Оксана Чекменёва

ГЛАЗА ЦВЕТА ШОКОЛАДА

Часть первая

Калеб Фолкнер отхлебнул скотч прямо из бутылки и снова взглянул на валентинку, которую вертел в руке. Появилось желание сжать кулак и скомкать этот яркий кусок картона, украшенный красивой витиеватой надписью и тонкими кружевами. Но мысль о том, что эта изящная вещичка совсем не виновата в том, что та, которой она предназначалась, оказалась очередной подколодной змеёй, остановила злобный порыв.

«И эту тоже маме подарю, — решил мужчина, откладывая валентинку в сторону. — В конце концов, уж она-то действительно моя любимая женщина, так почему бы и не подарить ей сразу две?»

Злость отступила так же быстро, как появилась, оставив позади себя пустоту. Всё, что он чувствовал сейчас — лишь досаду от того, что его планам не суждено было сбыться. Сердце его, мёртвое вот уже десять лет, было холодным. Поступок Марджери не коснулся его, так же, впрочем, как и сама Марджери. Та, которая когда-то заставляла его сердце учащённо биться, уже десять лет покоится в могиле, унеся сердце Калеба с собой. И никаким Марджери этого не изменить.

Вздохнув, Фолкнер сделал ещё один глоток, ощущая, как дорогой скотч приятно обжигает горло и согревает внутренности, и невидящим взглядом уставился в окно. Таким был его план на ближайшие часы, которые он проведёт в дороге — напиться и ни о чём не думать. Как объяснить маме, что появление внуков, о которых она так мечтала, снова откладывается на неопределённый срок, он подумает завтра.

Резкий толчок дал ему понять, что поезд тронулся. Наконец-то. Прочь из этого города! И чем скорее, тем лучше.

Перрон за окном очень медленно стал уходить вправо, вместе с фигурами провожающих, которые махали руками и платочками, некоторые шли рядом с вагонами, продолжая прощаться. Фолкнер пожал плечами, откинулся на спинку дивана, уткнувшись взглядом в противоположную стену купе, и сделал ещё один глоток. Происходящее за окном было ему неинтересно.

Ухо машинально ловило привычные шумы вокзала — сколько таких вокзалов он посетил за последние годы? И не сосчитать. Постоянные разъезды были одной из составляющих его бизнеса — предприятия Фолкнера были разбросаны по всей стране. Конечно, он вполне мог бы управлять ими всеми, сидя в своём кабинете в головном офисе, расположенном в Чикаго. В конце концов, теперь, после изобретения телеграфа, это стало вполне возможным. Но Фолкнер сознательно не хотел оседать на одном месте. Во-первых, он любил быть в курсе всего происходящего, «держать руку на пульсе». А во-вторых — загоняя себя работой, он по вечерам падал в кровать и спал, как убитый, и это был единственный способ избежать кошмаров. Впрочем, в последнее время они приходили всё реже, то ли благодаря усталости, то ли время вступало в свои права. После женитьбы Фолкнер собирался сменить образ жизни, осесть в Чикаго и заняться семьёй и детьми, о которых давно мечтал. Видимо, теперь и это тоже откладывается на неопределённый срок.

Непривычные звуки вплелись в шум вокзала. Раздались испуганные вскрики, проклятия, какая-то женщина завизжала. Почувствовав лёгкий интерес к происходящему, Фолкнер выглянул в окно медленно двигающегося поезда.

По перрону, вдоль состава, бежал мальчишка, ловко маневрируя среди провожающей публики. Но не он вызвал подобную реакцию толпы, а пара гнавшихся за ним громил, которые пёрли напролом, расталкивая людей, кого-то даже сшибли с ног. Мальчишка поравнялся с окном Фолкнера и его отчаянный взгляд на секунду пересёкся со взглядом мужчины. У того перехватило дыхание. Огромные глаза цвета шоколада, словно взглянули на него из прошлого. «Он мог бы быть моим сыном», — эта мысль заставила Фолкнера похолодеть. Перед его мысленным взором появилось крошечное восковое личико, выглядывающее из кружев и цветов, укрывающих тельце, лежащее в маленьком гробу. Он не знал, какого цвета глаза были у его сына, малыш так и не сделал ни единого вдоха, но почему-то Фолкнер был уверен — он унаследовал глаза Пруденс, своей матери, которая последовала за их сыном спустя два дня, сгорев в родильной горячке. И вот уже десять лет они покоились на семейном кладбище Фолкнеров, все трое — его жена, его сын и его сердце.

Воспоминание пронеслось в голове Фолкнера за секунды, и, очнувшись, он рванул дверь своего купе.* За это время мальчишка убежал вперёд, спрыгнул с закончившегося перрона, но продолжил бежать по насыпи рядом с поездом, а его преследователи почти поравнялись с купе Фолкнера.

Дальше он действовал чисто инстинктивно, не думая. Под ноги первому из преследователей полетела бутылка скотча тридцатилетний выдержки, которую Фолкнер держал в руках. Столкнувшись с поверхностью перрона, она буквально взорвалась, окатив преследователя дождём из брызг и осколков. Машинально отшатнувшись, тот врезался в своего приятеля, и оба здоровяка кубарем покатились по перрону. «Напиться не удастся», — мелькнуло в голове у Фолкнера, в то время как набирающий скорость поезд начал обгонять парнишку, так и бегущего вдоль состава.

Вцепившись одной рукой в дверную раму, Фолкнер высунулся наружу, дождался подходящего момента и, схватив мальчишку за шиворот, потащил его в своё купе. Почувствовав чужую руку, ребёнок задёргался, вырываясь, и в какой-то момент Фолкнер едва его не упустил, но всё же, каким-то чудом, удержал. Упираясь в дверную раму, он дёрнул изо всех сил, и от рывка они оба ввалились внутрь вагона и рухнули на пол купе. Быстро вскочив, мальчишка забился в угол, испуганно оглядываясь по сторонам. Фолкнер встал медленнее, приземление было не самым мягким, но никаких особых травм он вроде бы не получил, разве что ныл локоть, ушибленный при падении. Высунувшись в распахнутую дверь, мужчина увидел, что преследователи все ещё бегут за поездом, хотя уже безнадёжно отстали. Пожав плечами, Фолкнер закрыл дверь и оглянулся на спасённого мальчишку.

— Ты как, парень, не ушибся?

— Нет, — помотал тот головой, видимо, уже поняв, что был схвачен вовсе не своими преследователями. — Спа… спасибо, сэр.

— Не бойся, они отстали. Может, расскажешь, почему они гнались за тобой?

— Вы всё равно не поверите, — мальчик отвёл глаза, в его голосе звучала совсем не детская горечь. Потом он взглянул прямо на Фолкнера. — Но я не вор!

— Верю.

— Правда?

— Они не кричали: «Держи вора!», — усмехнулся Фолкнер. — А, может, всё же попробуешь рассказать? Вдруг я поверю, а? Кстати, как тебя зовут-то, парень?

— Сэмми Вин… Винтер.

— Что ж, очень приятно, Сэмми. Я — Калеб Фолкнер, — он протянул руку, мальчик робко подал свою в ответ. — Может, пересядешь на диван? Поверь, на нём намного удобнее, чем на полу.

— Мне, наверное, лучше уйти, пока меня не заметил проводник, — вставая, сказал Сэмми.

— И куда ты пойдёшь, парень? Если ты не заметил, поезд идёт полным ходом.

— В вагон третьего класса. Я заплачу проводнику за билет. Я так и хотел сделать, но Ридли меня заметил.

— Ты когда-нибудь бывал в вагоне третьего класса? — Мальчик помотал головой. — Вот там тебе как раз и придётся сидеть на полу, раз уж не успел к прибытию поезда и не занял себе место на лавке. Оставайся здесь, второе место свободно.

Спроси кто-нибудь сейчас Фолкнера, почему он предложил незнакомому мальчишке остаться в своём купе — он не смог бы ответить. Это был порыв, сродни тому, что заставил его бросить бутылку в преследователей и втащить мальчишку в поезд. Он испытывал какое-то странное возбуждение — впервые за десять лет он чувствовал что-то иное, кроме скуки, равнодушия или раздражения. Этот мальчишка словно заворожил его, бросив мимолётный взгляд своих огромных глаз цвета шоколада.

— У меня не хватит денег на билет первого класса, — со вздохом произнёс Сэмми, печально глядя на удобный диван и, видимо, сравнивая его с перспективой провести ближайшие сутки на полу в вагоне третьего класса. Фолкнер слегка сгустил краски — если мальчишка оплатит проезд, то кусок скамьи для него, скорее всего, найдётся. Но ему очень не хотелось, чтобы тот уходил.

В этот момент дверь, ведущая в коридор, отъехала в сторону, и в купе заглянул кондуктор.

— Господа, прошу предъявить ваши билеты.

— Не успел, — прошептал Сэмми, вскочив с пола и растерянно оглядываясь, словно ища пути к отступлению.

— Да, пожалуйста, — Фолкнер спокойно достал из внутреннего кармана сюртука два билета и протянул их кондуктору. — Сядь, Сэмми, не маячь.

Внимательно рассмотрев билеты, кондуктор бросил слегка удивлённый взгляд на мальчика, чья одежда никак не вязалась с обстановкой купе первого класса.

— Какие-то проблемы? — холодно поинтересовался Фолкнер, приподняв бровь.

— Никаких, сэр, — поклонившись, кондуктор вернул билеты мужчине и исчез, пожелав перед этим: — Приятной поездки.

— Теперь ты можешь сесть, наконец, — хмыкнул Фолкнер, поскольку Сэмми так и стоял всё это время. Тот послушно и с заметным облегчением опустился напротив него, но тут же вновь подскочил.

— Это ваше? — в его руках была та самая валентинка, наверное, её сквозняком унесло на соседний диван. Фолкнер взял её в руку и задумчиво повертел перед глазами, а потом сунул в саквояж.

— Вот скажи мне, парень, для чего нам этот праздник, если Господь забирает лучших из женщин, чёрт — всех остальных, а мы остаёмся ни с чем?

— Я не знаю, сэр, — Сэмми пожал плечами. — У меня ещё никто женщин не забирал.

— Надо думать! — хмыкнул Фолкнер, прикидывая, сколько мальчишке лет. На вид — двенадцать-тринадцать, но взгляд был совсем не детским. Ладно, пусть будет пятнадцать. — И я так понимаю, никакая девочка не бросала тебя ради соседского мальчишки? Нет? Ну, значит, у тебя ещё всё впереди.

— А у вас кто отобрал? — осторожно спросил мальчик. — Бог или чёрт?

— Оба. Моя жена умерла десять лет назад от родов. А бывшую будущую невесту сегодня утром я застал в постели с другим. Приехал на день раньше срока, собирался сделать ей сюрприз. Но получил сюрприз сам. Банально до ужаса, верно?

— Угу, — промычал мальчик, поглубже натягивая кепку на лоб, так, что козырёк практически скрыл его глаза, зато полыхнувшие румянцем щеки были очень даже заметны.

«Нет, не пятнадцать. Двенадцать, максимум», — мысленно поправился Фолкнер.

— В общем, мы планировали встретиться завтра, в день Святого Валентина. Но моя мама захотела познакомиться с потенциальной невесткой и попросила меня привезти её в Чикаго — она как раз задумала устроить вечер в честь праздника. Моя мама — очень романтичная женщина. Я согласился, немного изменил расписание своих поездок и был в Миннеаполисе уже сегодня утром. Зашёл к ней в спальню, хотел разбудить поцелуем. Это оказалось ненужным, её уже разбудили до меня.

— И что вы сделали, сэр? — любопытные глаза цвета шоколада выглянули из-под козырька.

— Ничего. Развернулся и ушёл, — пожал плечами Фолкнер.

— Это был её билет? — догадался мальчик.

— Верно. Я не стал его сдавать. Хотел побыть в купе один.

Он осознал, что не случайно произнёс слово «хотел» в прошедшем времени. Потому что больше он этого совсем не хотел.

— Вы, наверное, были очень расстроены, — в голосе Сэмми слышалось явное сочувствие.

— Скорее — раздосадован. Я не любил Марджери, просто она казалась мне подходящей кандидатурой на роль жены. Я очень хочу детей.

— Но если вы кого-нибудь полюбите?..

— Сомневаюсь. Со смерти Пруденс прошло уже десять лет, а я так больше никого и не полюбил. Не думаю, что в будущем что-то изменится. Мне уже двадцать девять, и я не хочу быть слишком старым, когда придёт время обучать своего сына верховой езде, а дочь — игре в крикет.

Фолкнер не понимал, почему разоткровенничался с этим ребёнком. Может, сработал феномен «случайного попутчика», когда изливаешь душу незнакомцу, которого никогда больше не увидишь. Или было что-то в этих внимательно и сочувствующе глядящих глазах цвета шоколада, что заставляло рассказывать этому парнишке Сэмми то, что не рассказал бы даже матери. Она ведь была уверена, что её сын наконец-то вновь полюбил. Эх, мама, знала бы ты.

— А мне кажется, что любовь всё равно нужно ждать, и она обязательно придёт, — задумчиво протянул мальчик, теребя прядь волнистых волос, падающих на глаза.

— В твои годы я тоже в это верил, — вздохнул Фолкнер и решил сменить тему. — Почему ты продолжал бежать вдоль поезда, когда перрон кончился? Там же неудобно?

— Я надеялся запрыгнуть на вагонную сцепку, когда она будет проезжать мимо.

— С ума сошёл? Даже если бы тебе это удалось, и тебя сразу не затянуло бы ты под колёса, сколько ты смог бы продержаться на ней, как думаешь?

— До следующей остановки.

— Она только утром.

— Что? Но я думал… А этот поезд вообще куда идёт?

— В Чикаго.

Сэмми застонал и стукнулся затылком о стенку купе. От этого кепка свалилась с его головы, но он этого не заметил и, вцепившись в неровно подстриженные волосы, стукнулся ещё раз.

— Эй, парень, в чем дело? — Фолкнер быстро пересел на соседний диван и придержал мальчика за хрупкое плечо, удерживая от дальнейших ударов.

— Я сел не в тот поезд. И теперь я еду в противоположном направлении. Моя цель всё дальше, и я не уверен, хватит ли мне теперь денег добраться до Сиэтла даже третьим классом.

— Эй, стоп, отставить панику! Что бы там ни было — я позабочусь, чтобы ты благополучно добрался до места назначения. Тебе нужно успеть к определённому сроку?

— Нет, меня никто не ждёт. Но почему вы хотите помочь мне?

— Спроси что полегче. Я и сам не понимаю. Но, поскольку я втащил тебя в своё купе, то теперь вроде как за тебя отвечаю. Так что на будущее — никаких запрыгиваний на вагонную сцепку. Это смертельно опасно. Договорились? — Фолкнер потрепал парнишку по вихрам. — Господи, кто тебя стриг?

— Кухарка.

— Заметно. И, похоже, овечьими ножницами.

— Нет, обычными. Просто она торопилась…

— Она торопилась, ты торопился… А в итоге мог погибнуть! — Фолкнер вдруг представил себе подобную картину и почувствовал, как что-то защемило в груди. Странное, почти забытое ощущение.

— А какая разница? — уткнувшись взглядом в колени, глухо пробормотал Сэмми. — Поймай они меня — мне бы всё равно не жить.

— Так, и мы снова вернулись к твоему побегу от этих громил. Может, теперь-то расскажешь? Я обещаю тебе: что бы я ни услышал, в любом случае помогу тебе добраться туда, куда тебе нужно.

— Ладно, — тяжело вздохнул Сэмми. — Слушайте. В общем, мой дедушка, который умер около года назад, был очень богат, а я — его единственный наследник.

— Что-то не особо ты похож на богатого наследника, — Фолкнер оглядел потрёпанную одежду мальчика, от застиранного ворота рубашки до сбитых носков ботинок.

— Я знаю, — вытягивая нитку из обшлага пиджачка, согласился Сэмми. — Это для маскировки. Одежда не моя.

— Заметно. Вещи явно не твоего размера. Ладно, если ты богатый наследник, то почему эти люди хотели тебя убить?

— Они хотели меня вернуть. Сейчас я нужен живым. Пока — живым.

— И кто же хочет твоей смерти?

— Дядя Маркус и тётя Хайди. Они мои опекуны. На самом деле они мне не настоящие дядя и тётя, но велели так их называть. Просто дядя Маркус считается сводным братом моей мамы.

— Считается?

— Да. Его отец женился на моей бабушке уже после того, как моя мама вышла замуж. Она даже не видела его ни разу, ну, наверное. Да и бабушка умерла совсем скоро после этого. В общем, я про этих «родственников» и не слышал никогда, пока они не заявились после дедушкиной гибели и не предъявили документы нашего «родства». Поскольку больше у меня родственников не было, то моими опекунами стали они.

— Подожди-подожди! А твои родители?

— Умерли. Давно. Я ещё маленький был. Папу я даже не помню. У меня был только дедушка.

— Но если у вас больше не было родственников, то почему он не назначил тебе опекуна? Это, по меньшей мере, безответственно!

— Он назначил. Даже двоих! У него были два друга, дядя Билли и дядя Гарри. Они втроём дружили с детства, до того, как мой дедушка переехал в Миннеаполис. Они часто приезжали к нам, и мы все вместе ходили по Миссисипи на дедушкином пароходе. А в тот их приезд я простудился. Не очень сильно. Но меня всё равно оставили дома. Типа, на реке вечно сквозит, я заболею ещё сильнее… В общем, меня с ними не было, когда котёл на пароходе взорвался, он загорелся и утонул. Спаслись лишь два члена команды… Дедушка… и его друзья… они погибли… сразу…

К концу рассказа Сэмми запинался почти на каждом слове, слезы двумя ручьями текли по его щекам. Не выдержав, Фолкнер крепко прижал к себе парнишку, и стал слегка покачивать, стараясь успокоить.

И тогда Сэмми словно прорвало. Вцепившись в сюртук мужчины, он уткнулся лбом в его плечо и зарыдал в голос. Фолкнер гладил вздрагивающие плечи и вихрастую голову, и чувствовал комок в горле и жжение в груди. Боль этого хрупкого существа стала его болью, он готов был сделать всё, чтобы эти плечики больше не вздрагивали, чтобы слезы не текли из этих глаз цвета шоколада.

* Раньше у каждого купе было две двери — в общий коридор и прямо на перрон.

Часть вторая

Постепенно рыдания стихли, и какое-то время эти двое так и сидели, прижавшись друг к другу. Фолкнер продолжал машинально поглаживать темноволосую головку, пока его рука не замерла, сжав в горсти несколько прядей волос.

— Нет, это просто ужас какой-то! Знаешь, первое, что я сделаю, когда мы приедем — это отведу тебя к своему парикмахеру. Как может джентльмен иметь такую кошмарную причёску?

Он почувствовал, как плечи под его рукой снова вздрогнули, но на этот раз он был этому рад, потому что одновременно раздалось едва слышное хихиканье. Подняв лицо, Сэмми взглянул на него своими огромными, все ещё полными слез глазами и робко улыбнулся.

— Я могу надеть кепку, и ничего не будет видно. — Потом его лицо посерьёзнело. — Спасибо. Я даже не понимал, как мне это было нужно. Я ведь так и не оплакал их. Не мог. При этих — не мог. Словно что-то не позволяло. А с вами… Спасибо.

— Не за что. Если будет нужно — моё плечо к твоим услугам, — протягивая парнишке носовой платок, ответил Фолкнер. — Но это возвращает нас к твоим опекунам.

— Они появились во время чтения завещания. Дядя Маркус предъявил документы и объявил себя моим опекуном за неимением других родственников. Рассчитывал, наверное, что доберётся до дедушкиных денег. Просчитался. Дедушка действительно позаботился обо мне.

— И как именно?

— Ну, во-первых, я могу вступить в права наследства либо по достижению совершеннолетия, либо раньше, вступив в брак. Второе — до этого времени всем управляет специально подобранная команда адвокатов, а на моё содержание ежемесячно выделяется некая сумма. То есть, добраться до дедушкиных денег мои опекуны не могли. И самое главное — по этому же завещанию, моими наследниками могут быть только мои дети. Не любые объявившиеся из ниоткуда родственники, даже не… мм… жена. Только дети. И если я умираю бездетным — всё уходит на благотворительность.

— А это значит — ни у кого не возникнет искушение убить тебя ради твоих денег, — понимающе кивнул Фолкнер. — Твой дедушка был очень мудрым человеком.

— Да. Но не ясновидящим. Он не мог предположить, что оба назначенных им опекуна погибнут одновременно с ним. Его завещание защитило меня, но лишь на время.

— То есть, это твои опекуны планируют твою смерть? — уточнил Фолкнер и, дождавшись кивка Сэмми, недоуменно нахмурился. — Но если они не могут унаследовать твои деньги, то зачем им это? Пользовались бы твоим содержанием, пока есть возможность. Они ведь именно это и делали, верно?

— Да. Но этого им показалось мало. И они нашли-таки лазейку. Сначала они вселились в наш дом и заперли меня в моей комнате, чтобы исключить любую возможность того, что я всё же найду кого-то, вступлю в брак… ну и так далее. Кстати, вступив в брак, я освобождаюсь из-под их опеки, это тоже указано в дедушкином завещании, как и моё право… мм… жениться без согласия опекунов. Это было бы для меня выходом, но я был в тюрьме.

— Тебе в любом случае слишком рано жениться, — покачал головой Фолкнер.

— Я старше, чем выгляжу, — искоса глядя на мужчину, возразил Сэмми. — В общем, я решил просто переждать. После моего совершеннолетия эта семейка в любом случае убралась бы из моего дома. Я так думал. Но у них оказались другие планы. Они решили женить меня на своей дочери Деметре.

— Но как это возможно, если ты не согласен?

— Сэр, в каком мире вы живете? Здесь деньги решают всё. Пачка купюр священнику, ещё немного — свидетелям, пара капель опиума в моем чае, чтобы особо не рыпался — и готово. А после рождения ребёнка я уже не нужен. И, как вы понимаете, мне даже не обязательно быть его отцом.

— И как же ты об этом узнал?

— Слуги. У них ведь есть глаза и уши, хотя дядя Маркус и тетя Хайди, похоже, считают их частью мебели. И они даже не подумали, что многие из слуг работали в нашем доме ещё до моего рождения, что я вырос у них на глазах. Поэтому, когда горничная подслушала планы моих опекунов, она рассказала кухарке, а та — мне, я ведь только с ней и общался, она приносила мне еду. И тогда я решил бежать. У меня было немного денег в копилке, на дорогу должно было хватить.

— И куда же ты собрался, если не секрет? Ах, да, в Сиэтл. И что бы ты там делал?

— Не совсем в Сиэтл, рядом. Понимаете, у дяди Билли есть племянник, Джейсон. Он — траппер. Ну, это такой охотник, который живёт в лесу и ставит ловушки на пушного зверя.

— Сэмми, я знаю, кто такой траппер, — улыбнулся Фолкнер.

— Ой, я подумал… Неважно! В общем, Джейсон пару раз приезжал с дядей Билли, так что мы с ним знакомы. Но я не думаю, что дядя Маркус о нём знает. И если бы мне удалось найти Джейсона, он бы так меня спрятал, что никто бы не нашёл. Он бы мне помог, я уверен!

— Думаю, да, в лесу бы тебя твои опекуны точно не нашли бы. Но, знаешь, ты мог бы остаться у меня. Я бы смог защитить тебя, у меня большие возможности, поверь.

— Не сомневаюсь, — едва слышно прошептал Сэмми. — Можно, я подумаю, сэр.

— Можно, — кивнул Фолкнер. — Нам ещё долго ехать. Итак, ты решил бежать. И как тебе это удалось?

— У кухарки, миссис Коупленд, есть сын по имени Патрик. Он частенько помогает ей на кухне, принеси-подай. И иногда вместе с ней приносит мне еду, или воду для ванны. В общем, примелькался, Ридли и Феликс на него внимания не обращают.

— Ридли, Ридли… Ты говорил, что он тебя увидел…

— Ну, да. Это они за мной гнались. Их нанял дядя Маркус, меня охранять. В общем, миссис Коупленд принесла мне одежду Патрика — мы с ним примерно одного роста, — и когда они сегодня принесли мне обед, то мы с ним поменялись местами, я вышел, а он остался в моей комнате.

— И именно тогда она тебя остригла? Кстати, зачем?

— Так я же говорю — меня год из комнаты не выпускали. В том числе и в парикмахерскую. Волосы до плеч отросли, а у Патрика волосы короткие. Хорошо хоть, что тоже тёмные, издалека и со спины — сошло. Охранники же не под самой моей дверью сидят, а в конце коридора. А кепку он в доме не носит. В общем, какое-то время никто не должен был догадаться, что меня нет в комнате, Патрик согласился сидеть там вместо меня какое-то время — свет включать-выключать, обеды съедать, в окне мелькать, топать. Ему это даже в радость — никакой работы, только отдых и вкусная еда. А потом миссис Коупленд его бы вывела, улучив момент. У меня была бы фора в несколько дней. Я не знаю, что пошло не так, но когда я собрался купить билет — то меня обнаружили. И я побежал, думая, что это — нужный мне поезд. А дальше вы знаете…

Какое-то время Фолкнер молчал, о чём-то задумавшись. Потом притянул Сэмми к своему боку, обняв за плечи.

— Вот что, парень. Ты говорил, что я тебе не поверю. Так вот — я верю тебе, каждому твоему слову. И официально заявляю — я этих негодяев и близко к тебе не подпущу. Как только доберёмся до Чикаго, сразу же едем к моему адвокату. Он ушлый законник и найдёт управу на твоих опекунов.

— Но как?

— Да хотя бы можно придраться к тому, как они тратили твоё содержание. Оно ведь именно на тебя выделялось, а не на них. Вот и пусть дают отчёт. По меньшей мере, тебе должны были в течение года шить новую одежду. Это было?

— Нет. Они только себе шили, я видел в окно, какие они расфуфыренные выходили из дома.

— Во-от! И в школу ты не ходил. И преподаватели к тебе — тоже. Знаешь, Гаррет ещё и не такое раскопает. Мы их, самое меньшее, опекунства лишим, ну а там, кто знает… Не будем загадывать. Но к ним ты больше не вернёшься. И, кстати, это, случайно, не у тебя в животе бурчит?

— Ой! Простите, сэр.

— Не извиняйся. Я так понимаю — пообедать ты не успел?

— Нет. Я же должен был успеть переодеться, и миссис Коупленд постригла меня. Мой обед достался Патрику.

— Ладно, это поправимо. Здесь есть неплохой вагон-ресторан…

— Я не могу туда пойти, сэр! — мальчик махнул рукой, показывая на свою одежду. — Меня туда и не пустят даже!

— Хммм… Пожалуй, ты прав. Конечно, со мной бы тебя пустили бы в любом случае, но это привлечёт к себе лишнее внимание, а нам оно сейчас ни к чему. Ладно, подожди здесь, у них должно быть что-то на вынос. Какие ты любишь сэндвичи.

— Любые! Я съем любые, сэр.

— Ой, ну что ты заладил: «сэр, сэр»! Меня Калебом зовут.

И, сказав это, Фолкнер вышел из купе и направился в сторону вагона-ресторана, лишь спустя какое-то время осознав, что насвистывает какой-то весёлый мотивчик. А ведь в последний раз он чувствовал себя так легко и беззаботно… когда? Он действительно не помнил. Долгие годы он был холоден, бесстрастен, порой даже угрюм. Но никогда не ощущал ничего даже близко похожего на своё теперешнее состояние.

Пожав плечами, не желая анализировать произошедшее, Фолкнер пошёл дальше, не переставая насвистывать.

Оказалось, что в вагоне-ресторане «на вынос» есть не только сэндвичи, были бы деньги. Вскоре, в сопровождении троих официантов, один из которых нёс специальный раскладной столик, Фолкнер вернулся в своё купе, где был тут же накрыт ужин на двоих из четырёх блюд. Глядя, с каким аппетитом Сэмми поглощает предложенные блюда, Фолкнер и сам с удовольствием поел. Ну, надо же, еда вдруг обрела вкус, перестав быть просто топливом для поддержания работы организма! Сегодня просто удивительный день.

После ужина разговор потёк сам собой, перескакивая с одной темы на другую. Они говорили о рыбалке, которой Фолкнер тоже увлекался в юности, и о его работе, о пристрастиях в еде и книгах, о скачках и о музыке. Сэмми оказался прекрасным собеседником. Он задавал очень вдумчивые вопросы о предприятиях Фолкнера и даже сделал пару умных замечаний по теме, которые его собеседник принял к сведению. Оказалось, что они любят одинаковую музыку и даже оба играют на фортепиано, а вот в литературе их вкусы разошлись, и они долго спорили, отстаивая каждый свою точку зрения.

Порой Фолкнер с удивлением осознавал, что забывает о том, что его собеседник — всего лишь ребёнок. Либо тот действительно был старше, чем выглядел, либо был развит не по годам. Скорее всего — второе, ведь, по словам Сэмми, они с дедом были неразлучны, а постоянное общение исключительно со взрослыми накладывает на ребёнка определённый отпечаток. Но, как бы то ни было, Фолкнер прекрасно провёл время, более приятного и интересного собеседника ему и вспомнить было трудно.

Сэмми, как оказалось, неплохо играл в покер, и, после пары часов захватывающего сражения, встал из-за импровизированного стола, которым служил чемодан Фолкнера, положенный на диван между игроками, став богаче на четырнадцать зубочисток.

Вечер прошёл незаметно — за разговорами и игрой, и когда за окном совсем стемнело, а мальчик стал зевать все чаще, Фолкнер позвал проводника, который разложил диваны, принёс постели, приготовил два спальных места и удалился, пожелав пассажирам спокойной ночи.

Прикинув, что у Сэмми с собой из имущества только выигранные зубочистки, Фолкнер вытащил из своего саквояжа чистую рубашку и кальсоны и протянул ему.

— Держи, парень, спать в этом тебе будет удобнее, чем в костюме Патрика. Великовато, конечно, но тебе же не на бал идти.

Сэмми, который, притихнув, пристально смотрел на приготовленную кровать, вскинул на него растерянные и вроде как даже испуганные глаза.

— Сэр, — Фолкнер недовольно нахмурился: пару часов назад они перешли на «ты», и вот опять! — То есть, Калеб. Т-ты не мог бы выйти? Пожалуйста.

— Господи, парень, к чему все эти скромности? Что между нами, мужчинами, значит немного голой задницы?

У Сэмми запылали не только щеки, но и уши.

— Пожалуйста!

— Ладно-ладно, я выйду, успокойся. У тебя десять минут.

Посетив ватерклозет в конце вагона и немного постояв в коридоре, глядя на своё отражение в тёмном окне, Фолкнер вернулся в купе. Сэмми уже лежал в постели, отвернувшись к стене и укутавшись с головой одеялом, из-под которого торчал лишь хохолок темных кудрявых волос.

«Обязательно свожу его к своему парикмахеру. И к портному тоже», — подумал мужчина, раздеваясь и укладываясь на своё ложе, оказавшееся на удивление удобным. Или просто сказывалась усталость — его поезд прибыл в Миннеаполис в пятом часу утра.

Какое-то время он лежал, анализируя прошедший день. Начавшийся так неудачно, закончился он просто великолепно. Непонятно, как этому худенькому парнишке это удалось, но, благодаря его присутствию, жизнь снова заиграла для Фолкнер яркими красками.

За сегодняшний вечер он смеялся больше, чем за несколько последних лет. Биржевые сводки, которые он обычно читал и анализировал во время поездок, так и остались лежать в саквояже. Желание напиться тоже так и осталось нереализованным, хотя в вагоне-ресторане можно было раздобыть вполне приличный скотч. Но Фолкнеру этого просто не хотелось. Не нужно было заполнять пустоту в душе работой или выпивкой — мальчик с огромными глазами цвета шоколада, так неожиданно ворвавшийся в купе и жизнь Фолкнера, как-то незаметно, одним своим присутствием, заполнил эту непреходящую пустоту.

Ещё какое-то время поразмышляв, Фолкнер, незаметно для себя, провалился в сон, убаюканный равномерным стуком колёс.

Сначала его сон был мирным и спокойным, без сновидений, но потом, впервые за довольно долгий промежуток времени, кошмары вернулись.

Калеб видит Пруденс, которая, смеясь, убегает от него по зелёному лугу с яркими цветами. Он старается догнать её, но с каждым его шагом она оказывалась всё дальше. И он бегает, сначала по улицам, потом по каким-то коридорам, отрывая бесчисленные двери, ища и зовя жену. Пока вдруг не оказывается в большой комнате, середина которой освещена свечами, а стены тонут во мраке. А в центре, на украшенном цветами постаменте, стоят два гроба, большой и совсем крошечный. Калебу хочется уйти, он не хочет видеть тех, кто находится в гробах, но неведомая сила притягивает его к ним. Не сделав ни единого движения, он уже стоит, глядя на два бледных, восковых лица, утопающих в цветах — своей жены и своего сына. И вдруг Пруденс открывает свои прекрасные глаза и с удивлением смотрит на него.

— Калеб, что ты тут делаешь? — слышит он её чудесный, слегка сонный голос.

Облегчение накатывает волной слабости, заставляющей упасть на колени, потому что ноги больше не держат. Она спала, она всего лишь спала! Рядом раздаётся гуканье — переведя взгляд, Калеб видит, как его сын радостно улыбается ему своим беззубым ротиком, дрыгает ручками и ножками, разбрасывая укрывающие его цветы. Но глаза сына, цвета шоколада, большие и странно знакомые, слишком взрослые для такого крохи, удивительно серьёзно смотрят на него с улыбающегося личика.

Калеб протягивает руки, чтобы прикоснуться к сыну, но вдруг понимает, что склоняется над глубокой могилой, на дне которой стоят два открытых гроба, на которые начинает сыпаться земля. Словно не замечая этого, Пруденс и сын продолжают улыбаться Калебу, глядя при этом на него с удивительной серьёзностью.

— Нет! — кричит Калеб, кидаясь в могилу, чтобы спасти, вытащить дорогих ему людей, которых пытаются схоронить заживо. Но на пути у него встаёт толстое стекло, отгораживающее его от того, что происходит там, внизу. И Калеб бьётся о стекло, кидается на него всем телом, но не в состоянии пробить его, и может лишь бессильно наблюдать, как комья земли падают и падают в могилу, погребая под собой два гроба.

— Нет, — уже не кричит, а в отчаянии стонет Калеб. — Не надо! Не покидайте меня! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

— Тшш… Тише, тише, я здесь, с тобой, — слышит он тихий голос. Тёплые ладошки гладят его лицо, стирая текущие по щекам слёзы, мягкие губы нежно целуют лоб и веки. — Всё хорошо. Я здесь. Я тебя не брошу.

— Ты здесь! — Калеб крепко прижимает к себе хрупкое женское тело. Он пытается рассмотреть ту, что находится в его объятиях, живую, тёплую, родную, но вокруг темно, и всё, что ему удаётся увидеть — это большие глаза цвета шоколада, пристально вглядывающиеся в его лицо. — Ты со мной! Моя, моя! Не уходи!

— Нет-нет, я не уйду! Всё хорошо, успокойся, всё хорошо. Это просто сон.

Да, это сон. Но пусть это сон — Калеб не хочет просыпаться. Он крепче прижимает к себе изящное тело и начинает покрывать поцелуями лицо, везде, где может дотянуться. Тонкие пальчики сначала нерешительно, потом всё смелее порхают по его лицу. В какой-то момент губы Калеба натыкаются на её губы и уже больше не хотят отпускать свою находку. Он целует их, сначала нежно, потом — более страстно. Мелькает удивление — ответная реакция слишком робкая, неуверенная, почему? Он напугал её? Калеб чуть убавляет пыл — он не хочет её пугать, только не сейчас, когда в его руках та, что для него дороже жизни. И, понемногу, её ответные поцелуи становятся смелее, нежный язычок начинает повторять его движения, борясь с его языком. Он слышит лёгкий стон и совершенно теряет голову.

Его руки стараются быть везде. Они гладят изящную спину, запутываются в коротких кудрях, щекочущих ладони, ласкают небольшую, упругую грудь. Одежда, разделяющая их, мешает, Калеб быстро расправляется с ней, и вот уже два полностью обнажённых тела катаются по простыням, целуя, лаская, изучая друг друга. Теперь уже она отвечает ему с неменьшим пылом. А он уже с трудом может уловить ход событий. В мозгу — словно вспышки магниевого порошка у фотографа. И как при тех вспышках остаётся изображение на бумаге, так и в его мозгу запечатляются эти моменты, только не зрительные, а осязательные.

Вспышка — он слегка прикусывает мочку её уха, зарывшись руками в короткие кудряшки.

Вспышка — его губы на её груди, ласкают напрягшийся сосок.

Вспышка — он ласкает нежную пуговку у неё между ног и губами ловит её стоны.

Вспышка — он уже над ней, между её раскинутых ног, ищет вход, понимая, что она уже готова для него.

Вспышка — он внутри, не в силах сдержать стон удовольствия, погружаясь сразу, на полную глубину.

Вспышка — её вскрик, её зубы, вцепившиеся в его плечо, её тело, сжавшееся, словно от боли.

Он не понимает, в чём дело. Почему она реагирует так, словно он причинил ей боль? Он не хотел этого. Она же была готова для него, он это почувствовал. И он сцеловывает слёзы с её лица, шепчет какие-то успокаивающие нежности, но он не может, не может, не может остановиться. Он должен двигаться в её чудесной тёплой влажности, крепко обхватившей его, сводящей с ума. Он старается быть нежным, он ласкает её, сумев добиться того, что она расслабляется, и её тело уже не сопротивляется ему. Он ласкает её всем, чем только может — губами, руками, всем своим телом, и улавливает тот миг, когда она начинает двигаться ему навстречу, подстраиваясь, подхватывая, встречая на полпути. Калеб изо всех сил оттягивает завершение, хотя уже едва сдерживался — он хочет, чтобы и она тоже получила удовольствие.

Он опускает руку между их телами и снова начинает ласкать крошечный комочек плоти, вызывая у неё стоны наслаждения, звучащие музыкой в его ушах. И в какой-то момент он чувствует, как её мышцы, обхватившие его, сжимаются, а всё тело напрягается и выгибается дугой, едва не приподняв его над собой. Тонкий вскрик — и её тело обмякает, безвольно упав на простыни. Это служит ему знаком, и, сделав ещё пару движений, Калеб изливается в нежное, сладкое и такое желанное тело под ним.

Зарычав, он падает без сил, едва успев подставить руку, чтобы не придавить своим большим крепким телом её — стройное и изящное. Чуть отдышавшись, он переворачивается на спину и тут же, чувствуя потерю, сгребает её в охапку, затягивает на себя и прижимает крепко-крепко, стараясь при этом не раздавить. Буквально исходя нежностью, он целует её мокрые щёки, влажные ресницы, ловит чуть припухшие губы, в которые шепчет:

— Не уходи! Не оставляй меня.

И слышит в ответ:

— Не оставлю.

Удовлетворённый этим ответом, он закутывает их обоих в одеяло и проваливается в темноту, успев подумать:

«Какой прекрасный сон!»

Часть третья

Проснувшись от того, что солнечный луч бродил по его лицу, согревая, Фолкнер лежал с закрытыми глазами и улыбался, вспоминая свой сон. Обычно он просыпался после кошмара, весь дрожа, в холодном поту и с колотящимся сердцем. В этот раз всё было иначе. Неизвестно почему, но кошмар вдруг перерос в прекрасный эротический сон, невероятно реалистичный, оставивший Фолкнера расслабленным и удовлетворённым.

Фолкнер лежал, прислушиваясь к ровному постукиванию колёс, и вспоминал подробности этого сна. Пруденс, случалось, снилась ему и раньше, и не только в кошмарах, но никогда ещё он так явственно не ощущал её кожу под своими губами, её хрупкое тело под своим, её короткие кудряшки, путающиеся в его пальцах.

СТОП!!!

Короткие кудряшки? Хрупкое тело?

Глаза Фолкнера в шоке распахнулись, уставившись в чуть покачивающийся потолок. Он пытался собрать разбегающиеся мысли, осознать, что же пошло не так? Пруденс была высокой и статной девушкой приятной полноты, с длинными, прямыми волосами. Её пышные груди не помещались в ладони Фолкнера. А во сне он обнимал хрупкое, стройное и явно невысокое тело. Небольшие груди идеально умещались в его ладонях. И эти короткие, неровно постриженные волосы…

Фолкнер вновь зажмурился и с трудом сдержался, чтобы не застонать от отчаяния и ужаса. Во сне он занимался любовью не с Пруденс, а с Сэмми! С мальчиком! Неужели он дошёл до того, что стал вожделеть парнишку? Какой кошмар!

И как теперь он взглянет в глаза невинному ребёнку, которого поклялся защищать? Зная, что видел во сне, как занимается с ним любовью? С мальчиком!

Так, стоп, остановись! Ты не занимался любовью с мальчиком, во сне ты обнимал девушку, определённо девушку. Пусть у неё были волосы Сэмми и его хрупкая фигурка, но ты, Калеб Фолкнер, ничего не попутал и ориентацию не сменил! Выдохни и успокойся, ты вовсе не превратился в содомита, ты всё ещё нормальный мужчина.

Тогда к чему этот сон? Теперь, успокоившись, можно попытаться рассуждать здраво. Если вдуматься, то Сэмми оказался первым человеком за долгие годы, рядом с которым Фолкнеру было удивительно легко находиться. Исчезло внутреннее напряжение, тот барьер, который он невольно ставил, общаясь с людьми. С Сэмми было не так, Фолкнер словно бы раскрылся перед ним, вылез из скорлупы, сам себе удивляясь. Прошлым вечером он смеялся, шутил, насвистывал. Он словно бы сбросил с плеч лет десять, снова став молодым.

И если вдуматься… Именно такой Фолкнер хотел бы видеть свою семейную жизнь. На подсознательном уровне он понимал, что именно этого ему не хватало в общении с Марджери. Поэтому-то он и не расстроился от срыва своих матримониальных планов — где-то в глубине души он хотел совсем другого.

Вот откуда этот сон. Он нашёл в этом мальчике то, что так и не смог найти среди всех своих знакомых женщин. Какая ирония судьбы — он нашёл, наконец-то, родственную душу, но заключена она была в совершенно неподходящую оболочку. И во сне он невольно «подкорректировал» эту ошибку судьбы. Эх, был бы Сэмми девушкой… С другой стороны — окажись он девушкой, вряд ли произошло бы их знакомство при столь необычных обстоятельствах. А встреться они в другой ситуации — Фолкнер даже не заговорил бы с ним… с ней… Он сознательно избегал знакомства с невинными девушками, уверенный, что не сможет дать им того, чего они заслуживали — любви. Отсюда и Марджери, которая была вдовой и ничего от Фолкнера не ждала в романтическом плане, прекрасно всё понимая и принимая правила игры.

Вновь открыв глаза, Фолкнер скосил их на соседнюю «кровать», проверяя, проснулся ли мальчик. Сэмми проснулся. Вновь одетый в костюм Патрика, только без ботинок, он сидел на неубранной постели, обхватив руками прижатые к груди колени и, положив на них подбородок, задумчиво глядел в окно, на пробегающие мимо поля и деревья. Лицо его было грустным, и Фолкнер, в который уже раз, пожалел паренька, на которого в столь юном возрасте свалилось столько бед. И гибель единственного родственника, и мерзкие, алчные опекуны, а потом его и вовсе хотели убить. Да уж, если бы не тот взрыв…

Увы, подобное сейчас не такая уж и редкость. Эти паровые двигатели такие ненадёжные, взрываются сплошь и рядом. И гибнут люди. Да чего далеко за примером ходить — деловой партнёр Фолкнера из Миннеаполиса, Брайс Винслоу, тоже погиб несколько месяцев назад при схожих обстоятельствах. Фолкнер хорошо запомнил ту трагедию, он в то время был по делам в Нью-Йорке, но об этом написали даже в «Нью-Йорк Геральд». Брайс Винслоу погиб вместе с двумя своими друзьями, бизнесменами из Сиэтла, Уильямом Кавендишем и Гаррисоном Лесли.

Уильям… Гаррисон… Дядя Билли и дядя Гарри!

Фолкнер резко сел и во все глаза уставился на Сэмми, который настолько погрузился в свои мысли, что даже этого не заметил. Выходит, именно эту трагедию он описывал, и значит, Брайс Винслоу и есть его дедушка?

Но у Винслоу не было внука по имени Сэмми, у него была лишь внучка, Саманта. Фолкнер знал это абсолютно точно, поскольку как-то раз, незадолго до гибели, Брайс предложил познакомить их. Он был уверен, что Фолкнер и его внучка просто созданы друг для друга, но в то время Фолкнер отговорился от этой встречи под каким-то надуманным предлогом. Он так и не увидел девушку, не знал, как она выглядит, но в то время ей было шестнадцать, значит, теперь — около семнадцати.

И у Брайса были точно такие же глаза, как у Сэмми.

Думай, Фолкнер, думай. Что ещё рассказал тебе Сэмми? Он назвал имена опекунов. Маркус и Хайди. Фолкнер как-то раз столкнулся с опекуном Саманты, тот заявился на деловую встречу Фолкнера с адвокатами, управляющими предприятиями Винслоу до совершеннолетия его внучки. Как же его звали? У Фолкнера была прекрасная память на имена, и он довольно быстро вспомнил — Маркус Джеймсон. Его быстренько выставили за дверь, поскольку никакого права присутствовать на деловом совещании он не имел, но у Фолкнера надолго осталось чувство гадливости при воспоминании об этом сладко улыбающемся всем вокруг человеке. Он тогда ещё притащил с собой своего жирного, прыщавого сыночка, которого звали Деметрий…

Всё сходится. Невероятное чувство облегчения накатило на Фолкнера, а потом его затопило чистейшее, незамутнённое счастье.

Его Сэмми — да, именно ЕГО, — вовсе не мальчик. Это девушка, юная и прекрасная, несмотря на жутко обкромсанные волосы, но это ерунда, волосы отрастут, и вообще — он уже практически привык к её причёске. Каким же он был дураком, отказавшись от предложения Брайса, мог бы уже целый год быть счастлив. Ну, ничего, найдя свою Саманту, Фолкнер её больше не упустит. Главное теперь — завоевать её любовь, но он это сделает, обязательно сделает. Не может эта встреча быть случайной, судьбы неплохо постаралась, сводя их, и в этот раз от своего шанса на счастье Фолкнер не откажется.

Ладно, последняя проверка.

— Саманта? — окликнул он, и когда Сэмми, вздрогнув, виновато посмотрел на Фолкнера, тот, уже в полной уверенности, повторил: — Саманта Винслоу.

Огромные глаза цвета шоколада растерянно и чуть испуганно смотрели на него, потом девушка уткнулась лбом в колени, от чего её голос был едва слышен.

— Ты догадался…

— Это был лишь вопрос времени. Я ведь знал твоего деда, мы были деловыми партнёрами, так что… Удивительно, что я не сообразил ещё вчера… — И он пробормотал себе под нос: — Где были мои глаза?

Саманта чуть повернула голову, настороженный глаз опасливо взглянул на Фолкнера из-под густой чёлки.

— Ты сердишься?

— Не на тебя. Хотя и не совсем понимаю, почему ты не призналась мне. Пусть не сразу, но позже, когда я пообещал, что помогу тебе?

— Мне было стыдно. — Глаз снова спрятался, словно бы не в силах больше смотреть Фолкнеру в лицо. — Сначала я не могла признаться, потому что не знала, как ты отреагируешь. Ты же мог вернуть меня назад.

— Ни за что!

— Но они — мои законные опекуны. Большинство людей вернули бы меня, считая, что действуют во благо и по закону.

— Я — не большинство.

— Знаю. Я это быстро поняла. Но всё равно — не могла. Я же обманывала тебя, и мне было стыдно признаться в этом.

Голос девушки звучал всё тише, пока совсем не затих. Не в силах и дальше смотреть на это, Фолкнер спустил ноги на пол, собираясь подойти, обнять, успокоить. И тут обнаружил, что полностью обнажён.

Он хорошо помнил, что лёг спать в кальсонах, которые теперь, почему-то валялись на полу у двери, выходящей в коридор. И когда только он успел их снять? Неужели раздеваясь во сне, он стащил с себя одежду и наяву тоже? Чтобы хоть как-то прикрыться, добираясь до чемодана с одеждой, Фолкнер потянул одеяло, чтобы обмотаться им, и замер, в ужасе глядя на небольшое пятно крови, резко выделяющееся на белой простыне.

Какое-то время он пытался осмыслить происходящее, пока осознание не навалилось, ударив, словно обухом по голове. Это был не сон! Он действительно этой ночью занимался любовью с Самантой и лишил её девственности. Господи, она же пришла его успокоить, а он! Что же он натворил? Затащил в постель невинную девушку. И ведь чувствовал же эту робость, неумелость…

Да, но он же считал, что это просто сон. Невероятно яркий, реалистичный, но всё же сон. Почему она позволила ему? Почему не ударила, не закричала на него, не дёрнула за волосы, в конце-то концов? Он бы остановился. Наверное… В тот момент он плохо соображал, действовал скорее на инстинктах… И он даже толком не подготовил её, а она же была девственницей…

— Я сделал тебе очень больно? — выдавил он, с ужасом ожидая ответа.

Девушка вскинула голову, проследила за его взглядом и, увидев пятно, залилась румянцем так, что запылали даже уши.

— Саманта? — чуть более требовательно спросил Фолкнер.

— Нет, — прошептала она, но взглянув в недоверчивое лицо мужчины, поправилась. — Немножко. В самом начале. А потом прошло. И стало приятно. Очень.

— Хорошо, — выдохнул Фолкнер, обернул одеяло вокруг талии и, пересев на постель Саманты — к чёрту приличия, они уже практически женаты, хотя она об этом ещё не знает, — взял её за руки.

— Саманта…

— Сэмми, — поправила она. — Меня все зовут Сэмми. Кроме… опекунов.

— Сэмми. — Фолкнер улыбнулся и легонько коснулся щеки пальцами. — Моя красавица.

— Красавица, ага, — вздохнула девушка, теребя неровно обрезанные кудряшки.

— Красавица! — подтвердил Фолкнер, ни капли не кривя душой. Удивительно, что вчера он этого не заметил, точнее — заметил, но не придал значения. Мало ли на свете симпатичных мальчиков? Но теперь он видел всё — и нежный овал лица, и изящный рисунок губ, и аккуратный носик, и светлую, чистую кожу лица, на которой так легко появлялся румянец. Даже слегка оттопыренные ушки казались ему очаровательными. Но самое прекрасное — это глаза. Огромные, цвета шоколада, осенённые длинными густыми ресницами, сейчас они смотрели на него вопросительно, чуть испуганно и при этом с какой-то затаённой надеждой.

— Сэмми, почему ты не помешала мне? Почему не остановила?

— Потому что я не хотела тебя останавливать, — чуть слышно призналась девушка.

— Но… но я же был для тебя практически незнакомцем! — То, что сам он встретил Сэмми-Саманту менее суток назад, было неважно, Фолкнер знал твёрдо и окончательно, что любит эту девушку, и это навсегда.

— Нет, — покачала она головой. — Я знала тебя. Ты же приходил к дедушке.

— Но мы не встречались! Я бы тебя обязательно запомнил.

— Нет, не встречались. Но я тебя видела. Каждый раз, когда ты приходил, я наблюдала за тобой. Сквозь перила галереи. Или из окна. Дедушка как-то сказал, что когда мне исполнится семнадцать, то он устроит бал, пригласит тебя и познакомит нас официально. А пока, он говорил, рано. Но он так и не успел…

Надежда, зародившаяся в душе Фолкнера, росла с каждым словом девушки. И он решил пойти ва-банк. Приподняв её лицо за подбородок и глядя в огромные глаза цвета шоколада, он торжественно произнёс.

— Саманта Винслоу, я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой. Клянусь любить, почитать и лелеять тебя до конца моих дней. Скажи, есть ли у меня хоть какой-то шанс на взаимность? Могу ли я надеяться на ответное чувство? Если понадобится, я готов ждать сколь угодно долго, только бы ты стала моей.

— Не понадобится, — ответила Саманта, и на её лице появилась счастливая улыбка. — Ждать не понадобится. Ах, Калеб, неужели ты думаешь, что я осталась бы с тобой, — она кивнула на его постель с недвусмысленным пятном, — если бы уже не любила тебя? Но я не думала, что у меня есть какая-то надежда, поэтому хотела хоть раз испытать…

— Сэмми, моя Сэмми! — не дав ей договорить, Фолкнер крепко прижал её к себе, а потом коснулся её губ, узнавая их вкус, их форму, их мягкость, то, что он уже испытывал этой ночью, даже не осознавая, какое сокровище держал в руках, но уже тогда, инстинктивно, боясь её потерять. И в этот раз её губы ответили сначала робко, но уже спустя несколько секунд целовали его с не меньшей страстью.

Нескоро они смогли оторваться друг от друга. В какой-то момент Фолкнер перетащил Саманту к себе на колени, и сейчас она сидела, прижавшись щекой к его плечу и стараясь отдышаться. А он был готов сидеть вот так, держа в объятиях своё сокровище, вечно.

— А ты помнишь, какое сегодня число? — спросил он.

— Четырнадцатое февраля.

— День Святого Валентина. День всех влюблённых. А значит — и наш с тобой тоже. Кажется, Святой Валентин очень постарался, сводя нас вместе. Погоди-ка минутку.

И аккуратно ссадив Саманту с колен, хотя ему совсем не хотелось этого делать, Фолкнер встал, поправил одеяло, чтобы не свалилось, а потом залез в саквояж и вынул оттуда валентинку. Не ту, которую Саманта уже видела, а другую. Мама не обидится, особенно учитывая, что она вообще не в курсе, какая из валентинок предназначалась ей.

— Помнишь, когда ты нашла ту валентинку, я задал тебе вопрос?

— Для чего нам этот праздник?

— Да. Теперь я знаю ответ. Когда или Господь, или чёрт, или оба сразу, оставляют нас в одиночестве, в дело вмешивается Святой Валентин, и всё исправляет. Он подарил мне тебя. Ты примешь от меня эту валентинку?

— Конечно, — со слезами на глазах ответила Саманта, прижимая валентинку к груди. Фолкнер уселся рядом, снова усадил её к себе на колени и прижался губами к её макушке.

— Нет, я не повезу тебя к своему парикмахеру. Думаю, мама что-нибудь придумает, у неё в таких делах огромный опыт.

— Ой, Калеб, твоя мама! Что ты ей скажешь?

— Правду. Она ведь ждёт, что я представлю ей свою невесту. Она её получит.

— Но… Но я же… — не подобрав слов, Саманта просто показала на свою одежду и волосы.

— Это не важно, Сэмми. Моя мама будет счастлива тебя видеть хотя бы только потому, что счастлив я. Она так давно об этом мечтала. А когда она узнает тебя получше, она тебя полюбит, так же как и я. Обещаю!

— Ладно… — девушка доверчиво уткнулась носом в его обнажённое плечо, даже не догадываясь, какую бурю чувств вызвало в нём это невинное прикосновение. — Но я всё равно волнуюсь.

— Кажется, я знаю, как развеять твоё волнение. Вот только… Скажи мне Сэмми, только честно, ты себя хорошо чувствуешь? Ничего не болит?

— Нет, — она потрясла головой, в очередной раз заливаясь краской до ушей. — Я в порядке. Честно.

— Ну, тогда… — задумчиво протянул Фолкнер. — До Чикаго нам ехать ещё около четырёх часов. Завтрак и сборы — это час, максимум — полтора. Знаешь, как мы убьём оставшееся время?

— Сыграем в покер? — глядя на него невинными глазами цвета шоколада, предположила Саманта. Слишком невинными глазами, в глубине которых плясали смешинки.

— Сыграем, но не в покер, — усмехнулся Фолкнер. — И эта игра тебе понравится гораздо больше, обещаю!

И он вновь припал к её губам.

Content

Оксана Чекменёва
ГЛАЗА ЦВЕТА ШОКОЛАДА

Часть первая

Часть вторая

Часть третья