зеленоватые пожарные, дробясь и искрясь, из шлангов поливали их керосином.

Red waves washed over the screen, deathly smoke belched forth, swirling in clouds, and drifted up in a column, then out hopped the fiery letters:

Затем красные волны ходили по экрану, неживой дым распухал и мотался клочьями, полз струей, выскакивала огненная надпись:

"Dead chickens being burnt in Khodynka."

Сожжение куриных трупов на Ходынке

Amid the madly blazing windows of shops open until three in the morning, with breaks for lunch and supper, boarded-up windows with signs saying

Слепыми дырами глядели среди бешено пылающих витрин магазинов, торгующих до 3 часов ночи, с двумя перерывами на обед и ужин, заколоченные окна под вывесками:

"Eggs for sale.

"Яичная торговля.

Quality guaranteed" stared out blindly.

За качество гарантия".

Hissing ambulances with "Moscow Health Dept." on them raced past policemen and overtook heavy buses, their sirens wailing.

Очень часто, тревожно завывая, мимо милиционеров проносились шипящие машины с надписью: "Мосздравотдел. Скорая помощь".

"Someone else poisoned himself with rotten eggs," the crowd murmured.

- Обожрался еще кто-то гнилыми яйцами, -шуршали в толпе.

The world-famous Empire Restaurant in Petrovsky Lines glowed with green and orange lamps, and inside it by the portable telephones on the tables lay liqueur-stained cardboard notices saying

В Петровских линиях зелеными и оранжевыми фонарями сиял знаменитый на весь мир ресторан "Ампир", и в нем на столиках, у переносных телефонов, лежали картонные вывески, залитые пятнами ликеров:

"No omelettes until further notice.

По распоряжению - омлета нет.

Try our fresh oysters."

Получены свежие устрицы.

In the Hermitage Gardens, where Chinese lanterns shone like sad beads in dead choked foliage, on a blindingly lit stage the singers Shrams and Karmanchikov sang satirical songs composed by the poets Ardo and Arguyev,

В Эрмитаже, где бусинками жалобно горели китайские фонарики в неживой, задушенной зелени, на убивающей глаза своим пронзительным светом эстраде куплетисты Шрамс и Карманчиков пели куплеты, сочиненные поэтами Ардо и Аргуевым:

Oh, Mama, what shall I do Without my little eggies two?

Ах, мама, что я буду делать ППБез яиц?..

accompanied by a tap-dance.

- и грохотали ногами в чечетке.

The theatre named after the deceased Vsevolod Meyer-hold who, it will be remembered, met his end in 1927 during a production of Pushkin's Boris Godunov, when the trapezes with naked boyars collapsed, sported a running coloured neon strip announcing a new play by the writer Erendors, entitled

Театр покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году при постановке пушкинского "Бориса Годунова", когда обрушились трапеции с голыми боярами, выбросил движущуюся разных цветов электрическую вывеску, возвещавшую пьесу писателя Эрендорга

"Fowl Farewell" directed by Kuchterman, a pupil of Meyerhold.

"Курий дох" в постановке ученика Мейерхольда, заслуженного режиссера республики Кухтермана.

Next door, at the Aquarium Gardens, ablaze with neon advertisements and shining half-naked women, the revue "Son-of-a-Hen" by the writer Lenivtsev was playing to loud applause among the foliage of the open-air variety stage.

Рядом, в Аквариуме, переливаясь рекламными огнями и блестя полуобнаженным женским телом, в зелени эстрады, под гром аплодисментов, шло обозрение писателя Ленивцева "Курицыны дети".

And along Tverskaya trotted a line of circus donkeys, with lanterns under each ear and gaudy posters.

А по Тверской, с фонариками по бокам морд, шли вереницею цирковые ослики, несли на себе сияющие плакаты:

The Korsh Theatre was reviving Rostand's Chantecler.

В театре Корш возобновляется "Шантеклэр" Ростана

Newspaper boys bellowed and yelled among the motor wheels:

Мальчишки-газетчики рычали и выли между колес моторов:

"Horrific find in underground cave!

- Кошмарная находка в подземелье!

Poland preparing for horrific war!

Польша готовится к кошмарной войне!!.

Horrific experiments by Professor Persikov!"

Кошмарные опыты профессора Персикова!!

In the circus of the former Nikitin, in a rich brown arena smelling sweetly of dung, the deathly white clown Born was talking to Bim, all swollen up with dropsy.

В цирке бывшего Никитина, на приятно пахнущей навозом коричневой жирной арене мертвенно-бледный клоун Бом говорил распухшему в клетчатой водянке Биму:

"I know why you're so fed up!"

- Я знаю, отчего ты такой печальный!

"Why ith it?" squealed Bim.

- Отциво? - пискливо спрашивал Бим.

"You buried your eggs under a gooseberry bush, and the 15th District police squad has found them."

- Ты зарыл яйца в землю, а милиция 15-го участка их нашла.

"Ha-ha-ha-ha," laughed the circus, so hard that the blood curdled happily and longingly in their veins and the trapezes and cobwebs stirred under the old dome.

- Га-га-га-га, - смеялся цирк так, что в жилах стыла радостно и тоскливо кровь и под стареньким куполом веяли трапеции и паутина.

"Allez-oop!" the clowns shouted loudly, and a well-fed white horse trotted out bearing a stunningly beautiful woman with shapely legs in a crimson costume.

- А-ап! - пронзительно кричали клоуны, и кормленая белая лошадь выносила на себе чудной красоты женщину, на стройных ногах, в малиновом трико. * * *

Not looking at or taking heed of anyone and ignoring the prostitutes' nudges and soft, enticing invitations, the inspired and solitary Professor Persikov crowned with unexpected fame made his way along Mokhovaya to the neon clock by the Manege.

Не глядя ни на кого, никого не замечая, не отвечая на подталкивания и тихие и нежные зазывания проституток, пробирался по Моховой, вдохновенный и одинокий, увенчанный неожиданной славой Персиков к огненным часам у манежа.

Here, engrossed in his thoughts and not looking where he was going, he collided with a strange, old-fashioned man and banged his fingers painfully against the wooden holster hanging from the man's belt.

Здесь, не глядя кругом, поглощенный своими мыслями, он столкнулся со странным, старомодным человеком, пребольно ткнувшись пальцами прямо в деревянную кобуру револьвера, висящего у человека на поясе.

"What the devil!" squealed Persikov. "My apologies!"

- Ах, черт! - пискнул Персиков. - Извините.

"Pardon me!" replied an unpleasant voice in return, and they managed to disentangle themselves in the mass of people.

- Извиняюсь, - ответил встречный неприятным голосом, и кое-как они расцепились в людской каше.

The Professor continued on his way to Prechistenka, putting the incident out of his head straightaway.

И профессор, направляясь на Пречистенку, тотчас забыл о столкновении.

CHAPTER VII.

Глава 7.

Feight

Рокк

Whether or not the Lefortovo veterinary vaccinations were effective, the Samara quarantine teams efficient, the strict measures taken with regard to buyers-up of eggs in Kaluga and Voronezh adequate and the work of the Special Moscow Commission successful, is not known, but what is known is that a fortnight after Persikov's last meeting with Alfred there was not a single chicken left in the Republic.

Неизвестно, точно ли хороши были лефортовские ветеринарные прививки, умелы ли заградительные самарские отряды, удачны ли крутые меры, принятые по отношению к скупщикам яиц в Калуге и Воронеже, успешно ли работала чрезвычайная московская комиссия, но хорошо известно, что через две недели после последнего свидания Персикова с Альфредом в смысле кур в Союзе республик было совершенно чисто.

Here and there in provincial back-yards lay plaintive tufts of feathers, bringing tears to the eyes of the owners, and in hospital the last gluttons recovered from diarrhea and vomiting blood.

Кое-где в двориках уездных городков валялись куриные сиротливые перья, вызывая слезы на глазах, да в больницах попадались последние из жадных, доканчивая кровавый понос со рвотой.

The loss in human life for the whole country was not more than a thousand, fortunately.

Людских смертей, к счастью, на всю республику было не более тысячи.

There were also no large-scale disturbances.

Больших беспорядков тоже не последовало.

True, in Volokolamsk someone calling himself a prophet announced that the commissars, no less, were to blame for the chicken plague, but no one took much notice of him.

Обьявился было, правда, в Волоколамске пророк, возвестивший, что падеж кур вызван ни кем иным как комиссарами, но особого успеха не имел.

A few policemen who were confiscating chickens from peasant women at Volokolamsk market got beaten up, and some windows in the local post and telegraph office were smashed.

На волоколамском базаре побили нескольких милиционеров, отнимавших кур у баб, да выбили стекла в местном почтово-телеграфном отделении.

Fortunately, the efficient Volokolamsk authorities took measures as a result of which, firstly, the prophet ceased his activities and, secondly, the telegraph windows were replaced.

По счастью, расторопные волоколамские власти приняли меры, в результате которых, во-первых, пророк прекратил свою деятельность, во-вторых, стекла на телеграфе вставили.

After travelling north as far as Archangel and Syumkin Vyselok, the plague stopped of its own accord for the simple reason that it could go no further-there are no chickens in the White Sea, as we all know.

Дойдя на севере до Архангельска и Сюмкина Выселка, мор остановился сам собой по той причине, что идти ему было дальше некуда, - в Белом море, как известно, куры не водятся.

It also stopped in Vladivostok, because after that came the ocean.

Остановился он и во Владивостоке, ибо далее был океан.

In the far south it died down and disappeared somewhere in the scorched expanses of Ordubat, Djilfa and Karabulak, and in the west it stopped miraculously right at the Polish and Rumanian frontiers.

На далеком юге - пропал и затих где-то в выжженых пространствах Ордубата, Джудьбы и Карабулака, а на западе удивительным образом задержался как раз на польской и румынской границах.

Perhaps the climate there was different or the quarantine cordon measures taken by these neighbouring states helped. But the fact remains that the plague went no further.

Климат, что ли, там был иной или сыграли роль заградительные кордонные меры, принятые соседними правительствами, но факт тот, что мор дальше не пошел.

The foreign press discussed the unprecedented plague loudly and avidly, and the Soviet government, without kicking up a racket, worked tirelessly round the clock.

Заграничная пресса жадно обсуждала неслыханный в истории падеж, а правительство советских республик, не поднимая никакого шума, работало не покладая рук.

The Extraordinary Commission to combat the chicken plague was renamed the Extraordinary Commission to encourage and revive poultry-keeping in the Republic and supplemented by a new extraordinary troika consisting of sixteen comrades.

Чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой переименовалась в чрезвычайную комиссию по поднятию и возрождению куроводства в республике, пополнилась новой чрезвычайной тройкой, в составе шестнадцати товарищей.

"Volunteer-Fowl" was founded, of which Persikov and Portugalov became honorary deputy chairmen.

Был основан "Доброкур", почетными товарищами председателя в который вошли Персиков и Португалов.

The newspapers carried pictures of them with the captions

В газетах под их портретами появились заголовки:

"Mass purchase of eggs from abroad" and

"Массовая закупка яиц за границей" и

"Mr Hughes tries to sabotage egg campaign".

"Господин Юз хочет сорвать яичную компанию".

A venomous article by the journalist Kolechkin, ending with the words: "Keep your hands off our eggs, Mr Hughes-you've got eggs of your own!", resounded all over Moscow.

Прогремел на всю Москву ядовитый фельетон журналиста Колечкина, заканчивающийся словами: Не зарьтесь, господин Юз, на наши яйца, - у вас есть свои!

Professor Persikov had worked himself to a state of complete exhaustion over the last three weeks.

Профессор Персиков совершенно измучился и заработался в последние три недели.

The fowl events had disturbed his usual routine and placed an extra burden on him.

Куриные события выбили его из колеи и навалили на него двойную тяжесть.

He had to spend whole evenings attending fowl committee meetings and from time to time endure long talks either with Alfred Bronsky or the fat man with the artificial leg.

Целыми вечерами ему приходилось работать в заседании куриных комиссий и время от времени выносить длинные беседы то с Альфредом Бронским, то с механическим толстяком.

And together with Professor Portugalov and docents Ivanov and Borngart he anatomised and microscopised fowls in search of the plague bacillus and even wrote a brochure in the space of only three evenings, entitled

Пришлось вместе с профессором Португаловым и приват-доцентом Ивановым и Борнгартом анатомировать и микроскопировать кур в поисках бациллы чумы и даже в течение трех вечеров на скорую руку написать брошюру:

"On Changes in the Liver of Fowls Attacked by Plague".

"Об изменениях печени у кур при чуме".

Persikov worked without great enthusiasm in the fowl field, and understandably so since his head was full of something quite different, the main and most important thing, from which the fowl catastrophe had diverted him, i.e., the red ray.

Работал Персиков без особого жара в куриной области, да оно и понятно, - вся его голова была полна другим - основным и важным - тем, от чего его оторвала куриная катастрофа, т. е. от красного луча.

Undermining his already overtaxed health by stealing time from sleeping and eating, sometimes not returning to Prechi stenka but dozing on the oilskin divan in his room at the Institute, Persikov spent night after night working with the chamber and the microscope.

Расстраивая здоровье, урывая часы у сна и еды, порою не возвращаясь на Пречистенку, а засыпая на клеенчатом диване в кабинете института, Персиков ночи напролет возился у камеры и микроскопа.

By the end of July the commotion had abated somewhat The renamed commission began to work along normal lines, .and Persikov resumed his interrupted studies.

К концу июля гонка несколько стихла. Дела переименованной комиссии вошли в нормальное русло, и Персиков вернулся к нарушенной работе.

The microscopes were loaded with new specimens, and fish- and frog-spawn matured in the chamber at incredible speed.

Микроскопы были заряжены новыми препаратами, в камере под лучом зрела со сказочной быстротой рыбья и лягушачья икра.

Specially ordered lenses were delivered from Konigsberg by aeroplane, and in the last few days of July, under Ivanov's supervision, mechanics installed two big new chambers, in which the beam was as broad as a cigarette packet at its base and a whole metre wide at the other end.

Из Кенигсберга на аэроплане привезли специально заказанные стекла, и в последних числах июля, под наблюдением Иванова, механики соорудили две новых больших камеры, в которых луч достигал у основания ширины папиросной коробки, а в раструбе - целого метра.

Persikov rubbed his hands happily and began to prepare some mysterious and complex experiments.

Персиков радостно потер руки и начал готовиться к каким-то таинственным и сложным опытам.

First of all, he came to some agreement with the People's Commissar of Education by phone, and the receiver promised him the most willing assistance of all kinds, then Persikov had a word with Comrade Ptakha-Porosyuk, head of the Supreme Commission's Animal Husbandry Department.

Прежде всего, он по телефону сговорился с народным комиссаром просвещения, и трубка наквакала ему самое любезное и всяческое содействие, а затем Персиков по телефону же вызвал товарища Птаху-Поросюка, заведующего отделом животноводства при верховной комиссии.

Persikov met with the most cordial attention form Ptakha-Porosyuk with respect to a large order from abroad for Professor Persikov.

Встретил Персиков со стороны Птахи самое теплое внимание. Дело шло о большом заказе за границей для профессора Персикова.

Ptakha-Porosyuk said on the phone that he would cable Berlin and New York rightaway.

Птаха сказал в телефон, что он тотчас телеграфирует в Берлин и Нью-Йорк.

After that there was a call from the Kremlin to enquire how Persikov was getting on, and an important-sounding voice asked affectionately if he would like a motor-car.

После этого из Кремля осведомились, как у Персикова идут дела, и важный и ласковый голос спросил, не нужен ли Персикову автомобиль?

"No, thank you.

- Нет, благодарю вас.

I prefer to travel by tram," Persikov replied.

Я предпочитаю ездить в трамвае, - ответил Персиков.

"But why?" the mysterious voice asked, with an indulgent laugh.

- Но почему же? - спросил таинственный голос и снисходительно усмехнулся.

Actually everyone spoke to Persikov either with respect and awe, or with an affectionate laugh, as if addressing a silly, although very important child.

С Персиковым все вообще разговаривали или с почтением и ужасом, или же ласково усмехаясь, как маленькому, хоть и крупному ребенку.

"It goes faster," Persikov said, after which the resonant bass on the telephone said:

- Он быстрее ходит, - ответил Персиков, после чего звучный басок в телефон ответил:

"Well, as you like."

- Ну, как хотите.

Another week passed, during which Persikov withdrew increasingly from the subsiding fowl problems to immerse himself entirely in the study of the ray.

Прошла еще неделя, причем Персиков, все более отдаляясь от затихающих куриных вопросов, всецело погрузился в изучение луча.

His head became light, somehow transparent and weightless, from the sleepless nights and exhaustion.

Голова его от бессонных ночей и переутомления стала светла, как бы прозрачна и легка.

The red rims never left his eyes now, and almost every night was spent at the Institute. Once he abandoned his zoological refuge to read a paper on his ray and its action on the ovule in the huge hall of the Central Commission for Improving the Living Conditions of Scientists in Prechistenka.

Красные кольца не сходили теперь с его глаз, и почти всякую ночь Персиков ночевал в институте... Один раз он покинул зоологическое прибежище, чтобы в громадном зале Цекубу на Пречистенке сделать доклад о своем луче и о действии его на яйцеклетку.

This was a great triumph for the eccentric zoologist.

Это был гигантский триумф зоолога-чудака.

The applause in the hall made the plaster flake off the ceiling, while the hissing arc lamps lit up the black dinner jackets of club-members and the white dresses of their ladies.

В колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков и шипящие дуговые трубки заливали светом черные смокинги цекубистов и белые платья женщин.

On the stage, next to the rostrum, a clammy grey frog the size of a cat sat breathing heavily in a dish on a glass table.

На эстраде, рядом с кафедрой, сидела на стеклянном столе, тяжко дыша и серея, на блюде влажная лягушка величиною с кошку.

Notes were thrown onto the stage.

На эстраду бросали записки.

They included seven love letters, which Persikov toreup.

В числе их было семь любовных, и их Персиков разорвал.

The club president had great difficulty persuading him onto the platform.

Его силой вытаскивал на эстраду представитель Цекубу, чтобы кланяться.

Persikov bowed angrily. His hands were wet with sweat and his black tie was somewhere behind his left ear, instead of under his chin.

Персиков кланялся раздраженно, руки у него были потные, мокрые, и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом.

Before him in a breathing haze were hundreds of yellow faces and white male chests, when suddenly the yellow holster of a pistol flashed past and vanished behind a white column.

Перед ним в дыхании и в тумане были сотни желтых лиц и мужских белых грудей, и вдруг желтая кобура пистолета мелькнула и пропала где-то за белой колонной.

Persikov noticed it vaguely and then forgot about it.

Персиков ее смутно заметил и забыл.

But after the lecture, as he was walking down the red carpet of the staircase, he suddenly felt unwell.

Но, уезжая после доклада, спускаясь по малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал себя нехорошо.

For a second the bright chandelier in the vestibule clouded and Persikov came over dizzy and slightly queasy. He seemed to smell burning and feel hot, sticky blood running down his neck... With a trembling hand the Professor clutched the banisters.

На миг заслонило черным яркую люстру в вестибюле, и Персикову стало смутно, тошновато... Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко и жарко по шее... И дрожащею рукой схватился профессор за перила.

"Is anything the matter, Vladimir Ipatych?" he was besieged by anxious voices on all sides.

- Вам нехорошо, Владимир Ипатьевич? -набросились со всех сторон встревоженные голоса.

"No, no," Persikov replied, pulling himself together. "I'm just rather tired. Yes. Kindly bring me a glass of water."

- Нет, нет, - ответил Персиков, оправляясь, -просто я переутомился... да... Позвольте мне стакан воды. * * *

It was a very sunny August day.

Был очень солнечный августовский день.

This disturbed the Professor, so the blinds were pulled down.

Он мешал профессору, поэтому шторы были опущены.

One flexible standing reflector cast a pencil of sharp light onto the glass table piled with instruments and lenses.

Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого света на стеклянный стол, заваленный инструментами и стеклами.

The exhausted Persikov was leaning against the back of his revolving chair, smoking and staring through clouds of smoke with dead-tired but contented eyes at the slightly open door of the chamber inside which a red sheaf of light lay quietly, warming the already stuffy and fetid air in the room.

Отвалив спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил и сквозь полосы дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую дверь камеры, где, чуть подогревая и без того душный и нечистый воздух в кабинете, тихо лежал красный сноп луча.

There was a knock at the door.

В дверь постучали.

"What is it?" Persikov asked.

- Ну? - спросил Персиков.

The door creaked lightly, and in came Pankrat.

Дверь мягко скрипнула, и вошел Панкрат.

He stood to attention, pallid with fear before the divinity, and announced:

Он сложил руки по швам и, бледнея от страха перед божеством, сказал так:

"Feight's come for you, Professor."

-Там до вас, господин профессор, Рокк пришел.

The ghost of a smile flickered on the scientist's face.

Подобие улыбки показалось на щеках ученого.

He narrowed his eyes and said:

Он сузил глазки и молвил:

"That's interesting.

- Это интересно.

Only I'm busy."

Только я занят.

' "E says 'e's got an official warrant from the Kremlin."

- Они говорят, что с казенной бумагой с Кремля.

"Fate with a warrant?

- Рок с бумагой?

That's a rare combination," Persikov remarked. "Oh, well, send him in then!"

Редкое сочетание, - вымолвил Персиков и добавил, - ну-ка, давай его сюда!

"Yessir," Pankrat replied, slithering through the door like a grass-snake.

- Слушаю-с, - ответил Панкрат и как уж исчез за дверью.

A minute later it opened again, and a man appeared on the threshold.

Через минуту она скрипнула опять, и появился на пороге человек.

Persikov creaked his chair and stared at the newcomer over the top of his spectacles and over his shoulder.

Персиков скрипнул на винте и уставился в пришедшего поверх очков через плечо.

Persikov was very isolated from real life. He was not interested in it. But even Persikov could not fail to notice the main thing about the man who had just come in.

Персиков был слишком далек от жизни, он ею не интересовался, но тут даже Персикову бросилась в глаза основная и главная черта вошедшего человека.

He was dreadfully old-fashioned.

Он был страшно старомоден.

In 1919 this man would have looked perfectly at home in the streets of the capital. He would have looked tolerable in 1924, at the beginning. But in 1928 he looked positively strange.

В 1919 году этот человек был бы совершенно уместен на улицах столицы, он был бы терпим в 1924 году, в начале его, но в 1928 году он был странен.

At a time when even the most backward part of the proletariat, bakers, were wearing jackets and when military tunics were a rarity, having been finally discarded at the end of 1924, the newcomer was dressed in a double-breasted leather jacket, green trousers, foot bindings and army boots, with a big old-fashioned Mauser in the cracked yellow holster at his side.

В то время, как наиболее даже отставшая часть пролетариата - пекаря - ходили в пиджаках, когда в Москве редкостью был френч - старомодный костюм, оставленный окончательно в конце 1924 года, на вошедшем была кожаная двубортная куртка, зеленые штаны, на ногах обмотки и штиблеты, а на боку огромный старой конструкции пистолет маузер в желтой кобуре.

The newcomer's face made the same impression on Persikov as on everyone else, a highly unpleasant one.

Лицо вошедшего произвело на Персикова то же впечатление, что и на всех - крайне неприятное впечатление.

The small eyes looked out on the world with a surprised, yet confident expression, and there was something unduly familiar about the short legs with their flat feet.

Маленькие глазки сомтрели на весь мир изумленно и в то же время уверенно, что-то развязное было в коротких ногах с плоскими ступнями.

The face was bluish-shaven.

Лицо иссиня-бритое.

Persikov frowned at once.

Персиков сразу нахмурился.

Creak' ing the screw mercilessly, he peered at the newcomer over his spectacles, then through them, and barked:

Он безжалостно похрипел винтом и, глядя на вошедшего уже не поверх очков, а сквозь них, молвил:

"So you've got a warrant, have you?

- Вы с бумагой?

Where is it then?"

Где же она?

The newcomer was clearly taken aback by what he saw.

Вошедший, видимо, был ошеломлен тем, что увидел.

In general he was not prone to confusion, but now he was confused.

Вообще он был мало способен смущаться, но тут смутился.

Judging by his eyes, the thing that impressed him most was the bookcase with twelve shelves stretching right up to the ceiling and packed full of books.

Судя по глазкам, его поразил прежде всего шкап в 12 полок, уходивший в потолок и битком набитый книгами.

Then, of course, the chambers which, hell-like, were flooded with the crimson ray swelling up in the lenses.

Затем, конечно, камеры, в которых, как в аду, мерцал малиновый, разбухший в стеклах луч.

And Persikov himself in the semi-darkness by sharp point of the ray falling from the reflector looked strange and majestic in his revolving chair.

И сам Персиков в полутьме у острой иглы луча, выпадавшего из рефлектора, был достаточно странен и величественен в винтовом кресле.

The newcomer stared at him with an expression in which sparks of respect flashed clearly through the self-assurance, did not hand over any warrant, but said:

Пришелец вперил в него взгляд, в котором явственно прыгали искры почтения сквозь самоуверенность, никакой бумаги не подал, а сказал:

"I am Alexander Semyonovich Feight!"

- Я Александр Семенович Рокк!

"Well then?

- Ну-с?

So what?"

Так что?

"I have been put in charge of the Red Ray Model State Farm," the newcomer explained.

- Я назначен заведующим показательным совхозом "Красный луч", - пояснил пришлый.

"So what?"

- Ну-с?

"And so I have come to see you on secret business, comrade."

- И вот к вам, товарищ, с секретным отношением.

"Well, I wonder what that can be.

- Интересно было бы узнать.

Put it briefly, if you don't mind."

Покороче, если можно.

The newcomer unbuttoned his jacket and pulled out some instructions typed on splendid thick paper.

Пришелец расстегнул борт куртки и высунул приказ, напечатанный на великолепной плотной бумаге.

He handed the paper to Persikov, then sat down uninvited on a revolving stool.

Его он протянул Персикову. А затем без приглашения сел на винтящийся табурет.

"Don't push the table," said Persikov with hatred.

- Не толкните стол, - с ненавистью сказал Персиков.

The newcomer looked round in alarm at the table, on the far edge of which a pair of eyes glittered lifelessly like diamonds in a damp dark opening.

Пришелец испуганно оглянулся на стол, на дальнем краю которого в сыром темном отверстии мерцали безжизненно, как изумруды, чьи-то глаза.

They sent shivers down your spine.

Холодом веяло от них.

No sooner had Persikov read the warrant, than he jumped up and rushed to the telephone.

Лишь только Персиков прочитал бумагу, он поднялся с табурета и бросился к телефону.

A few seconds later he was already saying hastily in a state of extreme irritation:

Через несколько секунд он уже говорил торопливо и в крайней степени раздражения:

"Forgive me... I just don't understand... How can it be?

- Простите... Я не могу понять... Как же так?

Without my consent or advice... The devil only knows what he'll do!"

Я... без моего согласия, совета... Да ведь он черт знает что наделает!!

At that point the stranger, highly offended, spun round on the stool.

Тут незнакомец повернулся крайне обиженно на табурете.

"Pardon me, but I'm in charge..." he began.

- Извиняюсь, - начал он, - я завед...

But Persikov shook a crooked finger at him and went on:

Но Персиков махнул на него крючочком и продолжал:

"Excuse me, but I just don't understand. In fact, I object categorically.

-Извините, я не могу понять... Я, наконец, категорически протестую.

I refuse to sanction any experiments with the eggs... Until I have tried them myself..."

Я не даю своей санкции на опыты с яйцами... Пока я сам не попробую их...

Something croaked and rattled in the receiver, and even at a distance it was clear that the indulgent voice on the phone was talking to a small child.

Что-то квакало и постукивало в трубке, и даже издали было понятно, что голос в трубке, снисходительный, говорит с малым ребенком.

In the end a purple-faced Persikov slammed down the receiver, shouting over it at the wall:

Кончилось тем, что багровый Персиков с громом повесил трубку и мимо нее в стену сказал:

"I wash my hands of the whole business!"

- Я умываю руки.

Going back to the table, he picked up the warrant, read it once from top to bottom over his spectacles, then from bottom to top through them, and suddenly howled:

Он вернулся к столу, взял с него бумагу, прочитал ее раз сверху вниз поверх очков, затем снизу вверх сквозь очки, и вдруг взвыл:

"Pankrat!"

- Панкрат!

Pankrat appeared in the doorway as if he had shot up through the trap-door in an opera.

Панкрат появился в дверях, как будто поднялся по трапу в опере.

Persikov glared at him and barked:

Персиков глянул на него и рявкнул:

"Go away, Pankrat!"

- Выйди вон, Панкрат!

And Pankrat disappeared, his face not expressing the slightest surprise.

И Панкрат, не выразив на своем лице ни малейшего изумления, исчез.

Then Persikov turned to the newcomer and said:

Затем Персиков повернулся к пришельцу и заговорил:

"I beg your pardon. I will obey.

- Извольте-с... Повинуюсь.

It's none of my business.

Не мое дело.

And of no interest to me."

Да мне и неинтересно.

The newcomer was not so much offended as taken aback.

Пришельца профессор не столько обидел, сколько изумил.

"Excuse me," he began, "but comrade..."

- Извиняюсь, - начал он, - вы же, товарищ?..

"Why do you keep saying comrade all the time," Persikov muttered, then fell silent.

-Что вы все товарищ да товарищ... - хмуро пробубнил Персиков и смолк.

"Well, I never," was written all over Feight's face.

"Однако", - написалось на лице у Рокка.

"Pard..."

- Изви...

"Alright then, here you are," Persikov interrupted him. "See this arc lamp.

- Так вот-с, пожалуйста, - перебил Персиков, - вот дуговой шар.

From this you obtain by moving the eyepiece," Persikov clicked the lid of the chamber, like a camera, "a beam which you can collect by moving the lenses, number 1 here... and the mirror, number 2." Persikov put the ray out, then lit it again on the floor of the asbestos chamber. "And on the floor you can put anything you like and experiment with it.

От него вы получаете путем передвижения окуляра, - Персиков щелкнул крышкой камеры, похожей на фотографический аппарат, - пучок, который вы можете собрать путем передвижения объективов, вот №1... и зеркало №2, - Персиков погасил луч, опять зажег его на полу асбестовой камеры, - а на полу в луче можете разложить все, что вам нравится, и делать опыты.

Extremely simple, is it not?"

Чрезвычайно просто, не правда ли?

Persikov intended to express irony and contempt, but the newcomer was peering hard at the chamber with shining eyes and did not notice them.

Персиков хотел выразить иронию и презрение, но пришелец их не заметил, внимательно блестящими глазками всматриваясь в камеру.

"Only I warn you," Persikov went on. "You must not put your hands in the ray, because from my observations it causes growths of the epithelium. And whether they are malignant or not, I unfortunately have not yet had time to establish."

- Только предупреждаю, - продолжал Персиков, -руки не следует совать в луч, потому что, по моим наблюдениям, он вызывает разрастание эпителия... А злокачественны они или нет, я, к сожалению, еще не мог установить.

Hereupon the newcomer quickly put his hands behind his back, dropping his leather cap, and looked at the Professor's hands.

Тут пришелец проворно спрятал свои руки за спину, уронив кожаный картуз, и поглядел на профессора.

They were stained with iodine, and the right hand was bandaged at the wrist.

Его руки были насквозь прожжены йодом, а правая у кисти забинтована.

"But what about you, Professor?"

- А как же вы, профессор?

"You can buy rubber gloves at Schwabe's on Kuznetsky," the Professor replied irritably. "I'm not obliged to worry about that"

- Можете купить резиновые перчатки у Швабе на Кузнецком, раздраженно ответил профессор. - Я не обязан об этом заботиться.

At this point Persikov stared hard at the newcomer as if through a microscope.

Тут Персиков посмотрел на пришельца словно в лупу.

"Where are you from?

- Откуда вы взялись?

And why have you..."

Вообще... Почему вы?..

Feight took offence at last.

Рокк, наконец, обиделся сильно.

"Pard..."

- Извини...

"But a person should know what he's doing!

- Ведь нужно же знать, в чем дело!..

Why have you latched on to this ray?"

Почему вы уцепились за этот луч?..

"Because it's a matter of the greatest importance..."

- Потому, что это величайшей важности дело...

"Hm.

- Ага.

The greatest importance?

Величайшей?

In that case... Pankrat!"

Тогда... Панкрат!

And when Pankrat appeared:

И когда Панкрат появился:

"Wait a minute, I must think." " Pankrat dutifully disappeared again.

- Погоди, Панкрат, я подумаю. И Панкрат покорно исчез.

"There's one thing I can't understand," said Persikov. "Why the need for all this speed and secrecy?"

-Я, - говорил Персиков, - не могу понять вот чего: почему нужна такая спешность и секрет?

"You've got me all muddled up. Professor," Feight replied. "You know there's not a single chicken left in the whole country."

- Вы, профессор, меня уже сбили с панталыку, -ответил Рокк, - вы же знаете, что куры издохли все до единой.

"Well, what of it?" Persikov howled. "Surely you're not going to try and resurrect them all at the drop of a hat, are you?

- Ну так что же из этого? - завопил Персиков, -что же вы хотите их воскресить моментально, что ли?

And why do you need this ray which hasn't been properly studied yet?"

И почему при помощи еще не изученного луча?

"Comrade Professor," Feight replied, "you've got me all muddled, honest you have.

- Товарищ профессор, - ответил Рокк, - вы меня, честное слово, сбиваете.

I'm telling you that we must put poultry-keeping back on its feet again, because they're writing all sorts of rotten things about us abroad.

Я вам говорю, что нам необходимо возобновить у себя куроводство, потому что за границей пишут про нас всякие гадости.

Yes."

Да.

"Well, let them..."

- И пусть себе пишут...

"Tut-tut," Feight replied enigmatically, shaking his head.

- Ну, знаете, - загадочно ответил Рокк и покрутил головой.

"Who on earth, I should like to know, would ever think of using the ray to hatch chickens..."

- Кому, желал бы я знать, пришла в голову мысль растить кур из яиц...

"Me," said Feight.

- Мне, - ответил Рокк.

"Oh, I see. And why, if you don't mind my asking?

- Угу... Тэк-с... А почему, позвольте узнать?

How did you find out about the properties of the ray?"

Откуда вы узнали о свойствах луча?

"I was at your lecture, Professor."

- Я, профессор, был на вашем докладе.

"But I haven't done anything with the eggs yet!

-Я с яйцами еще не делал!..

I'm only planning to!"

Только собираюсь!

"It'll work alright, honest it will," said Feight suddenly with great conviction. "Your ray's so famous it could hatch elephants, not only chickens."

- Ей-богу, выйдет, - убедительно вдруг и задушевно сказал Рокк, - ваш луч такой знаменитый, что хоть слонов можно вырастить, не только цыплят.

"Now listen here," Persikov said. "You're not a zoologist, are you?

- Знаете что, - молвил Персиков, - вы не зоолог? Нет?

That's a pity. You would make a very bold experimenter. Yes, only you risk ... failure ... and you're taking up my time."

Жаль... Из вас вышел бы очень смелый экспериментатор... Да... только вы рискуете... получить неудачу... и только у меня отнимаете время...

"We'll give the chambers back to you.

- Мы вам вернем камеры.

Don't you worry!"

Что значит?

"When?"

- Когда?

"After I've hatched out the first batch."

- Да вот, я выведу первую партию.

"How confidently you said that!

- Как вы это уверенно говорите!

Very well!

Хорошо-с.

Pankrat!"

Панкрат!

"I've brought some people with me," said Feight. "And a guard..."

- У меня есть с собой люди, - сказал Рокк, - и охрана...

By evening Persikov's study was desolate. The tables were empty.

К вечеру кабинет Персикова осиротел... Опустели столы.

Feight's people took away the three big chambers, only leaving the Professor the first, the small one which he had used to begin the experiments.

Люди Рокка увезли три большие камеры, оставив профессору только первую, его маленькую, с которой он начинал опыты.

The July dusk was falling. A greyness invaded the Institute, creeping along the corridors.

Надвигались июльские сумерки, серость овладела институтом, потекла по коридорам.

Monotonous steps could be heard in the study. Persikov was pacing the large room from window to door, in the dark... And strange though it may seem all the inmates of the Institute, and the animals too, were prey to a curious melancholy that evening.

В кабинете слышались монотонные шаги - это Персиков, не зажигая огня, мерил большую комнату от окна к дверям... Странное дело: в этот вечер необъяснимо тоскливое настроение овладело людьми, населяющими институт, и животными.

For some reason the toads gave a very mournful concert, croaking in a most sinister, ominous fashion.

Жабы почему-то подняли особенно тоскливый концерт и стрекотали зловеще и предостерегающе.

Pankrat had to chase a grass-snake that slipped out of its chamber, and when he caught it in the corridor the snake looked as if it would do anything just to get away from there.

Панкрату пришлось ловить в коридорах ужа, который ушел из своей камеры, и когда он его поймал, вид у ужа был такой, словно тот собирался куда глаза глядят, лишь бы только уйти.

Late that evening the bell from Persikov's study rang.

В глубоких сумерках прозвучал звонок из кабинета Персикова.

Pankrat appeared on the threshold to be greeted by a strange sight.

Панкрат появился на пороге. И увидал странную картину.

The scientist was standing alone in the middle of the study, staring at the tables.

Ученый стоял одиноко посреди кабинета и глядел на столы.

Pankrat coughed and froze to attention.

Панкрат кашлянул и замер.

"There, Pankrat," said Persikov, pointing at the empty table.

- Вот, Панкрат, - сказал Персиков и указал на опустевший стол.

Pankrat took fright.

Панкрат ужаснулся.

It looked in the dark as if the Professor had been crying.

Ему показалось, что глаза у профессора в сумерках заплаканы.

That was unusual, terrifying.

Это было так необыкновенно, так страшно.

"Yessir," Pankrat replied plaintively, thinking,

- Так точно, - плаксиво ответил Панкрат и подумал:

"If only you'd bawl at me!"

"Лучше б ты уж наорал на меня!"

"There," Persikov repeated, and his lips trembled like a little boy's whose favourite toy has suddenly been taken away from him.

- Вот, - повторил Персиков, и губы у него дрогнули точно так же, как у ребенка, у которого отняли ни с того, ни с сего любимую игрушку.

"You know, my dear Pankrat," Persikov went on, turning away to face the window. "My wife who left me fifteen years ago and joined an operetta company has now apparently died... So there, Pankrat, dear chap... I got a letter..."

- Ты знаешь, дорогой Панкрат, - продолжал Персиков, отворачиваясь к окну, - жена-то моя, которая уехала пятнадцать лет назад, в оперетку она поступила, а теперь умерла, оказывается... Вот история, Панкрат милый... Мне письмо прислали...

The toads croaked mournfully, and darkness slowly engulfed the Professor. Night was falling.

Жабы кричали жалобно, и сумерки одевали профессора, вот она... ночь.

Here and there white lamps went on in the windows. Pankrat stood to attention with fright, confused and miserable.

Москва... где-то какие-то белые шары за окнами загорались... Панкрат, растерявшись, тосковал, держа от страха руки по швам...

"You can go, Pankrat," the Professor said heavily, with a wave of the hand. "Go to bed, Pankrat, my dear fellow."

- Иди, Панкрат, - тяжело вымолвил профессор и махнул рукой, - ложись спать, миленький, голубчик, Панкрат.

And so night fell.

И наступила ночь.

Pankrat left the study quickly on tiptoe for some reason, ran to his cubby-hole, rummaged among a pile of rags in the corner, pulled out an already opened bottle of vodka and gulped down a large glassful.

Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках, пробежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под него початую бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана.

Then he ate some bread and salt, and his eyes cheered up a bit.

Закусил хлебом с солью, и глаза его несколько повеселели.

Late that evening, just before midnight, Pankrat was sitting barefoot on a bench in the poorly lit vestibule, talking to the indefatigable bowler hat on duty and scratching his chest under a calico shirt.

Поздним вечером, уже ближе к полуночи, Панкрат, сидя босиком на скамье в скупо освещенном вестибюле, говорил бессонному дежурному котелку, почесывая грудь под ситцевой рубахой.

"Honest, it would've been better if he'd done me in..."

- Лучше б убил, ей бо...

"Was he really crying?" asked the bowler hat, inquisitively.

- Неужто плакал? - с любопытством спрашивал котелок.

"Honest he was," Pankrat insisted.

- Ей... бо... - уверял Панкрат.

"A great scientist," the bowler hat agreed. "A frog's no substitute for a wife, anyone knows that."

- Великий ученый, - согласился котелок, -известно, лягушка жены не заменит.

"It sure isn't," Pankrat agreed.

- Никак, - согласился Панкрат.

Then he paused and added:

Потом он подумал и добавил:

"I'm thinking of bringing the wife up here... No sense her staying in the country.

- Я свою бабу подумываю выписать сюды... Чего ей в самом деле в деревне сидеть.

Only she couldn't stand them there reptiles..."

Только она гадов этих не выносит нипочем...

"I'm not surprised, the filthy things," agreed the bowler hat.

- Что говорить, пакость ужаснейшая, - согласился котелок.

Not a sound could be heard from the Professor's study.

Из кабинета ученого не слышно было ни звука.

The light was not on either.

Да и света в нем не было.

There was no strip under the door.

Не было полоски под дверью.

CHAPTER VIII.

Глава 8.

The Incident at the State Farm

История в совхозе

There is no better time of the year than mid-August in Smolensk Province, say.

Положительно нет прекраснее времени, нежели зрелый август в Смоленской хотя бы губернии.

The summer of 1928 was a splendid one, as we all know, with rains just at the right time in spring, a full hot sun, and a splendid harvest... The apples on the former Sheremetev family estate were ripening, the forests were a lush green and the fields were squares of rich yellow... Man becomes nobler in the lap of nature.

Лето 1928 года было, как известно, отличнейшее, с дождями весной вовремя, с полным жарким солнцем, с отличным урожаем... Яблоки в бывшем имении Шереметевых зрели... леса зеленели, желтизной квадратов лежали поля... Человек-то лучше становится на лоне природы.

Alexander Se-myonovich too did not seem quite as unpleasant as in the town.

И не так уж неприятен показался бы Александр Семенович, как в городе.

And he wasn't wearing that revolting jacket.

И куртки противной на нем не было.

His face had a bronze tan, the unbuttoned calico shirt revealed a chest thickly covered with black hair. He had canvas trousers on.

Лицо его медно загорело, ситцевая расстегнутая рубашка показывала грудь, поросшую густейшим черным волосом, на ногах были парусиновые штаны.

And his eyes were calmer and kinder.

И глаза его успокоились и подобрели.

Alexander Semyonovich trotted excitedly down the colon-naded porch, which sported a notice with the words

Александр Семенович оживленно сбежал с крыльца с колоннадой, на коей была прибита вывеска под звездой: " Совхоз

"Red Ray State Farm" under a star, and went straight to the truck that had just brought the three black chambers under escort.

"Красный луч"", и прямо к автомобилю-полугрузовичку, привезшему три черных камеры под охраной.

All day Alexander Semyonovich worked hard with his assistants setting up the chambers in the former winter garden, the Sheremetevs' conservatory. By evening all was ready.

Весь день Александр Семенович хлопотал со своими помощниками, устанавливая камеры в бывшем зимнем саду - оранжерее Шереметевых... К вечеру все было готово.

A white frosted arc lamp shone under the glass roof, the chambers were set up on bricks and, after much tapping and turning of shining knobs, the mechanic who had come with the chambers produced the mysterious red ray on the asbestos floor in the black crates.

Под стеклянным потолком загорелся белый матовый шар, на кирпичах устанавливали камеры, и механик, приезжавший с камерами, пощелкав и повертев блестящие винты, зажег на асбестовом полу в черных ящиках красный таинственный луч.

Alexander Semyonovich bustled about, climbing up the ladder himself and checking the wiring.

Александр Семенович хлопотал, сам влезал на лестницу, проверяя провода.

The next day the same truck came back from the station and spat out three boxes of magnificent smooth plywood stuck all over with labels and white notices on a black background that read:

На следующий день вернулся со станции тот же полугрузовичок и выплюнул три ящика, великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенной ярлыками и белыми по черному надписями:

"Vorsicht: Eier!"

Vorsicht!!

"Eggs.

Eier!!

Handle with care!"

Осторожно: яйца!!

"Why have they sent so few?" Alexander Semyonovich exclaimed in surprise and set about unpacking the eggs at once.

- Что же так мало прислали? - удивился Александр Семенович, однако тотчас захлопотался и стал распаковывать яйца.

The unpacking also took place in the conservatory with the participation of the following: Alexander Semyonovich himself, his unusually plump wife Manya, the one-eyed former gardener of the former Sheremetevs, who now worked for the state farm in the universal post of watchman, the guard doomed to live on the state farm, and the cleaning girl Dunya.

Распаковывание происходило все в той же оранжерее и принимали в нем участие: сам Александр Семенович; его необыкновенной толщины жена Маня; кривой бывший садовник бывших Шереметевых, а ныне служащий в совхозе на универсальной должности сторожа; охранитель, обреченный на житье в совхозе; и уборщица Дуня.

It was not Moscow, and everything here was simpler, more friendly and more homely.

Это не Москва, и все здесь носило более простой, семейный и дружественный характер.

Alexander Semyonovich gave the instructions, glancing avidly from time to time at the boxes which lay like some rich present under the gentle sunset glow from the upper panes in the conservatory.

Александр Семенович распоряжался, любовно посматривая на ящики, выглядевшие таким солидным компактным подарком, под нежным закатным светом верхних стекол оранжереи.

The guard, his rifle dozing peacefully by the door, was ripping open the braces and metal bands with a pair of pliers.

Охранитель, винтовка которого мирно дремала у дверей, клещами взламывал скрепы и металлические обшивки.

There was a sound of cracking wood. Clouds of dust rose up.

Стоял треск... Сыпалась пыль.

Alexander Semyonovich padded around in his sandals, fussing by the boxes.

Александр Семенович, шлепая сандалиями, суетился возле ящиков.

"Gently does it," he said to the guard. "Be careful.

- Вы потише, пожалуйста, - говорил он охранителю. - Осторожнее.

Can't you see it's eggs?"

Что же вы, не видите - яйца?

"Don't worry," croaked the provincial warrior, bashing away happily. "Won't be a minute..."

- Ничего, - хрипел уездный воин, буравя, -сейчас...

Wrr-ench. Down came another shower of dust.

Тр-р-р... и сыпалась пыль.

The eggs were beautifully packed: first came sheets of waxed paper under the wooden top, next some blotting paper, then a thick layer of wood shavings and finally the sawdust in which the white egg-tops nestled.

Яйца оказались упакованными превосходно: под деревянной крышкой был слой парафиновой бумаги, затем промокательной, затем следовал плотный слой стружек, затем опилки, и в них замелькали белые головки яиц.

"Foreign packing," said Alexander Semyonovich lovingly, rummaging around in the sawdust. "Not the way we do it.

- Заграничной упаковочки, - любовно говорил Александр Семенович, роясь в опилках, - это вам не то, что у нас.

Careful, Manya, or you'll break them."

Маня, осторожнее, ты их побьешь.

"Have you gone daft, Alexander Semyonovich," replied his wife. "What's so special about this lot?

- Ты, Александр Семенович, сдурел, - отвечала жена, - какое золото, подумаешь.

Think I've never seen eggs before?

Что я, никогда яиц не видала?

Oh, what big ones!"

Ой!.. какие большие!

"Foreign," said Alexander Semyonovich, laying the eggs out on the wooden table. "Not like our poor old peasant eggs. Bet they're all brahmaputras, the devil take them! German..."

- Заграница, - говорил Александр Семенович, выкладывая яйца на деревянный стол, - разве это наши мужицкие яйца... Все, вероятно, брамапутры, черт их возьми, немецкие...

"I should say so," the guard agreed, admitting the eggs.

- Известное дело, - подтвердил охранитель, любуясь яйцами.

"Only why are they so dirty?" Alexander Semyonovich mused thoughtfully. "Keep an eye on things, Manya.

- Только не понимаю, чего они грязные, - говорил задумчиво Александр Семенович... - Маня, ты присматривай.

Tell them to go on unloading. I'm going off to make a phone call."

Пускай дальше выгружают, а я иду на телефон.

And Alexander Semyonovich went to use the telephone in the farm office across the yard.

И Александр Семенович отправился на телефон в контору совхоза через двор.

That evening the phone rang in the laboratory at the Zoological Institute.

Вечером в кабинете зоологического института затрещал телефон.

Professor Persikov tousled his hair and went to answer it.

Профессор Персиков взъерошил волосы и подошел к аппарату.

"Yes?" he asked.

- Ну? - спросил он.

"There's a call for you from the provinces," a female voice hissed quietly down the receiver.

- С вами сейчас будет говорить провинция, - тихо с шипением отозвалась трубка женским голосом.

"Well, put it through then," said Persikov disdainfully into the black mouthpiece.

- Ну. Слушаю, - брезгливо спросил Персиков в черний рот телефона.

After a bit of crackling a far-off male voice asked anxiously in his ear:

В том что-то щелкало, а затем дальний мужской голос сказал в ухо встревоженно:

"Should the eggs be washed. Professor?"

- Мыть ли яйца, профессор?

"What's that?

- Что такое?

What?

Что?

What did you say?" snapped Persikov irritably. "Where are you speaking from?"

Что вы спрашиваете? - раздражился Персиков. -Откуда говорят?

"Nikolskoye, Smolensk Province," the receiver replied.

- Из Никольского, Смоленской губернии, -ответила трубка.

"Don't understand.

- Ничего не понимаю.

Never heard of it.

Никакого Никольского не знаю.

Who's that speaking?"

Кто это?

"Feight," the receiver said sternly.

- Рокк, - сурово сказала трубка.

"What Feight?

- Какой Рокк?

Ah, yes. It's you. What did you want to know?"

Ах, да... это вы... так что вы спрашиваете?

"Whether to wash them. They've sent a batch of chicken eggs from abroad..."

-Мыть ли их?.. прислали из-за границы мне партию куриных яиц...

"Well?"

-Ну?

"But they're all mucky..."

- А они в грязюке в какой-то...

"You must be wrong. How can they be 'mucky', as you put it?

-Что-то вы путаете... Как они могут быть в "грязюке", как вы выражаетесь?

Well, of course, maybe a few, er, droppings got stuck to them, or something of the sort."

Ну, конечно, может быть немного... помет присох... или что-нибудь еще...

"So what about washing them?"

-Так не мыть?

"No need at all, of course. Why, are you putting the eggs into the chambers already?"

-Конечно, не нужно... Вы, что, хотите уже заряжать яйцами камеры?

"Yes, I am," the receiver replied.

- Заряжаю. Да, - ответила трубка.

"Hm," Persikov grunted.

-Гм, - хмыкнул Персиков.

"So long," the receiver clattered and fell silent.

- Пока, - цокнула трубка и стихла.

"So long," Persikov repeated distastefully to Decent Ivanov. "How do you like that character, Pyotr Stepanovich?" Ivanov laughed.

- "Пока", - с ненавистью повторил Персиков приват-доценту Иванову, - как вам нравится этот тип, Петр Степанович?

"So it was him, was it?

- Это он?

I can imagine what he'll concoct out of those eggs."

Воображаю, что он там напечет из этих яиц.

"Ye-e-es," Persikov began maliciously. "Just think, Pyotr Stepanovich. Well, of course, it's highly possible that the ray will have the same effect on the deuteroplasma of a chicken egg as on the plasma of amphibians.

-Д... д... д...- заговорил Персиков злобно. - Вы вообразите, Петр Степанович... Ну, прекрасно... очень возможно, что на дейтероплазму куриного яйца луч окажет такое же действие, как и на плазму голых.

It is also highly possible that he will hatch out chickens. But neither you nor I can say precisely what sort of chickens they will be. They may be of no earthly use to anyone.

Очень возможно, что куры у него вылупятся... Но, ведь, ни вы, ни я не можем сказать, какие это куры будут... может быть, они ни к черту негодные куры.

They may die after a day or two.

Может быть, они подохнут через два дня.

Or they may be inedible.

Может быть, их есть нельзя!

And can I even guarantee that they'll be able to standup.

А разве я поручусь, что они будут стоять на ногах.

Perhaps they'll have brittle bones." Persikov got excited, waved his hand and crooked his fingers.

Может быть, у них кости ломкие. - Персиков вошел в азарт и махал ладонью и загибал пальцы.

"Quite so," Ivanov agreed.

- Совершенно верно, - согласился Иванов.

"Can you guarantee, Pyotr Stepanovich, that they will be able to reproduce?

- Вы можете поручиться, Петр Степанович, что они дадут поколение?

Perhaps that character will hatch out sterile chickens.

Может быть, этот тип выведет стерильных кур.

He'll make them as big as a dog, and they won't have any chicks until kingdom come."

Догонит их до величины собаки, а потомства от них жди потом до второго пришествия.

"Precisely," Ivanov agreed.

- Нельзя поручиться, - согласился Иванов.

"And such nonchalance," Persikov was working himself into a fury. "Such perkiness!

- И какая развязность, - расстраивал сам себя Персиков, - бойкость какая-то!

And kindly note that I was asked to instruct that scoundrel." Persikov pointed to the warrant delivered by Feight (which was lying on the experimental table). "But how am I to instruct that ignoramus when I myself can say nothing about the question?"

И, ведь, заметьте, что этого прохвоста мне же поручили инструктировать. - Персиков указал на бумагу, доставленную Рокком (она валялась на экспериментальном столе)... - а как я его буду, этого невежду, инструктировать, когда я сам по этому вопросу ничего сказать не могу.

"Couldn't you have refused?" asked Ivanov.

- А отказаться нельзя было? - спросил Иванов.

Persikov turned purple, snatched up the warrant and showed it to Ivanov who read it and gave an ironic smile.

Персиков побагровел, взял бумагу и показал ее Иванову. Тот прочел ее и иронически усмехнулся.

"Yes, I see," he said significantly.

- М-да... - сказал он многозначительно.

"And kindly note also that I've been expecting my shipment for two months, and there's still no sign of it.

-И, ведь, заметьте... Я своего заказа жду два месяца и о нем ни слуху, ни духу.

But that rascal got his eggs straightaway and all sorts of assistance."

А этому моментально и яйца прислали и вообще всяческое содействие...

"It won't do him any good, Vladimir Ipatych.

- Ни черта у него не выйдет, Владимир Ипатьевич.

In the end they'll just give you back your chambers."

И просто кончится тем, что вернут нам камеры.

"Well, let's hope it's soon, because they're holding up my experiments."

- Да если бы скорее, а то ведь они же мои опыты задерживают.

"Yes, that's dreadful.

- Да вот это скверно.

I've got everything ready."

У меня все готово.

"Has the protective clothing arrived?"

- Вы скафандры получили?

"Yes, today."

- Да, сегодня утром.

Persikov was somewhat reassured by this and brightened up.

Персиков несколько успокоился и оживился.

"Then I think we'll proceed like this.

- Угу... Я думаю, мы так сделаем.

We can close the doors of the operating-room tight and open up the windows."

Двери операционной можно будет наглухо закрыть, а окно мы откроем...

"Of course," Ivanov agreed.

- Конечно, - согласился Иванов.

"Three helmets?"

-Три шлема?

"Yes, three."

- Три. Да.

"Well then, that's you and me, and we'll ask one of the students.

-Ну вот-с... Вы, стало быть, я и кого-нибудь из студентов можно назвать.

He can have the third helmet."

Дадим ему третий шлем.

"Grinmut would do."

- Гринмута можно.

"That's the one you've got working on salamanders, isn't it? Hm, he's not bad, but, if you don't mind my saying so, last spring he didn't know the difference between a Pseudotyphlops and a Platyplecturus," Persikov added with rancour.

- Это который у вас сейчас с саламандрами работает?.. гм... он ничего... хотя, позвольте, весной он не мог сказать, как устроен плавательный пузырь у голозубых, - злопамятно добавил Персиков.

"But he's not bad. He's a good student," Ivanov defended him.

-Нет, он ничего... Он хороший студент,-заступился Иванов.

"We'll have to go without sleep completely for one night," Persikov went on. "Only you must check the gas, Pyotr Stepanovich. The devil only knows what it's like.

- Придется уж не поспать одну ночь, - продолжал Персиков, - только вот что, Петр Степанович, вы проверьте газ, а то черт их знает, эти доброхимы ихние.

That Volunteer-Chem lot might send us some rubbish."

Пришлют какую-нибудь гадость.

"No, no," Ivanov waved his hands. "I tested it yesterday.

- Нет, нет, - и Иванов замахал руками, - вчера я уже пробовал.

You must give them some credit, Vladimir Ipatych, the gas is excellent."

Нужно отдать им справедливость, Владимир Ипатьевич, превосходный газ.

"What did you try it on?"

- Вы на ком пробовали?

"Some common toads.

- На обыкновенных жабах.

You just spray them with it and they die instantly.

Пустишь струйку - мгновенно умирают.

And another thing, Vladimir Ipatych.

Да, Владимир Ипатьевич, мы еще так сделаем.

Write and ask the GPU to send you an electric revolver."

Вы напишите отношение в Гепеу, чтобы вам прислали электрический револьвер.

"But I don't know how to use it."

-Да я не умею с ним обращаться...

"I'll see to that," Ivanov replied. "We tried one out on the Klyazma, just for fun. There was a GPU chap living next to me. It's a wonderful thing.

- Я на себя беру, - ответил Иванов, - мы на Клязьме из него стреляли, шутки ради... там один гепеур со мной жил... Замечательная штука.

And incredibly efficient. Kills outright at a hundred paces without making a sound.

И просто чрезвычайно... Бьет бесшумно, шагов на сто и наповал.

We were shooting ravens. I don't even think we'll need the gas."

Мы в ворон стреляли... По-моему, даже и газа не нужно.

"Hm, that's a bright idea. Very bright." Persikov went into the comer, lifted the receiver and barked:

-Гм... - это остроумная идея... Очень. - Персиков пошел в угол, взял трубку и квакнул...

"Give me that, what's it called, Lubyanka."

- Дайте-ка мне эту, как ее... Лубянку... * * *

The weather was unusually hot.

Дни стояли жаркие до чрезвычайности.

You could see the rich transparent heat shimmering over the fields.

Над полями было ясно видно, как переливается прозрачный, жирный зной.

But the nights were wonderful, green and deceptive.

А ночи чудные, обманчивые, зеленые.

The moon made the former estate of the Sheremetevs look too beautiful for words.

Луна светила и такую красоту навела на бывшее именье Шереметевых, что ее невозможно выразить.

The palace-cum-state farm glistened as if it were made of sugar, shadows quivered in the park, and the ponds had two different halves, one a slanting column of light, the other fathomless darkness.

Дворец-совхоз, словно сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам - косяком лунный столб, а половина бездонная тьма.

In the patches of moonlight you could easily read Izvestia, except for the chess section which was in small nonpareil.

В пятнах луны можно было свободно читать "Известия", за исключением шахматного отдела, набранного мелкой нонпарелью.

But on nights like these no one read Izvestia, of course. Dunya the cleaner was in the woods behind the state farm and as coincidence would have it, the ginger-moustached driver of the farm's battered truck happened to be there too.

Но в такие ночи никто "Известия", понятное дело, не читал... Дуня-уборщица оказалась в роще за совхозом и там же оказался, вследствие совпадения, рыжеусый шофер потрепанного совхозовского грузовичка.

What they were doing there no one knows.

Что они там делали - неизвестно.

They were sheltering in the unreliable shade of an elm tree, on the driver leather coat which was spread out on the ground.

Приютились они в непрочной тени вяза, прямо на разостланном пальто шофера.

A lamp shone in the kitchen, where the two market-gardeners were having supper, and Madame Feight was sitting in a white neglige on the columned veranda, gazing at the beautiful moon and dreaming.

В кухне горела лампочка, там ужинали два огородника, а мадам Рокк в белом капоте сидела на колонной веранде и мечтала, глядя на красавицу-луну.

At ten o'clock in the evening when the sounds had died down in the village of Kontsovka behind the state farm, the idyllic landscape was filled with the charming gentle playing of a flute.

В 10 часов вечера, когда замолкли звуки в деревне Концовке, расположенной за совхозом, идиллический пейзаж огласился прелестными нежными звуками флейты.

This fitted in with the groves and former columns of the Sheremetev palace more than words can say.

Выразить немыслимо, до чего они были уместны над рощами и бывшими колоннами шереметевского дворца.

In the duet the voice of the delicate Liza from The Queen of Spades blended with that of the passionate Polina and soared up into. the moonlit heights like a vision of the old and yet infinitely dear, heartbreakingly entrancing regime.

Хрупкая трель из "Пиковой дамы" смешала в дуэте свой голос с голосом страстной Полины и унеслась в лунную высь, как видение старого и все-таки бесконечно милого, до слез очаровывающего режима.

Do fade away... Fade away... piped the flute, trilling and sighing.

-Угасают... Угасают... - свистала, переливая и вздыхая, флейта.

The copses were hushed, and Dunya, fatal as a wood nymph, listened, her cheek pressed against the rough, ginger and manly cheek of the driver.

Замерли рощи, и Дуня, гибельная, как лесная русалка, слушала, приложив щеку к жесткой, рыжей и мужественной щеке шофера.

"He don't play bad, the bastard," said the driver, putting a manly arm round Dunya's waist.

- А хорошо дудит, сукин сын, - сказал шофер, обнимая Дуню за талию мужественной рукой.

The flute was being played by none other than the manager of the state farm himself, Alexander Semyonovich Feight, who, to do him justice, was playing it beautifully.

Играл на флейте сам заведующий совхозом Александр Семенович Рокк, и играл, нужно отдать ему справедливость, превосходно.

The fact of the matter was that Alexander Semyonovich had once specialised in the flute.

Дело в том, что некогда флейта была специальностью Александра Семеновича.

Right up to 1917 he had played in the well-known concert ensemble of the maestro Petukhov, filling the foyer of the cosy little Magic Dreams cinema in the town of Yekaterinoslav with its sweet notes every evening.

Вплоть до 1917 года он служил в известном концертном ансамбле маэстро Петухова, ежевечерно оглашавшем стройными звуками фойе уютного кинематографа "Волшебные грезы" в городе Екатеринославле.

But the great year of 1917, which broke the careers of so many, had swept Alexander Semyonovich onto a new path too.

Но великий 1917 год, переломивший карьеру многих людей, и Александра Семеновича повел по новым путям.

He left the Magic Dreams and the dusty star-spangled satin of its foyer to plunge into the open sea of war and revolution, exchanging his flute for a death-dealing Mauser.

Он покинул "Волшебные грезы" и пыльный звездный сатин в фойе и бросился в открытое море войны и революции, сменив флейту на губительный маузер.

For a long time he was tossed about on waves which washed him ashore, now in the Crimea, now in Moscow, now in Turkestan, and even in Vladivostok.

Его долго швыряло по волнам, неоднократно выплескивая то в Крыму, то в Москве, то в Туркестане, то даже во Владивостоке.

It needed the revolution for Alexander Semyonovich to realise his full potential.

Нужна была именно революция, чтобы вполне выявить Александра Семеновича.

It turned out that here was a truly great man, who should not be allowed to waste his talents in the foyer of Magic Dreams, of course.

Выяснилось, что этот человек положительно велик, и, конечно, не в фойе "Грез" ему сидеть.

Without going into unnecessary detail, we shall merely say that the year before, 1927, and the beginning of 1928 had found Alexander Semyonovich in Turkestan where he first edited a big newspaper and then, as a local member of the Supreme Economic Commission, became renowned for his remarkable contribution to the irrigation of Turkestan.

Не вдаваясь в долгие подробности, скажем, что последний 1927 и начало 1928-го года застали Александра Семеновича в Туркестане, где он, во-первых, редактировал огромную газету, а засим, как местный член высшей хозяйственной комиссии, прославился своими изумительными работами по орошению туркестанского края.

In 1928 Feight came to Moscow and received some well-deserved leave.

В 1928 году Рокк прибыл в Москву и получил вполне заслуженный отдых.

The Supreme Commission of the organisation, whose membership card this provincially old-fashioned man carried with honour in his pocket, appreciated his qualities and appointed him to a quiet and honorary post.

Высшая комиссия той организации, билет которой с честью носил в кармане провинциально-старомодный человек, сменила его и назначила ему должность спокойную и почетную.

Alas and alack!

Увы! Увы!

To the great misfortune of the Republic, Alexander Semyonovich's seething brain did not quieten down. In Moscow Feight learned of Persikov's discovery, and in the rooms of Red Paris in Tverskaya Street Alexander Semyonovich had the brainwave of using the ray to restore the Republic's poultry in a month.

На горе республике кипучий мозг Александра Семеновича не потух, в Москве Рокк столкнулся с изобретением Персикова и в номерах на Тверской "Красный Париж" родилась у Александра Семеновича идея, как при помощи луча Персикова возродить в течение месяца кур в республике.

The Animal Husbandry Commission listened to what he had to say, agreed with him, and Feight took his warrant to the eccentric scientist.

Рокка выслушали в комиссии животноводства, согласились с ним, и Рокк пришел с плотной бумагой к чудаку зоологу.

The concert over the glassy waters, the grove and the park was drawing to a close, when something happened to cut it short.

Концерт над стеклянными водами и рощами и парком уже шел к концу, как вдруг произошло нечто, которое прервало его раньше времени.

The dogs in Kontsovka, who Should have been fast asleep by then, suddenly set up a frenzied barking, which gradually turned into an excruciating general howl.

Именно, в Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы спать, подняли вдруг невыносимый лай, который постепенно перешел в общий мучительный вой.

The howl swelled up, drifting over the fields, and was answered by a high-pitched concert from the million frogs on the ponds.

Вой, разрастаясь, полетел по полям, и вою вдруг ответил трескучий в миллион голосов концерт лягушек на прудах.

All this was so ghastly, that for a moment the mysterious enchanted night seemed to fade away.

Все это было так жутко, что показалось даже на мгновенье, будто померкла таинственная колдовская ночь.

Alexander Semyonovich put down his flute and went onto the veranda.

Александр Семенович оставил флейту и вышел на веранду.

"Hear that, Manya?

- Маня, ты слышишь!?

It's those blasted dogs... What do you think set them off like that?"

Вот проклятые собаки... Чего они, как ты думаешь, разбесились?

"How should I know?" she replied, gazing at the moon.

- Откуда я знаю? - ответила Маня, глядя на луну.

"Hey, Manya, let's go and take a look at the eggs," Alexander Semyonovich suggested.

- Знаешь, Манечка, пойдем посмотрим на яички, -предложил Александр Семенович.

"For goodness sake, Alexander Semyonovich. You're darned crazy about those eggs and chickens.

- Ей-богу, Александр Семенович, ты совсем помешался со своими яйцами и курами.

Have a rest for a bit."

Отдохни ты немножко!

"No, Manya, let's go."

- Нет, Манечка, пойдем.

A bright light was burning in the conservatory.

В оранжерее горел яркий шар.

Dunya came in too with a burning face and shining eyes.

Пришла и Дуня с горящим лицом и блестящими глазами.

Alexander Semyonovich opened the observation windows carefully, and they all began peeping into the chambers.

Александр Семенович нежно открыл контрольные стекла, и все стали поглядывать внутрь камер.

On the white asbestos floor lay neat rows of bright-red eggs with spots on them. There was total silence in the chambers, except for the hissing of the 15,000 candle-power light overhead.

На белом асбестовом полу лежали правильными рядами испещренные пятнами ярко-красные яйца, в камерах было беззвучно... а шар вверху в 15000 свечей тихо шипел.

"I'll hatch those chicks out alright!" exclaimed Alexander Semyonovich excitedly, looking now through the observation windows at the side, now through the wide ventilation hatches overhead.

- Эх, выведу я цыпляток! - с энтузиазмом говорил Александр Семенович, заглядывая то с боку в контрольные прорези, то сверху, через широкие вентиляционные отверстия, - вот увидите... Что?

"You'll see.

Не выведу?

Eh? Don't you think so?" "You know what, Alexander Semyonovich," said Dunya, smiling. "The men in Kontsovka think you're the Antichrist.

- А вы знаете, Александр Семенович, - сказала Дуня, улыбаясь, - мужики в Концовке говорили, что вы антихрист.

They say your eggs are from the devil.

Говорят, что ваши яйца дьявольские.

It's a sin to hatch eggs with machines.

Грех машиной выводить.

They want to kill you."

Убить вас хотели.

Alexander Semyonovich shuddered and turned to his wife.

Александр Семенович вздрогнул и повернулся к жене.

His face had gone yellow.

Лицо его пожелтело.

"Well, how about that?

- Ну, что вы скажете?

Ignorant lot!

Вот народ!

What can you do with people like that?

Ну что вы сделаете с таким народом?

Eh?

А?

We'll have to fix up a meeting for them, Manya. I'll phone the district centre tomorrow for some Party workers.

Манечка, надо будет им собрание сделать... Завтра вызову из уезда работников.

And I'll give 'em a speech myself.

Я им сам скажу речь.

This place needs a bit of working over alright. Stuck away at the back of beyond..."

Надо будет вообще тут поработать... А то это медвежий какой-то угол...

"Thick as posts," muttered the guard, who had settled down on his greatcoat in the conservatory doorway.

- Темнота, - молвил охранитель, расположившийся на своей шинели у двери оранжереи.

The next day was heralded by some strange and inexplicable events.

Следующий день ознаменовался страннейшими и необъяснимыми происшествиями.

In the early morning, at the first glint of sunlight, the groves, which usually greeted the heavenly body with a strong and unceasing twitter of birds, met it with total silence.

Утром, при первом же блеске солнца, рощи, которые приветствовали обычно светило неумолчным и мощным стрекотанием птиц, встретили его полным безмолвием.

This was noticed by absolutely everybody.

Это было замечено решительно всеми.

It was like the calm before a storm.

Словно перед грозой.

But no storm followed.

Но никакой грозы и в помине не было.

Conversations at the state farm took on a strange and sinister note for Alexander Semyonovich, especially because according to the well-known Kontsovka trouble-maker and sage nicknamed Goat Gob, all the birds had gathered in flocks and flown away northwards from Sheremetevo at dawn, which was quite ridiculous.

Разговоры в совхозе приняли странный и двусмысленный для Александра Семеновича оттенок и в особенности потому, что со слов дяди, по прозвищу Козий Зоб, известного смутьяна и мудреца из Концовки, стало известно, что якобы все птицы собрались в косяки и на рассвете убрались куда-то из Шереметева вон, на север, что было просто глупо.

Alexander Semyonovich was most upset and spent the whole day putting a phone call through to the town of Grachevka.

Александр Семенович очень расстроился и целый день потратил на то, чтобы созвониться с городом Грачевкой.

Eventually they promised to send him in a few days' time two speakers on two subjects, the international situation and the question of Volunteer-Fowl.

Оттуда обещали Александру Семеновичу прислать дня через два ораторов на две темы -международное положение и вопрос о Доброкуре.

The evening brought some more surprises.

Вечер тоже был не без сюрпризов.

Whereas in the morning the woods had fallen silent, showing clearly how suspiciously unpleasant it was when the trees were quiet, and whereas by midday the sparrows from the state farmyard had also flown off somewhere, that evening there was not a sound from the Sheremetevka pond either.

Если утром умолкли рощи, показав вполне ясно, как подозрительно-неприятна тишина деревьев, если в полдень убрались куда-то воробьи с совхозного двора, то к вечеру умолк пруд в Шереметевке.

This was quite extraordinary, because everyone for twenty miles around was familiar with the croaking of the Sheremetev frogs.

Это было поистине изумительно, ибо всем в окрестностях на сорок верст было превосходно известно знаменитое стрекотание шереметевских лягушек.

But now they seemed to be extinct.

А теперь они словно вымерли.

There was not a single voice from the pond, and the sedge was silent.

С пруда не доносилось ни одного голоса, и беззвучно стояла осока.

It must be confessed that this really upset Alexander Semyonovich.

Нужно признаться, что Александр Семенович окончательно расстроился.

People had begun to talk about these happenings in a most unpleasant fashion, i.e., behind his back.

Об этих происшествиях начали толковать и толковали самым неприятным образом, т.е. за спиной Александра Семеновича.

"It really is strange," said Alexander Semyonovich to his wife at lunch. "I can't understand why those birds had to go and fly away."

- Действительно, это странно, - сказал за обедом Александр Семенович жене, - я не могу понять, зачем этим птицам понадобилось улетать?

"How should I know?" Manya replied. "Perhaps it's because of your ray."

- Откуда я знаю? - ответила Маня. - Может быть, от твоего луча?

"Don't be so silly, Manya!" exclaimed Alexander Semyonovich, flinging down his spoon. "You're as bad as the peasants.

- Ну ты, Маня, обыкновеннейшая дура, - ответил Александр Семенович, бросив ложку, - ты - как мужики.

What's the ray got to do with it?"

При чем здесь луч?

"I don't know.

-А я не знаю.

Stop pestering me."

Оставь меня в покое.

That evening brought the third surprise. The dogs began howling again in Kontsovka and how!

Вечером произошел третий сюрприз - опять взвыли собаки в Концовке, и ведь как!

Their endless whines and angry, mournful yelping wafted over the moonlit fields.

Над лунными полями стоял непрерывный стон, злобные тоскливые стенания.

Alexander Semyonovich rewarded himself somewhat with yet another surprise, a pleasant one this time, in the conservatory.

Вознаградил себя Александр Семенович еще сюрпризом, но уже приятным, а именно в оранжерее.

A constant tapping had begun inside the red eggs in the chambers.

В камерах начал слышаться беспрерывный стук в красных яйцах.

"Tappity-tappity-tappity," came from one, then another, then a third.

"Токи... токи... токи... токи..." - стучало то в одном, то в другом, то в третьем яйце.

The tapping in the eggs was a triumph for Alexander Semyonovich.

Стук в яйцах был триумфальным стуком для Александра Семеновича.

The strange events in the woods and on the pond were immediately forgotten.

Тотчас были забыты странные происшествия в роще и на пруде.

Everyone gathered in the conservatory, Manya, Dunya, the watchman and the guard, who left his rifle by the door.

Сошлись все в оранжерее: и Маня, и Дуня, и сторож, и охранитель, оставивший винтовку у двери.

"Well, then?

- Ну, что?

What about that?" asked Alexander Semyonovich triumphantly.

Что вы скажете? - победоносно спрашивал Александр Семенович.

Everyone put their ears eagerly to the doors of the first chamber.

Все с любопытством наклоняли уши к дверцам первой камеры.

"That's them tapping with their little beaks, the chickens," Alexander Semyonovich went on, beaming. "So you thought I wouldn't hatch out any chicks, did you?

- Это они клювами стучат, цыплятки, -продолжал, сияя, Александр Семенович. - Не выведу цыпляток, скажете?

Well, you were wrong, my hearties." From an excess of emotion he slapped the guard on the shoulder. "I'll hatch chickens that'll take your breath away.

Нет, дорогие мои, - и от избытка чувств он похлопал охранителя по плечу. - Выведу таких, что вы ахнете.

Only now I must keep alert," he added strictly. "Let me know as soon as they start hatching."

Теперь мне в оба смотреть, - строго добавил он. -Чуть только начнут вылупляться, сейчас же мне дать знать.

"Right you are," replied the watchman, Dunya and the guard in a chorus.

- Хорошо, - хором ответили сторож, Дуня и охранитель.

"Tappity-tappity-tappity," went one egg, then another, in the first chamber.

"Таки... таки... таки..." - закипало то в одном, то в другом яйце первой камеры.

In fact this on-the-spot spectacle of new life being born in a thin shining shell was so intriguing that they all sat for a long time on the upturned empty crates, watching the crimson eggs mature in the mysterious glimmering light.

Действительно, картина на глазах нарождающейся новой жизни в тонкой отсвечивающей кожуре была настолько интересна, что все общество еще долго просидело на опрокинутых ящиках, глядя, как в загадочном мерцающем свете созревали малиновые яйца.

By the time they went to bed it was quite late and a greenish night had spread over the farm and the surrounding countryside.

Разошлись спать довольно поздно, когда над совхозом и окрестностями разлилась зеленоватая ночь.

The night was mysterious, one might even say frightening, probably because its total silence was broken now and then by the abject, excruciating howls of the dogs in Kontsovka.

Была она загадочна и даже, можно сказать, страшна, вероятно потому, что нарушал ее полное молчание то и дело начинающийся беспричинный тоскливейший и ноющий вой собак в Концовке.

What on earth had got into those blasted dogs no one could say.

Чего бесились проклятые псы - совершенно неизвестно.

An unpleasant surprise awaited Alexander Semyonovich the next morning.

Наутро Александра Семеновича ожидала неприятность.

The guard was extremely upset and kept putting his hands on his heart, swearing that he had not fallen asleep but had noticed nothing.

Охранитель был крайне сконфужен, руки прикладывал к сердцу, клялся и божился, что не спал, но ничего не заметил.

"I can't understand it," the guard insisted. "It's through no fault of mine, Comrade Feight."

- Непонятное дело, - уверял охранитель, - я тут непричинен, товарищ Рокк.

"Very grateful to you, I'm sure," retorted Alexander Semyonovich heatedly. "What do you think, comrade?

- Спасибо вам, и от души благодарен, - распекал его Александр Семенович, - что вы, товарищ, думаете?

Why were you put on guard?

Зачем вас поставили?

To keep an eye on things.

Смотреть.

So tell me where they are.

Так вы мне и скажите, куда они делись?

They've hatched out, haven't they?

Ведь вылупились они?

So they must have run away.

Значит, удрали.

That means you must have left the door open and gone off somewhere.

Значит, вы дверь оставили открытой да и ушли себе сами.

Get me those chickens!"

Чтоб были мне цыплята!

"Where could I have gone?

- Некуда мне ходить.

I know my job." The guard took offence. "Don't you go accusing me unfairly, Comrade Feight!"

Что я, своего дела не знаю, - обиделся наконец воин. - Что вы меня попрекаете даром, товарищ Рокк!

"Then where are they?"

- Куды ж они подевались?

"How the blazes should I know!" the guard finally exploded. "I'm not supposed to guard them, am I?

- Да я почем знаю, - взбесился наконец воин, - что я их, укараулю разве?

Why was I put on duty?

Я зачем поставлен.

To see that nobody pinched the chambers, and that's what I've done.

Смотреть, чтобы камеры никто не упер, я и исполняю свою должность.

Your chambers are safe and sound.

Вот вам камеры.

But there's no law that says I must chase after your chickens.

А ловить ваших цыплят я не обязан по закону.

Goodness only knows what they'll be like. Maybe you won't be able to catch them on a bicycle."

Кто его знает, какие у вас цыплята вылупятся, может, их на велосипеде не догонишь!

This somewhat deflated Alexander Semyonovich. He muttered something else, then relapsed into a state of perplexity.

Александр Семенович несколько осекся, пробурчал еще что-то и впал в состояние изумления.

It was a strange business indeed.

Дело-то на самом деле было странное.

In the first chamber, which had been switched on before the others, the two eggs at the very base of the ray had broken open.

В первой камере, которую зарядили раньше всех, два яйца, помещающиеся у самого основания луча, оказались взломанными.

One of them had even rolled to one side.

И одно из них даже откатилось в сторону.

The empty shell was lying on the asbestos floor in the ray.

Скорлупа валялась на асбестовом полу, в луче.

"The devil only knows," muttered Alexander Semyonovich. "The windows are closed and they couldn't have flown away over the roof, could they?"

- Черт их знает, - бормотал Александр Семенович, - окна заперты, не через крышу же они улетели!

He threw back his head and looked at some big holes in the glass roof.

Он задрал голову и посмотрел туда, где в стеклянном переплете крыши было несколько широких дыр.

"Of course, they couldn't, Alexander Semyonovich!" exclaimed Dunya in surprise. "Chickens can't fly.

- Что вы, Александр Семенович, - крайне удивилась Дуня, - станут вам цыплята летать.

They must be here somewhere. Chuck, chuck, chuck," she called, peering into the corners of the conservatory, which were cluttered with dusty flower pots, bits of boards and other rubbish.

Они тут где-нибудь... Цып... цып... цып... - начала она кричать и заглядывать в углы оранжереи, где стояли пыльные цветочные вазоны, какие-то доски и хлам.

But no chicks answered her call.

Но никакие цыплята нигде не отзывались.

The whole staff spent about two hours running round the farmyard, looking for the runaway chickens and found nothing.

Весь состав служащих часа два бегал по двору совхоза, разыскивая проворных цыплят, и нигде ничего не нашел.

The day passed in great excitement.

День прошел крайне возбужденно.

The duty guard on the chambers was reinforced by the watchman, who had strict orders to look through the chamber windows every quarter of an hour and call Alexander Semyonovich if anything happened.

Караул камер был увеличен еще сторожем, и тому был дан строжайший приказ, каждые четверть часа заглядывать в окна камер и, чуть что, звать Александра Семеновича.

The guard sat huffily by the door, holding his rifle between his knees.

Охранитель сидел насупившись у дверей, держа винтовку между колен.

What with all the worry Alexander Semyonovich did not have lunch until nearly two.

Александр Семенович совершенно захлопотался и только во втором часу пообедал.

After lunch he slept for an hour or so in the cool shade on the former She-remetev ottoman, had a refreshing drink of the farm's kvass and slipped into the conservatory to make sure everything was alright.

После обеда он поспал часок в прохладной тени на бывшей оттоманке Шереметева, напился совхозовского сухарного кваса, сходил в оранжерею и убедился, что теперь там все в полном порядке.

The old watchman was lying on his stomach on some bast matting and staring through the observation window of the first chamber.

Старик сторож лежал животом на рогоже и, мигая, смотрел в контрольное стекло первой камеры.

The guard was keeping watch by the door.

Охранитель бодрствовал, не уходя от дверей.

But there was a piece of news: the eggs in the third chamber, which had been switched on last, were making a kind of gulping, hissing sound, as if something inside them were whimpering.

Но были и новости: яйца в третьей камере, заряженные позже всех, начали как-то причмокивать и цокать, как будто внутри них кто-то всхлипывал.

"They're hatching out alright," said Alexander Semyonovich. "That's for sure.

- Ух, зреют, - сказал Александр Семенович, - вот это зреют, теперь вижу.

See?" he said to the watchman.

Видал? - отнесся он к сторожу...

"Aye, it's most extraordinary," the latter replied in a most ambiguous tone, shaking his head.

- Да, дело замечательное, - ответил тот, качая головой и совершенно двусмысленным тоном.

Alexander Semyonovich squatted by the chambers for a while, but nothing hatched out. So he got up, stretched and announced that he would not leave the grounds, but was going for a swim in the pond and must be called if there were any developments.

Александр Семенович посидел немного у камер, но при нем никто не вылупился, он поднялся с корточек, размялся и заявил, что из усадьбы никуда не уходит, а только пойдет на пруд выкупаться и чтобы его, в случае чего, немедленно вызвали.

He went into the palace to his bedroom with its two narrow iron bedsteads, rumpled bedclothes and piles of green apples and millet on the floor for the newly-hatched chickens, took a towel and, on reflection, his flute as well to play at leisure over the still waters.

Он сбегал во дворец в спальню, где стояли две узких пружинных кровати со скомканным бельем, и на полу была навалена груда зеленых яблок и горы проса, приготовленного для будущих выводков, вооружился мохнатым полотенцем, а подумав, захватил с собой флейту, с тем, чтобы на досуге поиграть над водной гладью.

Then he ran quickly out of the palace, across the farmyard and down the willow-lined path to the pond.

Он бодро выбежал из дворца, пересек двор совхоза и по ивовой аллейке направился к пруду.

He walked briskly, swinging the towel, with the flute under his arm.

Бодро шел Рокк, помахивая полотенцем и держа флейту под мышкой.

The sky shimmered with heat through the willows, and his aching body begged to dive into the water.

Небо изливало зной сквозь ивы, и тело ныло и просилось в воду.

On the right of Feight began a dense patch of burdock, into which he spat en passant.

На правой руке у Рокка началась заросль лопухов, в которую он, проходя, плюнул.

All at once there was a rustling in the tangle of big leaves, as if someone was dragging a log.

И тотчас в глубине разлапистой путаницы послышалось шуршание, как будто кто-то поволок бревно.

With a sudden sinking feeling in his stomach, Alexander Semyonovich turned his head towards the burdock in surprise.

Почувствовав мимолетное неприятное сосание в сердце, Александр Семенович повернул голову к заросли и посмотрел с удивлением.

There had not been a sound from the pond for two days.

Пруд уже два дня не отзывался никакими звуками.

The rustling stopped, and above the burdock the smooth surface of the pond flashed invitingly with the grey roof of the changing hut.

Шуршание смолкло, поверх лопухов мелькнула привлекательно гладь пруда и серая крыша купаленки.

Some dragon-flies darted to and fro in front of Alexander Semyonovich.

Несколько стрекоз мотнулись перед Александром Семеновичем.

He was about to turn off to the wooden platform, when there was another rustle in the burdock accompanied this time by a short hissing like steam coming out of an engine.

Он уже хотел повернуть к деревянным мосткам, как вдруг шорох в зелени повторился, и к нему присоединилось короткое сипение, как будто высочилось масло и пар из паровоза.

Alexander Semyonovich tensed and stared at the dense thicket of weeds.

Александр Семенович насторожился и стал всматриваться в глухую стену сорной заросли.

At that moment the voice of Feight's wife rang out, and her white blouse flashed in and out through the raspberry bushes. "Wait for me, Alexander Semyonovich. I'm coming for a swim too."

- Александр Семенович, - прозвучал в этот момент голос жены Рокка, и белая ее кофточка мелькнула, скрылась, но опять - мелькнула в малиннике. - Подожди, я тоже пойду купаться.

His wife was hurrying to the pond, but Alexander Se-myonovich's eyes were riveted on the burdock and he did not reply.

Жена спешила к пруду, но Александр Семенович ничего ей не ответил, весь приковавшись к лопухам.

A greyish olive-coloured log had begun to rise out of the thicket, growing ever bigger before his horrified gaze. The log seemed to be covered with wet yellowish spots.

Сероватое и оливковое бревно начало подниматься из их чащи, вырастая на глазах. Какие-то мокрые желтоватые пятна, как показалось Александру Семеновичу, усеивали бревно.

It began to straighten up, bending and swaying, and was so long that it reached above a short gnarled willow. Then the top of the log cracked, bent down slightly, and something about the height of a Moscow electric lamp-post loomed over Alexander Semyonovich.

Оно начало вытягиваться, изгибаясь и шевелясь, и вытянулось так высоко, что перегнало низенькую корявую иву... Затем верх бревна надломился, немного склонился и над Александром Семеновичем оказалось что-то напоминающее по высоте электрический московский столб.

Only this something was about three times thicker that a lamp-post and far more beautiful because of its scaly tattooing.

Но только это что-то было раза в три толще столба и гораздо красивее его благодаря чешуйчатой татуировке.

Completely mystified, but with shivers running down his spine, Alexander Semyonovich looked at the top of this terrifying lamp-post, and his heart almost stopped beating.

Ничего еще не понимая, но уже холодея, Александр Семенович глянул на верх ужасного столба, и сердце в нем на несколько секунд прекратило бой.

He turned to ice on the warm August day, and everything went dark before his eyes as if he were looking at the sun through his summer trousers.

Ему показалось, что мороз ударил внезапно в августовский день, а перед глазами стало так сумеречно, точно он глядел на солнце сквозь летние штаны.

On the tip of the log was a head.

На верхнем конце бревна оказалась голова.

A flattened, pointed head adorned with a round yellow spot on an olive background.

Она была сплющена, заострена и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону.

In the roof of the head sat a pair of lidless icy narrow eyes, and these eyes glittered with indescribable malice.

Лишенные век, открытые ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глазах этих мерцала совершенно невиданная злоба.

The head moved as if spitting air and the whole post slid back into the burdock, leaving only the eyes which glared at Alexander Semyonovich without blinking.

Голова сделала такое движение, словно клюнула воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и, не мигая, смотрели на Александра Семеновича.

Drenched with sweat, the latter uttered five incredible fear-crazed words.

Тот, покрытый липким потом, произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума страхом.

So piercing were the eyes between the leaves.

Настолько уж хороши были эти глаза между листьями.

"What the devil's going on..."

- Что это за шутки...

Then he remembered about fakirs... Yes, yes, in India, a wicker basket and a picture. Snake-charming.

Затем ему вспомнилось, что факиры... да... да... Индия... плетеная корзинка и картинка... Заклинают.

The head reared up again, and the body began to uncoil.

Г олова снова взвилась, и стало выходить и туловище.

Alexander Semyonovich raised his flute to his lips, gave a hoarse squeak and, gasping for breath, began to play the waltz from Eugene Onegin.

Александр Семенович поднес флейту к губам, хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь, вальс из "Евгения Онегина".

The eyes in the burdock lit up at once with implacable hatred for the opera.

Глаза в зелени тотчас же загорелись непримиримою ненавистью к этой опере.

"Are you crazy, playing in this heat?" came Manya's cheerful voice, and out of the corner of his eye Alexander Semyonovich glimpsed a patch of white.

- Что ты, одурел, что играешь на жаре? -послышался веселый голос Мани, и где-то краем глаза справа уловил Александр Семенович белое пятно.

Then a terrible scream shattered the farm, swelling, rising, and the waltz began to limp painfully.

Затем истошный визг пронзил весь совхоз, разросся и взлетел, а вальс запрыгал как с перебитой ногой.

The head shot out of the burdock, its eyes leaving Alexander Semyonovich's soul to repent of his sins.

Г олова из зелени рванулась вперед, глаза ее покинули Александра Семеновича, отпустив его душу на покаяние.

A snake about thirty feet long and as thick as a man uncoiled like a spring and shot out of the weeds.

Змея приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в человека, как пружина, выскочила из лопухов.

Clouds of dust sprayed up from the path, and the waltz ceased.

Туча пыли брызнула с дороги, и вальс кончился.

The snake raced past the state farm manager straight to the white blouse.

Змея махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, где была видна белая кофточка на дороге.

Feight saw everything clearly: Manya went a yellowish-white, and her long hair rose about a foot above her head like wire.

Рокк видел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой, и ее длинные волосы как проволочные поднялись на пол-аршина над головой.

Before Feight's eyes the snake opened its mouth, something fork-like darting out, then sank its teeth into the shoulder of Manya, who was sinking into the dust, and jerked her up about two feet above the ground.

Змея на глазах Рокка, раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло что-то похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую в пыль, за плечо, так что вздернула ее на аршин над землей.

Manya gave another piercing death cry.

Тогда Маня повторила режущий предсмертный крик.

The snake coiled itself into a twelve-yard screw, its tail sweeping up a tornado, and began to crush Manya.

Змея извернулась пятисаженным винтом, хвост ее взмел смерч, и стала Маню давить.

She did not make another sound. Feight could hear her bones crunching.

Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как лопались ее кости.

High above the ground rose Manya's head pressed lovingly against the snake's cheek.

Высоко над землей взметнулась голова Мани, нежно прижавшись к змеиной щеке.

Blood gushed out of her mouth, a broken arm dangled in the air and more blood spurted out from under the fingernails.

Изо рта у Мани плеснуло кровью, выскочила сломанная рука и из-под ногтей брызнули фонтанчики крови.

Then the snake opened its mouth, put its gaping jaws over Manya's head and slid onto the rest of her like a glove slipping onto a finger.

Затем змея, вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом надела свою голову на голову Мани и стала налезать на нее, как перчатка на палец.

The snake's breath was so hot that Feight could feel it on his face, and the tail all but swept him off the path into the acrid dust.

От змеи во все стороны било такое жаркое дыхание, что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не смел его с дороги в едкой пыли.

It was then that Feight went grey.

Вот тут-то Рокк и поседел.

First the left, then the right half of his jet-black head turned to silver.

Сначала левая и потом правая половина его черной головы покрылась серебром.

Nauseated to death, he eventually managed to drag himself away from the path, then turned and ran, seeing nothing and nobody, with a wild shriek that echoed for miles around.

В смертной тошноте он оторвался, наконец, от дороги и, ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким ревом, бросился бежать...

CHAPTER IX.

Глава 9.

A Writhing Mass

Живая каша

Shukin, the GPU agent at Dugino Station, was a very brave man.

Агент государственного политического управления на станции Дугино Щукин был очень храбрым человеком.

He said thoughtfully to his companion, the ginger-headed Polaitis:

Он задумчиво сказал своему товарищу, рыжему Полайтису:

"Well, let's go.

- Ну, что ж, поедем.

Eh?

А?

Get the motorbike." Then he paused for a moment and added, turning to the man who was sitting on the bench: "Put the flute down."

Давай мотоцикл, - потом помолчал и добавил, обращаясь к человеку, сидящему на лавке: -Флейту-то положите.

But instead of putting down the flute, the trembling grey-haired man on the bench in the Dugino GPU office, began weeping and moaning.

Но седой трясущийся человек на лавке, в помещении дугинского ГПУ, флейты не положил, а заплакал и замычал.

Shukin and Polaitis realised they would have to pull the flute away.

Тогда Щукин и Полайтис поняли, что флейту нужно вынуть.

His fingers seemed to be stuck to it.

Пальцы присохли к ней.

Shukin, who possessed enormous, almost circus-like strength, prised the fingers away one by one.

Щукин, отличавшийся огромной, почти цирковой силой, стал палец за пальцем отгибать и отогнул все.

Then they put the flute on the table.

Тогда флейту положили на стол.

It was early on the sunny morning of the day after Manya's death.

Это было ранним солнечным утром следующего за смертью Мани дня.

"You come too," Shukin said to Alexander Semyonovich, "and show us where everything is." But Feight shrank back from him in horror, putting up his hands as if to ward off some terrible vision.

- Вы поедете с нами, - сказал Щукин, обращаясь к Александру Семеновичу, - покажете нам где и что. - Но Рокк в ужасе отстранился от него и руками закрылся, как от страшного видения.

"You must show us," Polaitis added sternly.

- Нужно показать, - добавил сурово Полайтис.

"Leave him alone.

- Нет, оставь его.

You can see the state he's in."

Видишь, человек не в себе.

"Send me to Moscow," begged Alexander Semyonovich, weeping.

- Отправьте меня в Москву, - плача, попросил Александр Семенович.

"You really don't want to go back to the farm again?"

- Вы разве совсем не вернетесь в совхоз?

Instead of replying Feight shielded himself with his hands again, his eyes radiating horror.

Но Рокк вместо ответа опять заслонился руками, и ужас потек из его глаз.

"Alright then," decided Shukin. "You're really not in a fit state... I can see that.

- Ну, ладно, - решил Щукин, - вы действительно не в силах... Я вижу.

There's an express train leaving shortly, you can go on it."

Сейчас курьерский пойдет, с ним и поезжайте.

While the station watchman helped Alexander Semyonovich, whose teeth were chattering on the battered blue mug, to have a drink of water, Shukin and Polaitis conferred together. Polaitis took the view that nothing had happened. But that Feight was mentally ill and it had all been a terrible, hallucination.

Затем у Щукина с Полайтисом, пока сторож станционный отпаивал Александра Семеновича водой и тот лязгал зубами по синей выщербленной кружке, произошло совещание... Полайтис полагал, что вообще ничего не было, а просто-напросто Рокк душевнобольной и у него была страшная галлюцинация.

Shukin, however, was inclined to believe that a boa constrictor had escaped from the circus on tour in the town of Grachevka.

Щукин же склонялся к мысли, что из города Грачевки, где в настоящий момент гастролирует цирк, убежал удав-констриктор.

The sound of their doubting whispers made Feight rise to his feet.

Услыхав их сомневающийся шепот, Рокк привстал.

He had recovered somewhat and said, raising his hands like an Old Testament prophet:

Он несколько пришел в себя и сказал, простирая руки, как библейский пророк:

"Listen to me.

- Слушайте меня.

Listen.

Слушайте.

Why don't you believe me?

Что же вы мне не верите?

I saw it.

Она была.

Where is my wife?"

Где же моя жена?

Shukin went silent and serious and immediately sent off a telegram to Grachevka.

Щукин стал молчалив и серьезен и немедленно дал в Грачевку какую-то телеграмму.

On Shukin's instructions, a third agent began to stick closely to Alexander Semyonovich and was to accompany him to Moscow.

Третий агент, по распоряжению Щукина, стал неотступно находиться при Александре Семеновиче и должен был сопровождать его в Москву.

Shukin and Polaitis got ready for the journey.

Щукин же с Полайтисом стали готовиться к экспедиции.

They only had one electric revolver, but it was good protection.

У них был всего один электрический револьвер, но и это была уже хорошая защита.

A 1927 model, the pride of French technology for shooting at close range, could kill at a mere hundred paces, but had a range of two metres in diameter and within this range any living thing was exterminated outright.

Пятидесятизарядная модель 27-го года, гордость французской техники для близкого боя, била всего на сто шагов, но давала поле два метра в диаметре и в этом поле все живое убивала наповал.

It was very hard to miss.

Промахнуться было очень трудно.

Shukin put on this shiny electric toy, while Polaitis armed himself with an ordinary light machine-gun, then they took some ammunition and raced off on the motorbike along the main road through the early morning dew and chill to the state farm.

Щукин надел блестящую электрическую игрушку, а Полайтис обыкновенный 25-зарядный поясной пулеметик, взял обоймы, и на одном мотоцикле, по утренней росе и холодку, они по шоссе покатились к совхозу.

The motorbike covered the twelve miles between the station and the farm in a quarter of an hour (Feight had walked all night, occasionally hiding in the grass by the wayside in spasms of mortal terror), and when the sun began to get hot, the sugar palace with columns appeared amid the trees on the hill overlooking the winding River Top.

Мотоцикл простучал двадцать верст, отделявших станцию от совхоза, в четверть часа (Рокк шел всю ночь, то и дело прячась, в припадках смертного ужаса, в придорожную траву), и когда солнце начало значительно припекать, на пригорке, под которым вилась речка топь, глянул сахарный с колоннами дворец в зелени.

There was a deathly silence all around.

Мертвая тишина стояла вокруг.

At the beginning of the turning up to the state farm the agents overtook a peasant on a cart.

У самого подъезда к совхозу агенты обогнали крестьянина на подводе.

He was riding along at a leisurely pace with a load of sacks, and was soon left far behind.

Тот плелся не спеша, нагруженный какими-то мешками, и вскоре остался позади.

The motorbike drove over the bridge, and Polaitis sounded the horn to announce their arrival.

Мотоциклетка пробежала по мосту, и Полайтис затрубил в рожок, чтобы вызвать кого-нибудь.

But this elicited no response whatsoever, except from some distant frenzied dogs in Kontsovka.

Но никто нигде не отозвался, за исключением отдаленных остервенившихся собак в Концовке.

The motorbike slowed down as it approached the gates with verdigris lions.

Мотоцикл, замедляя ход, подошел к воротам с позеленевшими львами.

Covered with dust, the agents in yellow gaiters dismounted, padlocked their motorbike to the iron railings and went into the yard.

Запыленные агенты в желтых гетрах соскочили, прицепили цепью с замком к переплету решетки машину и вошли во двор.

The silence was eery.

Тишина их поразила.

"Hey, anybody around?" shouted Shukin loudly.

- Эй, кто тут есть! - крикнул Щукин громко.

But no one answered his deep voice.

Но никто не отозвался на его бас.

The agents walked round the yard, growing more and more mystified.

Агенты обошли двор кругом, все более удивляясь.

Polaitis was scowling.

Полайтис нахмурился.

Shukin began to search seriously, his fair eyebrows knit in a frown.

Щукин стал посматривать серьезно, все более хмуря светлые брови.

They looked through an open window into the kitchen and saw that it was empty, but the floor was covered with broken bits of white china.

Заглянули через открытое окно в кухню и увидали, что там никого нет, но весь пол усеян белыми осколками посуды.

"Something really has happened to them, you know.

-Ты знаешь, что-то действительно случилось.

I can see it now.

Я теперь вижу.

Some catastrophe," Polaitis said.

Катастрофа, - молвил Полайтис.

"Anybody there?

- Эй, кто там есть!

Hey!" shouted Shukin, but the only reply was an echo from the kitchen vaults.

Эй! - кричал Щукин, но ему отвечало только эхо под сводами кухни.

"The devil only knows! It couldn't have gobbled them all up, could it?

- Черт их знает! - ворчал Щукин. - Ведь не могла же она слопать их всех сразу.

Perhaps they've run off somewhere.

Или разбежались.

Let's go into the house."

Идем в дом.

The front door with the colonnaded veranda was wide open. The palace was completely empty inside.

Дверь во дворце с колонной верандой была открыта настежь, и в нем было совершенно пусто.

The agents even climbed up to the attic, knocking and opening all the doors, but they found nothing and went out again into the yard through the deserted porch.

Агенты прошли даже в мезонин, стучали и открывали все двери, но ничего решительно не добились и, через вымершее крыльцо, вновь вышли во двор.

"We'll walk round the outside to the conservatory," Shukin said. "We'll give that a good going over and we can phone from there too."

- Обойдем кругом. К оранжереям, - распорядился Щукин, - все обшарим, а там можно будет протелефонировать.

The agents set off along the brick path, past the flowerbeds and across the backyard, at which point the conservatory came into sight.

По кирпичной дорожке агенты пошли, минуя клумбы, на задний двор, пересекли его и увидали блестящие стекла оранжереи.

"Wait a minute," whispered Shukin, unbuckling his revolver.

- Погоди-ка, - заметил шепотом Щукин и отстегнул с пояса револьвер.

Polaitis tensed and took his machine-gun in both hands.

Полайтис насторожился и снял пулемет.

A strange, very loud noise was coming from the conservatory and somewhere behind it.

Странный и очень зычный звук тянулся в оранжерее и где-то за нею.

It was like the sound of a steam engine.

Похоже было, что где-то шипит паровоз.

"Zzzz-zzzz," the conservatory hissed.

"Зау-зау... зау-зау... с-с-с-с-с..." - шипела оранжерея.

"Careful now," whispered Shukin, and trying not to make a sound the agents stole up to the glass walls and peered into the conservatory.

- А ну-ка, осторожно, - шепнул Щукин, и, стараясь не стучать каблуками, агенты придвинулись к самым стеклам и заглянули в оранжерею.

Polaitis immediately recoiled, his face white as a sheet.

Тотчас Полайтис откинулся назад, и лицо его стало бледно.

Shukin froze, mouth open and revolver in hand.

Щукин открыл рот и застыл с револьвером в руке.

The conservatory was a terrible writhing mass.

Вся оранжерея жила как червивая каша.

Huge snakes slithered across the floor, twisting and intertwining, hissing and uncoiling, swinging and shaking their heads.

Свиваясь и развиваясь в клубки, шипя и разворачиваясь, шаря и качая головами, по полу оранжереи ползли огромные змеи.

The broken shells on the floor crunched under their bodies.

Битая скорлупа валялась на полу и хрустела под их телами.

Overhead a powerful electric lamp shone palely, casting an eery cinematographic light over the inside of the conservatory.

Вверху бледно горел огромной силы электрический шар, и от него вся внутренность оранжереи освещалась странным кинематографическим светом.

On the floor lay three huge photographic-like chambers, two of which were dark and had been pushed aside, but a small deep-red patch of light glowed in the third.

На полу торчали три темных, словно фотографических, огромных ящика, два из них, сдвинутые и покосившиеся, потухли, а в третьем горело небольшое густо-малиновое световое пятно.

Snakes of all sizes were crawling over the cables, coiling round the frames and climbing through the holes in the roof.

Змеи всех размеров ползли по проводам, поднимались по переплетам рам, вылезали через отверстия на крыше.

From the electric lamp itself hung a jet-black spotted snake several yards long, its head swinging like a pendulum.

На самом электрическом шаре висела совершенно черная, пятнистая змея в несколько аршин, и голова ее качалась у шара, как маятник.

There was an occasional rattle amid the hissing, and a strange putrid pond-like smell wafted out of the conservatory.

Какие-то погремушки звякали в шипении, из оранжереи тянуло странным гнилостным, словно прудовым запахом.

The agents could just make out piles of white eggs in the dusty corners, an enormous long-legged bird lying motionless by the chambers and the body of a man in grey by the door, with a rifle next to him.

И еще смутно разглядели агенты кучи белых яиц, валяющихся в пыльных углах, и странную гигантскую голенастую птицу, лежащую неподвижно у камер, и труп человека в сером у двери, рядом с винтовкой.

"Get back!" shouted Shukin and began to retreat, pushing Polaitis with his left hand and raising his revolver with his right.

- Назад, - крикнул Щукин и стал пятиться, левой рукой отдавливая Полайтиса и поднимая правою револьвер.

He managed to fire nine hissing shots which cast flashes of green lightning all round.

Он успел выстрелить раз девять, прошипев и выбросив около оранжереи зеленоватую молнию.

The noise swelled terribly as in response to Shukin's shots the whole conservatory was galvanised into frantic motion, and flat heads appeared in all the holes.

Звук страшно усилился, и в ответ на стрельбу Щукина вся оранжерея пришла в бешеное движение, и плоские головы замелькали во всех дырах.

Peals of thunder began to roll over the farm and echo on the walls.

Гром тотчас же начал скакать по всему совхозу и играть отблесками на стенах.

"Rat-tat-tat-tat," Polaitis fired, retreating backwards.

"Чах-чах-чах-чах", - стрелял Полайтис, отступая задом.

There was a strange four-footed shuffling behind him. Polaitis suddenly gave an awful cry and fell to the ground.

Страшный, четырехлапый шорох послышался за спиною, и Полайтис вдруг страшно крикнул, падая навзничь.

A brownish-green creature on bandy legs, with a huge pointed head and a cristate tail, like an enormous lizard, had slithered out from behind the barn, given Polaitis a vicious bite in the leg, and knocked him over.

Существо на вывернутых лапах, коричнево-зеленого цвета, с громадной острой мордой, с гребенчатым хвостом, похожее на страшных размеров ящерицу, выкатилось из-за угла сарая и, яростно перекусив ногу Полайтису, сбило его на землю.

"Help!" shouted Polaitis. His left arm was immediately snapped up and crunched by a pair of jaws, while his right, which he tried in vain to lift, trailed the machine-gun over the ground.

- Помоги, - крикнул Полайтис, и тотчас левая рука его попала в пасть и хрустнула, правой рукой он, тщетно пытаясь поднять ее, повез револьвером по земле.

Shukin turned round in confusion.

Щукин обернулся и заметался.

He managed to fire once, but the shot went wide, because he was afraid of hitting his companion.

Раз он успел выстрелить, но сильно взял в сторону, потому что боялся убить товарища.

The second time he fired in the direction of the conservatory, because amid the smaller snake-heads a huge olive one on an enormous body had reared up and was slithering straight towards him.

Второй раз он выстрелил по направлению оранжереи, потому что оттуда среди небольших змеиных морд высунулась одна огромная, оливковая, и туловище выскочило прямо по направлению к нему.

The shot killed the giant snake, and Shukin hopped and skipped round Polaitis, already half-dead in the crocodile's jaws, trying to find the right spot to shoot the terrible monster without hitting the agent.

Этим выстрелом он гигантскую змею убил и опять, прыгая и вертясь возле Полайтиса, полумертвого уже в пасти крокодила, выбирал место, куда бы выстрелить, чтобы убить страшного гада, не тронув агента.

In the end he succeeded.

Наконец, это ему удалось.

The electric revolver fired twice, lighting up everything around with a greenish flash, and the crocodile shuddered and stretched out rigid, letting go of Polaitis.

Из электроревольвера хлопнуло два раза, осветив все вокруг зеленоватым светом, и крокодил, прыгнув, вытянулся, окоченев, и выпустил Полайтиса.

Blood gushed out of his sleeve and mouth. He collapsed onto his sound right arm, dragging his broken left leg.

Кровь у того текла из рукава, текла изо рта, и он, припадая на правую здоровую руку, тянул переломленную левую ногу.

He was sinking fast.

Глаза его угасали.

"Get out... Shukin," he sobbed.

- Щукин... беги, - промычал он, всхлипывая.

Shukin fired a few more shots in the direction of the conservatory, smashing several panes of glass.

Щукин выстрелил несколько раз по направлению оранжереи, и в ней вылетело несколько стекол.

But behind him a huge olive-coloured coil sprang out of a cellar window, slithered over the yard, covering it entirely with its ten-yard-long body and wound itself round Shukin's legs in a flash.

Но огромная пружина, оливковая и гибкая, сзади, выскочив из подвального окна, перескользнула двор, заняв его весь пятисаженным телом, и во мгновение обвила ноги Щукина.

It dashed him to the ground, and the shiny revolver bounced away.

Его швырнуло вниз на землю, и блестящий револьвер отпрыгнул в сторону.

Shukin screamed with all his might, then choked, as the coils enfolded all of him except his head.

Щукин крикнул мощно, потом задохся, потом кольца скрыли его совершенно, кроме головы.

Another coil swung round his head, ripping off the scalp, and the skull cracked.

Кольцо прошло раз по голове, сдирая с нее скальп, и голова эта треснула.

No more shots were heard in the farm.

Больше в совхозе не послышалось ни одного выстрела.

Everything was drowned by the all-pervading hissing.

Все погасил шипящий, покрывающий звук.

In reply to the hissing the wind wafted distant howls from Kontsovka, only now it was hard to say who was howling, dogs or people.

И в ответ ему очень далеко по ветру донесся из Концовки вой, но теперь уже нельзя было разобрать, чей это вой, собачий или человечий.

CHAPTER X.

Глава 10.

Catastrophe

Катастрофа

In the editorial office of Izvestia the lights were shining brightly, and the fat duty editor was laying out the second " column with telegrams

В ночной редакции газеты "Известия" ярко горели шары, и толстый выпускающий редактор на свинцовом столе верстал вторую полосу с телеграммами

"Around the Union Republics".

"По Союзу республик".

One galley caught his eye. He looked at it through his pince-nez; and laughed, then called the proof-readers and the maker-up and showed them it.

Одна гранка попалась ему на глаза, он всмотрелся в нее через пенсне и захохотал, созвал вокруг себя корректоров из корректорской и метранпажа и всем показал эту гранку.

On the narrow strip of damp paper they read:

На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано:

"Grachevka, Smolensk Province.

Грачевка, Смоленской губернии.

A hen that is as big as a horse and kicks like a horse has appeared in the district.

В уезде появилась курица величиною с лошадь и лягается как конь.

It has bourgeois lady's feathers instead of a tail."

Вместо хвоста у нее буржуазные дамские перья.

The compositors laughed themselves silly.

Наборщики страшно хохотали.

"In my day," said the duty editor, chuckling richly, "when I was working for Vanya Sytin on The Russian Word they used to see elephants when they got sozzled.

- В мое время, - заговорил выпускающий, хихикая жирно, - когда я работал у Вани Сытина в "Русском слове", допивались до слонов.

That's right.

Это верно.

Now it's ostriches."

А теперь, стало быть, до страусов.

The compositors laughed.

Наборщики хохотали.

"Yes, of course, it's an ostrich," said the maker-up. "Shall we put it in, Ivan Vonifatievich?"

- А ведь верно, страус, - заговорил метранпаж, -что же, ставить, Иван Вонифатьевич?

"Are you crazy?" the editor replied. "I'm surprised the secretary let it through. It was written under the influence alright."

- Да что ты, сдурел, - ответил выпускающий, - я удивляюсь, как секретарь пропустил, - просто пьяная телеграмма.

"Yes, they must have had a drop or two," agreed the compositors, and the maker-up removed the ostrich report from the desk.

- Попраздновали, это верно, - согласились наборщики, и метранпаж убрал со стола сообщение о страусе.

So it was that Izvestia came out next day containing, as usual, a mass of interesting material but no mention whatsoever of the Grachevka ostrich.

Поэтому "Известия" и вышли на другой день, содержа, как обыкновенно, массу интересного материала, но без каких бы то ни было намеков на грачевского страуса.

Decent Ivanov, who was conscientiously reading Izvestia in his office, rolled it up and yawned, muttering: "Nothing of interest," then put on his white coat.

Приват-доцент Иванов, аккуратно читающий "Известия", у себя в кабинете свернул лист, зевнув, молвил: ничего интересного, и стал надевать белый халат.

A little later the Bunsen burners went on in his room and the frogs started croaking.

Через некоторое время в кабинетах у него загорелись горелки и заквакали лягушки.

In Professor Persikov's room, however, there was hell let loose.

В кабинете же профессора Персикова была кутерьма.

The petrified Pankrat Stood stiffly to attention.

Испуганный Панкрат стоял и держал руки по швам.

"Yessir, I will," he was saying.

- Понял... Слушаю-с, - говорил он.

Persikov handed him a sealed packet and told him:

Персиков запечатанный сургучом пакет вручил ему, говоря:

"Go at once to the head of the Husbandry Department, and tell him straight that he's a swine.

- Поедешь прямо в отдел животноводства к этому заведующему Птахе и скажешь прямо, что он -свинья.

Tell him that I said so.

Скажи, что я так, профессор Персиков, так и сказал.

And give him this packet."

И пакет ему отдай.

"That's a nice little errand and no mistake," thought the pale-faced Pankrat and disappeared with the packet.

"Хорошенькое дело..." - подумал бледный Панкрат и убрался с пакетом.

Persikov fumed angrily.

Персиков бушевал.

"The devil only knows what's going on," he raged, pacing up and down the office and rubbing his gloved hands. "It's making a mockery of me and zoology.

- Это черт знает что такое, - скулил он, разгуливая по кабинету и потирая руки в перчатках, - это неслыханное издевательство надо мной и над зоологией.

They're bringing him pile upon pile of those blasted chicken eggs, when I've been waiting two months for what I really need.

Эти проклятые куриные яйца везут грудами, а я два месяца не могу добиться необходимого.

America's not that far away!

Словно до Америки далеко!

It's sheer inefficiency! A real disgrace!" He began counting on his fingers. "Catching them takes, say, ten days at the most, alright then, fifteen, well, certainly not more than twenty, plus two days to get them to London, and another one from London to Berlin. And from Berlin it's only six hours to get here. It's an utter disgrace!"

Вечная кутерьма, вечное безобразие. - Он стал считать по пальцам: - Ловля... ну, десять дней самое большее, ну, хорошо - пятнадцать... ну, хорошо, двадцать и перелет два дня, из Лондона в Берлин день... Из Берлина к нам шесть часов... какое-то неописуемое безобразие...

He snatched up the phone in a rage and began ringing someone.

Он яростно набросился на телефон и стал куда-то звонить.

Everything in his laboratory was ready for some mysterious and highly dangerous experiments. There were strips of paper to seal up the doors, divers' helmets with snorkels and several cylinders shining like mercury with labels saying

В кабинете у него было все готово для каких-то таинственных и опаснейших опытов, лежала полосами нарезанная бумага для заклейки дверей, лежали водолазные шлемы с отводными трубками и несколько баллонов, блестящих как ртуть, с этикеткою

"Volunteer-Chem" and "Do not touch" plus the drawing of a skull and cross-bones on the label.

"Доброхим", "не прикасаться" и рисунками черепа со скелетными костями.

It took at least three hours for the Professor to calm down and get on with some minor jobs.

Понадобилось по меньшей мере три часа, чтоб профессор успокоился и приступил к мелким работам.

Which is what he did.

Так он и сделал.

He worked at the Institute until eleven in the evening and therefore had no idea what was happening outside its cream-painted walls.

В институте он работал до одиннадцати часов вечера и поэтому ни о чем не знал, что творится за кремовыми стенами.

Neither the absurd rumours circulating around Moscow about terrible dragons, nor the newsboys' shouts about a strange telegram in the evening paper reached his ears. Docent Ivanov had gone to see TsarFyodor Ivanovich at the Arts Theatre, so there was no one to tell the Professor the news.

Ни нелепый слух, пролетевший по Москве, о каких-то змеях, ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней газете ему остались неизвестны, потому что доцент Иванов был в художественном театре на "Федоре Иоанновиче", и, стало быть, сообщить новость профессору было некому.

Around midnight Persikov arrived at Prechistenka and went to bed, where he read an English article in the Zoological Proceedings received from London.

Персиков около полуночи приехал на Пречистенку и лег спать, почитав еще на ночь в кровати какую-то английскую статью в журнале "Зоологический вестник", полученном из Лондона.

Then he fell asleep, like the rest of late-night Moscow. The only thing that did not sleep was the big grey building set back in Tverskaya Street where the Izvestia rotary presses clattered noisily, shaking the whole block.

Он спал, да спала и вся вертящаяся до поздней ночи Москва, и не спал лишь громадный серый корпус на Тверской ул. во дворе, где страшно гудели, потрясая все здание, ротационные машины "Известий".

There was an incredible din and confusion in the office of the duty editor.

В кабинете выпускающего происходила невероятная кутерьма и путаница.

He was rampaging around with bloodshot eyes like a madman, not knowing what to do, and sending everyone to the devil.

Он, совершенно бешеный, с красными глазами метался, не зная, что делать, и посылал всех к чертовой матери.

The maker-up followed close on his heels, breathing out wine fumes and saying:

Метранпаж ходил за ним и, дыша винным духом, говорил:

"It can't be helped, Ivan Vonifatievich. Let them bring out a special supplement tomorrow.

- Ну, что же, Иван Вонифатьевич, не беда, пускай завтра утром выпускают экстренное приложение.

We can't take the paper off the presses now."

Не из машины же номер выдирать.

Instead of going home, the compositors clustered together reading the telegrams that were now arriving in a steady stream, every fifteen minutes or so, each more eerie and disturbing than the one before.

Наборщики не разошлись домой, а ходили стаями, сбивались кучами и читали телеграммы, которые шли теперь всю ночь напролет, через каждые четверть часа, становясь все чудовищнее и страннее.

Alfred Bronsky's pointed hat flashed by in the blinding pink light of the printing office, and the fat man with the artificial leg scraped and hobbled around.

Острая шляпа Альфреда Бронского мелькала в ослепительном розовом свете, заливавшем типографию. И механический толстяк скрипел и ковылял, показываясь то здесь, то там.

Doors slammed in the entrance and reporters kept dashing up all night.

В подъезде хлопали двери и всю ночь появлялись репортеры.

The printing office's twelve telephones were busy non-stop, and the exchange almost automatically replied to the mysterious calls by giving the engaged signal, while the signal horns beeped constantly before the sleepless eyes of the lady telephonists.

По всем 12 телефонам типографии звонили непрерывно, и станция почти механически подавала в ответ на загадочные трубки "занята", "занято", и на станции перед бессонными барышнями пели и пели сигнальные рожки...

The compositors had gathered round the metal-legged ocean-going captain, who was saying to them:

Наборщики облепили механического толстяка и капитан дальнего плавания говорил им:

"They'll have to send aeroplanes with gas."

- Аэропланы с газом придется посылать.

"They will and all," replied the compositors. "It's a downright disgrace, it is!" Then the air rang with foul curses and a shrill voice cried:

- Не иначе, - отвечали наборщики, - ведь это что ж такое. - Затем страшная матерная ругань перекатывалась в воздухе и чей-то визгливый голос кричал:

"That Persikov should be shot!"

- Этого Персикова расстрелять надо.

"What's Persikov got to do with it?" said someone in the crowd. "It's that son-of-a-bitch at the farm who should be shot."

- При чем тут Персиков, - отвечали из гущи, -этого сукина сына в совхозе - вот кого надо расстрелять.

"There should have been a guard!" someone shouted.

- Охрану надо было поставить, - выкрикивал кто-то.

"Perhaps it's not the eggs at all."

- Да, может, это вовсе и не яйца.

The whole building thundered and shook from the rotary machines, and it felt as if the ugly grey block was blazing in an electrical conflagration.

Все здание тряслось и гудело от ротационных колес, и создавалось такое впечатление, что серый неприглядный корпус полыхает электрическим пожаром.

Far from ceasing with the break of a new day, the pandemonium grew more intense than ever, although the electric lights went out.

Занявшийся день не остановил его. Напротив, только усилил, хоть и электричество погасло.

One after another motorbikes and automobiles raced into the asphalted courtyard.

Мотоциклетки одна за другой вкатывались в асфальтовый двор, вперемешку с автомобилями.

All Moscow rose to don white sheets of newspapers like birds.

Вся Москва встала, и белые листья газеты одели ее, как птицы.

They fluttered down and rustled in everyone's hands. By eleven a.m. the newspaper-boys had sold out, although that month they were printing a million and a half copies of each issue of Izvestia.

Листья сыпались и шуршали у всех в руках, и у газетчиков к одиннадцати часам дня не хватало номеров, несмотря на то, что "Известия" выходили в этом месяце с тиражом в полтора миллиона экземпляров.

Professor Persikov took the bus from Prechistenka to the Institute.

Профессор Персиков выехал с Пречистенки на автобусе и прибыл в институт.

There he was greeted by some news.

Там его ожидала новость.

In the vestibule stood three wooden crates neatly bound with metal strips and covered with foreign labels in German, over which someone had chalked in Russian: "Eggs. Handle with care!"

В вестибюле стояли аккуратно обшитые металлическими полосами деревянные ящики, в количестве трех штук, испещренные заграничными наклейками на немецком языке, и над ними царствовала одна русская меловая надпись: "осторожно - яйца".

The Professor was overjoyed.

Бурная радость овладела профессором.

"At last!" he cried. "Open the crates at once, Pankrat, only be careful not to damage the eggs.

- Наконец-то, - вскричал он. - Панкрат, взламывай ящики немедленно и осторожно, чтобы не побить.

And bring them into my office."

Ко мне в кабинет.

Pankrat carried out these instructions straightaway, and a quarter of an hour later in the Professor's office, strewn with sawdust and scraps of paper, a voice began shouting angrily.

Панкрат немедленно исполнил приказание, и через четверть часа в кабинете профессора, усеянном опилками и обрывками бумаги, бушевал его голос.

"Are they trying to make fun of me?" the Professor howled, shaking his fists and waving a couple of eggs. "That Poro-syuk's a real beast.

- Да они что же, издеваются надо мною, что ли, -выл профессор, потрясая кулаками и вертя в руках яйца. - Это какая-то скотина, а не Птаха.

I won't be treated like this.

Я не позволю смеяться надо мной.

What do you think they are, Pankrat?"

Это что такое, Панкрат?

"Eggs, sir," Pankrat replied mournfully.

- Яйца-с, - отвечал Панкрат горестно.

"Chicken eggs, see, the devil take them!

- Куриные, понимаешь, куриные, черт бы их задрал!

What good are they to me?

На какого дьявола они мне нужны.

They should be sent to that rascal on his state farm!"

Пусть посылают их этому негодяю в совхоз!

Persikov rushed to the phone, but did not have time to make a call.

Персиков бросился в угол к телефону, но не успел позвонить.

"Vladimir Ipatych!

- Владимир Ипатьич!

Vladimir Ipatych!" Ivanov's voice called urgently down the Institute's corridor.

Владимир Ипатьич! - загремел в коридоре института голос Иванова.

Persikov put down the phone and Pankrat hopped aside to make way for the decent.

Персиков оторвался от телефона, и Панкрат стрельнул в сторону, давая дорогу приват-доценту.

The latter hurried into the office and, contrary to his usual gentlemanly practice, did not even remove the grey hat sitting on his head. In his hand he held a newspaper.

Тот вбежал в кабинет, вопреки своему джентльменскому обычаю, не снимая серой шляпы, сияющей на затылке и с газетным листом в руках.

"Do you know what's happened, Vladimir Ipatych?" he cried, waving before Persikov's face a sheet with the headline "Special Supplement" and a bright coloured picture in the middle.

- Вы знаете, Владимир Ипатьич, что случилось, -выкрикивал он и взмахнул перед лицом Персикова листом с надписью: "экстренное приложение", посредине которого красовался яркий цветной рисунок.

"Just listen to what they've done!" Persikov shouted back at him, not listening. "They've sent me some chicken eggs as a nice surprise.

- Нет, выслушайте, что они сделали, - в ответ закричал, не слушая, Персиков, - они меня вздумали удивить куриными яйцами.

That Porosyuk's a positive cretin, just look!"

Этот Птаха форменный идиот, посмотрите!

Ivanov stopped short.

Иванов совершенно ошалел.

He stared in horror at the open crates, then at the newspaper, and his eyes nearly popped out of his head.

Он в ужасе уставился на вскрытые ящики, потом на лист, затем глаза его почти выпрыгнули с лица.

"So that's it," he gasped. "Now I understand. Take a look at this, Vladimir Ipatych." He quickly unfolded the paper and pointed with trembling fingers at the coloured picture.

- Так вот что, - задыхаясь забормотал он, - теперь я понимаю... Нет, Владимир Ипатьич, вы только гляньте, - он мгновенно развернул лист и дрожащими пальцами указал Персикову на цветное изображение.

It showed an olive-coloured snake with yellow spots swaying like terrible fire hose in strange smudgy foliage.

На нем, как страшный пожарный шланг, извивалась оливковая в желтых пятнах змея, в странной смазанной зелени.

It had been taken from a light aeroplane flying cautiously over the snake. "What is that in your opinion, Vladimir Ipatych?"

Она была снята сверху, с легонькой летательной машины, осторожно скользнувшей над змеей. -Кто это, по-вашему, Владимир Ипатьич?

Persikov pushed the spectacles onto his forehead, then pulled them back onto his nose, stared at the photograph and said in great surprise:

Персиков сдвинул очки на лоб, потом передвинул их на глаза, всмотрелся в рисунок и сказал в крайнем удивлении:

"Well, I'll be damned.

- Что за черт.

It's ... it's an anaconda. A boa constrictor..."

Это... да это анаконда, водяной удав...

Ivanov pulled off his hat, sat down on a chair and said, banging the table with his fist to emphasise each word:

Иванов сбросил шляпу, опустился на стул и сказал, выстукивая каждое слово кулаком по столу:

"It's an anaconda from Smolensk Province, Vladimir Ipatych.

- Владимир Ипатьич, эта анаконда из Смоленской губернии.

What a monstrosity!

Что-то чудовищное.

That scoundrel has hatched out snakes instead of chickens, understand, and they are reproducing at the same fantastic rate as frogs!"

Вы понимаете, этот негодяй вывел змей вместо кур и, вы поймите, они дали такую же самую феноменальную кладку, как лягушки!

"What's that?" Persikov exclaimed, his face turning ashen. "You're joking, Pyotr Stepanovich. How could he have?"

- Что такое? - ответил Персиков, и лицо его сделалось бурым... - Вы шутите, Петр Степанович... Откуда?

Ivanov could say nothing for a moment, then regained the power of speech and said, poking a finger into the open crate where tiny white heads lay shining in the yellow sawdust:

Иванов онемел на мгновение, потом получил дар слова и, тыча пальцем в открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:

"That's how."

-Вот откуда.

"Wha-a-at?" Persikov howled, as the truth gradually dawned on him.

-Что-о?! - завыл Персиков, начиная соображать. Иванов совершенно уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и закричал:

"You can be sure of it.

- Будьте покойны.

They sent your order for snake and ostrich eggs to the state farm by mistake, and the chicken eggs to you."

Они ваш заказ на змеиные и страусовые яйца переслали в совхоз, а куриные вам по ошибке.

"Good grief ... good grief," Persikov repeated, his face turning a greenish white as he sank down onto a stool.

-Боже мой... боже мой, - повторил Персиков и, зеленея лицом, стал садиться на винтящийся табурет.

Pankrat stood petrified by the door, pale and speechless.

Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел.

Ivanov jumped up, grabbed the newspaper and, pointing at the headline with a sharp nail, yelled into the Professor's ear:

Иванов вскочил, схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши профессору:

"Now the fun's going to start alright!

- Ну теперь они будут иметь веселую историю!..

What will happen now, I simply can't imagine.

Что теперь будет, я решительно не представляю.

Look here, Vladimir Ipatych." He yelled out the first passage to catch his eye on the crumpled newspaper: "The snakes are swarming in the direction of Mozhaisk ... laying vast numbers of eggs.

Владимир Ипатьич, вы гляньте, - и он завопил вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа... - Змеи идут стаями в направлении Можайска... откладывая неимоверное количество яиц.

Eggs have been discovered in Dukhovsky District... Crocodiles and ostriches have appeared.

Яйца были замечены в Духовском уезде... Появились крокодилы и страусы.

Special armed units... and GPU detachments put an end to the panic in Vyazma by burning down stretches of forest outside the town and checking the reptiles' advance..."

Части особого назначения и отряды государственного управления прекратили панику в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес, остановивший движение гадов...

With an ashen blotched face and demented eyes, Persikov rose from the stool and began to gasp:

Персиков, разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами, поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:

"An anaconda! A boa constrictor!

- Анаконда... анаконда... водяной удав!

Good grief!" Neither Ivanov nor Pankrat had ever seen him in such a state before.

Боже мой! - в таком состоянии его еще никогда не видали ни Иванов, ни Панкрат.

The Professor tore off his tie, ripped the buttons off his shirt, turned a strange paralysed purple and staggered out with vacant glassy eyes.

Профессор сорвал одним взмахом галстук, оборвал пуговицы на сорочке, побагровел страшным параличным цветом и, шатаясь, с совершенно тупыми стеклянными глазами, ринулся куда-то вон.

His howls echoed beneath the Institute's stone vaulting.

Вопль разлетелся под каменными сводами института.

"Anaconda! Anaconda!" they rang.

- Анаконда... анаконда, - загремело эхо.

"Go and catch the Professor!" Ivanov cried to Pankrat who was hopping up and down with terror on the spot. "Get him some water. He's had a fit."

- Лови профессора! - взвизгнул Иванов Панкрату, заплясавшему от ужаса на месте. - Воды ему... у него удар.

CHAPTER XI.

Глава 11.

Bloodshed and Death

Бой и смерть

A frenzied electrical night blazed in Moscow.

Пылала бешеная электрическая ночь в Москве.

All the lights were burning, and the flats were full of lamps with the shades taken off.

Г орели все огни, и в квартирах не было места, где бы не сияли лампы со сброшенными абажурами.

No one was asleep in the whole of Moscow with its population of four million, except for small children.

Ни в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения, не спал ни один человек, кроме неосмысленных детей.

In their apartments people ate and drank whatever came to hand, and the slightest cry brought fear-distorted faces to the windows on all floors to stare up at the night sky criss-crossed by searchlights.

В квартирах ели и пили как попало. В квартирах что-то выкрикивали, и поминутно искаженные лица выглядывали в окна во всех этажах, устремляя взор в небо, во всех направлениях изрезанное прожекторами.

Now and then white lights flared up, casting pale melting cones over Moscow before they faded away. There was the constant low drone of aeroplanes.

На небе то и дело вспыхивали белые огни, отбрасывая летающие белые конусы на Москву, и исчезали и гасли.

It was particularly frightening in Tverskaya-Yamskaya Street.

В особенности страшно было на Тверской-Ямской.

Every ten minutes trains made up of goods vans, passenger carriages of different classes and even tank-trucks kept arriving at Alexandrovsky Station with fear-crazed folk clinging to them, and Tverskaya-Yamskaya was packed with people riding in buses and on the roofs of trams, crushing one another and getting run over.

На Александровский вокзал каждые десять минут приходили поезда, сбитые как попало из товарных и разноклассных вагонов и даже цистерн, облепленных обезумевшими людьми, и по Тверской-Ямской бежали густой кашей, ехали в автобусах, ехали на крышах трамваев, давили друг друга и попадали под колеса.

Now and then came the anxious crack of shots being fired above the crowd at the station. That was the military detachments stopping panic-stricken demented people who were running along the railway track from Smolensk Province to Moscow.

На вокзале то и дело вспыхивала трескучая тревожная стрельба поверх толпы - это воинские части останавливали панику сумасшедших, бегущих по стрелкам железных дорог из Смоленской губернии в Москву.

Now and then the glass in the station windows would fly out with a light frenzied sob and the steam engines start wailing.

На вокзале то и дело с бешеным легким всхлипыванием вылетали стекла в окнах, выли все паровозы.

The streets were strewn with posters, which had been dropped and trampled on, while the same posters stared out from the walls under the hot red reflectors.

Все улицы были усеяны плакатами, брошенными и растоптанными, и эти же плакаты под жгучими малиновыми рефлекторами глядели со стен.

Everyone knew what they said, and no one read them any more.

Они всем уже были известны, и никто их не читал.

They announced that Moscow was now under martial law.

В них Москва объявлялась на военном положении.

Panicking was forbidden on threat of severe punishment, and Red Army detachments armed with poison gas were already on their way to Smolensk Province.

В них грозили за панику и сообщили, что в Смоленскую губернию часть за частью уже едут отряды Красной армии, вооруженные газами.

But the posters could not stop the howling night.

Но плакаты не могли остановить воющей ночи.

In their apartments people dropped and broke dishes and vases, ran about banging into things, tied and untied bundles and cases in the vain hope of somehow getting to Kalanchevskaya Square and Yaroslavl or Nikolayevsky Station.

В квартирах роняли и били посуду и цветочные вазоны, бегали, задевали за углы, разматывали и сматывали какие-то узлы и чемоданы, в тщетной надежде пробраться на Каланчевскую площадь, на Ярославский или Николаевский вокзал.

But, alas, all the stations to the north and east were surrounded by a dense cordon of infantry, and huge lorries, swaying and rattling their chains, piled high with boxes on top of which sat Red Army men in pointed helmets, bayonets at the ready, were evacuating gold bullion from the vaults of the People's Commissariat of Finances and large crates marked

Увы, все вокзалы, ведущие на север и на восток, были оцеплены густейшим слоем пехоты, и громадные грузовики, колыша и бренча цепями, доверху нагруженные ящиками, поверх которых сидели армейцы в остроконечных шлемах, ощетинившиеся во все стороны штыками, увозили запасы золотых монет из подвалов народного комиссариата финансов и громадные ящики с надписью:

"Tretyakov Gallery. Handle with care!"

Осторожно. Третьяковская галерея

Cars were roaring and racing all over Moscow.

Машины рявкали и бегали по всей Москве.

Far away in the sky was the reflected glow of a fire, and the constant boom of cannons rocked the dense blackness of August.

Очень далеко на небе дрожал отсвет пожара и слышались, колыша густую черноту августа, беспрерывные удары пушек.

Towards morning, a huge snake of cavalry, thousands strong, hooves clattering on the cobble-stones, wended its way up Tverskaya through sleepless Moscow, which had still not extinguished a single light. Everyone in its path huddled against entrances and shop-windows, knocking in panes of glass.

Под утро, по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного огня, вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и витрины, выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочащая копытами по торцам, змея конной армии.

The ends of crimson helmets dangled down grey backs, and pike tips pierced the sky.

Малиновые башлыки мотались концами на серых спинах, и кончики пик кололи небо.

At the sight of these advancing columns cutting their way through the sea of madness, the frantic, wailing crowds of people seemed to come to their senses.

Толпа, мечущаяся и воющая, как будто ожила сразу, увидав ломящиеся вперед, рассекающие расплеснутое варево безумия шеренги.

There were hopeful shouts from the thronged pavements.

В толпе на тротуарах начали призывно, с надеждою, выть.

"Hooray! Long live the cavalry!" shouted some frenzied women's voices.

- Да здравствует конная армия! - кричали иступленные женские голоса.

"Hooray!" echoed some men.

- Да здравствует! - отзывались мужчины.

"We'll be crushed to death!" someone wailed.

- Задавят!!. Давят!.. - выли где-то.

"Help!" came shouts from the pavement.

- Помогите! - кричали с тротуара.

Packets of cigarettes, silver coins and watches flew into the columns from the pavements. Some women jumped out into the roadway, at great risk, and ran alongside the cavalry, clutching the stirrups and kissing them.

Коробки папирос, серебряные деньги, часы полетели в шеренги с тротуара, какие-то женщины выскакивали на мостовую и, рискуя костями, плелись с боков конского строя, цеплялись за стремена и целуя их.

Above the constant clatter of hooves rose occasional shouts from the platoon commanders:

В беспрерывном стрекоте копыт изредка взмывали голоса взводных:

"Rein in."

- Короче повод.

There was some rowdy, lewd singing and the faces in cocked crimson helmets stared from their horses in the flickering neon lights of advertisements.

Где-то пели весело и разухабисто, и с коней смотрели в зыбком рекламном свете лица в заломленных малиновых шапках.

Now and then, behind the columns of open-faced cavalry, came weird figures, also on horseback, wearing strange masks with pipes that ran over their shoulders and cylinders strapped to their backs.

То и дело, прерывая шеренги конных с открытыми лицами, шли на конях же странные фигуры, в странных чадрах, с отводными за спину трубками и с баллонами на ремнях за спиной.

Behind them crawled huge tank-trucks with long hoses like those on fire-engines. Heavy tanks on caterpillar tracks, shut tight, with narrow shinning loopholes, rumbled along the roadway.

За ними ползли громадные цистерны-автомобили, с длиннейшими рукавами и шлангами, точно на пожарных повозках, и тяжелые, раздавливающие торцы, наглухо закрытые и светящиеся узенькими бойницами танки на гусеничных лапах.

The cavalry columns gave way to grey armoured cars with the same pipes sticking out and white skulls painted on the sides over the words "Volunteer-Chem. Poison gas".

Прерывались шеренги конных и шли автомобили, зашитые наглухо в серую броню, с теми же трубками, торчащими наружу, и белыми нарисованными черепами на боках с надписью "газ", "Доброхим".

"Let 'em have it, lads!" the crowds on the pavements shouted. "Kill the reptiles! Save Moscow!"

- Выручайте, братцы, - завывали с тротуаров, -бейте гадов... Спасайте Москву!

Cheerful curses rippled along the ranks.

- Мать... мать... - перекатывалось по рядам.

Packets of cigarettes whizzed through the lamp-lit night air, and white teeth grinned from the horses at the crazed people.

Папиросы пачками прыгали в освещенном ночном воздухе, и белые зубы скалились на ошалевших людей с коней.

A hoarse heartrending song spread through the ranks: ...No ace, nor queen, nor jack have we, But we'll kill the reptiles sure as can be. And blast them into eternity...

По рядам разливалось глухое и щиплющее сердце пение: □ □...Ни туз, ни дама, ни валет, Побьем мы гадов без сомненья, □ □ Четыре с боку - ваших нет...

Loud bursts of cheering surged over the motley throng as the rumour spread that out in front on horseback, wearing the same crimson helmet as all the other horsemen, was the now grey-haired and elderly cavalry commander who had become a legend ten years ago.

Гудящие раскаты "ура" выплывали над всей этой кашей, потому что пронесся слух, что впереди шеренг на лошади, в таком же малиновом башлыке, как и все всадники, едет ставший легендарным десять лет назад, постаревший и поседевший командир конной громады.

The crowd howled, and their hoorays floated up into the sky, bringing a little comfort to their desperate hearts.

Толпа завывала и в небо улетал, немногоуспокаивая мятущиеся сердца, гул "ура... ура..."* * *

The Institute was dimly lit.

Институт был скупо освещен.

The events reached it only as isolated, confused and vague echoes.

События в него долетали только отдельными, смутными и глухими отзвуками.

At one point some shots rang out under the neon clock by the Manege. Some marauders who had tried to loot a flat in Volkhonka were being shot on the spot There was little traffic in the street here. It was all concentrated round the railway stations.

Раз под огненными часами близ манежа грохнул веером залп, это расстреляли на месте мародеров, пытавшихся ограбить квартиру на Волхонке. Машинного движения на улице здесь было мало, оно все сбивалось к вокзалам.

In the Professor's room, where a single lamp burned dimly casting a circle of light on the desk, Persikov sat silently, head in hands.

В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа, отбрасывая пучок на стол, Персиков сидел, положив голову на руки, и молчал.

Streak of smoke hung around him.

Слоистый дым веял вокруг него.

The ray in the chamber had been switched off.

Луч в ящике погас.

The frogs in the terrariums were silent, for they were already asleep.

В террариях лягушки молчали, потому что уже спали.

The Professor was not working or reading.

Профессор не работал и не читал.

At his side, under his left elbow, lay the evening edition of telegrams in the narrow column, which announced that Smolensk was in flames and artillery were bombarding the Mozhaisk forest section by section, destroying deposits of crocodile eggs in all the damp ravines.

В стороне, под левым его локтем, лежал вечерний выпуск телеграмм на узкой полосе, сообщавший, что Смоленск горит весь и что артиллерия обстреливает можайский лес по квадратам, громя залежи крокодильих яиц, разложенных во всех сырых оврагах.

It also reported that a squadron of aeroplanes had carried out a highly successful operation near Vyazma, spraying almost the whole district with poison gas, but there were countless human losses in the area because instead of leaving it in an orderly fashion, the population had panicked and made off in small groups to wherever the fancy took them.

Сообщалось, что эскадрилья аэропланов под Вязьмою действовала весьма удачно, залив газом почти весь уезд, но что жертвы человеческие в этих пространствах неисчислимы из-за того, что население, вместо того, чтобы покидать уезды в порядке правильной эвакуации, благодаря панике металось разрозненными группами на свой страх и риск, кидаясь куда глаза глядят.

It also said that a certain Caucasian cavalry division on the way to Mozhaisk had won a brilliant victory against hordes of ostriches, killing the lot of them and destroying huge deposits of ostrich eggs.

Сообщалось, что отдельная кавказская кавалерийская дивизия в можайском направлении блистательно выиграла бой со страусовыми стаями, перерубив их всех и уничтожив громадные кладки страусовых яиц.

The division itself had suffered very few losses.

При этом дивизия понесла незначительные потери.

There was a government announcement that if it should prove impossible to keep the reptiles outside the 120-mile zone around Moscow, the capital would be completely evacuated.

Сообщалось от правительства, что в случае, если гадов не удастся удержать в 200-верстной зоне от столицы, она будет эвакуирована в полном порядке.

Office- and factory-workers should remain calm.

Служащие и рабочие должны соблюдать полное спокойствие.

The government would take the strictest measures to avoid a repetition of the Smolensk situation, as a result of which, due to the pandemonium caused by a sudden attack from rattlesnakes numbering several thousands, the town had been set on fire in several places when people had abandoned burning stoves and begun a hopeless mass exodus.

Правительство примет самые жестокие меры к тому, чтобы не допустить смоленской истории, в результате которой, благодаря смятению, вызванному неожиданным нападением гремучих змей, появившихся в количестве нескольких тысяч, город загорелся во всех местах, где бросили горящие печи и начали безнадежный повальный исход.

It also announced that Moscow's food supplies would last for at least six months and that a committee under the Commander-in-Chief was taking urgent measures to armour apartments against attacks by reptiles in the streets of the capital, if the Red Army and aeroplanes did not succeed in halting their advance.

Сообщалось, что продовольствием Москва обеспечена по меньшей мере на полгода и что совет при главнокомандующем принимает срочные меры к бронировке квартир для того, чтобы вести бои с гадами на самых улицах столицы, в случае, если красным армиям и аэропланам и эскадрильям не удастся удержать нашествие пресмыкающихся.

The Professor read none of this, but stared vacantly in front of him and smoked.

Ничего этого профессор не читал, смотрел остекленевшими глазами перед собой и курил.

Apart from him there were only two other people in the Institute, Pankrat and the house-keeper, Maria Stepanovna, who kept bursting into tears. This was her third sleepless night, which she was spending in the Professor's laboratory, because he flatly refused to leave his only remaining chamber, even though it had been switched off.

Кроме него только два человека были в институте - Панкрат и то и дело заливающаяся слезами экономка Марья Степановна, бессонная уже третью ночь, которую она проводила в кабинете профессора, ни за что не желающего покинуть свой единственный оставшийся потухший ящик.

Maria Stepanovna had taken refuge on the oilcloth-covered divan, in the shade in the corner, and maintained a grief-stricken silence, watching the kettle with the Professor's tea boil on the tripod of a Bunsen Burner.

Теперь Марья Степановна приютилась на клеенчатом диване, в тени в углу, и молчала в скорбной думе, глядя, как чайник с чаем, предназначенным для профессора, закипал на треножнике газовой горелки.

The Institute was quiet. It all happened very suddenly.

Институт молчал, и все произошло внезапно.

Some loud angry cries rang out in the street, making Maria Stepanovna jump up and scream.

С тротуара вдруг послышались ненавистные звонкие крики, так что Марья Степановна вскочила и взвизгнула.

Lamps flashed outside, and Pankrat's voice was heard in the vestibule.

На улице замелькали огни фонарей и отозвался голос Панкрата в вестибюле.

The Professor misinterpreted this noise.

Профессор плохо воспринял этот шум.

He raised his head for a moment and muttered:

Он поднял на мгновение голову, пробормотал:

"Listen to them raving... what can I do now?"

"Ишь как беснуются... что ж я теперь поделаю".

Then he went into a trance again.

И вновь впал в оцепенение.

But he was soon brought out of it.

Но оно было нарушено.

There was a terrible pounding on the iron doors of the Institute in Herzen Street, and the walls trembled.

Страшно загремели кованые двери института, выходящие на Герцена, и все стены затряслись.

Then a whole section of mirror cracked in the neighbouring room.

Затем лопнул сплошной зеркальный слой в соседнем кабинете.

A window pane in the Professor's laboratory was smashed as a grey cobble-stone flew through it, knocking over a glass table.

Зазвенело и высыпалось стекло в кабинете профессора, и серый булыжник прыгнул в окно, развалив стеклянный стол.

The frogs woke up in the terrariums and began to croak.

Лягушки шарахнулись в террариях и подняли вопль.

Maria Stepanovna rushed up to the Professor, clutched his arm and cried:

Заметалась, завизжала Марья Степановна, бросилась к профессору, хватая его за руки и крича:

"Run away, Vladimir Ipatych, run away!" The Professor got off the revolving chair, straightened up and crooked his finger, his eyes flashing for a moment with a sharpness which recalled the earlier inspired Persikov.

"Убегайте, Владимир Ипатьич, убегайте". - Тот поднялся с винтящегося стула, выпрямился и, сложив палец крючком, ответил, причем глаза его на миг приобрели прежний остренький блеск, напоминавший прежнего вдохновенного Персикова.

"I'm not going anywhere," he said. "It's quite ridiculous. They're rushing around like madmen. And if the whole of Moscow has gone crazy, where could I go?

- Никуда я не пойду, - проговорил он, - это просто глупость, они мечутся, как сумасшедшие... Ну, а если вся Москва сошла с ума, то куда же я уйду.

And please stop shouting.

И, пожалуйста, перестаньте кричать.

What's it got to do with me?

При чем здесь я.

Pankrat!" he cried, pressing the button.

Панкрат! - позвал он и нажал кнопку.

He probably wanted Pankrat to stop all the fuss, which he had never liked.

Вероятно, он хотел, чтоб Панкрат прекратил всю суету, которой он вообще никогда не любил.

But Pankrat was no longer in a state to do anything.

Но Панкрат ничего уже не мог поделать.

The pounding had ended with the Institute doors flying open and the sound of distant gunfire. But then the whole stone building shook with a sudden stampede, shouts and breaking glass.

Грохот кончился тем, что двери института растворились и издалека донеслись хлопушечки выстрелов, а потом весь каменный институт заполнился бегом, выкриками, боем стекол.

Maria Stepanovna seized hold of Persi-kov's arms and tried to drag him away, but he shook her off, straightened himself up to his full height and went into the corridor, still wearing his white coat.

Марья Степановна вцепилась в рукав Персикова и начала его тащить куда-то, но он отбился от нее, вытянулся во весь рост и, как был в белом халате, вышел в коридор.

"Well?" he asked.

- Ну? - спросил он.

The door burst open, and the first thing to appear on the threshold was the back of a soldier with a red long-service stripe and a star on his left sleeve.

Двери распахнулись, и первое, что появилось в дверях, это спина военного с малиновым шевроном и звездой на левом рукаве.

He was firing his revolver and retreating from the door, through which a furious crowd was surging.

Он отступал из двери, в которую напирала яростная толпа, спиной и стрелял из револьвера.

Then he turned and shouted at Persikov:

Потом он бросился бежать мимо Персикова, крикнув ему:

"Run for your life, Professor! I can't help you anymore."

- Профессор, спасайтесь, я больше ничего не могу сделать.

His words were greeted by a scream from Maria Stepanovna.

Его словам ответил визг Марьи Степановны.

The soldier rushed past Persikov, who stood rooted to the spot like a white statue, and disappeared down the dark winding corridors at the other end.

Военный проскочил мимо Персикова, стоящего как белое изваяние, и исчез во тьме извилистых коридоров в противоположном конце.

People rushed through the door, howling:

Люди вылетали из дверей, завывая:

"Beat him!

- Бей его!

Kill him..."

Убивай...

"The villain!"

- Мирового злодея!

"You let the reptiles loose!"

-Ты распустил гадов!

The corridor was a swarming mass of contorted faces and torn clothes. A shot rang out.

Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в коридорах, и кто-то выстрелил.

Sticks were brandished.

Замелькали палки.

Persikov stepped back and half-closed the door of his room, where Maria Stepanovna was kneeling on the floor in terror, then stretched out his arms like one crucified. He did not want to let the crowd in and shouted angrily:

Персиков немного отступил назад, прикрыл дверь, ведущую в кабинет, где в ужасе на полу на коленях стояла Марья Степановна, распростер руки, как распятый... он не хотел пустить толпу и закричал в раздражении:

"It's positive madness. You're like wild animals.

-Это форменное сумасшествие... вы совершенно дикие звери.

What do you want?" Then he yelled: "Get out of here!" and finished with the curt, familiar command: "Get rid of them, Pankrat."

Что вам нужно? - Завыл: - Вон отсюда! - и закончил фразу резким, всем знакомым выкриком: - Панкрат, гони их вон.

But Pankrat could not get rid of anyone now.

Но Панкрат никого уже не мог выгнать.

He was lying motionless in the vestibule, torn and trampled, with a smashed skull. More and more people swarmed past him, paying no attention to the police firing in the street.

Панкрат с разбитой головой, истоптанный и рваный в клочья, лежал недвижимо в вестибюле, и новые и новые толпы рвались мимо него, не обращая внимания на стрельбу милиции с улицы.

A short man on crooked ape-like legs, in a tattered jacket and torn shirt-front all askew, leapt out of the crowd at Persikov and split the Professor's skull open with a terrible blow from his stick.

Низкий человек, на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в разорванной манишке, сбившейся на сторону, опередил других, дорвался до Персикова и страшным ударом палки раскроил ему голову.

Persikov staggered and collapsed slowly onto one side. His last words were:

Персиков качнулся, стал падать на бок, и последним его словом было:

"Pankrat. Pankrat."

- Панкрат... Панкрат...

The totally innocent Maria Stepanovna was killed and torn to pieces in the Professor's room. They also smashed the chamber with the extinguished ray and the terrariums, after killing and trampling on the crazed frogs, then the glass tables and the reflectors. An hour later the Institute was in flames. Around lay corpses cordoned off by a column of soldiers armed with electric revolvers, while fire-engines sucked up water and sprayed it on all the windows through which long roaring tongues of flame were leaping.

Ни в чем не повинную Марью Степановну убили и растерзали в кабинете, камеру, где потух луч, разнесли в клочья, в клочья разнесли террарии, перебив и истоптав обезумевших лягушек, раздробили стеклянные столы, раздробили рефлекторы, а через час институт пылал, возле него валялись трупы, оцепленные шеренгою вооруженных электрическими револьверами, и пожарные автомобили, насасывая воду из кранов, лили струи во все окна, из которых, гудя, длинно выбивалось пламя.

CHAPTER XII.

Глава 12.

A Frosty Deus Ex Machina

Морозный бог на машине

On the night of 19th August, 1928, there was an unheard-of frost the likes of which no elderly folk could recall within living memory.

В ночь с 19-го на 20-е августа 1928 года упал неслыханный, никем из старожилов никогда еще не отмеченный мороз.

It lasted forty-eight hours and reached eighteen degrees below.

Он пришел и продержался двое суток, достигнув 18 градусов.

Panic-stricken Moscow closed all its doors and windows.

Остервеневшая Москва заперла все окна, все двери.

Only towards the end of the third day did the public realise that the frost had saved the capital and the endless expanses under its sway afflicted by the terrible disaster of 1928.

Только к концу третьих суток поняло население, что мороз спас столицу и те безграничные пространства, которыми она владела и на которые упала страшная беда 28-го года.

The cavalry army by Mozhaisk, which had lost three-quarters of its men, was on its last legs, and the poison gas squads had been unable to halt the loathsome reptiles, who were advancing on Moscow in a semi-circle from the west, south-west and south.

Конная армия под Можайском, потерявшая три четверти своего состава, начала изнемогать, и газовые эскадрильи не могли остановить движения мерзких пресмыкающихся, полукольцом заходивших с запада, юго-запада и юга по направлению к Москве.

They were killed off by the frost.

Их задушил мороз.

The foul hordes could not survive two days of minus eighteen degrees centigrade, and come the last week of August, when the frost disappeared leaving only damp and wet behind it, moisture in the air and trees with leaves dead from the unexpected cold, there was nothing to fight.

Двух суток по 18 градусов не выдержали омерзительные стаи, и в 20-х числах августа, когда мороз исчез, оставив лишь сырость и мокроту, оставив влагу в воздухе, оставив побитую нежданным холодом зелень на деревьях, биться больше было не с кем.

The catastrophe was over.

Беда кончилась.

The forests, fields and boundless marshes were still covered with coloured eggs, some bearing the strange pattern unfamiliar in these parts, which Feight, who had disappeared no one knew where, had taken to be muck, but these eggs were now completely harmless.

Леса, поля, необозримые болота были еще завалены разноцветными яйцами, покрытыми порою странным, нездешним рисунком, который безвестно пропавший Рокк принимал за грязюку, но эти яйца были совершенно безвредны.

They were dead, the embryos inside them had been killed.

Они были мертвы, зародыши в них были прикончены.

For a long time afterwards these vast expanses were heavy with the rotting corpses of crocodiles and snakes brought to life by the ray engendered in Herzen Street under a genius's eye, but they were no longer dangerous. These precarious creations of putrid tropical swamps perished in two days, leaving a terrible stench, putrefaction and decay over three provinces.

Необозримые пространства земли еще долго гнили от бесчисленных трупов крокодилов и змей, вызванных к жизни таинственным, родившимся на улице Герцена в гениальных глазах лучом, но они уже не были опасны, непрочные созданья гнилостных жарких тропических болот погибли в два дня, оставив на пространстве трех губерний страшное зловоние, разложение и гной.

There were epidemics and widespread diseases from the corpses of reptiles and people, and the army was kept busy for a long time, now supplied not with poison gas, but with engineering equipment, kerosene tanks and hoses to clean the ground.

Были долгие эпидемии, были долго повальные болезни от трупов гадов и людей, и долго еще ходила армия, но уже снабженная не газами, а саперными принадлежностями, керосиновыми цистернами и шлангами, очищая землю.

It completed this work by the spring of 1929.

Очистила, и все кончилось к весне 29-го года.

And in the spring of 'twenty-nine Moscow began to dance, whirl and shimmer with lights again. Once more you could hear the old shuffling sound of the mechanical carriages, a crescent moon hung, as if by a thread, over the dome of Christ the Saviour, and on the site of the two-storey Institute which burnt down in August 'twenty-eight they built a new zoological palace, with Docent Ivanov in charge. But Persikov was no more.

А весною 29-го года опять затанцевала, загорелась и завертелась огнями Москва, и опять по-прежнему шаркало движение механических экипажей, и над шапкою Храма Христа висел, как на ниточке, лунный серп, и на месте сгоревшего в августе 28-го года двухэтажного института выстроили новый зоологический дворец, и им заведовал приват-доцент Иванов, но Персикова уже не было.

No more did people see the persuasive crooked finger thrust at them or hear the rasping croaking voice.

Никогда не возникал перед глазами людей скорченный убедительный крючок из пальца, и никто больше не слышал скрипучего квакающего голоса.

The world went on talking and writing about the ray and the catastrophe of '28 for a long time afterwards, but then the name of Professor Vladimir Ipatievich Persikov was enveloped in mist and extinguished, like the red ray discovered by him on that fateful April night.

О луче и катастрофе 28-го года еще долго говорил и писал весь мир, но потом имя профессора Владимира Ипатьевича Персикова оделось туманом и погасло, как погас и самый открытый им в апрельскую ночь красный луч.

No one succeeded in producing this ray again, although that refined gentleman, Pyotr Stepanovich Ivanov, now a professor, occasionally tried.

Луч же этот вновь получить не удалось, хоть иногда изящный джентльмен и ныне ординарный профессор Петр Степанович Иванов и пытался.

The first chamber was destroyed by the frenzied crowd on the night of Persikov's murder.

Первую камеру уничтожила разъяренная толпа в ночь убийства Персикова.

The other three chambers were burnt on the Red Ray State Farm in Nikolskoye during the first battle of the aeroplanes with the reptiles, and it did not prove possible to reconstruct them.

Три камеры сгорели в никольском совхозе "Красный луч" при первом бое эскадрильи с гадами, а восстановить их не удалось.

Simple though the combination of the lenses with the mirror-reflected light may have been, it could not be reproduced a second time, in spite of Ivanov's efforts.

Как ни просто было сочетание стекол с зеркальными пучками света, его не скомбинировали во второй раз, несмотря на старания Иванова.

Evidently, in addition to mere knowledge it required something special, something possessed by one man alone in the whole world, the late Professor Vladimir Ipatievich Persikov.

Очевидно, для этого нужно было что-то особенное, кроме знания, чем обладал в мире только один человек - покойный профессор Владимир Ипатьевич Персиков.

Content

Булгаков Михаил Афанасьевич Роковые яйца - русский и английский параллельные тексты