Сергей Кузнечихин

Седьмая жена Есенина

Санитарный вариант, или Седьмая жена поэта Есенина

Послушай меня, санитар

«Послушай меня, санитар, ты просто обязан меня выслушать, ты даже предположить не можешь, какая женщина стоит перед тобой, не догадываешься, от кого зависит твое будущее, да и не знаешь ты собственного будущего, не подозреваешь о своей миссии. Дай руку, сними ее с моего бедра и протяни мне. Убрал. Вот и умница. Пора отвыкать от вульгарных замашек. У нас впереди более наполненные часы. Успокоился? Теперь смотри мне в глаза и слушай. Сейчас я расскажу тебе все. Сначала о том, что может показаться уже известным. Но это ощущение обманчиво. Да не на руку мою смотри, а в мои глаза. Видишь, какие они черные? Глубже, глубже загляни. Смотри и слушай. Если сможешь не поверить мне – пожалуйста, не верь. Но ты не сможешь.

Я знаю, как ты относишься к мамочке, но вынуждена тебя огорчить – во всех твоих неудачах виновата твоя сердобольная родительница, слишком восторженно любила она свое ненаглядное чадо. В младенчестве ты даже ползунки не пачкал, до того аккуратненьким был, кушал, не капризничая, разговаривать начал на два месяца раньше срока. И мамочка уверовала, что ее ребенок особенный. И ребенку внушила то же самое. А когда ребенок пошел в школу, его сверхаккуратность не понравилась одноклассникам. Точнее, они не обратили на нее внимания, и ты за это возненавидел их, а потом и они в ответ. Особенно обидно задевала неприязнь девчонок. Ни мамочка, ни ты не могли понять, что аккуратность твою девчонки воспринимали как бесцветность. Женщины, даже маленькие, смотрят на мужчину не своими глазами, а глазами толпы. Поэтому слава для мужчины важнее богатства, пусть и дурная слава. Оттого и любят спортсменов, певцов, поэтов, на крайний случай – хулиганов.

А ты стал санитаром.

Слушай меня. Слушай и не отводи глаз.

Никто в классе не хотел носить повязку с красным крестом, а ты согласился с радостью. Ты не знал, что мамочка попросила учительницу подыскать тебе какую-нибудь должность. Не могла она смириться с тем, чтобы ее исключительный ребенок оставался рядовым школьником. А если бы ты узнал о ее хлопотах? Мне кажется, все равно бы не отказался. С каким удовольствием крахмалил ты свою белоснежную повязку. С какой значительностью шествовал вдоль шеренги одноклассников. С какой дотошностью ты проверял у них ногти и заглядывал в уши. Ты до сих пор вспоминаешь эти церемонии. А как ты охотился за любителями держать руки в карманах. Сначала выслеживал сам, потом, наметив жертву, бежал к военруку. Да успокойся ты, никто не обвиняет тебя в фискальстве. Таковы были правила игры. Чтобы довести охоту до конца, обязательно нужен был какой-то учитель. Ты отыскивал военрука, и вы начинали облаву, действовали не сговариваясь, потому что все было обговорено заранее, все отработано и проверено неоднократно. Военрук со скучающим видом проходил мимо нарушителя, потом подкрадывался со спины и совал ладонь между бедром и запястьем, после этого вытащить руку из кармана уже невозможно – прием из арсенала оперативников. Потом подбегал ты и белыми нитками пришивал рукав курточки к брюкам. Сцена, естественно, разыгрывалась на глазах у толпы зевак. Военрук держал жертву, а ты, не спеша, работал иголкой. Потом нарушителя отпускали, и бедняга вынужден был катать «карманный бильярд», пока вы не соизволите распороть шов.

Помнишь?

Конечно, помнишь. Это были лучшие годы.

В старших классах должность санитара упразднялась. И ты снова превратился в ученика без атрибутов. Ни в комсорги, ни в старосты тебя выбирать не хотели. Одноклассники помнили твои санитарные рейды. Их детские умишки все-таки подозревали, что тебя нельзя подпускать к должности, даже самой, казалось бы, бессильной. Детишки дружно голосовали против. И учителя не настаивали, оправдывались перед завучем, рекомендовавшим тебя, что не могут заставлять детей выбирать в лидеры слабого ученика. Ты же из рук вон плохо учился. Единственной наукой, в которой ты преуспевал, была анатомия. Учителя не любили тебя за неприкрытое неуважение к их предметам, а биологиня тайно ненавидела за то, что знаешь предмет лучше ее. В девятом классе их терпение кончилось. Педсовет предложил перевести тебя в вечернюю школу. При этом учительница литературы настаивала собрать комиссию и отправить тебя не в вечернюю, а в специализированную, для умственно недоразвитых, и кое-кто собирался ее поддержать, но слово завуча оказалось решающим, он убедил подчиненных не поднимать лишнего шума, не выносить сор из избы. Но мало кто знал, что накануне этого бурного педсовета у завуча были продолжительные встречи с твоей мамочкой.

Тебя в подробности, разумеется, не посвятили?

Извини за жестокость, но это в твоих интересах.

Потом этот же завуч помог тебе получить аттестат. И он же устроил тебя санитаром в психиатрическую больницу, чтобы имелся стаж для поступления в медицинский. А протолкнуть в институт не смог, не хватило возможностей. И мамочка твоя к тому времени растеряла обаяние. Поэтому все четыре попытки сдать экзамены завершились одинаково.

Я не осуждаю материнскую любовь, но тебе требовалось нечто другое. Мои глаза видят больше, чем ее сердце. Из тебя может получиться великолепный целитель. Потому я с тобой и разговариваю. Мамочка угадала направление, но дорогу выбрала неверную. Тебе незачем разбивать лицо о двери института. Перед тобой особый путь. И я проведу тебя по этому пути. Проведу грубой и властной рукой, потому что нежностью и обожанием ты уже пресыщен и они чуть было не сгубили тебя. Человеку с твоими данными необходимо особое обращение. Ты даже представить не можешь, какое уникальное биополе у тебя. Но, повторюсь, полю этому требуется специфическая обработка. Перед тем как посвятить тебя в тайное тайных, надо существенно пополнить твои знания. Сначала этим займусь я. Я поведаю тебе тайны поэзии, потому как поэтическое слово целительно по своей сути. Потом я передам тебя своему другу. Он сделает тебя великим. Если, конечно, ты будешь слушаться нас. А я уверена, что будешь.

Так что не будем терять драгоценное время, бери бумагу и записывай.

ТРАВЛЯ БЕНЕДИКТОВА

Нет, пожалуй, не так, второго героя тоже надо вывести в заголовок, чтобы крепче запомнился, зачеркни и напиши.

Бенедиктов и Белинский

Существовал критик по фамилии Белинский.

Ты слышал, кто такие критики? Это люди, которые знают все, а сами ничего не могут. Возьмем, к примеру, тебя, санитар, – получится из тебя критик или нет. На первый взгляд – не получится, потому что ничего не знаешь. Но с другой стороны, ты и не умеешь ничего. Так что – чем черт не шутит. Знания – дело наживное, а при определенных способностях и не всегда обязательное, если умеешь себя подать, знающим притвориться нетрудно. А злым и завистливым притвориться невозможно. С этим надо родиться. Здесь у тебя все нормально – завистью пропитан, как непризнанный гений – самогонкой. Ведь завидуешь старшему санитару? Завидуешь. Я сама видела, как ты смотрел на него, когда он больного из третьей палаты по щекам хлестал. Видела, как пальцы у тебя с ума сходили. Хотелось ведь тоже над здоровяком поизмываться. И власть над людьми показать любишь. Может, тебе и правда в критики пойти? А что? Из больницы увольняться вовсе не обязательно. Работай, если нравится, а в свободное время критические статьи сочиняй. Поэты, они же вроде здешних больных. Можешь колошматить по любому поводу всем, что под руку попадется – сдачи не дадут.

Ну вот и обиделся. Это я пошутила, искушала тебя. Теперь вижу, что ты верен своей мечте. А от зависти я тебя освобожу, потому что целитель завистливым быть не может.

К тому же учти, если подашься в критики, придется навсегда забыть о женщинах. Профессиональная болезнь.

Белинского женщины не выносили. А за что его любить? Для романтических барышень он был слишком невзрачен. Для сентиментальных дамочек – чересчур зол. Для сообразительных девочек – нищ до неприличия.

Наследства разночинцу никто не оставил, а сам зарабатывать не умел. В какой департамент ни устроится, отовсюду гонят. Лодыри никому не нужны, а лодыри с гонором – тем более. Максимум полгода – и с треском…

Когда очередной статский советник увольнял его за нерадивость, Белинский огрызнулся:

«Пусть ваши клерки протирают локти сюртуков от звонка до звонка, а я человек артистический, я критики в журналах печатаю, извольте считаться».

Советнику его критики, что китайская грамота, но захотелось ему одернуть наглеца, он и высказал:

«Критики ваши я не читал, но полагаю, ошибок в них не меньше, чем в служебных отчетах, которые вы сдаете. Вот у приятеля моего в банке тоже артистическая натура служит, так приятель не нарадуется на работника, третий раз жалованье повышает и дальше повышать собирается. А почему бы и не повысить, если человек башковит и аккуратен сразу вместе».

«Так что же это за артистическая натура такая? – спрашивает Белинский. – Графоман, поди?»

«Отнюдь, – говорит советник, – самая что ни на есть артистическая, и притом не какие-нибудь критики пописывает, а самые изысканнейшие вирши. Бенедиктов его фамилия».

«Нет такого поэта!» – кричит Белинский.

Советник – мужчина солидный, кричать ему не к лицу, и он спокойненько, вполголоса вразумляет крикуна, как дите неразумное.

«Как же нет, когда есть».

«Значит, не будет!» – кричит Белинский, но дверью не хлопает, потому что выходное пособие надеется получить.

Пособие он выходил, но злобу на поэта Бенедиктова затаил. Однако таил ее недолго. Не могла таиться такая лютая. Ночь с ней перемучился, а наутро сел сочинять критику. Выплеснул тринадцать страниц, и вроде как полегчало. Человеком себя почувствовал. Настоящим мужчиной. Даже визит даме сердца осмелился нанести. Дама эта его не очень жаловала, и он боялся ее навещать, а тут вдруг решительность в характере ощутил. Приходит, цилиндр повесить не успел, а дама с захлебом: «Послушайте, что за прелесть, я у графини из альбома переписала. Сочинение Владимира Бенедиктова. Минуточку, я так волнуюсь:

Кудри – кольца, струйки, змейки!

Кудри – шелковый каскад!

Вейтесь, лейтесь, сыпьте дружно…»

Белинскому дурно стало. Настолько дурно, что сознание помутилось и в истерику впал.

«Перестаньте сейчас же! Не могу слышать эту пошлятину!»

Закричал и сам своего крика испугался, а от страха уже и в рассудок вернулся. Сообразил, что выказал свое черное нутро перед дамой из общества. Рухнул на паркет и на коленях через всю комнату с выпяченными губами к ее ручке – простите, мол, великодушно, нездоров я нынче, нервы-с шалят.

Но дама ему на дверь указывает. Пришлось, не вставая с колен, к порогу пятиться. На улицу выполз и бегом домой, к столу, новые критики сочинять.

Бенедиктов, если правду не извращать, тоже не красавец был, с Есениным рядом не поставишь, а с Блоком и сравнить как-то неудобно. Однако и Пушкин с Лермонтовым, как бы помягче выразиться, не обижая безмерно уважаемых… Видимо, есть такая особенность у поэтов – творчество облагораживает их лица и вроде как росту прибавляет, а у критиков – наоборот. Белинский и в юности обаянием не отличался, а уж как в критики вышел, совсем на убийцу стал походить, оттого и женский вопрос невподъем.

Написал новую статью про тлетворное влияние бенедиктовщины. Напечатал в газете. Экземплярчик переслал статскому советнику в департамент, из которого за разгильдяйство выгнали. Второй – начальству Бенедиктова. Даме, разумеется, не отправил.

Следом и рассуждения свои опубликовал о том, что истинный любимец муз не может исправно исполнять обязанности клерка. Однобокие рассуждения. Любой грамотный человек мог его спросить – а как же быть с Борисом Чичибабиным, который до пенсии в бухгалтерах проходил? О Чичибабине он не вспомнил, зато себя мучеником выставил, будто бы его с работы не за разгильдяйство, а за убеждения гнали. Ненавязчиво так упомянул, как бы между прочим.

Серебро за статьи платят быстрее, чем медяки за стихи. Получил гонорар и отправился к Тургеневу долг отдать, пока большие проценты не набежали. Тургенев деньги пересчитал и говорит:

«Ладно, брат Виссарион, не в серебре счастье, ты лучше стихи послушай:

Гордяся усестом красивым и плотным,

Из резвых очей рассыпая огонь,

Она властелинка над статным животным,

И деве покорен неистовый конь…

Не правда ли – чудесно про усест сказано? Очень мило».

«Сам сочинил?» – поинтересовался Белинский.

А Тургенев не унимается: «Ты понял, – говорит, – кто под животным выведен? Мы! Мужчины! И сочинил эту прелесть… Бенедиктов».

И тут Белинский отвел душеньку. Тургенев не дама, а писатель, с ним можно не миндальничать. Сначала в пух и прах раскритиковал Бенедиктова, а потом пригрозил, что, если еще раз услышит или ему передадут, что Тургенев восхищается подобной порнографией, будут у него крупные неприятности, ни в одном журнале на порог не пустят. И Тургенев сразу на сто восемьдесят градусов. Писатели, они зачастую хвалят только тех, кого принято хвалить в обществе. И ругают также сообща.

Литераторов он обуздал и направил, а дамочка оказалась строптивой. Абсолютной победы не получилось, а значит, и покоя не было.

И решил Белинский отравить Бенедиктова. Не фигурально уже, а в самом реалистическом смысле. Достал надежный яд, быстрорастворимый в вине и в квасе, пришел на совместную поэтическую вечеринку, но подсыпать не смог, вовремя одумался. Понял, что нелюбовь его к поэту всем известна, значит, первое место в списке подозреваемых обеспечено заранее – никакие адвокаты не спасут от позора. Страх силен, а завистливая злоба еще сильнее. Если нельзя напрямик, значит, надо искать обходной путь. Если нельзя отравить, значит, надо заразить смертельной болезнью. Пошел к знакомому немцу-аптекарю и взял у него палочки Коха. Придумал вроде остроумно. Чем другим, а хитростью Сатана его не обделил. Но от замысла до воплощения дистанция весьма долгая и небезопасная. Подвела критика собственная неряшливость. Вы посмотрите на портреты Белинского – везде с немытыми волосами. Руки тоже мыл нерегулярно. Это его и погубило. Принес злополучные палочки и, не помывши рук, сел ужинать.

А наутро проснулся с температурой сорок один градус. И слег. Не успел подсыпать бациллы в бокал Бенедиктова, а перепоручить такое деликатное дело не решился. Учеников было много, отравить поэта у любого из них рука бы не дрогнула – только прикажи, братия послушная, но ненадежная (ради красного словца – не пожалеют и отца), – это Белинский по себе знал. Таким доверься, и на все грядущие века ославят. С такими надо, чтобы никаких следов. Собрал последние силы, едва не теряя сознание, дошел до туалета и спустил коварную пробирку в унитаз. Улику уничтожил и только после этого велел собрать учеников к смертному одру для последних наставлений. Первыми, как самых близких, пропустили к умирающему Писарева и Добролюбова. И началась дележка наследства. Писарев энергичней был, ему достались неограниченные права на Лескова и разрешение на частичную критику Пушкина. Добролюбов выхлопотал Случевского. Просил и Достоевского, но учитель испугался провокации, – дай поповичу разрешение, а он повернет обратной стороной и раззвонит, что Белинский его на гения науськивал. Писарев с Добролюбовым заняли место у изголовья, а за дверью толпа бушует. Очередища, как в пивную после выходных, кого только в ней нет: Страхов, Зайцев, Мережковский с Гиппиус. Наглости критикам не занимать, но проскочить без очереди особый дар нужен. Старые критики в этом слабоваты. Другое дело напостовцы. Дружные ребята – Родов, Авербах и Лелевич – локтями и кулаками из хвоста очереди с улицы к двери пробились, но запыхались, и пока вспоминали, кого бы им на растерзание попросить, шустрый Бухарин прошмыгнул между ними.

«Есенина мне, – кричит, – разрешите с Есениным разделаться!»

Расслышал его Белинский или нет, этого никто не знает, но все видели: как он одобряюще опустил веки и, уже теряя сознание, выговорил по слогам:

«И Бе-не-дик-то-ва…»

С этим словом и умер.

А теперь напиши крупными буквами

МОРАЛЬ

Написал? Дальше с новой строки. Записывай каждое слово, я специально буду говорить медленно.

Во-первых – поэт подвластен только Богу, а если в государстве Бога нет, значит, не подвластен никому.

Во-вторых – любая травля в конце концов оборачивается против отравителей.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Записал?

Теперь подчеркни, и перейдем к новой теме, более сложной, но тоже с детективным уклоном.

Большая дуэль

Привел его все-таки Тургенев. Была у большого мастера маленькая слабость – пьяных не любил, но обожал подхалимаж, просто млел, когда определенное место языком вылизывали. А этот узкий специалист владел своим искусством виртуозно. Услужливых и вежливеньких, на полусогнутых бегающих, таких тьма, но подавать свое холуйство с достоинством умеют редкие экземпляры, не снизу подхваливает, а вещает, как из репродуктора, только слова чересчур приторные и глазки выдают, очень уж дерганые глазоньки: туда-сюда, туда-сюда… чтобы разом все уцепить. Вроде и холуй, но с хозяйскими замашками. Потому как человек был при документе. Тургенев так и заявил, что вся их компания, классиков из себя мнящая, всего-навсего небольшая кучка графоманов: и граф Толстой в офицерских погонах, и дворянин Некрасов в штатском, и разночинец Чернышевский, и попович Лесков, не говоря уже о Есенине, который вообще из крестьян – никакие они не писатели, потому что членских билетов у них нету. У них нету, а у товарища имеется. И гость достает из широких штанин краснокожую книжицу. Из рук не выпускает, но рассмотреть позволяет каждому. Удостоверение действительно солидное. С гербом, с портретом Ильича, а внутри черной тушью почерком штабного писаря выведено, что такой-то Имярек, фамилия из головы улетучилась, но это не существенно, главное, что черным по белому начертано, – писатель. Тому же Толстому, например, попади он в милицию, придется уговаривать сержанта четыре тома «Войны и мира» читать, чтобы служивый понял, кто перед ним. А этому товарищу достаточно ксиву предъявить, и недоразумение заканчивается творческой встречей. Солидный документ даже во вкладыше не нуждается. Ни червонец, ни четвертную искать в нем не станут, а если и найдут случайно, так тронуть постесняются. Кстати, в тот же вечер, но ближе к середине, случилось нечто пикантное, обладатель документа перепутал карманы и вытащил на свет Божий другое удостоверение, тоже красного цвета, но поскромнее на вид, протянул Лескову, однако спохватился и тут же спрятал, не дав рассмотреть. Николаю Семеновичу такое не понравилось, человек дотошный, обстоятельный, ему надо предмет и на обоняние, и на осязание исследовать, попросил еще раз глянуть. На второй раз ему настоящее удостоверение предложили, но не убедили. Должного уважения к документу не высказал, да и сам член, по лицу было видно, не глянулся ему. Тургенев, который всегда к новым веяниям прислушивался, разъяснил упрямому гордецу, что всех писателей, кто без удостоверения окажется, вычистят не только из школьных учебников, но даже из тех, специальных, которые для университетских филологов предназначены, из библиотек тоже потихоньку, без лишнего шума уберут, а о посмертных переизданиях и говорить нечего, ну и памятников, естественно, ни в столице, ни на родине. Лесков, как только про памятники услышал, высказал витиеватую фразу в тридцать три высоких этажа, на которые, кроме него, ни у кого дыхания не хватало, хлопнул дверью, только его и видели. И аукнулось Николаю Семеновичу. Был бы пожиже – вообще бы с лица земли стерли. Да родимое пятно – не искусственная мушка, его не сотрешь и не выведешь. Но потоптались от души. Не отказали себе в удовольствии. И дерьмом, и дегтем вымазали, вот только в перьях на потеху вывалять силенок не хватило. Хотя сам член на его брань только улыбался. Я же говорю, вежливый был, особенно при свидетелях. Серьезные разговоры предпочитал с глазу на глаз вести, чтобы потом, если масти по недосмотру перепутал, никто доказать не смог.

Я забыла уточнить, что привели его в дом к Некрасову. Там прием был. Второй день длился. Вечером принимали благородные напитки, а с утра, как у поэтов водится, что осталось. Свое допили, за лакейское принялись. Однако не без повода злоупотребляли. Обмывали очередной номер «Современника», получили цензурное разрешение, на которое никаких надежд не имелось. Но Николай Алексеевич – редактор настоящий, современным рохлям не чета, с молоденькими поэтессами управляться большого ума не требуется. Хороший игрок всегда на несколько ходов вперед просчитывает. Распознал через верных людей, что у цензора теща на воды уехала, выждал четыре дня и заявился с бумагами аккурат в тот момент, когда чиновник по случаю временной свободы пребывает в пике расслабленного состояния, а бдительность его обращена в сторону легкомысленных женщин. Объехал, обыграл, обманул – какая разница, главное – во имя чего. Удачу не обмоешь – обидится, капризная. Потому и засели, чтобы судьбу не гневить.

Если вечером хорошо – это еще не значит, что и утром так же будет. Даже самая радостная пьянка заканчивается обыкновенным похмельем. В это смутное время он и появился. С одним посидит, с другим пошепчется, здесь слово возьмет, там вставит. Слушать все равно никто не слушает, потому что каждый сам по себе, если не жаворонок, так соловей. Растворился в массе. Пористая среда, она восприимчива. Пьянка еще не кончилась, а каждому казалось, что этот член давно среди них блуждает. Тем более что вращался он в основном возле заметных фигур, тех, что в центре внимания. Поэтому Тургенев и пытался всю ответственность на Толстого свалить, вспомните, мол, кому он в рот заглядывал, кому величайшее будущее предрекал. Все правильно, только сцена эта уже из второго акта. Хотя если непредвзято разбираться, нельзя перекладывать на Тургенева всю вину. Привести его кто угодно мог, тот же Вегин, например. Вода дырочку найдет, как на флоте говорят. Особенно в дырявой посудине. А литературный корабль не только пьяный, но и дырявый как решето. Точнее даже сказать – не столько пьяный, сколько дырявый.

С Тургеневым полюбезничал, вокруг Толстого покрутился, Чернышевскому с доктором встречу устроил, Куприна пьяного до дома довел… Вошел в коллектив. И когда поссорились Лев Николаевич с Иваном Сергеевичем, никто не связал ссору с появлением новенького, да и новеньким-то его уже перестали считать. А гиганты пикировались и до него. И вдруг, словно кто-то бензинчику на угли плеснул – дуэль! Тургенев, правда, вызов-то послал, но, не дождавшись ответа, в Париж укатил. Стреляться с настоящим офицером, героем Севастопольской кампании, процедура небезопасная, но и честь дворянина ронять рискованно. Честь – материя тонкая. Молодые гении по верхоглядству своему могут и не заметить ее, уроненную, затопчут грязными калошами и никакого угрызения совести не почувствуют. Отдышался Тургенев в Париже, успокоился под надменным взглядом Виардо, и пишет из-за бугра послание: дескать, все остается в силе, но переносится на более позднее время, потому как «Муму» надо перебелить, не может он сырое произведение после себя оставить. Лев Николаевич отправил ему ответ примерно в тех же выражениях, что и запорожцы турецкому султану. Распалясь посланием, под горячую руку сочинил, не отходя от стола, повесть «Казаки», которую, выйдя из дома, проиграл издателю то ли в карты, то ли на бильярде. Как пришла, так и ушла. Но разговор не о казаках.

Один скандал не успел сплетников утомить, а на смену другой подоспел. Андрей Белый Блока на дуэль вызвал. Секунданты мотаются, как Радищев из Петербурга в Москву, все запасы красноречия извели, дабы спасти для России двух гениев, которым совершенно нечего делить, у каждого своя великая слава и почет, а Люба Менделеева все равно ни того ни другого не любит. И вроде нашли секунданты нужные слова, даже Белый успокоился, с его-то расшатанной нервной системой. Осталось сделать по маленькому встречному шажку и закончить ссору братской встречей в пивной на Гороховой. Так нет же – еще одна пара дуэлянтов объявилась – Гумилев Максу Волошину вызов отправил. Дурной пример заразителен.

У Куприна каждый день посетители, самым популярным писателем стал. Всем требуются консультации по дуэльному кодексу. И каждый с выпивкой тащится. Куприн запил. И произведения не пишет, и по хозяйству никакой помощи. Пока в своем уме пребывал, пытался от дуэлей отговорить, а как только доза переползала за шестьсот граммов, хватался за пистолет и начинал давать уроки стрельбы. Палил прямо из окна. Жене надоело осадное положение. Кричит: чего, мол, вы к нему с «Поединком» пристаете, он еще и «Яму» написал, шли бы лучше в бордель, все приятнее, чем друг друга убивать.

Куда там. Не до баб мужикам стало. На военные подвиги потянуло, геройствуют. Никто уступать не хочет. И особенно петушатся те, которые путного оружия в руках не держали. Маяковский к Есенину секундантов заслал, у Евтушенко с Вознесенским, по слухам, тоже поединок намечается.

Как с ума посходили. Не сказать, что раньше мирно жили, всякое случалось, бывало, и убить грозились, но дальше слов не шло, потому как слово для них единственное оружие, которым владеть научились. Пушкин и Лермонтов с чужими стрелялись. Можно было бы понять, если кто-то критика или издателя на дуэль вызвал, а тут – поэт на поэта?! Умопомрачение какое-то. И никто понять не может – с чего бы вдруг.

Никто, кроме Достоевского. Писал старик, будем справедливы, покорявее Тургенева, зато смотрел намного пронзительнее и глубже. Не о цветочках разглагольствовал, а самые закрученные детективы сочинял, потому и вычислил, откуда зараза идет. Кто перед ссорой возле Тургенева с Толстым крутился? Новенький с членским билетом. Ссора случилась, а он уже за другим столом шепчется. Вроде не было дружнее поэтов, чем Блок с Белым, но стоило члену втереться в доверие к одному из них, а выбрал он, разумеется, полусумасшедшего Белого, и, пожалуйста, друзья стали врагами. Поэты кипятятся, вспоминают былые обиды, а шептун, чтобы не зашибли сгоряча, уже в сторонке. У него скоропостижное восхищение стихами Гумилева.

Нет, в определенном смысле он дьявольски талантлив был. Кто бы мог подумать, что знаменитые мужчины соберутся стреляться из-за убогой хромоножки. Из пустоты скандал создал. Какие львицы готовы были ради Волошина или Гумилева на любое безрассудство, а они вдруг мифическую Черубину не поделили.

Как раз после истории с Черубиной Федор Михайлович и обратил внимание на закономерность. Ну и поделился с Анной Григорьевной своими выводами за вечерним чайком, а заодно и прогнозец позволил сделать: видел, мол, в сберкассе Маяковского вместе с членом, поверь старому игроку, не пройдет и месяца, как этот горлопан Сереже Есенину вызов на дуэль пришлет. Анна Григорьевна, женщина сердобольная, всегда о молодежи заботилась, а Есенина вообще как родного сына любила. Так любила, что осмелилась Достоевскому возразить: «Не может такого быть, чтобы против Есенина кто-то дурное задумал».

Наивная была, впрочем, как все женщины, способные на жертвенную любовь. Выпила с расстройства валерьянки и опять за свое: «Не верю, – говорит, – не может нормальный человек поставить себе цель всех перессорить».

Достоевский посмеивается. «Глупенькая ты моя, неужели еще не поняла, что нормальных людей среди писателей не водится. В этом ремесле, Богом проклятом, чем ненормальнее, тем заметнее. Разница только в том, что одни – книгами, а другие – интригами свою заметность зарабатывают».

«Так переубивают же друг друга!» – не может успокоиться Анна Григорьевна.

«На то он и рассчитывает, – смеется Достоевский. – Зачем ему те, кто заметнее».

Жена возмущается, непонятен ей черный юмор классика. «Нет уж, – говорит, – пусть мы и глупые, все равно не позволим. Сейчас расшифрую стенограмму последней главы и пойду женщин поднимать».

Достоевский на такое решительное заявление только в бороду ухмыльнулся, попробуй, мол, может, что и получится, а я пока черновичками займусь, а то все сроки кончились, а мы еще и половины не написали.

Первой, к кому поспешила Анна Григорьевна, была Лиля Брик. Наслышана была, что Лиля дамочка бойкая, шумная, заполучить такую в союзницы весьма полезно. Вошла в салон, а там вечеринка. Критики, военные, государственные мужи – ананасу негде упасть. Все в кружок, а Лиличка в центре. Еле на кухню выманила. Да толку-то. Одна чуть не плачет, другая хохочет. Одна от горя не может говорить, другая от счастья не желает слушать. Кое-как через пень-колоду объяснила, зачем пришла, и ввергла хозяйку салона в недоумение. Лиличка плечами пожала и говорит: «Это же чудненько, если все так получится. Сколько разговоров будет. Дуэль – это так романтично».

Анна Григорьевна опять в слезы: «Страшно мне. Вдруг убьет, грех-то какой».

Брик успокаивает: «Володя хоть и большой, в него попасть проще, но все равно он победит».

«Так я про душу говорю, – стонет Анна Григорьевна. – Душа-то измается, если он Сережу убьет».

«А душа здесь при чем? – изумляется Лиличка. – Душу для поэзии надо экономить. Впрочем, тебе этого не понять, тебе за твоим Достоевским с его мировой славой можно печалиться о всякой чепухе, а мне, извини, некогда, меня нужные люди ждут».

Выставили, можно сказать.

Стоит на улице вся в слезах и не знает, куда податься. Но плачь не плачь, слезами беду не смоешь. Поехала к младшей Софье Толстой, эта не может не понять, двойное горе у человека: и жениха, и дедушку под пистолет хотят поставить. Нашла в будуаре. Голова нечесаная, на плечах линялый халат, вся косметика по лицу размазана, не лицо, а картина Кандинского. Поплакала вместе с ней, вроде успокоила немного и про дуэль толкует: надо, мол, как-то помешать злу свершиться. И тут Сонечка, словно кошка, спину выгнула, волосы дыбом, в глазах зеленый огонь: «Что вы с ерундой ко мне пристаете, у нас дед на старости совсем из ума выжил, наследства всю семью лишил, все гонорары нищете завещал, а вы тут с какой-то дурацкой дуэлью… Оставьте меня в покое, даже слышать об этих графоманах не желаю».

И опять Анна Григорьевна с бедой одна, как перст без обручального кольца. Пусть и беда не совсем своя, но такой уж народилась. Поплакала в скверике, вытерла слезы, как могла, благо румянами не пользовалась, и поехала к Любе Менделеевой. А той вообще дома нет. Ни у Блока, ни у Белого, ни у папеньки Менделеева. На гастроли усвистала.

А пока она тратила время на бесплодные визиты, свора секундантов под чутким руководством заинтересованного товарища старательно накаляла страсти, чтобы никто на попятную не пошел. Легион шептунов по их поручению обрабатывал дуэлянтов, каждого по индивидуальной программе. Толстому что ни день, а то и по три раза на дню разные людишки что-то про козни Тургенева докладывали. Тургеневу – про Толстого. Волошину – про Гумилева, и так далее.

Дуэль запланировали коллективную. Устроитель нашел большую поляну, закупил пистолеты и втайне от всех пропитал пули ядовитой смесью. Участники должны были выстроиться друг против друга, то бишь враг против врага, и по общей команде начать сходиться. Уговорить на такое действо тоже непросто было. Народ капризный. Тургенев, например, категорически отказался стоять рядом с Маяковским. Разнервничался, начал угрожать, что вообще откажется участвовать в дуэли. Еле умаслили обещанием, что рядом с ним поставят самого Блока. У Гумилева свои претензии, если уж умирать, так плечом к плечу со Львом Николаевичем, и никак не ниже. Он даже сына своего в честь классика нарек. Эксперимент сей, кстати, повторился некоторое время спустя. Другой поэт назвал своего сына именем партийного работника, будущего генсека. И дети поэтов не затерялись, оба стали знаменитыми, только дороги к славе разные были – Лев Николаевич-второй – все по тюрьмам да ссылкам, а Никита Сергеевич-второй – по фестивалям да форумам. Но это к нашей истории не имеет отношения.

Забот и нервотрепки у организатора было предостаточно. Контингент сложный, с голыми руками не подступишься, и лом не помощник, для обработки требовался богатый арсенал тончайших инструментов. Но любые трудности можно преодолеть, если вложить в них все свои силы без остатка. Было бы желание. А желание было огромным. Все продумал и рассчитал, все запасные ходы и выходы исследовал. К идее общей дуэли пришел не в погоне за громким эффектом, а потому что боялся, как бы после первого поединка общественность галдеж не подняла. Профессиональным правозащитникам тоже ведь без дела сидеть обидно, им тоже надо как-то о себе напоминать. Провокатор и правозащитник – две стороны одной монеты. Провокатор, естественно, та сторона, на которой цена обозначена, а правозащитник – герб. Он и на гривеннике, и на целковом, везде одинаков, но только на словах, а на деле предпочитает, чтобы цифра на обратной стороне посолиднее была. А тут ставки самые крупные, куда ни плюнь, везде гений или знаменитость. Потому и боялся, что не дадут довести спланированную акцию до конца. Пожадничают и поднимут гвалт раньше времени.

Срок дуэли уже обговорили, а бедная Анна Григорьевна союзниц найти не может. Нет страшнее муки, чем сознание собственного бессилия. Она трезво понимает, что в одиночку не справится: находясь при Достоевском, научилась реалистически смотреть на события и свое место в них. Была у нее мысль устроить публичное самосожжение в знак протеста. И устроила бы, себя она никогда не жалела, да как Федора Михайловича одного оставлять, пропадет ведь без нее. А что делать? Не знает она, что делать. Не бежать же за советом к Чернышевскому…

Но удача только притворяется слепой, иногда она все-таки подглядывает. Случилось так, что про дуэль узнала Настасья Филипповна, и про дуэль, и про тщетные старания Анны Григорьевны помешать этому злодейству. Не столько она о чужой жене пеклась, но сам Достоевский был для нее Богом. Всем, что имела, только ему обязана. За хорошее благодарила, за плохое не обижалась. Потому и не теряла время на колебания. Спрятала гордость в укромное женское место и поехала к Анне Григорьевне. Пока на перекладных добиралась, и план созрел. В дом Достоевских заходить постеснялась. Дала дворнику пятиалтынный и отправила с запиской для барыни. И в ресторанчике через квартал от дома без лишних междометий и заламывания рук объяснила, как им действовать дальше.

Дуэль была назначена на пять утра. Кто на такси, кто на извозчике, кто на личной машине поклонника, а Маяковский вообще на служебном авто какого-то Лиличкиного поклонника из замов Дзержинского, но все явились без опоздания. Докторов человек пятнадцать привезли. Говорят, даже сам Кашпировский был. Съехались, как на презентацию поэтической антологии. Организатор выстроил дуэлянтов в два ряда. Для приличия каждой паре предложили помириться. Но предложили с таким подтекстом, что любой уважающий себя мужик за пистолет схватится. Оскорбительные предложения при свидетелях миром не кончаются, да и к барьеру вышли не какие-нибудь флюгеры, которые сегодня царю гимны поют, завтра – Сталину, а послезавтра – Брежневу. Крупные личности, для которых имя дороже и денег, и жены.

Заняли позиции. Каждый боком к сопернику, чтобы попасть труднее было. Один Макс Волошин грудью к пистолету стоял, потому как ему без разницы, в него с любой стороны и неумеющий стрелять не промахнется. Я это говорю, не пытаясь бросить тень на Гумилева, его смелость доказывать нет нужды, но так уж получилось.

Взвели курки…

И тут на поляну выбежала ватага красивейших женщин: Настасья Филипповна, Наташа Ростова, Грушенька, Неточка Незванова, Элен Курагина и даже царица Тамара… Выбежали, и каждая встала перед пистолетом. У кого рука поднимется – пусть стреляет.

Но у кого же она поднимется?

Все выстрелили в небо. Только рассеянный Блок не успел поднять пистолет. Его пуля ударилась о камень, срикошетила и угодила в правую руку устроителя. Не зря-таки доктора приехали. Тут-то и открылась тайна. Раненый верещал, как заяц. Изо рта пена пошла. А самому-то умирать неохота. Пришлось сознаваться, что пули отравленные. Для него смерть страшнее позора. Доктора посовещались и оттяпали руку по локоть, с Кашпировским такие операции без наркоза можно делать.

Потом кто-то переживал за пострадавшего, как же он писать будет. Начали припоминать, что он вообще сочинил, и никто не смог вспомнить. Никто, кроме Гумилева. Он, пока над письмами о русской поэзии работал, какой только ерунды не перечитал. Тогда ему и попалась брошюра со сказками про Ленина, которую член Союза писателей с долгано-ненецкого языка переводил. Но разговор этот случился какое-то время спустя, а после дружного залпа в небо дуэлянты побросали пистолеты и кинулись обниматься. Потом всей компанией поехали в ресторацию. Настасья Филипповна знала, чем закончится авантюра, и заранее позаботилась о банкете.

Веселились, как приказчики или комсомольские работники. Тургенев, правда, сначала грустный сидел. Расстроился классик, что среди женщин-спасительниц ни одной из его девушек не было. Но кручинился недолго. Позвонил в Париж. Выпил фужер коньяка и пробормотал: «Если не было, значит, будут – сама жизнь подсказывает и сюжеты, и героинь».

МОРАЛЬ

Во-первых – гений и злодейство несовместимы, но сколько гениев пригревало злодеев на своей груди.

Во-вторых – иная паршивая овца способна не только испортить стадо, но и уничтожить его.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

И в первой, и во второй истории сводились личные счеты, но случались противостояния и принципиального характера, революционные, можно сказать, когда новаторы боролись против устаревших традиций, мешающих развитию всего прогрессивного.

Пушкин и Маяковский

Осип Брик приревновал Маяковского к жене и решил избавиться от него. Но как? Нанять убийцу стоит больших денег. Драться с молодым и здоровым хулиганом – опасно для собственной жизни. И тогда он придумал, как убрать соперника чужими руками. Устроил дома вечеринку и в присутствии жены своей Лилички объявил, что Пушкин назвал себя самым сильным поэтом в России. Лиля моментально брови вскинула и к Маяковскому: «Как это понимать, щеночек, ты же обещал мне, что сильнее тебя никого не будет?»

«И не будет», – ворчит Маяковский, но уверенности в голосе не хватает.

Брик это чувствует и не останавливается, сыплет цитатами из Пушкина. Лиличка – сплошные уши – и как бы невзначай на другой край дивана от Маяковского отодвинулась. У самого сильного поэта плечи обвисли и взор потух.

Кончилась вечеринка. Вышел Брик Маяковского проводить и говорит:

«А слабо тебе, Володечка, сбросить Пушкина с парохода. Честное литераторское, слабо».

Маяковский расхохотался своим басищем. «Одной левой, – говорит, – через самые высокие поручни. Как котенка утоплю».

А Брик подзуживает: «Ой боюсь, Володечка, ой боюсь, не совладаешь».

Довел до точки кипения, а расчет прост: одолеет Маяковский – посадят за убийство классика, одолеет Пушкин – утонет любовник жены, и семейный очаг сохранится. Беспроигрышная лотерея.

«Ваш удел бояться, а мой – светить всегда и везде», – припечатал Маяковский на прощание и ушел спать.

Припечатать-то припечатал, но за ночь поостыл, и сомнения появились – одолеет ли? Гигант все-таки. Страшновато один на один. Но литературной группировкой – можно. Пришлось выдумывать футуризм. Созвал друзей, объявил программу, в которой первым пунктом значилась акция против Пушкина. Бурлюк и Крученых сразу согласились, а Хлебников засмущался. Не приняла его душа такой расправы – не поэтова миссия поэта топить, эпиграмму написать – можно, с удовольствием даже, а топить – занятие критиков и жандармов. Маяковский Хлебникова ценил и решил схитрить.

«Да не будем мы его топить, – говорит он, – просто разыграем, авось и приметит нас, как Державин».

Такая идея Хлебникову понравилась. Взяли они выпивки и отправились на пароход с литературной агитбригадой. По дороге в погребок винный спустились. Маяковский вокруг Хлебникова увивается, подливает ему и подливает. Потом на пристани в ресторацию заглянули. И в каюте продолжили. В каюте Хлебников и уснул. Они могли бы и без него управиться, но у Хлебникова была непорочная репутация, и хотелось повязать товарища общим мокрым делом. На другой день, когда Хлебников проспался, они сказали, что именно он и столкнул Александра Сергеевича за борт.

А толкал сам Маяковский. Пока Бурлюк Пушкину зубы заговаривал, Крученых сзади подкрался и свернулся калачиком под ногами. Маяковский подошел с улыбочкой, представился и, не давая опомниться, руками в грудь… На пароходе музыка играла. Публика даже всплеска не услышала. А веселой троице понравилось, как падает классик, во вкус вошли, заодно и Достоевского с Толстым сбросили. Но с мыслителями им не повезло. Пароход уже на мели сидел. Так что и Федору Михайловичу, и Льву Николаевичу море по колено оказалось. Старички отделались насморком.

Властители дум чихают, критики в надежде на нечаянные откровения возле них роятся. Наталья Николаевна с юным мичманом вальс-бостон танцует, а поэт, оскорбленный, один в открытом море со стихией борется.

Его спасли рыбаки и приютили у себя. Рассказал он простому народу, как племя молодое с ним обошлось, и заплакал народ, и повелел отомстить за поруганную честь.

Из троих Пушкин запомнил одного, самого длинного, в желтой кофте, к тому же хулиган и фамилию назвал – он был главарем, ему и наказание нести. А как может наказать поэт своего обидчика? Только муками совести.

Отрастил Пушкин бороду, оделся в лохмотья и в таком вот босяцком обличии встретил Маяковского на проспекте. Тот как раз с Лилей прогуливался. Подходит к ним и канючит: «Дай копеечку бедному утопленнику».

А Маяковский ему: «Бог подаст», – Лиличку под руку и дальше вышагивает.

Пушкин квартал обегает и снова перед ними. «Дай копеечку бедному утопленнику».

Маяковский снова к Богу отсылает. Это он перед публикой остротами сорил, как пьяный купец червонцами в кабаке. Так ведь не от щедрости купцы деньгами разбрасывались, а чтобы пыль пустить. И Маяковский следом за ними, с той лишь разницей, что пьяным никогда не был – все трезво, все с расчетом. Сорил шутками только там, где был уверен, что обязательно подберут и сохранят. А ради уличного оборванца какой резон напрягаться. Он даже и не понял, что перед ним один и тот же нищий.

И на третьем перекрестке все повторилось, как под копирку.

Целую неделю Пушкин возникал перед ним в самых неожиданных местах, а у Маяковского даже румянец не проступил, не говоря уже об угрызениях совести. Непрошибаемый товарищ. Знай себе марширует: левой, левой, левой. Тогда Пушкин сбрил бороду, надел свой цилиндр, чтобы уж ни с кем не перепутали, проник ночью в дом Бриков и улегся в постель между Лиличкой и Маяковским. Надеялся на шок, да просчитался. Маяковский глаз открыл, посмотрел на него и говорит: «Что это вы, товарищ, в цилиндре лежите, помнете красивую вещицу, а новую в Совдепии не купите», – зевнул, повернулся на другой бок и заснул, как ребенок.

Он заснул, а Лиличка проснулась. Увидела Пушкина, сгребла в охапку – и в другую комнату. Три дня не отпускала от себя. Пушкин, разумеется, рыцарь, даму невниманием не обидит, но не за тем он в этот дом явился. Собрался уходить, а Лиличка Брика зовет, хочет его Пушкину представить, заботится о муженьке – когда еще выпадет ему возможность принять основоположника в собственной квартире. Брик в туалете перед зеркалом замешкался. Лиличка за ним побежала, оставила Пушкина без присмотра, не ожидала, что поэт такой закомплексованный и постесняется с мужем знакомиться. Пока она бегала, Пушкин через окно и на бульвар.

А по бульвару как раз Белинский прогуливался. «Здравствуйте, Александр Сергеевич, – говорит, – что это, батенька, глаза у вас так расширены и бледность нездоровая на лице?»

Пушкин сначала отшучивался, но Белинский, пользуясь его возбужденным состоянием, выведал о приключеньице и, поскольку считал себя умным человеком, сразу же посоветовал позвонить Маяковскому и сказать, что возлюбленная наставила ему рога.

Но разве мог настоящий поэт опуститься до подобного звонка. Он даже от мести решил отказаться после такого предложения. Ну и Белинскому, разумеется, выговорил. Критик перечить испугался, но как только поэт скрылся за углом, он сразу же к телефону-автомату и давай злорадствовать: как, мол, товарищ Маяковский, не чувствуете ли появления изящных рожек на вашей голове?

Маяковский потрогал темя и подтвердил, пусть и с удивлением, но без особой горечи. Тогда Белинский доложил, что автором этих украшений является Пушкин. А Маяковскому опять не больно.

«Не беда, – говорит, – сейчас бритву возьму и сбрею вместе с волосами, я давно хотел под Котовского подстричься».

Положил трубку, мыло развел и, ни разу не порезавшись, смахнул с черепа всю растительность. Были рожки, и не стало их.

И не писать бы Пушкину «очей очарованье», и не радоваться бы звону бокалов с пуншем, будь он позлопамятней, желчью бы изошел от мести неутоленной, потому как ни шпагой, ни смычком стены железобетонной не прошибить. Но гений – всегда гений. Пушкин взял и простил. Высморкался в кружевной платочек, бросил его в урну, а сам на лихача и к цыганам.

Приезжает в табор, а там Полонский. Не сказать что большой поэт, и хроменький к тому же, но человек душевный и праведный. У него тоже враг был по фамилии Минаев: то пасквиль на него напишет, то анонимку. Но когда Минаев угодил в тюрьму, Полонский первый за него заступился. Современные писаки на такое не способны. Они и в друга плюнуть не постесняются, если власти его осудят.

Пушкин Полонского уважал. Выпили они. Спели на два голоса «Мой костер в тумане светит». Выпили еще раз, Пушкин и говорит: «Простил я его, Яша, какой с него спрос…» – и заказал еще по бутылке шампанского.

Полонский спорить не стал – с какой стати гению связываться с Маяковским. Но вступиться за товарища посчитал делом чести, вернее, святым делом. Отвез пьяного Пушкина домой, а сам на том же извозчике к племяннице своей Веронике Полонской. По дороге и сюжет придумал. Сказал юной актрисуле, что нашел для нее роль в синематографе, но для вживания в роль ей необходимо соблазнить Маяковского – нечто вроде кинопробы пройти. Воспитание у племянницы было строгое, но чего не сделаешь ради искусства. Спели они на два голоса «Мой костер в тумане светит», сели в авто и к Маяковскому. Полонский, разумеется, на улице остался.

Вошел через полтора часа. Парочка уже спала, на кровати разметавшись. И тогда Полонский взял и насикал между ними. Вероника проснулась в луже и визг на целый квартал подняла. И немудрено – у нее сроду таких любовников не было. Бьется в истерике, Маяковского по щекам хлещет. А тот мало того, что сдачи не дает, не защищается даже, только умоляет, чтобы никому не рассказывала. Завещание на ее имя сулится написать, гастроли в Америке организовать обещает… Полонская нос ладошкой зажала, духи требует, чтобы запах перебить. А духов у Маяковского нет, были два дня назад, но нагрянули среди ночи братья футуристы и выпили, только тройным одеколоном побрезговали. Маяковский предложил его Полонской и вместо ответа получил новый приступ истерики. И тут, как назло, Катаев явился, на крики прибежал, он в те годы постоянно возле Маяковского прогуливался.

«Духи нужны? – спрашивает. – Сейчас мигом добуду». – А сам записную книжку достает, пометочки для будущих мемуаров занести.

Маяковский в крик на него и за маузер хватается. Катаев в окно выпрыгнул. Полонская в дверь выскочила…

А через пять минут дворник, два Лиличкиных поклонника из НКВД и соседка услышали выстрел. Когда они вбежали в комнату – все было кончено. Маяковский лежал на полу. Кровать стояла без простыней и матраса. Куда они исчезли – ни дворник, ни сотрудники узнать не смогли.

МОРАЛЬ

Во-первых – можно написать поэму о вожде и заработать памятник, можно заставить народ протаптывать к нему тропу, но тропа эта все равно зарастет.

Во-вторых – в боксерских перчатках на скрипке не сыграешь.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Говорить о столичной богеме можно бесконечно, однако для расширения кругозора сместимся в места ссылки опальных поэтов.

Лермонтов на Кавказе

Двадцать шесть бакинских комиссаров поймали поручика Лермонтова. Не случайно как-нибудь, не наобум, а специально выследили и выкрали по личному приказу товарища Сталина. Для подкупа денщика и найма черкешенки-соблазнительницы ссуду из партийной кассы получили. Денщику за ключи от входной двери заплатили одну тысячу рублей. А вторую тысячу прокутили, потому что черкешенку нашли в партийных рядах. Она еще до революции работала агитатором в одном из крупнейших гаремов. Дисциплинированная женщина с блеском сыграла маленькую, но яркую роль. Выполнила и ушла в глубокую тень. На сцене и в суфлерской остались одни мужчины, главные заинтересованные лица. И наиглавнейший, конечно, товарищ Сталин. Он, между прочим, стихи пописывал и как-то на досуге сочинил оду в честь себя. Для того ему Лермонтов и понадобился, чтобы перевести ее с грузинского на русский, достойно перевести, по-гениальному.

«Знаешь, сколько поэтов кормится переводами с языков народов СССР? – спросил его Микоян. – Не знаешь, а я тебе скажу, что некоторые наши классики по десять переводчиков содержат в сытости и в почете. Но лучше тебя никто не сделает, сам товарищ Сталин так считает».

И Азизбеков с Фиолетовым подтвердили.

Лермонтов – поэт настоящий, он по заказу писать не привык. И офицер настоящий.

«Пардон, – говорит, – но переводить всякую белиберду я не намерен».

Микоян как взорвется:

«Ты каким это словом труды гения обозвал? В Магадан захотел?»

А Лермонтов и понятия не имеет, что такое Магадан, и переспросил:

«Пардон, во что?»

Микояну такой вопрос не понравился. Издевку в нем заподозрил и совсем в истерику впал. До того раскричался, что пена изо рта хлопьями пошла. Тут уже и Лермонтов не стерпел, не привык он, чтобы с ним подобным образом разговаривали. Зажал голову Микояна между коленей и давай хлестать его ножнами от сабли. Саму-то саблю у него загодя отобрали, а про ножны не подумали. Микоян верещит, а Лермонтов знай охаживает. Азизбеков с Фиолетовым еле отбили боевого товарища. Лермонтова под замок, и пошли совещаться, как дальше быть – физическими пытками можно только признание выколотить, а оду переводить не заставишь, надо как-то морально придавить, но с какой стороны подступиться, ни один из двадцати шести не предложил. И решили для начала подержать поручика неделю на хлебе с водой, авось без каждодневного шампанского и сломается. Договаривались на недельный срок, но уже через два дня Азизбеков с Вазировым Мир Гасаном заявляются с целой сумкой выпивки и закуски. И заявляются ночью, тайком. Наливают Лермонтову шампанского огромный витой рог по края и говорят:

«Правильно делаешь, дарагой, что не переводишь эту глупую оду. Ты молодец, а Сталин человек непорядочный, да еще и грузин в придачу. А Микоян – армянин. Не пиши им никакой оды, а сочини-ка лучше поэму про Карабах. И напечатай, что Карабах – древняя азербайджанская земля. Ты человек уважаемый, не какой-нибудь Безыменский, и даже Фадеева главнее – тебе поверят».

«А зачем вам такая поэма?» – спрашивает Лермонтов.

«Да на всякий случай, дарагой, может быть, пригодится, что для тебя стоит маленькую поэму написать. Нам большую не надо, лишь бы имя твое стояло. И заметь, мы тебя не просим холуйский гимн сочинять, а поэму о народе просим. Народ тебе благодарен будет, Лермонтов-оглы».

У одного голос сахарный, у второго – медовый. Один шампанское подливает, другой в очи заглядывает. И отказать неудобно, и лгать не хочется, потому как запамятовал, чей Карабах на самом деле, в школе-то прогульщиком был. Сидит, вспоминает, а комиссары обещаниями заваливают: и побег они устроят, и коня подарят, и черкешенок целый гарем приведут – совсем замучили.

«Ладно, – говорит Лермонтов, – подумаю, только без шампанского я думать не умею».

«Принесем, – кричат, – через пять минут принесем, у нас тут рядышком припрятано».

И принесли, правда, не через пять минут, а через пятнадцать. Вроде и быстро, но обещали-то в три раза быстрей. Другой бы обратил внимание и сделал выводы, но не поэт.

Проводил одних комиссаров, лег отдохнуть, снова кто-то в дверь скребется. Открывает глаза, а на пороге другие. Шаумян с Петросяном пожаловали. Оказалось, что они весь разговор слышали, но признались в этом не сразу, а начали с извинений за поведение Микояна. Попросили не обижаться на него, потому что кричал он исключительно для конспирации, чтобы Азизбеков ничего не заподозрил.

«Ладно, – говорит Лермонтов, – я человек не злопамятный, давайте лучше выпьем, только оду переводить не уговаривайте».

А они и не собирались уговаривать.

«Графоманию пусть графоманы переводят, – успокаивает Шаумян. – Но пить азербайджанскую «бормотуху» мы не станем и тебе не советуем. Им же по Корану запрещается употреблять вино. Они его делают с единственной целью – православных травить. Солнцев с Фиолетовым «Агдам» выпили и чуть было души Аллаху не отдали. Если пить, так уж армянский коньяк».

И достает из галифе сначала одну бутылку, потом – вторую, за ней третью. Галифе такие вместительные, что в них и пол-ящика можно принести. Продегустировали коньячок, Шаумян и спрашивает:

«Извините, пожалуйста, но с какой стати вы обещали Азизбекову поэму про Карабах?»

«Я только подумать обещал», – чуть ли не оправдывается Лермонтов, одурманенный изысканным коньяком и неожиданной вежливостью.

«А тут и думать нечего, – это уже Петросян подключается. – Если бы вам турки такое заказали или англичане? Вы бы стали думать? Не стали бы. И здесь не следует. Мы не просим вас оду переводить. Мы вам добра желаем. Если вы ее переведете, Сталин вас незаметненько из школьной программы уберет и спустя какое-то время заявит, что перевод сделал сам. Мы не просим вас писать в поэме, что Карабах был древней армянской землей. Вы просто обмолвитесь, что Карабах никогда не был азербайджанским», – выговорил и снова коньячку налил.

Ну, разве можно таким вежливым людям грубо отказать? И Лермонтов обещал подумать.

Поэт думает, а двадцать шесть бакинских комиссаров ждут. Один Микоян ждать не хочет. Обида спать не дает. Попробуй усни, если тебя ножнами прилюдно отшлепали. Каждая пострадавшая клеточка организма требует мщения. Пошел он в библиотеку, взял поэму про опричника Кирибеевича и отнес этот исторический документ в местное ЧК. А там на данный момент работал Лаврентий Павлович Берия. Микоян бросает поэму на стол и предлагает ознакомиться с гнусным пасквилем. Берия сначала не понял, но Микоян пояснил:

«Под опричником Кирибеевичем он вывел чекиста и приписал ему болезненную страсть к чужим женам. Если товарищи прочитают – могут извращенно истолковать…»

И Берия задумался. И придумал, потому как человек был очень даже неглупый.

Кроме основной работы в ЧК, он еще и в белой контрразведке немного подрабатывал на случай поражения революции. Связь держал через офицера по фамилии Мартынов. Ему-то он и предложил заработать медаль за спасение поручика Лермонтова из комиссарского плена. Мартынов был страшно честолюбив и достаточно смел. Но смелости для этой операции не потребовалось, ему даже понервничать не довелось. Часовых Берия убрал без его помощи. Герою оставалось зайти в незапертый каземат, донести до коня пьяного Лермонтова и под покровом темноты доскакать до ущелья, где их поджидал эскадрон гусар летучих.

Как Берия спланировал, так и получилось.

Офицерское собрание по этому поводу устроило лихой пир. Ночь кутили, а наутро Лаврентий Павлович возьми да шепни Мартынову, что Лермонтов в благодарность за все хорошее обозвал спасителя своего жидовской мордой. Мартынов аж побелел от такой неблагодарности и – в крик:

«С какой стати?»

А Берия простачком прикидывается: не знаю, мол, наверное, потому что отчество Соломонович.

«Русский я!» – кричит Мартынов.

Берия и не спорит.

«Конечно, ты русский, и я грузин, это Лермонтов непонятно кто», – говорит, а сам как бы в рассеянности пистолетом поигрывает.

А пьяного только направь. Мартынов хватанул стакан – и секундантов к Лермонтову.

Кто попал в поэта – похмельный Мартынов или снайпер, которого Берия за груду камней посадил, – для истории не имеет значения. А для Мартынова – трагедия. Это теперь приноровились, угробят поэта и ничего… поживают, улыбаются журналистам, о чести рассуждают, особо наглые и сами в жертвенные одежды рядятся, тоже, мол, от режима пострадали, и попробуй напомни такому о его былых подвигах, мало того что не покраснеет, так ведь еще и заступников свора сбежится. В те времена такие клейменые по пляжам не разгуливали, стеснялись. Спился офицерик, так и не вспомнив, из-за чего однополчанина на дуэль вызвал.

Одно слово двух человек убило.

Берия умел стравливать людей и следы заметать умел. Концы не в воду, а в кровь прятал. Унюхал, что кто-то из комиссаров заподозрил его в связи с белой контрразведкой, и не мешкая придумал для комиссаров экспедицию, которая по нелепой случайности напоролась на засаду, и все двадцать шесть оказались в английском плену. И только спустя много лет выяснилось, что Берия, так же как и Бухарин, был английским шпионом.

Но речь не о шпионе, а о Поэте.

МОРАЛЬ

Во-первых – если бы Лермонтов сделал перевод этой оды, сейчас бы о нем не говорили, потому как поэт, выполняющий заказы политиков, умирает вместе с политиками.

Во-вторых – поэт обязан быть национальным, но упаси его Бог связываться с националистами – используют и погубят.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Теперь поговорим о славе.

Сталинская премия

Трудно медицинскому работнику получить государственную квартиру, но не труднее, чем писателю – Сталинскую премию. Эта очередь по сравнению с вашей и длиннее, и запутаннее. Честно выстаивать никакой жизни не хватит. Литературную премию обыкновенными хлопотами не выхлопочешь, ее не заслужить, а выслужить надо, не только верность идеалам доказать, но и верность идеологам.

Про Герцена ты, конечно, не слышал. Но я тебя заверяю, что это человек с большими заслугами перед советской властью. Мужчина непьющий, в очередь на премию еще до революции записался. В России надо жить долго, и он дожил до премии. Но не получил. Худсовет проголосовал единогласно, а товарищ Сталин не утвердил. Кто-то капнул ему, что Герцен издал за границей запрещенный на родине журнал «Колокол» и, хуже того, сожительствовал с женой своего товарища Огарева, внучкой царского генерала. Худсовет узнал о резолюции товарища Сталина и срочно выехал полным составом в добровольную творческую командировку на строительство Беломорско-Балтийского канала. Поездка оказалась плодотворной. Членам особого отдела худсовета совершенно случайно попали в руки документы о политических связях Герцена в Лондоне и Париже. Досье привез местный оленевод, были у него в тайнике материалы и на Шульгина с Буниным, но передать их оленевод не успел, потому что заблудился в тундре и пропал вместе с портфелем. Худсовет дал телеграмму в Москву, и ему разрешили прервать командировку. Все обошлось малой кровью.

А премию в этой суматохе получил Демьян Бедный.

Присуждение многих удивило, и по салонам сразу же загуляла сплетенка, будто бы вредный Демьян и подпортил биографию Герцену. В каждой сплетне есть доля истины, но очень маленькая доля. Не один Демьян метил в лауреаты. Соискателей тьма, и каждый мнит себя самым достойным, каждый надеется… Значит, и капнуть мог каждый. И жена каждого могла капнуть. И любовницы многочисленные – могли. Любовницы, между прочим, самые заинтересованные лица, они уверены, что вся настоящая поэзия принадлежит им. И они во многом правы. Но не во всем.

Это заявляет седьмая жена Есенина.

Поэзию создают четыре силы.

Первая – любовницы, они вдохновляют поэтов.

Вторая – неверные жены, они провоцируют на стихи.

Третья – верные жены, они заботятся о поэтах.

Четвертая – толпа, она воздвигает поэтам памятники и разрушает их.

Запомни это, санитар, но учти, что вторая сила и третья действуют поочередно.

Теперь вернемся к Бедному Демьяну.

Вышел он из Кремля с полным бумажником премиальных, с документом в кармане и медалью на груди. Поймал лихача и без лишних остановок – в кафе поэтов, гасить надменные улыбки. Угодливых улыбок тоже хватало, даже с избытком. Мелкие поэтики на тротуар высыпали для встречи титулованной персоны. Кафе переполнено, но администраторы свое дело знают – столик для почетного гостя зарезервирован рядом с зеркалом, чтобы лауреат не бегал ежеминутно в туалет любоваться значком отличия на лацкане.

Бедный не успел шампанским отсалютовать, а к нему уже две пташки подсели: одна – поклонница Безыменского, а вторая – критика Ермилова любовница. Обе в кожаных куртках и в кожаных галифе – последний писк комсомольской моды. У одной голос писклявый, у второй басище, а в лицо заглядывают с одинаковой готовностью. Мужчине с его внешностью можно бы и растаять под их лучезарными взглядами, но Демьян ведь не просто мужчина, он себя еще и поэтом считал. Себя – настоящим, а Безыменского – не очень. Так что отбивать женщину у слабого не было смысла, славы это не прибавит. А с Ермиловым вообще лучше не связываться – удовольствия сомнительные, а неприятности гарантированные. Выпил залпом три бокала, оглядел зал и ни одной достойной гетеры не узрел. А торжество без женщины даже для политика не торжество.

И как вы думаете – куда он отправился? Не знаете? А могли бы, между прочим, и догадаться. Пора бы уже привыкать думать самостоятельно. Не первый урок слушаете.

Отправился он к самой Анне Снегиной.

Лихач в пригород ехать не хотел, кочевряжился, но Демьян умел объезжать лихачей. Подкатили с колокольцами и с песнями к самому крыльцу.

Встал он перед красавицей во всю свою ширь – грудь колесом, а на груди знак лауреата с портретом товарища Сталина.

«Принимай, красавица, поэта!» – с чувством говорит, с расстановкой.

А Снегина, между прочим, никогда красавицей не была. Дункан – тоже. Да я и сама насчет своей внешности не заблуждаюсь. Женская красота – понятие очень сложное. Бедный об этом догадывался, тонкостью не отличался, но в хитрости ему не откажешь. Подольстил женщине. Красива она или уродлива, его не беспокоило, для него было главным, что она принадлежит Есенину.

Снегина смотрит на незнакомца и всем своим видом показывает, что ничего понять не может. Она умела так смотреть.

«Какой же вы поэт?» – спрашивает она.

«Хороший поэт, – говорит Бедный, – сам товарищ Сталин признал меня лучшим. Взгляни, как блестит моя медаль!»

Снегина брови выгнула, губы в презрительную улыбку сложила и как бы с удивлением:

«Я вижу блестящую лысину, а настоящие поэты все кудрявые: и Пушкин, и Блок, и Есенин, и Паша Васильев, даже Пастернак с кудрями».

Бедный растерялся и папаху нахлобучил. А папаха каракулевая была.

«Так это же не ваши кудри, а бараньи», – говорит Снегина с наивным недоумением, она умела прикинуться наивненькой.

И добилась своего. Задела Бедного за живое.

«Но премия-то у меня Сталинская!» – кричит он.

И зря кричит, потому что на таких самовлюбленных женщин, как Снегина, повышать голос бесполезно, они сами леденеют от малейшего окрика и способны охладить любую горячность.

«Не знаю, – говорит, – за что дают Сталинскую премию, но я – премия Есенинская, и вам не получить меня никогда, разве что посмертно, если сумеете дожить до моей смерти и раскопать могилу».

Ей и на дверь указывать не пришлось. Бедный сам вылетел. Огляделся, а лихача уже нет. И пыль за ним улеглась, потому как приказа дожидаться не было, не предполагал лауреат, что его выставят. И пришлось добираться до столицы сначала на попутной кляче, потом в кузове грузовика.

Какие думы его терзали, пока глотал проселочную пыль, можно только догадываться, может быть, не самые веселые, однако возле особняка Анны Карениной бедняга не забыл похлопать по крыше кабины.

У мужиков, даже умных, очень примитивный взгляд на женскую психологию, они уверены, что дама, изменившая одному, обязательно изменит другому и так далее… Слава о Карениной гуляла по всей Первопрестольной: сначала роман с офицером, потом с романистом Львом Толстым. Имя писателя знали многие, но Сталинской премии у него не было. Это и вдохновило Бедного.

Отряхнул он пыль с костюма и степенным шагом к парадному. А там охрана, потому как супруг у Карениной чуть ли не в Совнаркоме служил. Краснорожий детина в бородище, в лампасах, пулеметными лентами перекрещенный, встал поперек дороги, а выражение на физиономии односмысленное, дескать, ходють тут всякие. Но Бедный не растерялся, сунул ему лауреатское удостоверение под нос. Охранник побледнел и встал по стойке «смирно».

«Пожалте, они уже в пеньюарах ожидают».

Бедный, как на крыльях влетел на второй этаж, потом в спальню, а удостоверение впереди его на вытянутой руке. Каренина приняла бумагу за пригласительный билет и спрашивает:

«Это от кого?»

«От товарища Сталина!»

«А что он хочет?» – удивляется Каренина.

«Да не он хочет. Я хочу! Любви твоей, красавица, желаю!» – И лапам волю дает.

Каренина от такой непосредственности – чуть ли не в обморок. Будь помоложе, непременно упала бы, но возраст выносливости выучил, а опыт закалил.

«Успокойтесь, голубчик, – говорит, – пока людей не позвала. Кто вы такой, чтобы любви моей добиваться?»

«Поэт! Лауреат Сталинской премии!» – И бумажник с премиальными достает.

Наверное, похвастаться хотел, что не беднее Льва Николаевича, да не учел, деревенщина неотесанная, что женщины с богатым прошлым ужасно мнительны. Хотя и неискушенной не понравится, если к ней в спальню ввалится лысый хам и, как последней проститутке, будет совать бумажник под нос. Каренина визг подняла. Мигом появились охранники – и тот, что у дверей встречал, и неизвестный, загримированный под дворника.

«Спустите животное с лестницы, он мой дом с борделем перепутал», – прошептала Каренина и потянулась к пилюлям.

Охранники переглядываются, мешкают, помнят, какое удостоверение гость показывал. Каренина ножкой топает. И тогда, который под дворника, говорит, извините, мол, гражданин лауреат, но приказ есть приказ, мы люди подневольные. И спустили. Правда, с частичной вежливостью, так, чтобы синяков не видно было.

В голосе Карениной нечто магическое таилось. Упомянула она о борделе, и Бедный покорно захромал туда. Сначала помимо воли, потом понемногу успокоился, вспомнил литературные сплетни и решил, что бордель – не самое зазорное место для времяпрепровождения поэта. Распрямился, осанку принял, поступь подлинного лауреата. Чем ближе к заведению, тем явственнее видит себя в объятиях какой-нибудь блоковской незнакомки или даже – двух. Но не Бедным было писано: «Нас всех подстерегает случай…», потому и оказался неготовым к встрече.

Первым, кого он увидел в зале, был сам Александр Александрович. И занервничал, съежился Демьян, значок лауреатский под лацкан пиджака перевесил, как дружинник или шпик. Забился в угол мышоночком и ждет, втайне надеясь, что обратят внимание.

Не обратили.

И только после ухода Блока осмелился шевельнуться и голос подать. Видит, девица через столик сидит, тоже испуганная, а по возрасту совсем ребенок, поманил пальцем. Подошла. Деньги протянул. Глаза потупила, но взяла, и поблагодарить не забыла.

Прошли в кабинет и, только повернув ключ на два оборота, вдохнул Демьян воздух полной грудью и выдохнул, не стесняясь.

«Да знаешь ли ты, – спрашивает, – кто тебя облагодетельствовал? Самый великий поэт! Лауреат Сталинской премии!»

Глядит на нее и наслаждается эффектом неожиданности, видит, что у цыпленка ужас в глазах. Улыбнулся, чтобы не умерла от страха, подбодрил. А цыпленок возьми да и возрази:

«Неправда ваша. Не может такого случиться, чтобы вы были самым великим, потому как самым великим являются Федор Михайлович. Не к лицу вам такие шутки».

«Да кто тебе такое сказал? – возмущается Демьян. – И кто ты, собственно, такая?»

Бедняжка вроде и трясется, и голосочек еле слышен, но жалости к толстому господину намного больше, чем страха перед ним.

«Мармеладова я, Сонечка. А барин Федор Михайлович мне ничего не говорили, это я потом от разных людей узнала, а вам-то зачем сердиться, такой приличный с виду господин».

Демьян ушам своим не верит – не хватало, чтобы в такой торжественный день какая-то проститутка ему выговаривала.

«Да кто он такой, твой Достоевский? Его даже в школе не проходят. Игрочишка припадочный. Еще неизвестно, за что он срок получил!»

А Сонечка на своем стоит.

«Нет уж, – лепечет, – теперь я и денег у вас взять не могу, а остаться с вами и подавно, не ровен час Федор Михайлович узнают».

И лопнуло терпение лауреата. Схватил он графин со стола и – в Сонечку. Промахнулся, разумеется, где уж попасть в такую крошечную, когда руки трясутся. Но грохоту – на все заведение. А порядок в борделе, известное дело, строгий. Бордель – не редакция журнала. Не успел он стулом замахнуться, а в дверях уже два молодца в спортивных костюмах. Скрутили – и в подшефный участок.

А там все оказалось ко двору – и значок лауреатский, и диплом, и бумажник с премиальными. Милиционеры в отличие от собратьев по перу понимают, что, если у человека премия, значит он поэт настоящий, коли назначили, значит за дело. Извинились перед Демьяном Батьковичем, коньячком угостили для снятия душевного напряжения, потом извинились еще раз и попросили задержаться. Пока допивал коньяк с начальником, младшие чины привезли три пачки его сочинений. После раздачи автографов поэта попросили поделиться творческими планами и высказать свое мнение о порочной связи хулиганствующего поэта Есенина с иностранной танцовщицей. Угадали стражи порядка с вопросом. Излил Демьян свою душу. Все высказал. И слушатели нашли, чем отблагодарить поэта. Хор бывших беспризорников исполнил для автора песню «Как родная меня мать провожала». Творческая встреча затянулась. Далеко за полночь растроганного лауреата с почетом отвезли к супруге, не забыв по дороге купить цветов на свои деньги.

МОРАЛЬ

Во-первых – никакой царь не способен дать поэту больше, чем он получил от Бога.

Во-вторых – случайная премия, как случайная связь, чревата самыми неожиданными последствиями.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Тема власти неисчерпаема, так что попробуем посмотреть на другую ситуацию и других поэтов.

Блок, Ахматова и другие

Царю Николаю изменила балерина Кшесинская.

Когда женщина изменяет мужчине, виноват мужчина, всегда, в любом случае, при любых обстоятельствах. Любая измена вынуждена. Слабым изменяют от безысходной тоски, а царям и тиранам – от безрассудной смелости. Перепуганные женщины иногда бывают отчаянно смелы.

Девятого января, в Кровавое воскресенье, Кшесинская дурно отозвалась о попе Гапоне. Уязвленный царь хотел застрелить ее, и балерина ответила ему изменой. Странное создание – мужчина, сначала толкает женщину в пропасть, а потом начинает плакаться, что она оставила его ради свободного полета. И совсем не важно – волком он воет или зайцем верещит, охает и вздыхает или зубами скрежещет, сдерживая рыдания, – методы у всех разные, в зависимости от характера, а цель одна – вызвать сочувствие, добиться, чтобы пожалели. И добиваются.

Услышали поэты о коварной измене вероломной балерины и решили пожалеть бедного царя, выразить соболезнование через литературный орган. Кому первому пришла в голову проникновенная идея – неизвестно. Может быть – Брюсову, может – Маяковскому, а может, и Семену Бабаевскому – все они в то время на литературных постах восседали. Но именно они сочинили втроем душещипательный текст, поставили свои подписи и отдали машинистке. А у той была одновременная любовь с Кирсановым и Асеевым. Утром, чуть свет, братья поэты ввалились в квартиру Брюсова. Кирсанов пообещал отрубить собственную руку, которая здоровалась с Маяковским. Но Асеев юлить не стал и суть претензий высказал в лоб: как же, мол, так, хотели тайком от коллектива выразить соболезнования, пользуетесь служебным положением, нет уж, и нас включайте, иначе хуже будет. Почему и откуда грядут осложнения, они объяснять не стали, но Брюсов сам догадался и вынужден был разрешить подписаться всем желающим. А заодно и нежелающих выявить. Нежелающих почти не нашлось. Даже Есенин мой слабость проявил. Правда, у него причина была. Не страх его рукой водил, а самолюбие уязвленное – Зинаида Райх от него ушла, вот и взыграла обида на женщин вообще и на актрис в частности.

Поэтических автографов две страницы набралось. Всех перечислять долго, но если потребуется, список всегда можно поднять, это нетрудно. И все же некоторые ухитрились увильнуть: один в больницу лег, другой в командировке отсиделся, третий – в деревне у больной матери первой жены… Впрямую отказались только Ахматова и Блок. Ахматова – дама с амбициями, руки на груди скрестила и высказала, поглядывая с высокого крыльца:

«Я знаю единственного царя Николая, это мой муж Николай Гумилев, и Кшесинская изменить ему не могла, потому как изменяют только близким, а он ее не приближал».

От Ахматовой обиженный Брюсов побежал к Блоку, до того разнервничался, что даже сюртук расстегнул. Блок его еле узнал.

«Что с вами, Валерий Яковлевич?» – удивился он.

Брюсов на кресло упал, слова вымолвить не может. Блок ему воды несет. Выпил. Водки попросил.

«Да что случилось?» – допытывается Блок.

«Балерина Кшесинская царю изменила, неужели не слышали?»

«Ну и что, – говорит Блок, – она не в моем вкусе».

Голос у Блока ленивый, ему сразу скучно стало. А Брюсова это бесит, несолидно смотрится он на фоне благородной блоковской лени, а совладать с собой не может.

«Да как вы не понимаете, – кричит, – неужели вам его не жалко? Я с братьями по цеху сочинил ноту соболезнования, завтра она будет напечатана в «Литературной газете», осталось получить вашу подпись».

«Насколько мне известно, он стрелял в нее», – говорит Блок.

«Неправда!» – кричит Брюсов.

«Как же неправда, если об этом все говорят», – тем же ленивым голосом возражает Блок.

«Сплетни, будто не знаете, как любят у нас посплетничать, а если и было… он царь, он волен». – Брюсов уверен, что Блок прикидывается блаженным, чтобы его в неприглядном виде выставить, уверен, что над ним издеваются, а сделать ничего не может.

А Блок действительно не понимает, с какой стати знаменитый символист о каком-то царе печется.

«Не буду я подписывать ваше послание, не для того я поэтом рожден, чтобы министрам и лакеям уподобляться».

Запугивать и высказывать все, что думает о собрате, Брюсов не решился, но дверью хлопнул весьма красноречиво. Ушел, оставив Блока недоумевать.

Соболезнование поместили на первой полосе, чтобы не занимать слишком много места, список подписантов напечатали мелким шрифтом.

Два дня спустя газета попалась на глаза одному очень хорошему поэту. Увидел он длинный список, а своей фамилии в нем не нашел и, поскольку был в состоянии похмельной депрессии, сильно испугался. Спрятал он газету в укромное место, чтобы жена не увидела, и побежал на почту, потому что в пригороде отдыхал. Отбил впопыхах телеграмму с единоличной нотой, а когда вернулся к отдыху – загрустил. Засомневался – достойный ли поступок совершил. Настоящий поэт не застрахован от ошибок, но в отличие от ненастоящего поэта у него привередливая совесть, до сумасшествия может извести. А поэт, я повторюсь, очень хороший был, потому и фамилию не называю, не хочу лишний раз его душу тревожить. Засомневался поэт, водки принес, сидит, переживает. Список под письмом перечитал и заметил, что Блока в нем нет. Совсем тошно стало. Выпил для храбрости и снова на почту. Вторую телеграмму отбил, чтобы не печатали его ноту.

А в газете рассудили по-своему: первую телеграмму опубликовали, вторую – отнесли кому следует. Но поэт об этом не знал, он прямо с почты отправился на электричку и уже с вокзала прямой дорогой к Блоку в публичный дом – каяться. Александр Александрович – человек тончайшей души, он все понял, простил и успокоил.

Но те, кому попала вторая телеграмма, сделали так, чтобы поэта перестали печатать. Никаких официальных гонений – перестали, и все, молчок, тишина, как будто его не существует. В провинции даже слушок родился, будто он умер. Но поэт жил. Его бросила жена, однако другая самоотверженная женщина нашла его, и они уединились на даче, выращивали розы и почти не выезжали в свет.

Потом царя свергли. Поклонники поэта, а их было немало, особенно среди прозаиков, попробовали воскресить былую и заслуженную славу. Вечер, устроенный в его честь, прошел с большим успехом. Было много хвалебных рецензий, но следом за ними появилась статья о телеграмме с персональной нотой соболезнования царю. Потом другие статьи. Не все, но многие из подписантов подняли крик, что их загнали в угол и заставили, а поэт сделал это добровольно.

Оправдываться перед кем-либо он не счел нужным, но вынести карканья не смог. Так и угас.

МОРАЛЬ

Во-первых – поэт не должен приближаться к царскому двору, дворцовые решетки для него страшнее тюремных.

Во-вторых – нет ничего губительнее для поэта, чем стадное чувство.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Хотелось бы закончить разговоры о власти, но слишком уж многолика она, многорука и многоязыка.

Другая Анна

Если честно признаться, Ахматову я недолюбливаю. И не только моя бабья ревность виновата. Сама она тоже хороша. Кто ей дал право обзывать Есенина московским Надсоном? И вообще – смотреть на него свысока? И все характерец ее. Ну как же – царица. Она и с Гумилевым-то обращалась, как с последним графоманом. Корней Иванович рассказывал, что при каждом удобном случае заявляла, что пишет стихи лучше, чем он. А удобных случаев у самовлюбленной женщины как пятниц на неделе. Писать лучше Гумилева – достижение не великое, десятки поэтов могут похвастаться, даже Маяковский с Брюсовым, но нельзя же тыкать этим в лицо, это даже обиднее, чем намеки о несостоятельности в постели. Оскорбительно и неблагодарно. Если прислушаться к ее славе, то половина, если не больше, приходится на долю Гумилева. На двойной тяге эта колесница как на крыльях летела. В одиночку не каждый догонит. Анненский – посерьезней поэт был, а где его слава? Кто знает его, кроме узких специалистов?

Грех так говорить, но Бог свидетель – не ради красного словца, а только ради истины – самое гениальное творение Гумилева – это его смерть. В ней он поднялся до пушкинских высот. Красиво ушел, как великий поэт и как настоящий мужчина. Себе славу обеспечил и бывшей жене помог. Никто и не вспомнил, что они уже давно в разводе. Единственной наследницей славы стала Ахматова. И надо отдать должное – не промотала на смазливых выскочек, сумела распорядиться достойно. Сберегла и приумножила. Умела себя держать. На людях не сутулилась. Марине бы у нее поучиться. Кого угодно спроси – может он представить, чтобы Ахматова работала посудомойкой? Даже Достоевский в самом кошмарном сне подобного увидеть не смог бы. А Марина выпрашивала эту высокопрестижную должность. Гениальная Цветаева! Единственный поэт в двадцатом веке, которого можно поставить рядом с Блоком и Есениным. Но в этой компании могла оказаться еще одна женщина – Аннушка Баркова.

Могла… да не дали. Но уж постарались. И лаской, и указкой. И пляской, и тряской. И холодом, и голодом. Когда поняли, что голос приручить не смогут, делали все, чтобы он пропал. А голос назло им закалился. Правда, хрипловатым стал, так ведь и песни у нее не оперные были, не для колоратурного сопрано. Камерная музыка в России – понятие не однозначное. Били, да не добились.

Какое-то проклятие над всем ее родом висело. Прадед, Иван Семенович, какой талантище был! Сам Пушкин его учителем называл. Но растерял талант по кабакам и чужим постелям. Аннушка, правда, к его славе не примазывалась. Говорила, что они всего-навсего однофамильцы, как Толстые, например. На воле скрывала родство с отцом русской поэзии, но на допросах не отреклась, с гордостью заявила, что является прямой наследницей автора антисоветской поэмы «Лука Мудищев». За нее первый срок и схлопотала в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году от Рождества Христова. Проходила по делу как поповна. Прадеда объявили создателем новой религии, а правнучку – проповедницей ее.

Дали первый срок, но не отстали. У мужланов из органов психология примитивная, для них первый срок нечто типа первой ночи, думают, если один жлобина девственности лишил, значит, и другим в очередь становиться можно.

Один срок отсидела, на другой определили. Время уходит. Имя под строжайшим запретом. А слава, как черенок лопаты, тускнеет без постоянной полировки. В пятьдесят шестом возвращалась из неласковых мест одним поездом со Смеляковым. Ярослава Васильевича почитатели на перроне ждут не дождутся. Ватник с плеч стаскивают и под колеса. Поэта обряжают в кожаную комиссарскую куртку. Матерый Луконин, Евтушенко молоденький… Один стакан коньяку протягивает, другой – крендель копченой колбасы. Изголодавшийся лагерник закусить не успел, а поклонники уже требуют, чтобы новую поэму читал. Прознали, что классик сочинил в зоне про комсомольскую любовь. Сколько ни вышибали из него высокие чувства, сколько ни вытравливали сторожевыми псами, упрямый поэт сохранил верность идеалам молодости, всем назло донес их до Новодевичьего кладбища.

Аннушка такой верности понять не могла. Потому и стояла на перроне одинешенька. И шубу, чтобы из ватника выпростаться, никто ей не привез. И коньячку с колбаской не поднесли. И стихи новые читать не упрашивали. Да и попробовала бы прочесть – в том же ватничке назад бы и снарядили, не дав передохнуть после длинной дороги из казенного дома. А маленькая передышка даже ей требовалась.

Приехала на трамвае ко мне. Выпили водки, закусили килькой, на рубль сто голов. А потом уже были стихи. Да какие! Оскорбленную женщину до комсомольских соплей унизиться не заставили… Пока она отсыпалась, мы с подругой перепечатывали. Машинка плохонькая. Четвертый экземпляр почти слепой, а хотелось порадовать не четырех человек. Старались не жалея пальцев. Утром побежали показывать стихи хорошим людям. Господи, какими наивными дурехами были. Конечно, на вкус и цвет товарищей нет. Но получилось, что и очевидное видят не все. Оказалось, что иные хорошие люди не для каждого хороши. Я не говорю про угол, который мы пытались найти для Аннушки, с этим все объяснимо, одни рады бы помочь, да нечем, у других – есть чем, да обстоятельства мешают, как тому танцору половые органы, людей тоже можно понять, ведь не Валентину Терешкову после героического полета на квартиру устраивали. Я про стихи говорю. Мы даже растерялись. Почему? За что такое пренебрежение? И выразительнее всех кривили губы поклонники Ахматовой. Царица даже в опале не растеряла своей свиты, всегда в окружении челяди, заглядывающей в рот.

Понасмотрелась я на эти добровольческие бригады, презабавнейший народец. Каждый сам по себе ничего не стоит, а важности на десятерых гениев. Будто не они прислуживают, а – им. Весело наблюдать, как обнимаются, презирая друг друга, но стоит ли об этом говорить, когда иные добровольцы и кумира-то своего ненавидят. Может, медицина знает, чем подобное объяснить? Никто не заставляет играть лакейскую роль, никто не держит, а не уходят. Видимо, существует какое-то силовое поле. Человек зарекается: все, мол, ноги моей там не будет, а через неделю ползет, как пьяница в кабак. Такой вот своеобразный алкоголизм. И мнительны хуже алкоголиков, и ревнивы. Они-то уж знают цену объедкам чужой славы, и лишний рот для них больше, чем лишний, и больше, чем рот.

Вакансий в этих бригадах почти не бывает, все роли разобраны: и кравчий, и стряпчий, и секретарь, и курьер – каждый на своем заслуженном месте. Постороннему человеку между ними не втиснуться, разве что с дефицитным в этих кругах талантом слесаря-сантехника. А в самых недрах всегда есть личность с, мягко говоря, секретной миссией. Случается, что и тайные обязанности свои выполняет она без особого энтузиазма и того, к кому приставлена, больше прикрывает, чем закладывает. Но в организации, перед которой отчет держать приходится, простаков не очень много. На голой туфте их не объедешь. Кое-какую информацию сдавать все равно вынуждены. Хозяина жалко, но к хозяйским гостям у прислуги отношение всякое может быть. Потом детишки стукачей будут доказывать в красивых мемуарах, каким бескорыстным и верным поклонником был их папаша, попутно разоблачая другого нехорошего человека и веские доводы приводить, убедительные и неоспоримые. А зачем их оспаривать? Вполне вероятно, что и папаша, и тот «нехороший человек», не подозревая друг друга, занимались общим делом параллельно. В окружение такого знаменитого и влиятельного поэта можно и двух, и трех агентов отрядить, организация-то серьезная и недостатка в кадрах не испытывала. В общем, тройной заслон из поклонников и каждой твари по паре.

Мы с подругой в их компанию не напрашивались. И все равно – в штыки. Обнюхивали, как сторожевые собаки – кто такие, мол, и что за интерес у вас к Анне Андреевне. Объясняем, что принесли прекрасные стихи поэтессы, только что вернувшейся после второго срока. И снова неприличные вопросы: «За что сидела? Может, авантюристка? Может, рецидивистка?» – не сразу и разберешь, кто тебя расспрашивает: люди из органов или поклонники поэтессы. Как будто не знают, за какие грехи поэтов арестовывают. А со стихами еще суровее: «С чего вы решили, что это настоящее? Вы что, знаете, как гения от графомана отличить? Кто дал вам право судить?» – отчитали, как гимназисток. О встрече с самой Ахматовой даже и разговаривать не стали, но стихи обещали передать, правда, тут же оговорились, что ничего не гарантируют, как будто Баркова нуждалась в их гарантиях. Передали стихи или утаили – не знаю, но в окололитературных кругах пошли разговорчики, что какая-то другая Анна надумала мериться ростом с настоящей. Возмущались, негодовали, крутили пальцем у виска. В общем, создавали атмосферу.

Сама Баркова никого на соцсоревнование не вызывала, не до этого было. Одно желание – отогреться. Давно лишенная наивности, понимала, что московское солнце для приезжего не расщедрится, да после северного и косому лучику рад будешь, особенно в первые дни. Только дней этих выпало совсем чуть-чуть. У Анны Андреевны мигрень разыгралась, в депрессию впала царица. Свита отнесла это на счет Барковой. Подсуетились заинтересованные люди, похлопотали по своим скрытым каналам, и двухкратной лагернице пришлось срочно эвакуироваться в удаленную от литературного фронта провинцию. Ахматова к той возне, разумеется, не имела никакого отношения. А если бы нечаянно узнала, что помимо воли усложнила жизнь Барковой – страшно представить, что бы с ней случилось. Самое грустное, что и челядь перепутала жертву. Царица пребывала в дурном настроении совсем по другой причине. Прочла мемуары Георгия Иванова, и очень кривым показалось ей это зеркало. Неужели не догадывалась, что прямых мемуарных зеркал в природе не существует? Конечно, догадывалась, но предпочитала, чтобы кривизна была в другую сторону.

Когда посягнувшая на трон исчезла из виду, довольная свита позволила себе расслабиться и поинтересоваться у царицы: не слыхала ли она о поэтессе Барковой. Ахматова, разумеется, слышала. Даже помнила, что лет тридцать-сорок назад девочке пророчили будущее первой российской поэтессы, с чем она, естественно, не соглашалась, и время показало, что была права, потому как о Барковой давно забыли. Свита не стала ее разубеждать, но упоминание о том, что кому-то там непонятно, на каком основании пытались примерить чужую корону, приняли к сведению. Получилось, что не зря подозревали. И старались не зря.

Камень был брошен. Круги по воде шли. А еще Козьма Прутков говаривал о смысле бросания камешков и расходящихся при этом кругов…

И отправилась Аннушка Баркова на Север по третьему разу. Слух об этом дошел и до Ахматовой. Усмехнулась царица и молвила: «Что же они, олухи, своими руками девчонке героическую биографию делают». И привела свою свиту в уныние. Вроде и не их стараниями накрутили поэтессе третий срок, а все равно обидно, что для какой-то Барковой государство делает больше, чем для их царицы.

МОРАЛЬ

Во-первых – псари всегда коварней, чем цари.

Во-вторых – нет ничего опаснее ранней славы. Слишком много желающих ниспровергнуть ее.

В-третьих – спасти поэтессу не может никто. Кроме себя самой, надеяться ей не на кого.

Много прекрасных поэтов сгубило литературное начальство: одних – кухонное, других – конторское, но случалось и обратное.

Платонов и Фадеев

Не все начальники одинаковы, среди них встречаются и порядочные люди. Я про Фадеева расскажу. Вернейший, надежнейший человек, а роста какого, и блондин к тому же. А как он за братьев своих меньших переживал. Особенно за Андрея Платонова. Чем-то он его приворожил. Впрочем, ясно чем – кудесник, он хоть и прозой писал, но заковыристей любого поэта, не считая Есенина, конечно. А Фадеев знал толк в мастерстве, увидел раз и уже до самой смерти оторваться не мог, ни шага без внимания не оставил. Да разве от наших гениев благодарности дождешься?

Друг Платонова, Пильняк, не такой гений, но тоже оболтус порядочный, задумал книгу про Фрунзе написать, а службы военной не знал. Надо бы с красным командиром поговорить, да разве к нему подступишься. Фадеев узнал про его беду и решил помочь. Да как поможешь, если Фрунзе этот ему не подчиняется. Но безвыходных положений для человека с головой не бывает. А у Фадеева голова была, что Дом Советов, недаром же с молодых лет в начальниках ходил. Нельзя Фрунзе привлечь, значит, надо замену обеспечить. Незаменимых у нас нет. Котовского взять, он даже лучше. Он про войну куда веселее рассказать сможет. Приказал он вызвать Котовского. Трех гонцов по разным адресам послал, но оказалось, что легендарный комбриг уже погиб. Другой бы развел руками и отправил Пильняка в музей, архивную пыль глотать, но не Фадеев. Ответственный работник потому и пост высокий занимает, что ответственно к делу относится. Позвонил Платонову и говорит:

«Не посоветуешь ли, Андрей, кого из военных к твоему другу Пильняку в консультанты подослать?»

А тот, не задумываясь, предлагает Дениса Давыдова. Фадеев аж за голову схватился, как это он лично не догадался, – свой брат, партизан, войну изнутри знает, а не по штабным сводкам. Между прочим, Фадеев собственноручно в Сучане партизанил. Поблагодарил он Платонова и, не отходя от кассы, выписал аванс для старого рубаки и велел секретарю срочно заключить договор. Потом дела государственные отвлекли. А привлекли, когда шум об этой повести пошел. Прочитал он, что Пильняк со слов Давыдова про Фрунзе насочинял, и запил с досады. А секретарь его, дошлый, тем временем с биографией так называемого партизана разобрался и доложил Фадееву, что Давыдов Д. В. в царской армии дослужился до генерала и, хуже того, принимал активное участие в разгроме польской революции, ладно бы венгров или чехов, а то земляков самого Феликса Эдмундовича отучал свободу любить. От такого известия вмиг протрезвеешь. Подвел его Платонов. Хорошо еще не под вышку. Другой бы зло затаил. А Фадеев – человек государственный, понимал, что гений – это национальное достояние. Его не травить, а спасать надо. И спас, отправил подальше от скандала, в деревню за впечатлениями для книги о колхозной жизни. Тема прогрессивная, из-под семнадцатого года ничего не выползет. А Платонову – какая разница, о чем писать, он и про пепельницу такую оптимистическую трагедию закрутит, Лев Толстой позавидует, не говоря уже об Алексее. Да тут еще свежий воздух и натуральное молоко. Вместо одной книги он целых две сочинил. Привез их Фадееву, а тому читать некогда – срочное совещание в Кремле. Посмотрел заголовок: «Чевенгур» – слово непонятное, а «Впрок» – лучше не придумаешь. Колхозы для советской власти не могут быть не впрок. Отдал в журнал, не читая.

И снова подвел его Платонов, да так, что с товарищем Сталиным ругаться пришлось. Крепко ругались. Если бы оба южанами были, без крови не обошлось бы. Но Фадеев мужчина выдержанный. Успокоил. Он и Платонова простил, но чтобы тот впредь не нарывался на неприятности, Фадеев запретил его печатать во всех журналах и даже в районных газетах. Говорю же, заботливый был. Не мог позволить, чтобы великий писатель пропал из-за пустяка.

И не печатали аж до самой войны. Потом, конечно, пришлось. Жизнь заставила. Не мог же он отдыхать, когда в стране даже дети у станков стоят, а воры, тунеядцы и прочие деклассированные элементы собрались в специальные батальоны и сражаются на передовой вместе с доблестными генералами. Воюют с врагом, а между боями срок досиживают. Все при деле, один Платонов как барин.

«Извини, – говорит Фадеев, – но придется и тебе потрудиться, а то перед общественностью неудобно, чего доброго, сплетни пойдут, что мои любимчики прячутся за широкой спиной советской власти, пользуются особым вниманием видных партийных деятелей культуры».

Пристыдил гения, и Платонов отправился работать во фронтовую газету. Но опять какую-то правду написал. Злые люди говорили, будто бы специально ее придумал, чтобы снова не печататься, но мне кажется, это нечаянно получилось, по инерции. Однако товарищу Сталину передали информацию в самом неприглядном виде и в самый неудобный момент. Вождь после победы над Гитлером совсем зазнался, силу почувствовал, ему даже Фадеев не советчик стал. Головокружение от успехов. Все его хвалят, гимны поют, а Платонов про каких-то несчастных солдатиков пишет. Вызывает он Фадеева и задает вопрос: не слишком ли раздухарился этот гений, чего доброго – снова котлованы свои с чевенгурами в журналы потащит. Фадеев, мужик грамотный, слышал, что победителей не судят, и решил выждать, когда остынет генералиссимус после победы. А Платонова пока в тенек, чтобы глаза не мозолил. Ждет-пождет, а Сталин не остывает, вроде и возраст солидный, и глаз попритух, а все равно пыхтит так, что искры из ноздрей летят. Но и Фадеев не прост. Взял и определил Платонова в дворники. Лучшей должности не придумаешь, из рабочих у нас и в партию легче вступить и напечататься проще. Выдали Платонову фартук, новенькую метлу и площадку не самую худшую выделили, в центре города, во дворе Литературного института имени Горького. Идет как-то Фадеев на подрастающие кадры посмотреть, отобрать, кого в первую очередь издавать, а кого в последнюю. Идет и видит: Платонов на лавочке сидит. Ну, как мимо пройти и помощь не оказать. Порылся в карманах, а там всего четвертак. Государственному человеку в карманных деньгах нужды нет. Хорошо еще четвертак завалялся.

«На, – говорит, – Андрей, выпей немножко».

А у Платонова как раз метла поломалась, не в духе был.

«Пей, – говорит, – сам».

Вроде и простенько сказал, но в самую точку. Умел нужное слово подобрать. Запил Фадеев. А Платонов и на этом не остановился. Мало – верное слово найти, так он еще и собственной судьбой решил это слово усилить. Взял и умер. Ему хорошо, а Фадеев живет и гадает:

«Почему он тогда не в настроении был, какие мировые проблемы его мучили? Какие личные обиды?»

Пять лет думал, от бессонницы извелся, желудок испортил и нервы измочалил. И все-таки понял. Не четвертак надо было предлагать, а талоны на молоко за вредность. И так ему стыдно стало за свою ошибку. И не исправить, и не извиниться. В таких случаях настоящему мужчине остается один выход – пулю в сердце. Вот он и выстрелил.

И все Платонов – при жизни изводил и после смерти в покое не оставил. Загнал человека в могилу, а ему бы жить да жить и делами добрыми людей радовать.

МОРАЛЬ

Во-первых – нельзя поэту рваться к власти, потому что, став приказчиком, он перестает быть рассказчиком.

Во-вторых – если нечего сказать, всегда есть возможность достойно уйти из литературы.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

А вот еще одна история о прозаике, вернее, о прозе, которую можно поставить в один ряд с лучшими стихами.

Поиски автора «Тихого Дона»

Товарищу Сталину пришло письмо от группы литературных деятелей. В нем сигнализировалось, что некто Шолохов издал роман под названием «Тихий Дон», который сам написать категорически не мог по причине малого возраста и низкого образовательного уровня, но тем не менее дерзкий мальчишка бесстыдно пользуется народной любовью и сопутствующими оной моральными и материальными благами.

Товарищ Сталин вызвал на ковер Лаврентия Павловича Берию и велел разобраться с Шолоховым и на всякий случай с теми, кто сигнализировал. Для начала работы дал под расписку копию документа, а оригинал подшил в свой личный архив.

Берия человек трудолюбивый, но очень занятой. Молодая республика Советов была опутана невидимой шпионской сетью, нашпигована вредителями и саботажниками, предстояла большая работа по распутыванию, выявлению и обезвреживанию – дел по горло, только успевай петли затягивать. Да и сам, по старой памяти, подшпионивал немного, отрабатывал авансы и долги. Не до литературных романов было. Музы молчат, когда гремят диверсионные взрывы и полыхают кулацкие пожары. Поэтому он перепоручил дело Генриху Ягоде, мужчине образованному и личному другу многих знаменитых мастеров культуры. Перепоручил личным распоряжением, а копию письма оставил себе, надеясь в свободное время потолковать с авторами письма, подозревая, что некоторые из них наделены обостренным чувством зависти и немалым самомнением, из чего можно извлечь определенную пользу для других дел.

Для Ягоды поручение было тоже не ко времени. У него вовсю бушевал роман с женой известного писателя, пожелавшей остаться неизвестной. Я догадываюсь, какая из женщин устроила пожар в его сердце, но из цеховой солидарности промолчу, уважая желание коллеги. И вообще – сплетничать неприлично. Ягода вызвал своего помощника, изложил суть вопроса и велел докладывать о результатах каждый понедельник. Сотрудник был старательный, но в литературной кухне разбирался намного слабее, нежели в ресторанной. Из наставлений начальника он твердо усвоил, как ему показалось, главное – если заявка на поиски автора пришла в их ведомство, значит роман антисоветский и написать его мог только грамотный человек. Если бы его пьяного подняли среди ночи из постели внештатницы и спросили первое правило борьбы с вредителями государства, он бы, не задумываясь, выложил – нет места темнее, чем под светильником, этому его учил Берия, но он догадывался, из чьих уст золотое правило прозвучало в первый раз. Для начала, чтобы не терять время, требовалось обследовать ближайшее окружение. Список деятелей, чья контрреволюционная сущность может проявиться в недалеком будущем, давно лежал в его сейфе. Из него следователь выбрал тех, кто предрасположен к написанию романов.

Автор Сталинской конституции Николай Бухарин вошел в новый список под тринадцатым номером, но на допрос попал одним из первых. В соседнем кабинете его разрабатывали совсем по другому делу, в котором он проходил свидетелем. Следователь заглянул туда стрельнуть папироску и, увидев подозреваемого, чтобы не тратить бумагу на повестку и бензин на поездку, решил тут же провести собеседование. Каково же было удивление чекиста, когда Бухарин во всем сознался без пыток и даже без психологической обработки. Признал вину и сообщника своего, Льва Троцкого, пусть без особого желания, но назвал. Окрыленный удачей, следователь побежал с докладом, не дожидаясь понедельника. Но радость была недолгой. Ягода первым делом поправил его, объяснив, что у писателей сообщник называется соавтором, потом встал в позу Станиславского и сказал:

«Не верю! Самооговор! Я слышал, что в романе много сцен из казацкого быта, а Бухарин даже тверского крестьянина живьем не видел, потому как всю сознательную жизнь прожил за границей. Троцкий – другое дело, тот внимательно изучал нравы и обычаи станичников. Но Троцкий сбежал в Мексику, валюты на загранкомандировку в кассе нет, перерасход получился, так что ищите пока в России, а дальше – видно будет».

Перед тем как послать помощника на дальнейшие поиски, он посоветовал еще раз встретиться с Бухариным. На втором допросе Бухарин от прежних показаний отрекся. Оговаривал себя с поспешной готовностью, а отрекался от авторства уже под пытками.

Раздосадованный следователь накричал на секретаршу, выпил водки, потом позвонил в оперативную часть и велел провести облаву в ресторане Дома литераторов.

Арестовали семнадцать самых говорливых завсегдатаев. И все как один сознались. Каждый, испуганно храбрясь, утверждал, что именно ему принадлежит авторство антисоветского романа «Тихий Дон». Такой безвольной податливости к самооговору следователь понять не мог. Он допрашивал сотни арестованных, но никто так быстро не признавал своей вины: ни попы, ни офицеры, ни кулаки – отказывались, не хотели брать на себя даже мелкие чужие грехи. А эти блаженно подписывались, наверняка зная, что им будет за такой роман. Но, наученный горьким опытом, следователь не спешил с выводами. На повторный допрос были приглашены мастера, умеющие заставить говорить правду, и справедливость была восстановлена.

Между прочим, среди арестованных оказалась и женщина. Коротко остриженную, облаченную в кожаную куртку и галифе, в суматохе приняли за мужика. Когда ошибка обнаружилась, ее хотели отпустить, но возмущенная феминистка стояла на своем. В отличие от мужчин она не отреклась от авторства даже под пытками. Обескураженный следователь рискнул отвезти ее к Ягоде. Но там выяснилось, что самозванка не знает, чем заканчивается роман. Просто не успела дочитать. Обходиться с женщинами Ягода умел. Все, что не сказала под пытками, настоящему дамскому угоднику выложила как на духу. Роман вручил ей поэт Александр Тиняков. Выпив лишнего, он явился на встречу с читателями и публично заявил, что скрытый католик Дзержинский навязал новой власти флаг цвета кардинальской мантии. После этого трусливые издатели отказались печатать его гениальный роман, пришлось издаваться под псевдонимом. Она утешила поэта как могла и, чтобы не осложнять и без того мученическую жизнь, взяла на себя его вину.

Достойный поступок, особенно если учесть, ради кого он сделан.

Есенина, а вслед за ним и Пашку Васильева записали в скандалисты, но по сравнению с Тиняковым они казались розовенькими ангелочками. Господи, в каком он только дерьме не валялся и каких только помоев не лил на друзей и знакомых. Разве что Блока пощадил. Но Блок святой. Зато есенинским кудрям достался переполненный ушат и маленькое ведерко. Но я на Тинякова не обижаюсь, потому что в отличие от Мариенгофа к себе он был безжалостнее, чем к другим.

Тиняков сразу поставил условие: сначала – коньяк, потом – разговоры. И пришлось гражданину следователю бежать в лавку. Потом, когда нечесаный поэт достал всего одну рюмку и, покряхтывая, начал смаковать лекарство мелкими дозами, следователь пытался и не мог обьяснить собственное безволие. Сидел как загипнотизированный. Слушал и внимал. А Тиняков наверняка учуял, что у гостя трубы горят, но не угостил. Куражился как мог: долго читал лекцию о технике любви, объяснял, что пожилые бичихи отдаются с большей страстью, нежели изнуренные общественной жизнью комсомолки. Когда в бутылке оставалось на донышке, сознался, что никаких антисоветских романов не писал, для фундаментального труда у него просто нет времени, потому что каждый день вынужден читать чепуху и писать о ней пустяки, чтобы иметь кусок хлеба и крышу над головой. Вот если бы следователь похлопотал в издательстве о солидном авансе, он бы с удовольствием сочинил роман о советском сексе, фантастический или натуралистический – какой закажут, ему все равно, ему есть что поведать миру, лишь бы аванса хватило. Заявку на роман он готов составить, не вставая из-за стола, и можно не сомневаться, что книга потянет на Сталинскую премию. Пока Тиняков искал листок бумаги, чтобы написать заявку, следователь выбрался из-под его удавьего взгляда и хотел сбежать, но пьяный поэт успел загородить дорогу.

«Подожди, – говорит, – я смогу помочь в твоих поисках, но для этого ты должен принять меня на работу и выписать удостоверение».

«А может, вам удобнее стать секретным сотрудником?» – подсказывает следователь.

«Зачем? – возмущается Тиняков. – Тайное всегда становится явным, это во‑первых, а во‑вторых, я не понимаю, с чего вы решили, что поэт должен стесняться сотрудничества с вашим департаментом. Нехорошо-с, молодой человек, мне кажется, любой советский гражданин обязан этим гордиться!»

Перепуганный чекист выписал ему удостоверение и бочком к двери. А Тиняков кричит:

«Постой, мы вроде о заявке на роман разговор не закончили?»

«Пишите, пока я за коньяком бегаю», – сообразил пообещать следователь и выскользнул-таки на свободу, а потом вприпрыжку, подальше от сумасшедшего наваждения.

Применение документу Тиняков нашел в тот же день. Заглянул в гости к старинному своему приятелю Городецкому, спровоцировал на антисоветские разговорчики, а потом предъявил ксиву и пообещал устроить длительную поездку на строительство Беломорканала имени табачной фабрики Урицкого на десять лет, если тот не одолжит ему червонец. Городецкий обшарил все карманы, но наскреб только восемь с мелочью. Тиняков благодушно согласился простить ему недостающее и пошел к другому своему приятелю, Садовскому. Тем же методом добыл еще четвертной и с чистой совестью отправился в бордель.

Удостоверение поило гения и ублажало его похоть целый месяц. Но Городецкий, Садовской, Сологуб и другие талантливые поэты были не в чести у новой власти, сами перебивались с пива на квас, а Тиняков меры не знал никогда и ни в чем. Для него нужен был донор, который поближе к ЦК или хотя бы к правлению Союза писателей. И его угораздило заявиться к Николаю Тихонову. Ловить матерого начальника на неосторожных словах смысла не имело. У себя, в верхах, при отключенной аппаратуре, они себе такие вольности позволяли, что нам и не снилось. Для Тихонова он припас оружие посерьезнее. Намекнул, будто существуют не очень знаменитые, но мужественные люди, способные подтвердить, что рукописи книг «Орда» и «Брага» он взял из планшета убитого врангелевского офицера. Доказать экспроприацию большого труда не составит, потому как все его поздние стихи даже рядом поставить стыдно. За молчание Тиняков потребовал пожизненное содержание или миллион наличными. Тихонов спорить не стал, но попросил, чтобы ему предъявили удостоверение, дающее право на подобные требования. Тиняков протянул документ. И глазом не успел моргнуть, как его мандат пропал в огнедышащей пасти камина. Не на того нарвался. Крутой мужик Тихонов. Чтобы удалить шантажиста из дома, ему и охрану звать не пришлось, сам сгреб за шкирку и выкинул.

Прощать такие неуважительные жесты Тиняков еще не привык. Под псевдонимом М. Горьков сочинил на Тихонова фельетон, но ни одна газета напечатать материал не осмелилась. Не дали совершить акт благородного возмездия. Кончилась свобода печати.

Обиженный и оскорбленный Тиняков позвонил следователю и признался, что в первую встречу был не совсем откровенен, он доподлинно знает, кто написал «Тихий Дон», и согласен обменять информацию на дубликат удостоверения, которое сгорело при пожаре вместе с кожаной курткой, приобретенной, между прочим, на собственные средства.

Следователь посулил ему и новое удостоверение, и казенную куртку, но приехать обещал только через неделю, сославшись на срочные дела. Чекист хитрил, помнил свое необъяснимое безволие под тиняковским взглядом и повторять ошибку не имел права. Зато, разговаривая по служебному телефону из собственного кабинета, ощущал себя полноценным хозяином положения.

«Давай сделаем так, – сказал он. – Ты выкладываешь информацию, и уже под нее я выбиваю из начальства новое удостоверение и куртку, кстати, не забудь взять квитанцию, чтобы мы смогли оплатить междугородний звонок».

На эту квитанцию Тиняков и купился. Поверил во все обещания и рассказал, что рукопись романа выкрал из дома своего гимназического учителя Федора Крюкова, в чем сильно раскаивается, но еще больше раскаивается в том, что продал ее Шолохову, который обещал ему восемьдесят процентов гонорара и обманул. Так что всей выручки за несмываемый позор он получил четыре червонца, выклянченные в качестве аванса при передаче рукописи. Все это усугубляется тем, что, будучи скромным и легковерным человеком, он постеснялся взять у Шолохова расписку. Потом, пользуясь, что говорит за казенный счет, Тиняков начал объяснять следователю, каким плохим учителем был Федор Дмитриевич Крюков, исковеркавший его жизнь. Не испытай он тлетворного влияния в незрелом возрасте, разве ходил бы теперь в нищих поэтах, он давно бы сидел в Кремле и занимал как минимум наркомовскую должность, а в его приемной щебетали бы четырнадцать секретарш дворянских кровей. И еще он просил следователя присмотреться к личности Валерия Брюсова, который, подпевая Крюкову, заманил его в коварную трясину литературной жизни.

Выслушивать напраслину на уважаемого товарища Брюсова, отрекшегося от декадентских пережитков, следователь не стал. Профессиональный нюх подсказывал, что именно крюковский след приведет его к цели, и посторонние запахи перестали его отвлекать.

Тиняков снова ошибся, и ошибка была двойной. Ни кожаной куртки, ни дубликата ему не выдали и телефонный разговор не оплатили. И второе – давая наводку на Федора Крюкова, он знал, что старый учитель умер от тифа в девятнадцатом году, поэтому надеялся, что следователь, набив шишек в темноте очередного тупика, будет вынужден идти к нему на поклон. Зря надеялся.

Опытные специалисты заставили Крюкова заговорить.

Большой знаток быта казачества признался, что мысль о создании многопланового полотнища зародилась в нем давно. Материалы для книги он начал собирать еще в прошлом веке, тогда же были написаны первые фрагменты и зарисовки, но учительский хомут и неуверенность в собственном таланте так и не позволили грандиозным замыслам воплотиться на бумаге. Великий роман остался только в его воображении, в чем он, к сожалению, не одинок: девяносто девять процентов шедевров остаются ненаписанными. Пройдя немалый жизненный путь, он пришел к единственно верному выводу – творчество и любовь нельзя откладывать на старость. И еще он добавил, что по фронтам Гражданской войны ходили в списках главы из романа о казачестве и сочинили его два молодых офицера: поручик Голицын и корнет Оболенский. Самому Крюкову читать эту прозу не довелось, но в белой армии служили достаточно образованные люди, знавшие цену истинной литературе, и они отзывались о романе в превосходных тонах. Про Александра Тинякова старый учитель говорил без желания, сказал, что юноша был очень талантлив, но излишне самонадеян и непочтителен. Какая-то кошка между ними все-таки пробежала. Какая именно, следователь не допытывался. Тиняков сделал свое дело и больше его не интересовал.

Предстояли поиски поручика Голицына и корнета Оболенского. Как найти две маленькие иголки в разворошенном Гражданской войной стоге сена? К поискам были приобщены и штатные работники, и общественность, и даже юные следопыты. Именно они обнаружили следы Оболенского и Голицына в Тамбовской области. Стараясь помешать подавлению бандитского мятежа, офицеры втерлись в доверие к маршалу Тухачевскому. Используя слабость красного командира к музыке, уговорили его организовать вокально-инструментальное трио: Тухачевский играл на скрипке, Оболенский – на гитаре, а Голицын – на пианино. На репетициях и выпивках после концертов, в якобы непринужденных разговорах старались подобраться к военной тайне. И неизвестно, чем бы закончился коварный мятеж, если бы не бдительность молодого, но решительного Аркадия Гайдара. Непримиримый борец с врагами Советской власти вовремя обратил внимание на военную выправку заезжих музыкантов, но погорячился, рассказал о своих подозрениях на заседании штаба, и кто-то успел предупредить лазутчиков.

Последние сведения о неразлучных друзьях датировались двадцать пятым годом. В Замостье их опознала вдова Николая Щорса, но прибывший на задержание отряд ЧОНовцев наткнулся на пулеметную очередь. Дальше след обрывался.

И вот, когда надежда была почти потеряна, к следователю приехала женщина со следами былой красоты и большим чемоданом. Долгий и небезопасный путь из далекой Сибири был проделан с единственной целью – поделиться историей любви.

Она знала и поручика, и корнета.

После нескольких неудачных попыток перейти польскую границу затравленные беглецы решили пробиваться в Харбин. Иртыш форсировали вплавь. Потом переплывали Енисей и Ангару. Потом ехали на крыше вагона. Оболенский простудился и заболел. Поручик, сам едва держась на ногах, нес его три ночи и, вконец обессилев, постучался в окно крайней избы. В ее окно. Сначала ей больше нравился мужественный Голицын, но пока выхаживала и отпаивала травами синеглазого корнета, полюбила и его. Сердцу не прикажешь. Когда после этого признания следователь заулыбался, женщина покраснела и перекрестилась, чтобы не подумали ничего дурного. Любовь была возвышенной и чистой, а господа офицеры оставили последнее слово за дамой и терпеливо ждали ее окончательного выбора. Не имея возможности выполнять мужскую работу, они постоянно писали, да так азартно, что нередко ссорились при этом. Она даже обиделась на них. Если бы ссора возникла из-за нее, она бы, пожалуй, сказала свое последнее слово, определила бы, кому она нужнее. Но их благородия продолжали мучить себя и ее. Когда чемодан был полностью забит исписанными листами, ссоры прекратились, а неопределенность стала еще невыносимее. Она случайно подслушала последний разговор. Мужчины собирались уходить за кордон, называя свою попытку «русской рулеткой». В случае смерти одного из них другой обязан будет о ней позаботиться. Она не спала всю ночь. Под утро услышала выстрелы. Но никто не вернулся. А днем узнала от соседа-красноармейца, что при попытке перейти границу шлепнули двух контриков. Она отправилась в тайгу, чтобы похоронить своих женихов, но смогла найти только их чемодан. Чемодан был пуст. Куда исчезли исписанные листы, она не знает, скорее всего пограничники разобрали на самокрутки. И только недавно женщина обнаружила за подкладкой одну-единственную страницу.

Следователь открыл чемодан и прочитал:

Четвертые сутки пылает станица.

Потеет дождями Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын.

Корнет Оболенский, налейте вина.

Следователь подшил страницу в дело и пошел докладывать.

«Не густо, – сказал Ягода, выслушав его и прочитав песню, – случается, конечно, что авторы посредственных стихов пишут великие романы. Гоголь, например, он тоже про казаков писал, слышал про такого?»

«Так точно! – отрапортовал следователь. – Гоголю принадлежит устаревший лозунг «Я тебя породил, я тебя и убью!». В настоящее время следует говорить врагу: я убью тебя, даже если ты меня породил!»

«Молодец! – похвалил Ягода. – Подкованный товарищ, тогда помоги разобраться в ситуации, здесь написано:

А в комнатах наших сидят комиссары

И девушек наших ведут в кабинет…

Не пойму, комиссары ведут или сидят? Может быть, комиссары уже сидят, а ведут совсем другие? Тогда кто они, эти другие?»

«Если прикажете, выясним», – пообещал следователь.

Но Ягода не приказал, только поинтересовался: «А вы самого Шолохова допросили?»

«Конечно, допросили, – обиделся следователь, – сознался, что написал роман, правда, заявил, что его произведение не контрреволюционное, а художественное. Только я не поверил ни одному его слову. Разве может неказистый паренек в кубанке написать роман?»

Ягода рассеянно посмотрел на него и пробормотал: «У них все возможно. Но ты молодец. Довел версию до логического конца. Вчера получил отчет из Мексики. Группа, которая разрабатывала Троцкого, ничего не выяснила. Матерый враг обещал во всем сознаться, но неумение одного из наших сотрудников пользоваться ледорубом перечеркнуло всю подготовительную работу, сколько валюты вылетело псу под хвост».

Не в духе был Ягода, нервничал.

И не без основания – через неделю арестовали и Ягоду, и следователя.

Дело об авторстве «Тихого Дона» законсервировали, оставив нам уравнение с двумя неизвестными. Шолохов или Оболенский с Голицыным?

Как распорядился Берия копией письма, тоже неизвестно. Что касается Лаврентия Павловича, там вообще все во мраке. Кое-кто уверяет, что он и шпионом-то вовсе не был.

МОРАЛЬ

Во-первых – у гениальных романов простой судьбы не бывает.

Во-вторых – все знают, что горшки обжигают не боги, но никто не верит, что это может сделать сосед.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

О славе мы уже говорили, но хочется вернуться к теме. Только не надо ухмыляться. «У кого чего болит, тот о том и говорит» – знакомый фольклор. Мозоль больная. Но страдают от нее не только поэты.

Отделение Фурмановых

Одному генералу подарили книгу, и он ее прочитал. Книга называлась «Чапаев». Про героического комдива он, разумеется, слышал. И немудрено, вся Россия знает анекдоты про Василия Ивановича, Петьку-ординарца и Анку-пулеметчицу. Если мухи – разносчики заразы, то анекдоты – разносчики славы. Крысы и телевизоры – уже после них, на вторых ролях. Анекдоты он слышал еще курсантом, а книгу прочел в солидном возрасте, когда усвоил, что хороший солдат обязан стремиться стать генералом, и увидел, что далеко не у всех это получается. Скромные мечтатели до лампас не дослуживаются. Он смог, однако взятая высота оказалась не то чтобы пустой, но ожидания и надежды не оправдались. Тут-то книга ему и подвернулась. Прочитал и понял, чего ему не хватает. Славы! Более того, книга подсказала самый короткий путь к ней, вожделенной. Благодаря ей он ясно увидел, откуда появились не только анекдоты, но и сам Чапаев.

Фурманов, Фурманов и еще раз Фурманов.

Генерал вызвал своего особиста и приказал срочно собрать всю информацию об авторе романа. Особист сильно удивился, но приученный не обсуждать приказы, отдал честь и отправился выполнять задание.

Через неделю генерал узнал, что Дмитрий Андреевич Фурманов рожден в селе Середа Нерехтского уезда Костромской губернии. Отец его был крестьянином, позднее приписавшимся к мещанскому сословию и перевезшим семью в Иваново-Вознесенск. Студентом Московского университета Фурманов ушел на фронт, но в боевых действиях не участвовал, служил братом милосердия. Стихи стал сочинять в юности. У большого поэта выбора нет, он прикован к своей лире пожизненно. Перед слабым поэтом выбор весьма богатый, впрочем, как перед любым молодым человеком, лишенным яркого дарования. Не пытаясь оригинальничать, Фурманов пошел в политику. Все-таки надо признать, что слушать стихи приходят пресыщенные, а на митинги сбегаются голодные. Красивые призывы к новой справедливой жизни доходят быстрее туманных образов. Конечно, зажечь, заворожить толпу, заставить ее поверить в лозунги дано далеко не каждому. Но у него получалось. И ему это нравилось. А почему бы и нет, если получается. Особенно если среди сотен устремленных к трибуне глаз вдруг высвечиваются распахнутые глазищи романтичной гимназистки. Когда пришло время перейти от слов к делу, Фурманов без колебаний попросился на фронт, в действующую армию. Ему предложили на выбор несколько дивизий. Фурманов хотел пойти к Азину. Но тот предпочел другого комиссара.

Кто такой Азин, генерал вспомнить не мог, и это стало дополнительным подтверждением его правоты, поскольку, окажись Фурманов в его дивизии, теперь бы пришлось вспоминать, кто такой Чапаев.

Особист у генерала службу нес добросовестно, разумеется, в своем понимании добра и совести, но тем не менее. Провел дотошную перлюстрацию писем, изучил дневниковые записи, сравнил их с показаниями свидетелей и пришел к выводу, что разрабатываемый объект является человеком сдержанным, трезво понимающим, какие материалы можно доверять бумаге, а какие целесообразнее оставить в голове. Ни в письмах, ни в дневниках не было обнаружено даже намека на очернение образа Чапаева, и при этом командир дивизии оставался живым человеком, а не лакированной марионеткой. Особенно ярко характеризовал будущего биографа серьезный конфликт из-за женщины, разгоревшийся между ним и Чапаевым. Штабное начальство, естественно, узнало о скандале, но Фурманов не опустился до того, чтобы делать его достоянием истории. В романе женщина не появилась, а в кино, выведенная под именем Анки-пулеметчицы, кружит голову не комдиву, а молоденькому ординарцу, и предусмотрительный автор использует классическую схему, по которой дворовая девка из постели барина выдается замуж за кучера.

Не остались без внимания и литературные пристрастия Фурманова: его высокомерное отношение к поэзии Тютчева, неуемные восторги стихами Безыменского, пренебрежительность к Ахматовой, враждебность к Волошину и Замятину.

Все материалы были тщательно проверены, проанализированы и в компактном виде доложены генералу.

Предупреждение о возможном конфликте из-за женщины генерала ничуть не встревожило, последнее поражение на этом фронте он потерпел в чине старшего лейтенанта, после которого было одержано множество побед на любой вкус, от громких до строго засекреченных. Литературные заблуждения и склоки на писательской кухне генерала не волновали. Опускаться до подобных мелочей казалось недостойным. А напоминание о том, что после выхода романа Фурманов сумел воспользоваться успехом для административного роста, не только не насторожило генерала, наоборот, привело в восторг.

«Молодец! – воскликнул он. – Плох тот писатель, который не мечтает стать министром культуры. Когда буду президентом, обязательно учту».

В конце доклада, уже сверх программы, особист счел нужным доложить, что некто Пелевин тоже написал книгу про комдива Чапаева. И эта инициатива генералу не понравилась.

«Никаких вторых экземпляров и прочих ксероксов. Ты бы еще Гоголя или Козьму Пруткова порекомендовал. Мне нужен Фурманов. А еще лучше – целая рота Фурмановых!»

Особист был серьезным аналитиком, но причину генеральского гнева понять не смог, выстроить в осмысленный ряд Пелевина, Гоголя и Козьму Пруткова тоже не получилось. Шестым чувством, подозревая, что начальство порет горячку, но находясь в предпенсионном возрасте, он все-таки поспешил выполнять приказ.

Через неделю рота стояла на плацу. Генерал прошелся перед строем и понял, что погорячился, не учел суворовское правило – брать не числом, а умением – и приказал выйти добровольцам. Рота сделала два шага вперед. Торопливо и поголовно. Озадаченный генерал гаркнул: «Смирно!» – и пошел думать.

Битый час просидел, потом вызвал особиста и приказал отобрать двух человек из «головы» шеренги и пятерых – из «хвоста». Сформированное отделение велено было поставить на довольствие, обмундировать и, не жалея бумаги, снабдить канцелярскими принадлежностями.

Фурмановы дружно облачились в новую форму и щеголяли в ней даже за пределами части. Генерал сначала подумал, что они берегут гражданскую одежду, но, присмотревшись, понял, что любовь к мундиру с погонами неподдельна. Более того, новое отделение без какого-либо принуждения или необходимости активно включилось в жизнь дивизии. Генерал расценил это как желание досконально изучить материал и был очень растроган, поскольку ожидал от расхлябанной интеллигенции чего угодно, только не дисциплины.

Вскоре ему доверили командовать очень большим округом. Получив повышение, боевой генерал не забыл и проверенных соратников. Самых преданных привел за собой и уже на новом месте отметил: кого – звездочкой на погоны, кого – должностью, кого – медалькой. Старался никого не забыть. Когда раздаются награды, всегда находятся недовольные, это – естественно. Однако генерал крайне удивился, обнаружив среди якобы обделенных людей из нового спецпризыва. Он полагал, что писателей волнует только литературный успех. Оказалось, что ничто офицерское Фурмановым не чуждо. Тоже начали намекать, дескать, неплохо бы… Не гуртом заявились. Поодиночке подкрадывались, выждав момент, стараясь угадать под настроение. Кто слезу подпускал, а кто и по-солдатски, напрямик – надо, мол… А куда генералу деваться? Отказывать он умел. Но людишки-то призваны, чтобы портрет его создавать. А портрет должен быть красивым. Генерал все-таки, а не бухгалтер какой-нибудь. Да и с какой стати казенные деньги жалеть, все равно интенданты разворуют. И посыпался золотой дождь: звездочка на погоны нужна – нет проблем; должностишка – пожалуйста; книгу стишков издать – да запросто, тащите все, что нацарапали, пользуйтесь пока я добрый, пока на коне. И Фурмановы пользовались. Справедливости ради надо заметить, что авансы генеральские принимали не просто с благодарностью, но с явным желанием отработать их. Мало того, что не отказывались ни от каких поручений, сами напрашивались, и не только покомиссарить, это естественно, они и строевых командиров готовы были подменить.

Когда мастер с готовностью бросается исполнять чужую работу, значит одно из двух: или свое дело забуксовало, или никакой он не мастер.

Генерал догадывался, что нарисовать яркий портрет – занятие не простое. Он даже помогать им старался. Рискуя жизнью, вытащил из ледяной воды тонущую девушку. Обматерил в теледебатах обнаглевшего журналиста. За десять минут до прибытия штабной комиссии улетел на охоту и возвратился перед их отъездом, извинился, что припоздал, техника, мол, подвела, и подарил всем по зайцу. Потом все гадали: случайно так получилось или подарок с намеком. Не обошлось и без марьяжных интересов. Какой же гусар без волокитства? Певичка столичная гастролировала. Генерал пригласил ее охотничьи угодья посмотреть. Полетели на два часа, а возвратились через двое суток, опять техника подвела. А какими заковыристыми афоризмами сыпал налево и направо – не только на биографический роман, но и на драматическую поэму с избытком хватило бы.

В общем, старался генерал, демонстрировал широту натуры. Фурмановым даже воображение напрягать не требовалось. Только записывай. И они записывали. Материал добротный, экономить никакой нужды, кроят-перекраивают, а в итоге одни лоскутки. И не потому, что Бог талантами обделил, от них многого и не требовалось. Просто не могли успокоиться и отрешиться от суеты. Безостановочный бег на месте. Можно было бы еще понять, если бы в запой сорвались. Даже у самых примитивненьких поэтов случаются большие душевные осложнения. А тут и халтурная работа, и халявный спирт – все вроде подталкивает превратить письменный стол в кухонный. Ан нет. Трезвенькие, как счетоводы. Хотя и труженики цифири, наверное, позволяют себе. Просто дорвались ребята до кормушки, не только губенки затряслись, но и мозги залихорадило. И собрание стишков издать надо, сначала в мягкой обложке, а потом и в переплете с золотым тиснением. И квартирку сначала получить, потом благоустроить. Да и о детишках подумать надо. Поэтами они числились молодыми, а все уже в серьезном возрасте пребывали. Один даже внука заимел. В честь генерала окрестил. Но у генерала таких внуков по странам и континентам разбросано – со счета сбился – где свои, где вражеские, разобрать не может. Для такого дела куда интереснее женское отделение набрать.

Когда работа не идет, отношения в коллективе начинают портиться. И опять же близость кормушки согласия не добавляет. Каждому кажется, что напарник бÓльший кусок проглотил. В маленькой компании разгорелась большая война за право считаться главным Фурмановым. Воевать бесшумно военные писатели не умели, не десантники все-таки. Услышал генерал такой базар, вызвал их на штабной ковер и тут-то впервые обратил внимание, что все его Фурмановы как бы на одно лицо. И засомневался генерал в правильности выбора стратегии и тактики – безликий солдат годен разве что для парада, а в разведку его не пошлешь. Но отступать было поздно, да и не умел он отступать. Назначил им командира и без обходных маневров поставил вопрос в лоб – если через месяц литературный памятник не будет готов, отделение расформировывается и отправляется в отставку.

Книгу с перепугу они кое-как слепили. Но памятника не получилось. Герои рождаются только от большой любви, это дело интимное. А какая любовь при групповом сексе? И полиграфическая роскошь бездарному тексту спасения не гарантирует, скорее – наоборот.

Остается только добавить, что дальнейшая судьба генерала и его биографов неизвестна.

Мораль

Во-первых – не из каждого плохого поэта может получиться Фурманов.

Во-вторых – удачный фокус можно повторить на цирковой арене, но не в жизни.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Литературу делают не только гении. Маленьких поэтов намного больше, чем великих, но и среди «маленьких» существуют весьма утонченные, впрочем, и весьма разжиревшие – тоже существуют и неплохо существуют, надо сказать.

Ленинские Субботники

Все мы – советские люди: и те, которые берегут партбилеты, как хлебные карточки в военные времена, и те, кто избавился от них незадолго до путча или сразу после него, и мы, вечные беспартийные, только нам в отличие от них нет нужды открещиваться от прошлого и нахваливать теперешние порядки, для нас любая власть мачеха, и тем не менее на ленинские субботники приходилось ходить всем, хотя бы в школьном возрасте.

Другой вопрос, кто чем занимался на этих сборищах.

Ну пьянство – это само собой. Пили и академики, и лаборанты, и райкомовцы, и скотники. Выпить после субботника – святая обязанность советского человека. Толковые начальники на такие мероприятия даже казенных денег подкидывали из профсоюзных касс. Еще вечной памяти Некрасов писал: «Бочку рабочим вина выставляю и недоимку дарю…» И все-таки перед тем как за стол сесть, надо было немного поработать руками: в конторе генеральную уборку сделать, мусор со двора на свалку или за город вывезти, да мало ли что… Правда, одно условие соблюдалось неукоснительно – работа, пусть и бесполезная, но обязательно должна быть общественной. Лично я не припоминаю, чтобы кто-то из начальников отправлял пришедших на субботник ремонтировать собственную дачу. Покуситься на святое никто не отваживался, даже генералы.

В общем, тем, кто служил в присутственных местах, занятие для рук подыскивали. Но как быть писателям-надомникам, которые нигде не служили? Кто не рвался к общественной жизни, не имел привычки мелькать перед взорами влиятельных особ и не любил многолюдные попойки, те, разумеется, тихо радовались, что их не беспокоят. Но есть писатели, которые без всего этого и писателями-то себя не ощущают. Я не про пьяниц, люди они подневольные и не всегда ведают, что творят. Я о трезвенниках и о марафонцах алкогольных. Встанет такой инженер человеческих душ размяться от сидячей работы, включит радио в субботний апрельский день, а там только и разговору о трудовых подвигах в память вождя. В газетах – те же самые почетные трудовые вахты да еще и с портретами особо отличившихся в проявлении общего порыва энтузиазма. А о работниках пера – ни слова. Разве не обидно? И решили они проявить инициативу. Штаб организовался вроде как даже и стихийно. Однако без руля и ветрил далеко не уплывешь. Председателем избрали Горького, но это так, для солидности. Фактически делами заправлял Маяковский, потом его оттеснили в тень мальчики из РАППа, какое-то время хозяйничала Галина Серебрякова, по второму мужу Сокольникова, на правах главного специалиста по основоположнику. Ее сменила Мариэтта Шагинян, потом еще кто-то, да мало ли их, всех не упомнишь, и не это главное. Не только предводитель, но и рядовые члены в меру сознательности должны были внести посильный вклад в летопись жизни вождя. Поэтому Маяковский со своей поэмой и встал у истоков движения.

Программа мероприятия, обсужденная на общем собрании актива и заверенная ответственными товарищами, обязывала их каждый год в ближайшую к двадцать второму апреля субботу собираться в какой-нибудь из библиотек и приводить в порядок лениниану. Проверяли, все ли публикации о вожде занесены в каталоги: новинки, переиздания, переводы на языки народов СССР, книги, вышедшие в странах братского соцлагеря и вражеских капстранах, уточняли, дополняли и классифицировали. Но это была предварительная работа, к ней готовились загодя, и каждый приходил на субботник со своим списком. После того как обязательные канцелярские манипуляции были выполнены, приступали к главному ритуалу – к сдуванию пыли с собственных трудов. А поскольку пылесосов на всех не хватало, использовался примитивный, но безотказный народный метод. Разумеется, не выколачиванием. О подобном святотатстве никто даже и заикнуться не смел. Только при помощи собственных легких и губ. После этого книга протиралась влажным тампоном из марли.

Акыны, у которых было много работы, ходили в главных авторитетах. Ну а те, у кого запаса пыли хватало на десять-пятнадцать минут, мыкались на правах мужиков. Позорнее всего было остаться без дела. Случалось, что возле какого-нибудь коллективного сборника собьется до чертовой дюжины авторов и каждый дует до звона в ушах, такие вихри враждебные веют над многострадальной книгой, что даже страницы из нее вылетают, а это уже могут истолковать как идеологическую диверсию, и начинаются извечные споры – кто виноват и что делать – вклеивать выпавшие страницы или прятать в мусорное ведро, пока начальство не заметило. Устранят следы преступления и снова начинают дуть, но уже осторожнее. Тяжела жизнь мужика в любой среде, и вымер бы он, бедолага, если бы не природная смекалистость. Если не хочешь быть выдворен из приличного общества – ищи приработок. И находили. Да как его не найдешь, если он перед глазами. У самых крутых авторитетов книг на заданную тематику не четыре и не четырнадцать, с переизданиями да с переводами у некоторых за сотню перевалило. Помните, как Маяковский декларировал: «Все сто томов моих партийных книжек». Для кого-то подобное заявление будет гиперболой или другой поэтической вольностью, а для кого-то реальной бухгалтерской цифирью. Так вот, попробуй-ка обдуй сто этих книжек – чахотку заработаешь, и губы от перенапряжения в высоконапорный шланг превратятся. Без помощи мужика никак не обойтись. Но авторитет потому и в законе, тем и отличается от простого смертного, что характер держать умеет и актерскими талантами не обделен. Помощи у кого попало просить не станет, а разыграет сцену так, что мужик сам на карачках к нему приползет и станет вымаливать разрешение помочь сдувать пылинки, да еще и поцапается с подобным себе за это право, а когда разрешение получит, одурев от счастья, выпачкает благодетеля соплями благодарности и начнет покрикивать на тех, с кем десять минут назад ползал возле ног авторитета.

Заканчивался библиотечный ритуал сдуванием пыли с собрания сочинений самого вождя. Открытие этого действа поручалось победителю соцсоревнования, то есть тому, кто за истекший год сумел напечатать наибольшее количество трудов о житие самого человечного человека. Имя победителя определялось на заседании авторитетной комиссии. Случалось, суток не хватало для выявления обладателя почетного права. Считали и пересчитывали по двадцать раз. Да и саму систему подсчета разрабатывали не один год. Сначала брали список публикаций – у кого длиннее, тот и первый, но романисты настояли, чтобы учет велся по количеству страниц. И тогда взбунтовались новеллисты, доказывая, что слово в рассказе значительно весомее, потеешь над ним гораздо обильнее. Романистов убедить не смогли, зато раздразнили рифмоплетов. Раскудахтались, как на птичьем базаре: тоже, мол, довод нашли, вы потом пишите, а мы – кровью, и начали спорить, что дороже – капля крови или ведро пота. Продолжался этот английский парламент несколько лет, но нервы портили не зря. Выработали-таки систему коэффициентов. Разделили, умножили, прибавили, отняли, возвели в степень, и этому возведенному доверялось право подуть на первый том великого собрания сочинений.

Один год расстарались, подсчитали для каждого участника индивидуальный балл и в соответствии с ним составили очередь. Расстарались и зареклись. Мало того что группу лидеров постоянно приходилось мирить и успокаивать, после распечатки полного списка и в хвосте буря поднялась, два пожилых поэта, занимающие третье и четвертое места от конца, доссорились до оскорблений действием. Ситуация, напоминающая футбольные чемпионаты в конце сезона, когда борьба за выживание в лиге острее, чем борьба за медали. От составления полного списка пришлось отказаться – здоровый климат в коллективе дороже мелких амбиций. Да и сдувание пыли с первоисточников – процедура скорее нужная, чем желанная. Вслух об этом не говорилось, но все понимали, какая пыль сдувается для души, а какая – для властей и прессы.

Завершался субботник групповым портретом. Участники выходили во двор библиотеки, куда заранее было доставлено длинное бревно. Реквизит взваливался на плечи, и фотохудожник делал исторический кадр. При этом одного из мужиков обряжали в партийную кепку и заставляли повернуть голову так, чтобы личность было определить трудно. После двух-трех штрихов опытного ретушера на снимке появлялся человек невысокого роста, которого можно принять за вождя, но в случае необходимости доказать, что сфотографирован обыкновенный рабочий в кепке, носить которые в нашей стране никому не запрещается. Это на случай, если снимком заинтересуется не собрат по перу или попутчица в южном экспрессе, а представитель компетентных органов.

Фотографию сделать нетрудно. Физики, химики и прочие мастера и умельцы технического прогресса на то и существуют, чтобы облегчать жизнь серьезным людям. С допотопным бревном намного сложнее: найди его, погрузи, привези, потом отвези, чтобы читатели не задавали праздных вопросов, споткнувшись о него. И плюс ко всему с каждым годом оно становилось все длиннее и длиннее. Плотно сомкнутые ряды, принимающие в штыки любого новобранца, вопреки всякой логике постоянно пополнялись. Приходили все новые и новые авторы воспоминаний о незабвенных встречах и, естественно, профессиональные сочинители, куда же от них денешься. Захотелось антисоветскому поэту Пете Вегину прошвырнуться в Италию, взял поэму Вознесенского «Лонжюмо» и по мотивам своего кумира создал «Лето Ленина». Попробуй, откажи ему после этого в заслуженном праве. Отказывали только тем, у кого не было влиятельных покровителей. Веничка Ерофеев, умирая с похмелья, принес к ним свою лениниану, куда там – на порог не пустили, заявили, что труды, изданные не на советских языках, рассматриваются в другом коллективе, а он даже на место под бревном не претендовал, ему лишь бы пожар потушить. Могли бы проявить милосердие, но не проявили. Правда, нашлась добрая библиотекарша и вынесла мученику бутылку хереса под подолом.

И тем не менее количество участников катастрофически росло. В коллективе нарастала нервозность, усилились сепаратистские настроения. Руководство лихорадочно искало выход из тупиковой ситуации и не находило. Спас, как всегда, мужик. Бывший работник завода резино-технических изделий, пользуясь старыми связями и уважением коллектива, взрастившего его из обыкновенных инженеров в инженера человеческих душ, изготовил надувное бревно. Заводчане постарались, закомуфлировали его под ствол вековой лиственницы, которая, как известно, не подвержена гниению и может смело претендовать на символ вечности. Подделка была выполнена лучшими мастерами. Руководитель субботника долго отказывался верить, что бревно резиновое, пока не отважился пнуть его, сначала робко, потом сильнее, а войдя в раж, врезал с разбега. После него получили дозволение попинать бревно и члены бюро. В общем, порадовал бывший инженер старших товарищей по литературному цеху. Избавил от непроходящей головной боли, от унизительных переговоров с работягами, привозящими и увозящими бревно, да и фотографироваться с ним намного легче, люди все в возрасте, ослабшие от сидячей жизни. В благодарность за великое изобретение поэта, который к сорока годам еле выпустил две тонюсенькие книжицы, сразу же издали массовым тиражом в твердом переплете и на внеочередном собрании выбрали в секретариат.

Четыре года бревно для субботника привозили в багажнике обыкновенной «Волги» и не могли нарадоваться. Но счастье долгим не бывает. Когда подделку в очередной раз взвалили на плечи, она неожиданно обмякла. Трагедия усугубилась тем, что фотограф щелкнул именно в тот момент, когда бревно, с характерным звуком испустив воздух, стало превращаться в кишку и концы его безвольно обвисли.

Снимок неизвестно какими путями попал в буржуазную прессу. В Союзе разразился грандиозный закрытый скандал. Никого, правда, не посадили, но из четырех инфарктов два закончились летальным исходом. Несчастный изобретатель повесился.

Потом за границей появились мемуары одного из участников рокового снимка, в которых он признался, что, после того как его книгу о шушенской ссылке Ленина, выдержавшую шесть изданий за десять лет, книгу, которую он, следуя многочисленным пожеланиям читателей, значительно расширил, отказались печатать в престижной и хорошо оплачиваемой серии, он, измученный постоянным невниманием критики, безденежьем и бесправием, специально выдернул пробку.

Но публикация, как всегда, запоздала. Бедный изобретатель умер с чувством вины, полагая, что бревно спустило из-за его ошибки в расчетах. Если бы он успел прочесть чужую исповедь, тогда бы… Но сослагательного наклонения в истории, к сожалению, не существует.

МОРАЛЬ

Во-первых – если поэт издал и переиздал себя десятки раз, это еще не значит, что его будут долго помнить.

Во-вторых – все дутое обязательно лопается. И лопается в самый неподходящий момент.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Но великий почин не был бы великим, если бы не имел продолжения, если бы не появились наследники.

Сталинские субботники

Вождям надо, чтобы их безумно любили. Не могут они без этого существовать. А стихотворцев, предрасположенных к такой разновидности любви, всегда было предостаточно. Их большие сердца постоянно переполнены чувствами, которых в избытке хватает и на двух, и на трех вождей. Два сокола ясных, Ленин и Сталин, мудрый учитель и верный ученик. Если сочинил песню об одном, так почему бы и о втором не сделать – воздержания в любви опасны для здоровья. Король умер, да здравствует король. Живым любовь нужнее. И если честно, товарищ Сталин по сравнению с Владимиром Ильичом как мужчина значительно интереснее, сексуальнее, как теперь говорят, основательнее, без дамской суетливости, с твердым характером. В одном случае – лень, в другом – сталь. Металл слабых завораживает: и женщин, и мужчин с дамской психикой. А поэты, за редким исключением, натуры женственные, того же Маяковского взять, стоит заглянуть за мужланскую оболочку, и сразу увидишь перепуганную дамочку, опоздавшую на поезд. Не Пушкин, к сожалению. Кстати, и товарищу Сталину до Пушкина далеко. Но вождь понимал, что гениальностью не отмечен, а притворяться гением было не в его характере, не желал он выглядеть шутом и добрым дедушкой притворяться не хотел. Смешных и добреньких любят только до поворота, на котором стоит жесткий и сильный мужчина.

Стоило подать идею о сталинском субботнике, и все за голову схватились – как это им раньше на ум не пришло – новое движение, новый комитет, новые почетные должности. Идея, собственно, и возникла после бурного заседания авторитетной комиссии по ленинским субботникам. Теснота плодит обиды. Обойденные пошептались и сделали заявление.

Почин при живом вожде затормозить не рискнули. Попробуй-ка, обзови зачинщиков ревизионистами или обвини в расколе. Быстренько найдутся уши, которые устроят свидание с людьми, умеющими заставить говорить. Да, собственно, и раскола никакого не произошло. Никому не запрещалось посещать и те и другие субботники. Просто руководили ими разные товарищи.

Первый субботник отвели, а ко второму товарищ Сталин возьми да и скончайся. Не успели опомниться от великой утраты, а Никита уже с докладом о культе личности на трибуну съезда взгромоздился, ни с кем не посоветовавшись, огорошил интимными подробностями. Пришлось переходить на нелегальное положение. Подпольное бюро выехало за город на маевку и разработало дальнейшую тактику и стратегию. Время проведения субботника единогласно решено было перенести с двадцать первого декабря на пятое марта, на день смерти. Веселенький балаган заменить днем скорбного труда в память об отце всех народов. И не только по соображениям конспирации, новая дата придавала субботнику другой подтекст, более символичный. Показная акция должна была превратиться в подвижнический труд.

Обывательский, по их понятиям, праздник – Международный женский день – служил отличным прикрытием для мероприятия. Пока мужчины, заглаживая свои грешки перед женами и невестами, бегали по городу в поисках цветов и дешевых подарков, участники тайного субботника, разбившись на тройки, отправились по библиотекам. Представляете, входят солидные товарищи, вооруженные сверхмощными удостоверениями, бедные методисточки, запинаясь от волнения, ведут их в книгохранилище, потом одни украдкой подглядывают, а другие украдкой сдувают пыль со своих шедевров.

После библиотек тройки стекались на обед в окраинный Дворец культуры, где работал директором бывший начальник зоны. На столах ничего лишнего: водка, соленые огурцы, хлеб и рыбные консервы. Пили из алюминиевых кружек. За Сталина! За веру! За победу! Водка – лучший массажер для мужских голосовых связок. После нее песня сама просится наружу. Прополоскали горло и хором:

В бой за Родину!

В бой за Сталина!

Боевая честь нам дорога.

Кони сытые

Бьют копытами,

Встретим мы по-сталински врага.

И здорово, надо сказать, получалось, до блаженных слез. Обнимались и клялись в вечной любви к Нему. Кто-нибудь провозглашал очередной тост, а потом, не присаживаясь: «Артиллеристы, Сталин дал приказ».

Расставались под утро, полные планов и надежд, сплоченные общей любовью и тайной. Но единство длилось недолго. Прознали, что все книги, в которых упомянут товарищ Сталин, собираются пустить под нож, а на бумаге, изготовленной из макулатуры, будут печатать Дюма и речи Хрущева. О том, что подобного кощунства допустить нельзя, спору не возникло. Все понимали, что святыни надо спасать, но если дожидаться очередного субботника, можно потерять всю сокровищницу, все высокие строки о товарище Сталине, изданные при его жизни. Порешили устроить месячник спасения. Не жалея ног, каждый должен обходить библиотеку за библиотекой и незаметно выносить книги. Для хранилища директор Дворца культуры предложил свою территорию и обещал уговорить бывшего сослуживца, который заведует овощной базой. Руководство операцией взял на себя директор Дворца культуры. Он был решителен и краток: «Время работает против нас, но дело наше правое, мы победим! За Родину! За Сталина! Вперед!»

И священные книги начали заполнять Дворец культуры и закрома овощной базы. Поток не иссякал, но наметанный глаз бывшего начальника лагеря быстро определил, что значительная часть контингента в пополнении запасов участия не принимает. Разобраться в ситуации он поручил дирижеру детского хора, своему бывшему заместителю по режиму. Срочно был заведен журнал. Количество авторов и количество алюминиевых кружек не совпадало. К подозрительным элементам были приставлены активисты из хора. Результаты слежки превзошли самые тяжелые подозрения. Гражданам можно было бы найти какое-то оправдание, если бы они по интеллигентской трусости или неумению воровать отсиживались бы на своих дачах. Что взять с чистоплюев? Так нет же, эти недорезанные контрики мотались по библиотекам с утроенным по сравнению с остальными честными писателями энтузиазмом, но украденные книги они сжигали. Негодование директора Дворца культуры грозило перейти в бешенство.

«Этак до чего можно докатиться! – кричал он. – Сегодня книги, а завтра партбилеты начнут жечь?»

Экстренно был собран штаб субботника, на котором заслушалось дело диверсионно-вредительского блока. Обвиняемые во всем сознались. Оказалось, что эти перевертыши никогда не верили в товарища Сталина и у каждого из них было заготовлено по несколько произведений, разоблачающих культ его личности. Мало того, наиболее клеветнические пасквили были уже переведены на немецкий и французский языки Лионом Фейхтвангером и Андре Жидом. Переводы ждали своего часа, и штрейкбрехеры из типографий готовы были в любой момент включить свои продажные машины по приказу специальных служб. После таких признаний вся группа была приговорена к десяти годам исправительных лагерей без права переписки и посмертных переизданий. Исполнение приговора назначили на ближайшее светлое будущее.

Процесс закончился, но мытарства продолжались. Через неделю после исторического заседания все его участники, и судьи, и подсудимые, были вызваны на общее бюро писательской организации. Все – кроме директора Дворца культуры, который членом Союза писателей не являлся. Не успел вступить. Книгу для него уже написали, но несвоевременная речь Хрущева помешала ее издать. В бюро заседало много авторитетных участников ленинских субботников, они-то и припомнили сталинистам недавний раскол и образование особой фракции, претендующей на лидерство. Поводом для проработки послужил нелепый случай. Библиотечная вахтерша увидела под брючным ремнем Алексея Толстого роман «Хлеб». Советский граф книгу под ремень спрятал, а пиджак по широте своей натуры застегнуть забыл. Вахтерша была из вологодских, живого классика в лицо не знала, хотя приключения Буратино помнила наизусть. Честно выполняя долг, остановила расхитителя, а потом, когда выяснилось, кого она задержала, расстроилась до слез, но было поздно. Ретивые служаки успели сообщить во все комитеты, а завистники писателя подняли шумиху и потребовали собрания. Алексей Николаевич, смущаясь, объяснил, что пообещал книгу с автографом одной из поклонниц, но дома экземпляра не оказалось, поэтому и пришлось прибегнуть к мальчишескому методу. Седина в бороду, а бес в ребро. Пришлось простить за вечную молодость, за талант и за хождение по мукам. К тому же выяснилось, что ни к тем, ни к другим субботникам живой классик отношения не имел. Зато остальным участникам всыпали по первое число. Особенно возмущались верные ленинцы. Даже Солоухину досталось. Припомнили сплетню, будто издание первой книги его стихов благословил сам Сталин. Солоухин, мужик себе на уме, молча выслушал критику и только на улице дал себе волю, проворчал: «Ничего, не облезу, Бог не выдал, свинья не съела, а у вас, дорогие товарищи ленинцы, все еще впереди, все казанские университеты, ужо посмотрим, как вы будете свою лениниану из библиотек тырить». Нагнулся, поднял с земли камушек, подержал на ладони, полюбовался и спрятал за пазуху.

МОРАЛЬ

Во-первых – Сталин, разумеется, злодей, но два добрых деяния он все-таки совершил: наказал Бухарина за «Злые заметки» и Пашу Дыбенко за то, что бегал на сторону от великолепнейшей женщины Коллонтай.

Во-вторых – вождей в отличие от поэтов хвалят только при жизни.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Если б ты знал, санитар, как трудно искать мораль там, где царит аморальность. И вообще надоело мне про них, про придворных. Чувствую, что и сама на их жаргон переходить начала, а это губительно. Пора говорить о главном, но осталась последняя вступительная беседа, на первый взгляд и необязательная, потому как относится не к России, а к Франции, в которой русскому целителю делать нечего, это уже без сомнений, но история очень поучительная, и где гарантии, что подобное не повторится на русской почве.

Верлен и Рембо

Ну что же ты, санитар, сколько можно таскать свой пошленький багаж, постыдился бы…

Рэмбо – это громадная американская обезьяна, а Рембо` – знаменитый французский поэт. Но знаменитый и великий – не одно и то же, об этом у нас уже был разговор. Самый великий французский поэт – Верлен. Король поэтов. Только с королевой не повезло. Женила его на себе некрасивая склочная баба. Самого Верлена тоже красавцем не назовешь, зато какой талантище, а музы достойной найти не мог. Как он страдал! Все его стихи рождены страданием. Верлена я обожаю. А Рембо – нет. Торгаш он и есть торгаш. Живыми людьми спекулировал. Правда, это потом, когда заматерел, а поначалу крутился в парижском полусвете чуть ли не на побегушках.

Увидел Верлен кудрявенького красавчика, и взыграло ретивое. А Рембо на Верлена никакого внимания. Он совсем не перед ним задом крутил. Надеялся кого-нибудь с толстым кошельком зацепить. С франками, с фунтами, с гульденами – без разницы. Но зацепил нищего Верлена. И тот в Рембо, как Пушкин в Наталью Николаевну. А чем завлечь красавчика? С валютой просто – отдайся, отрок, озолочу – и отрок отдался. Если в штанах большая ширинка, тогда и карманы большие нужны. Бывает, и за счет ширинки живут, но такие сделки только со старухами. А поэту для вдохновения молоденькие требуются. Мой, например, девиц из хореографического кружка приводит, так я не ревную, потому что – поэт. Чешет Верлен свою лысину, а как подступиться – не знает. Нечем ему Рембо озолотить. А за так – не отдается. Скупится меценатствовать. И запил Верлен с тоски. Неделю квасил, а на выходе из запоя его осенило, у поэтов такое частенько случается, придумал, с какого боку к Рембо подкатиться. Приходит и говорит:

«Отдайся, а я тебя прославлю».

Парнишка даром что деревенский, но смекнул, что реклама в торговом деле не помешает. И заинтересовался, каким образом этот лысый алкаш прославить его собирается. А тот ему и говорит, что поэтом сделает, знаменитым на всю Францию.

«Вот, – говорит, – гениальные стихи из неопубликованных, завтра несем в редакцию и печатаем под твоим именем. Ляжешь со мной и проснешься знаменитым».

А торгаш ему: «Нет, – говорит, – сначала славу обеспечь, а потом уже расплачусь, честное купеческое».

Верлену деваться некуда, пришлось согласиться. Отнесли, напечатали, слава пошла. Но Рембо торгуется – никакая это не слава, говорит, а всего-навсего известность. Гонорары получает, с элитой общается, и все равно мало. Новых стихов требует. Верлен места себе не находит – раздразнили аппетит, а не дали. Бесится поэт. Жену со злости поколотил и в бордель отправился. Искал сочувствия, а нашел насекомых, у вас в медицине они известны под названием лобковая вошь. Пока в очереди за политанью стоял, сочинил стихотворение про искательниц блох, имея в виду этих самых вошек. Показал Рембо. Тот оценил, но поспешил не в постель, а в редакцию, с издателями он уже без помощи Верлена объяснялся. Поэт ему: а где же, мол, обещанное. Ну а торгаш не отказывается, хитрый, только сначала насекомых вывести предложил и справочку от доктора предоставить. И снова томление, снова грезы, снова запой. От страсти неудовлетворенной у Верлена нервное расстройство случилось. В таком вот бреду и сочинил он поэму про пьяный корабль. А когда протрезвел, прочитал и понял – на века сработана вещь. Хотел себе оставить для полного собрания сочинений. А Рембо уже тут как тут.

«Ну-ка, дай-ка, – говорит, – гляну, что я новенького и нетленного насочинял».

Верлен листок за спину прячет. «Это личное, неотшлифованное».

Да где поэту торгаша обмануть. У того – нюх.

«Ишь ты, – говорит, – какой хитрый; как хорошенькое, так сразу личное, а для меня – на, боже, что нам не гоже».

Верлен ему: «Зачем напраслину возводишь, я для тебя цветной сонет приготовил, ты с ним в историю войдешь».

Рембо от сонета не отказался, но не уходит, выпить попросил, а потом и говорит: «Устал я что-то, разморило меня, можно я у тебя под бочком прилягу, только без приставаний, пожалуйста».

А сам уже брюки снимает и шторы задергивает.

У Верлена руки затряслись, лысина вспотела, ноги подкосились – наконец-то вот оно, желанное. Рассудок помутился. В таком состоянии не то что любимое стихотворение, собрание сочинений отдашь. Прежние поэты с размахом были, нынешним не чета.

И ушел «Пьяный корабль» в кругосветное путешествие под пиратским флагом, а если проще – под именем Артюра Рембо. Отработать ему, конечно, пришлось, не отвертелся, но сколько он стихов за мелкую услугу вытянул. Каждый раз, перед тем как штаны спустить, новенькое требовал. А у Верлена, как назло, творческий кризис наступил. Рембо видит, что старик выдыхается, сальдо с бульдо прикинул и решил, что для славы вполне достаточно уже напечатанного, значит, пора все силы бросить на торгашеское дело. Нечего время даром терять. Время – деньги. Но красиво уйти, по вредности своей спекулянтской натуры, не смог. Выложил Верлену на прощание, что и стихи у него слабенькие, и мужское достоинство не крепче стихов.

Для поэта – страшнее оскорбления не придумаешь. К несчастью, и пистолет под руку подвернулся. Хорошо еще – не насмерть. Но щелкоперы раздули скандал. Беднягу Верлена в тюрьму засадили, а Рембо в Африку удрал и спекуляцией занялся.

Он живыми людьми торгует, а критики луку нанюхались и плачут, что юный гений оставил поэзию. Сочиняют восторженные статьи, рыщут в поисках его ученических строчек и черновиков, и хоть бы один засомневался, что гений никогда не сменяет лиру на счеты. А то: «Сверкнул талантом и пропал в африканской ночи». Голой попкой сверкнул, а не талантом. Прости за грубое слово, но другого он не заслуживает. Да еще и великого поэта за решетку загнал. Дантес номер два.

И самое несправедливое, что все это могло остаться в тайне. И осталось бы, если бы моя знакомая не нашла дневник с предсмертной исповедью Рембо. Видимо, вспомнил Бога, испугался и с грамматическими ошибками, но откровенно переложил на бумагу все, что на душе скопилось и давило.

Как попала исповедь к моей знакомой? Случайно, когда выполняла интернациональный долг. Нет, не в Афгане. К афганской кампании она уже повзрослела до такой степени, что и с внутренними долгами сложновато стало. Имеется в виду другая страна. Была у нее конспиративная встреча в борделе, а резидента выследили, пять человек на хвосте привел, а когда понял, что окружили, нажал потайную кнопку в портфеле – всех в клочья, а полстены в пыль. Там в пыли тетрадочка эта и нашлась. Моя знакомая сразу поняла ей цену и пересняла на микропленку. Когда возвращалась в Россию, спрятала тетрадку в чемодане, а пленку – на себе. Все отобрали. Но, думаю, таможенники вовсе не дураки такое богатство уничтожать, нашли покупателя. К очередному юбилею Верлена обязательно где-нибудь опубликуют. Шило в мешке не утаишь.

МОРАЛЬ

Во-первых – гений и торговля несовместимы.

Во-вторых – великий поэт может позволить себе любую слабость, кроме одной – писать посредственные стихи, даже если пишет их за другого человека.

В-третьих – спасти поэта может только женщина.

Теперь о главном

Теперь можно поговорить и о Есенине. Надеюсь, ты созрел для правды и сможешь отличить ее от сплетен, которыми опутала его орда мемуаристов разных мастей и чинов. Верь только мне. И здесь, и после.

Может, попадется тебе когда-нибудь книжонка Мариенгофа «Роман без вранья» – не верь ни единому слову. Знала я этого Толеньку. «Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли» – Есенин с ними ласков был, со всей этой ряженой братией. Иные из его свиты рядились в шутов, а Мариенгоф старался казаться принцем. Зачем-то требовал, чтобы ударение в фамилии делали на предпоследнем слоге. А Есенина он ненавидел. И меня пытался в постель затащить, но я шепнула ему кое-что на ушко, и все его достоинство рухнуло. Знаешь, чем его достала? Посоветовала создать хотя бы одно стоящее четверостишие, перед тем как домогаться женщины поэта. Отскочил как ошпаренный и уже не приближался. Любой нормальный человек, прочитав его так называемый роман, поймет, что природа с избытком наградила сочинителя завистью и самовлюбленностью. Он даже Зине Райх не мог простить обширной попки, потому что у его Никритиной важнейшая часть женского тела, можно сказать, отсутствовала. На первый взгляд весь из себя ироничный, но как только начинал говорить о себе, сразу же впадал в кондовый пафос. Импозантная внешность заменяет талант перед зеркалом, но не перед чистым листом. Да не так уж и красив он был. Но на Есенина смотрел свысока. Смотрел и никак не мог понять, почему стихи этого деревенского мальчика всем нравятся, а от его блестящих творений людишки нос воротят. Все на свете понимал, а этого не мог. Приступ наивности. Нет, он действительно считал свой талант утонченнее и очень надеялся на благодарных потомков, которые всех расставят по местам. Для этого и романчик сочинил, чтобы ценителям поэзии было легче разобраться – кто есть кто. И настоящие ценители разобрались без особого труда. Бумага жестока к бездарностям, просвечивает как рентген. Гулял на деньги Есенина и его же обвинял в кулацкой скупости. Презирал и постоянно вертелся возле него. Хорохорился для виду, но понимал, что отлепись от Есенина – и никто его не заметит и водкой никто не угостит. Но больше всего раздражали Мариенгофа блаженные психи, которые раньше выдавали себя за Наполеонов, Разиных, любовников Екатерины, а потом вдруг все стали Есениными. А выдавать себя за Мариенгофа почему-то никто не хотел.

О психах разговор особый.

Один из них натянул на лысину парик с пшеничными кудрями и объявил себя Есениным, но чтением стихов на поэтических концертах промышлять не стал. Он пошел другим путем – организовал банду. А набрал в нее не каких-нибудь вульгарных налетчиков из окружения Леньки Пантелеева или пана Грициана Таврического – подобрал непризнанных гениев. В банду принимался только тот, кто имел при себе не меньше десяти килограммов рукописей. Сначала их было семеро. Первую акцию, как положено графоманам, провели в типографии. Горький написал разгромную рецензию на книгу основателя банды, и в отместку они сожгли свежеотпечатанный тираж романа «Мать». Устроили костер и заодно увезли сейф из кассы. Для устройства лагеря нашли себе невысокую гору с глубокой пещерой. Гору, естественно, обозвали Парнасом. И клички себе придумали: Тютчев, братья Толстые, Козьма Прутков, Андрей Белый… Взяли банк и антикварный магазин, не оставив следов. Слава пошла. Народ на Парнас потянулся. Но отбор был очень строгий. Однако если человек очень нужен был, не чванились, сами с поклоном шли. Шулер во Львове промышлял и писал новый вариант поэмы «Кому на Руси жить хорошо», за ним специально Тютчева откомандировали. Детективщика нашли, того вроде и широко издавали, но признания все равно не было, кто же станет уважать сочинителя дешевых страшилок, а для банды подобный специалист не лишний. Фантаста, пойманного на плагиате, привлекли, у того смежный талант обнаружился: мастерски подделывал чужие документы. Собралось около двадцати человек. На всей территории Малороссии не было банды, равной им по изобретательности. Ни красные, ни белые, ни серые, ни зеленые – никто не мог их перехитрить. Левка Задов так проигрался в карты Некрасову, что махновские планы Есенин знал лучше самого Нестора Ивановича. Красные по указанию Троцкого собрали церковное золотишко и отправили обозом в Москву. В сопровождение отрядили семь человек, а четверо из них, включая командира, оказались из банды. Они у красных в самых ярых активистах ходили: стенгазету выпускали, наглядную агитацию готовили, боевые песни сочиняли – лучшей почвы для роста графоманам и придумать трудно. И не дошел обоз до Кремля – пропал без единого выстрела. И гетмановское золото до немецкой казны не доехало. Отбила ценности вроде бы атаман Маруська, но наводка была графоманская, а потом махновский контрразведчик Левка Задов, он же будущий чекист Зиньковский, соблазнил доверчивую женщину и умыкнул награбленное. Сценарий соблазнения сочинили братья Толстые, которые забрали себе две трети добытого, а последнюю треть Левка проиграл Некрасову. Деньги, между прочим, они планировали потратить на выпуск собственного журнала.

Врагов у них было больше, чем у кого-либо: и Троцкий за ними гонялся, и Блюхер, и Петлюра, но те, кому не везет в любви, ужасно везучи в игре. И все-таки – сколь веревочка ни вейся… Губит людей не пиво, губит их аппетит. А графоманов – честолюбие. Захотелось самозванцу привлечь в банду самого товарища Сталина. Узнал про его стихотворные неоцененные опыты, про лихие экспроприации и загорелся, решив, что лучшего начальника штаба для банды не найти. Послал Тютчева на переговоры. Товарищ Сталин без колебаний согласился – какой из начинающих поэтов откажется от возможности побеседовать с Есениным. Где состоялась эта встреча – никто не знает. Но банда и ее золотой запас исчезли. И забыли о ней подозрительно быстро.

Настоящего Есенина, между прочим, никуда не вызывали. Видно, самозванец признался на допросе. А куда денешься, если под золотоволосым париком – лысый череп. Кстати, о париках, говорили, что при нем всегда был запасной. Может, это и сгубило?

Много их появлялось в разное время и в разных местах. Но мне хотелось бы рассказать про некоего Звезденко. Этот не просто самозванцем был, а двойником. Вылитый Сереженька. Пятая жена встретила его ночью возле «Стойла Пегаса» пьяненького, ну и повела домой от греха, чтобы в Тигулевку не забрали. И только в постели догадалась, что изменила Есенину неизвестно с кем. Догадалась и чуть было с собой не покончила. Но об этом чуть позже.

Звезденко стихов совсем не писал. Трех строк связать не мог, но ему страшно хотелось быть поэтом. Да тут еще и внешностью есенинской Бог наградил. Или бес подшутил? Когда его в первый раз с Есениным перепутали, совсем парень покоя лишился. Дамочка одна истеричная в Харькове подошла с книжкой и автограф попросила. Стихов сочинять не умел, но сметка имелась. Нацарапал на обложке пару слов – и сразу же в книжную лавку. Купил два сборника. С памятью ему повезло, но еще сильнее ему повезло, что родился он в городе, рос среди русских и говорил без акцента, а то получилось бы как с пушкинскими стихами, когда вместо: «паду ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она» звучало: «чи гэпнусь я дрючком пропэртый, чи мимо прошпиндорит вин». Сидел дома и зубрил, вставал чуть свет, а ложился под утро, даже в обед с книжкой не расставался.

В общем-то, нет ничего удивительного в том, что Звезденко влюбился в есенинские стихи, не он один; но этот не просто влюбился, он помешался на них и начал считать их своими. От кого-то услышал, что Маяковский посмеялся над стихотворением «Хороша была Танюша», и возненавидел горлопана. Пробился в Москву, выследил Маяковского и при его любимой Лиличке плюнул трибуну революции в лицо. Охранников такая дерзость в шок вогнала, пока оцепенение стряхивали да пистолеты доставали, Звезденко и след простыл. Но возвращаться в свой Харьков он не спешил, не мог упустить возможность посмотреть на кумира с близкого расстояния и услышать его голос. Чтобы фанаты не увидели одновременно двух Есениных, купил у цыганки черные очки, прикрыл кудри беретом и вечера напролет просиживал в «Стойле Пегаса». В гостиницу возвращался расстроенный, но бить стекла в «Окнах РОСТА» не забывал, а в номере вставал перед зеркалом, сравнивал себя с поэтом и не находил разницы. Смотрел, пока губы не начинали шептать стихи, порой даже отбегал к столу, хватал карандаш и начинал записывать «клен ты мой опавший, клен заледенелый», или «ты жива еще, моя старушка».

В каком-то захудалом кабачке Замоскворечья отважился он в первый раз почитать стихи от имени Есенина. Приняли восторженно, напоили вином, и студенточку с собой увел. Первый шаг сделал. И обезьяна превратилась в человека. Был никем, а стал всем. Словно клад нашел – не искал, а случайно наткнулся… и сразу же начал тратить, пока не схватили за руку. Потом он и к выпивке пристрастился, а пуще всего к женщинам, здесь он и самого перещеголял. Есенин, кстати, никогда не был бабником, все получалось из-за жалости к нам, потому что не всегда хватало характера отказать, боялся обидеть. А Звезденко жаден был, как голодный пес. Если бы силенок хватало, он бы и десяток в спальню к себе притащил, не поочередно, а сразу.

Удачную премьеру отпраздновал, но рисковать дальше не захотел, сообразил, что у себя на юге и спокойнее, и урожаи побогаче собрать может – провинция, она всегда щедрее к столичным звездам. Запасся свежими стихотворениями из газет, чтобы репертуар обогатить, купил чемодан книг для подарков, и понеслась душонка в ад. И Харьков, и Киев, и Одесса, и Херсон – бесконечные гастроли и постоянный успех. Гуляй, пока молодой. Лови удачу, пока время мутное, пока поезда еле ходят и почта с перебоями работает. Связь действительно была из рук вон. Сплетни обгоняли телеграммы. Дошло до Звезденко, что Есенин уехал из России. И поверил. А как не поверишь, когда поэты от мала до велика, словно цыгане, за кордон подались. Да тут еще случайно о «Персидских мотивах» услышал: «Голубая родина Фирдуси», «Корабли плывут в Константинополь»… Слухи застигли Звезденко на одесских гастролях. Последний пароход с врангелевскими офицерами уже на рейде стоял. Сам не понял, как нанял рыбацкий баркас и погнал вдогонку – пьяному море по колено. Рыбаками греки были, окажись в лодке русские – может, и отговорили бы, а этим до наших березок дела никакого, им лишь бы заплатили. Капитан парохода увидел Есенина и скомандовал: «Малый назад». Он за честь посчитал спасти великого поэта от красной чумы, – у кого-то горсточка русской земли в мешочке, а у него на борту и соль этой земли, и аромат ее.

Только в Константинополе свои ароматы и пряности. Беженцам не до стихов, а туркам – тем более. Нашел Звезденко для себя плохонькую Шаганэ из ночлежки, но по кудрям его ни о чем она не догадалась. Не великим русским поэтом грезила турчанка, а багдадским вором. А ему что делать, бриться наголо и обматывать голову чалмой? Нет уж! Его даже сходство с турецким султаном не обрадовало бы. Только с Есениным и ни с кем другим. Голодал, под забором ночевал, чуть было в петлю не залез – пока не встретил казачков, собирающихся назад, в Россию. С ними и вернулся. А дома узнал, что Есенин никуда не уезжал.

И не мог он уехать, потому что не Звезденко он, и даже не Аверченко, а – Есенин. Дункан тоже этого не понимала. Ты не думай, что я ревную. Баба она простая, так что я очень хорошо к ней отношусь и все понимаю, особенно сейчас, когда сама не в юном возрасте. Я вообще всех своих предшественниц уважаю. Разве что к четвертой, к Софье Толстой, есть у меня некоторые претензии – слишком дорого заплатил Есенин за короткую связь с графинюшкой. Но поэты всегда платят дорого, потому как чем дороже заплатишь, тем звонче будут стихи, как аукнется… Обидно за Галю Бениславскую, злую шутку сыграл с ней случай, но об этом чуть позже.

Собачья жизнь даже хороший характер портит. Только откуда взяться хорошему характеру у Звезденко? Попробовал бы кто-нибудь жить с ворованной славой, спать с женщинами, которые постоянно обзывают тебя чужим именем. Пока мыкался в Константинополе, свободный от гастролей, поклонниц, а зачастую не только от вина, но и от хлеба – времени подумать было предостаточно. Немного подумать всегда полезно, однако если начать заниматься этим каждый день и каждую ночь – это уже опасно для здоровья. И додумался Звезденко до того, что он сильнее ненавидит Есенина, чем любит его. А любил ведь, бездумно и крепко любил, но, перейдя границу сближения, возненавидел. Может, и не Есенина, а Звезденко возненавидел он, случайно перепутав, кто есть кто? У Блока с Белым похожая история была. Но те стоили друг друга, враждовали на равных. А у Звезденко все без взаимности: и любовь, и ненависть, как при односторонней связи. Хоть лопни от ненависти, хоть растай от любви – исход один. Вот в какие тупики попадает русский поэт на чужбине.

Вернулся на родину, погастролировал немного и снова затосковал. Проснулся как-то с великого перепоя в постели жены крупного военного начальника. Хозяйка в пеньюаре по спальне порхает – ни стыда перед любовником, ни страха перед супругом. На столике в серебряном ведерке со льдом шампанское томится. У мадамы глаза в тумане: «Сереженька, – говорит, – прочти, пожалуйста, про взгляд с поволокой и лукавую кротость мою».

Он молчит. Лицом к стене повернулся и простыню на голову натянул. Она не отстает: «Ну, Сереженька, напомни, пожалуйста, как там у тебя дальше будет».

«Лично у меня заканчивается так», – сказал Звезденко, и самым грязным матом без рифмы и без размера заменил есенинские строки.

Дамочка ресницы вскинула, туман с глаз отгоняя, и пока соображала, чем ответить, Звезденко достал шампанское из ведра, а лед ей на голову высыпал.

Кстати, сейчас много разговоров о Есенине-матерщиннике, о грубияне с женщинами. Ложь это. Грязная обывательская ложь. Лично я ни одного нецензурного слова от него не слышала. Кто распускал эти слухи? Может, дамочки, с которыми Звезденко забавлялся? И они тоже. Но главные виновники, несомненно, бездарные щелкоперы. Бездарные и завистливые. Им бы только искорку заполучить, а пламя они раздуют.

Сорвал Звезденко зло на красной генеральше, и все равно не полегчало. Запил. И на винных парах, как на дирижабле, перенесся из Киева в Ленинград.

В таком перевозбужденном состоянии и столкнулся он с пятой женой Есенина. И привела она пьяненького к себе в гостиницу. А когда он захрапел, она чуть не поседела от догадки, что рядом с ней лежит двойник мужа. Потому как поэт никогда не издавал во сне таких вульгарных звуков.

Сначала она хотела покончить с собой, до того страшно было осознавать, что изменила любимому, пусть и невольно. И покончила бы. Я ее знаю – очень решительная женщина была. Но при этом и очень расчетливая. Речь не о мелкой бабьей выгоде. Расчетливая по-умному, для пользы дела, во имя любимого. Руки на себя не наложила, потому что прежде всего думала о Есенине, которого надо было спасать. Свои люди шепнули ей, что чекисты готовят убийство поэта. Под храп Звезденко и пришло в женскую голову – подставить убийцам вместо поэта его двойника, а самого спрятать на время. Родственник у нее служил лесником в Мещерских лесах, в такой глухомани можно и год, и два просидеть, а потом – авось и обстановка изменится. И решила она, что появление Звезденко вовсе не случайно, – увидел Создатель тучи над головой своего баловня и послал ангела-спасителя. Так что никаких угрызений совести перед безвинно пострадавшим – все решилось на небесах.

Жертва спала в ожидании заклания, но самого Есенина, перед тем как спрятать, предстояло еще отыскать, опередить тех, кто за ним охотился. Пятая жена попросила официанта принести в номер ящик пива, положила сверху записку для Звезденко, чтобы тот никуда не уходил без нее, и побежала по знакомым, узнавать, с кем пьянствует Есенин. Человек десять потревожила, и никто не смог сказать. А время не стояло, взрывной механизм был уже заведен, и в любой момент могло случиться непоправимое. В отчаянии поехала она к тому самому чекисту, который предупредил ее об убийстве. И правильно сделала. Тот сам уже собрался разыскивать ее, чтобы объявить отбой, слух о ликвидации Есенина оказался неверным. Но могло случиться и такое, что приказ все-таки был и его отменили, или даже отсрочили – тонкостей чекист не знал, но весть была все же добрая, и он собирался первым принести ее красивой женщине. Пятая жена, кстати, была обладательницей редкой красоты, не чета внучке классика, и даже Зинаиде Райх не чета.

Чекист взял служебную машину, и они поехали к Есенину – где пьянствует поэт, он знал всегда. Примчались к Вольфу Эрлиху. Постучались, никто не отвечает. Дверь тронули, а она не заперта. В квартире сплошные натюрморты: один – из пустых бутылок и остатков закуски – на столе, второй на диване – в образе пьяного Есенина, Эрлих пусть и приподнялся с канапе, но все равно – натюрморт. Узнал кое-как жену поэта и обрадованно протягивает записку. «Мне, – лопочет, – посвящено самое последнее стихотворение, и не кому-нибудь, а мне. Кровью…»

Глаза от блаженства закатывает, физиономия самодовольная. Записку сначала чуть не в лицо совал, потом за спину прятать начал – нашел время для игрушек. Пришлось чекисту вмешаться. Глянула жена в листок и обомлела – стихи действительно кровью написаны, и в них: «В нашей жизни умереть не ново, но и жить, конечно, не новей», – стихи, которые через день-два стали известны всей России. Но жена об этом еще не знала. Протянула записку чекисту. Тот прочитал и, ни слова ни говоря, направился к столу, слил недопитое в один стакан и протянул Эрлиху. А много ли полумертвому надо, три глотка сделал и, не успев доползти до канапе, захрапел на полу.

План свой чекист объяснил уже в машине, когда они увозили пьяного Есенина в деревушку под Гатчину, где жила богомольная старуха. У нее больного и оставили. А он, по их мнению, был, без сомнения, болен, потому как не станет здоровый человек вскрывать вены и писать предсмертные стихи. Они почему-то не придали значения последней строчке, в которой говорилось о жизни, не Бог весть какой оптимизм, но надежда все-таки брезжила. Перестраховались.

Старуха была знаменитой травницей и знала всяческие заговоры. Чекист, хоть и значился в партии, верил целительнице больше, нежели докторам. У меня есть подозрение, что сам он был влюблен в жену Есенина. Травить поэта он, разумеется, не собирался, но отворотить от жены – вполне вероятно, потому что в конце концов так и случилось. Но чекисту она все равно не досталась. Жить ему оставалось считаные дни. А пока для начала попросил старушку напоить Есенина какой-нибудь травкой, чтобы подольше не просыпался. Велели ходить за ним как за собственным сыном и обещали навестить дней через десять.

Надобность в жертве вроде как отпала, но пятая жена, несмотря на все свои достоинства и неописуемую красоту, оставалась прежде всего женщиной и была любопытна, как все мы, грешные. Захотела расспросить Звезденко – кто он, откуда и что успел натворить, заодно и попросить его потолкаться в людных местах, пока Есенин отлеживается.

Принесла с собой хорошего вина и села слушать. И Звезденко признался во всем. Не потребовалось ни угроз, ни упрашиваний – настолько измучила его маска. Все рассказал – и про гастроли, и про многочисленных женщин, и про Константинополь, надломивший его. А когда дошел до желания повеситься, пятая жена рассмеялась и сказала: «Ты уже совсем в образ влез. Желание повеситься – это профессиональная поэтическая болезнь. Мой тоже сегодня чуть не повесился, даже предсмертные стихи кровью написал».

Сказала от раздражения – перенервничала за день – совершенно не думая, что наступит на самую больную мозоль.

«Здесь-то я его и обойду!» – закричал Звезденко и пустился сравнивать себя с Есениным. О поэтической гениальности он не рассуждал, да и смешно было, а вот в силе характера великого поэта он засомневался. Получалось, что слабоват Есенин против него. Звезденко не струсит, не спасует перед бездной, не испугается петли. Звезденко всем докажет, что он не какой-нибудь там фанфарон. Пятая слушала этот бред, слушала да и плеснула маслица. Молодец, мол, перещеголяешь кумира, и за твоим гробом половина Москвы пойдет, даже из Рыбинска и Вологды народ приедет, не говоря уже о Рязани, лучшие женщины твою могилу горючими слезами зальют, памятник над тобой поставят… Сказала, чтобы прекратить глупый трагифарс. Даже возражений слушать не стала, отправилась отсыпаться к подруге.

А утром к ней врывается знакомый чекист и велит включить радио. Включила и услышала, как глубокий баритон Левитана прискорбно сообщает о безвременной кончине знаменитого поэта Сергея Есенина. Чекист уже и в «Англетер» успел съездить, все видел собственными глазами, только не мог понять, каким образом Есенин успел протрезветь и вернуться в гостиницу. У него даже версия появилась, что убили его под Гатчиной и уже мертвым привезли в Ленинград. Опасная версия – пришлось открывать ему историю Звезденко. Выложила, не утаивая, не обеляя себя, и в слезы. Ведь, можно сказать, чуть ли не собственными руками петлю на человека надела, какой бы он ни был, а все равно… не легче.

Но женские слезы всегда приходят с опозданием. Плачь, не плачь, а мертвого не воскресишь. Чекист успокаивает ее, по головке гладит, говорит, что для Есенина эта нелепая смерть может оказаться очень даже кстати. Пусть похоронят Звезденко вместо Есенина. Пусть критики поплачут о невосполнимой потере, пожалеют о великих стихах, которые мог бы, но не успел написать Есенин. Пусть раскроются истинные друзья и выявятся скрытые враги. А Есенин, через месяц-другой, возьмет да и объявится. Вот уж когда начнется настоящая слава – Пушкин позавидует.

Против пушкинской славы жена устоять не смогла.

Женщину чекист успокоил, но сам оставался задумчивым. Появление двойника объясняло многое, но далеко не все. Он допускал, что Звезденко похож на Есенина до такой степени, что одного приняли за другого, но труп, который он видел в «Англетере», не был похож на труп самоубийцы. Все сходилось на том, что сначала была драка, а потом уже кто-то приготовил петлю для убитого. Кто? Чекист не знал, но догадывался, по какому следу надо идти.

Звезденко отвезли на Ваганьковское кладбище. Лучшие люди России называли его величайшим поэтом и целовали в лоб. Безутешно рыдали женщины. Сбылась самая сокровенная мечта маленького человека.

Бедная Галя Бениславская застрелилась на его могиле. Пистолет несколько раз осечку давал. Если бы поклонница Маяковского отважилась последовать его примеру, она бы к праху своего демона пришла с маузером и проверенное в боях оружие сделало бы свое безжалостное дело. А здесь – осечка. Ангелы словно уговаривали ее опомниться, намекали, что зарыт совсем другой. Но Галя не захотела их слушать. После известия о смерти Есенина она не могла слушать никого. Страшно представить… Посмотрела последний раз на небо, шепнула последнее «прости», закрыла глаза, нажала на курок, а вместо выстрела издевательский щелчочек – от разрыва сердца умереть можно. И так несколько раз подряд. Жутко.

Мужчины слепцы. Не можете вы разглядеть и оценить истинную любовь. Бедная Галя. Если Бог пошлет мне дочь, обязательно назову ее именем.

Через неделю от шальной пули при странных обстоятельствах погиб чекист.

Пятая жена стала единственной хранительницей тайны смерти Звезденко. Она поехала предупредить Есенина, а поэт после старухиных снадобий все еще не проснулся. Лежит с блаженным выражением на лице, кудри, как золотой нимб, и дыхание ровное, словно у ребенка. Старуха обещает, что поэт обязательно проснется, но когда это случится – не знает, потому как человек особенный, Богом отмеченный.

В Бога жена верит. А в старухе у нее большие сомнения. Сказала – если через десять дней муж не проснется, она за себя не ручается. Настращала и уехала в город. Но вскоре раскаялась, что обидела божью старушку. Сама начала молиться, чтобы Есенин как можно дольше не просыпался. Поэта еще не вся Россия оплакать успела, а Бухарин, был такой партийный деятель из критиков, напечатал свои злые заметки, равноценные политическому доносу. Она снова к бабке. Делай, говорит, что хочешь, но Есенину просыпаться рано, пусть еще полгода спит как минимум. А чтобы их не нашли какие-нибудь шальные ЧОНовцы или продотрядовцы, посадила на подводу и отправила подальше от советской власти в глухую Мещерскую сторону, к своим родственникам.

Вместе со старушкой отправилась в дорогу и ее глухонемая внучка.

Продлять сон Есенина знахарка не хотела, боялась вызвать осложнения, но жена упросила ее, потому что пробуждение в те дни было равносильно смерти.

Думала ли она, что, спасая любимого, обрекает себя на горькую вдовью долю. Разумеется – думала. Умная, красивая, она решила – если Есенин не проснется – остаток своей одинокой жизни посвятить мести за поруганную честь мужа. Но как женщина может отомстить крупному государственному деятелю? Классический метод – влюбить его в себя, а потом бросить, уйти к тому, у кого власти еще больше, стравить их и смотреть, как эти буйволы рвут рогами бока друг другу. Хотела, но не смогла. Представила, как ляжет с Бухариным в постель, протянет руку погладить и вместо есенинских кудрей наткнется на лысину. Не смогла побороть брезгливость. И решила она разрушить политическую карьеру Бухарина, а это для него страшнее смерти.

Политики эгоистичны и наивны, как поэты, такие же ненормальные, с той лишь разницей, что поэты думают только о будущем, а политики – только о сегодняшнем. Одни забывают оглядеться вокруг себя, другим некогда заглянуть в ближайшее завтра. И тем и другим почти не нужна голова. Мозги необходимы жуликам и математикам. Поэты думают половым органом, а политики – животом.

Бухарин – истинный политик, сначала барствовал на заграничных деликатесах, потом в правительственных столовых объедал противников по партии. Противников у политиков много, а друзей практически не бывает. Товарищ – это не друг, скорее – враг. Живут в постоянном ожидании удара. Но живот, мечтающий о самом сытном блюде, внушает им, наивным, что удары надо ждать сверху. Запасаясь бронированными зонтиками и забывая о резиновых сапогах, они лезут по колено в грязи к вершине своей призрачной горы.

Вижу, санитар, что тебя очень заинтересовала эта кухня, прости, но мне скучно о ней рассуждать, говорю только затем, чтобы показать, в какой мир окунулась пятая жена Есенина.

Она поступила очень просто. Узнала, что Рыков в недалеком будущем станет врагом народа. Красивая женщина легко ссорит мужчин, но при желании может и сдружить их. Не прошло и полгода, а Рыков с Бухариным в одной компании играли в покер, вместе ходили на премьеры и парились в кремлевской бане. Бухарин и не заметил, как увлекся подготовкой государственного переворота и организацией террористических групп Семенова. Новое хобби полностью отвлекло его от литературной критики. Наивная женщина хотела и за мужа отомстить, и других настоящих поэтов спасти от очередных злых заметок, но не учла, что на смену Бухарину придут разнообразные Родовы, Авербахи, Ермиловы и Корнелии Зелинские – свято место пусто не бывает. Бухарин оставил грязное дело молодым шакалам, а сам на пару с Радеком, между прочим, тоже бывшим критиком и будущим шпионом, сел сочинять Сталинскую конституцию по заданию Рыкова и Томского, которые, в свою очередь, получили инструкции от Черчилля и Риббентропа. Вход – рубль, выход – два, так же как в НКВД, которое в то время возглавлял Генрих Григорьевич Ягода – проницательнейший мужчина. Он разглядел коварный замысел Рыкова. Помощники его выявили всех членов преступной организации, собрали на них обширный материал. Поле было вспахано, засеяно, а урожай собрать не удалось. Ищите женщину. Генрих Григорьевич был великим дамским угодником и на этом фронте добился внимания самой снохи пролетарского писателя Горького. На ней и сгорел. Товарищ Сталин не смог простить Ягоде подрыва международного авторитета своего любимого классика. За поэму «Девушка и смерть» он его до смерти уважал. А сынок Берии женился на внучке Алексея Максимовича, но это уже сверхвысшая математика.

Ягоду срочно отстранили от дел. Однако труд его даром не пропал. Любителей поживиться чужим урожаем у нас предостаточно. В Кремле появился некто Ежов, карлик с тенором евнуха. Бывают женоненавистники, бывают мужененавистники, а Ежов ненавидел всех, включая товарища Сталина.

Когда начали арестовывать соратников, Бухарин понял, что скоро придут и по его живот. Хотел сбежать, но Советский Союз – не царская Россия, не больно-то разбежишься. И тогда он с перепугу написал письмо будущему поколению руководителей партии. Не грядущим потомкам, о которых они любили разглагольствовать в свободное от партийной борьбы время, а грядущим вождям, потому как времени на пустую болтовню не оставалось.

И что он наворотил в этом послании? Наивный человек. Выдал себя со всеми потрохами. У Мартемьяна Рютина, которого он доблестно заложил, у того были претензии к политике партии, обескровившей Россию. Того, значит, за дело расстреляли. А его, Николая Бухарина, за что к стенке ставить? У него последние семь лет разногласий с партией не было.

Это какие же семь лет – когда громили промпартию, раскручивали шахтинское дело, когда работящих мужиков эшелонами гнали в Сибирь на верную смерть, когда одни убивали Кирова, а других за это расстреливали – тогда у него разногласий не было? Да и откуда им быть, если его, Николая Бухарина, не трогают. Но стоило жареному петуху захлопать крыльями и прицелиться, тут-то они, разногласия, и появились. Теперь он смело заявляет, что несогласен с такой политикой. Ему, видите ли, хочется остаться в истории не только «Злыми заметками».

Письмо сочинил, а что с ним делать? Знает, что никто не напечатает. Пока в редакторском кресле сидел, сам решал, кого и как ставить, а тут вдруг оказался в презренном потоке самотека. И ничего лучшего в его многоумную голову не пришло, как заставить молодую жену вызубрить письмо наизусть, чтобы потом, в лучшие времена, переписать и размножить. Бедная девочка! За кого она вышла замуж – лысенький недомерок, годящийся ей чуть ли не в дедушки. Только любимец партии способен так воспользоваться детской наивностью и своим служебным положением. Осчастливил, устроил веселую жизнь за колючей проволокой. Никогда не устану удивляться этим политическим мужикам. Знает, что молодую жену с ребенком за его грехи на каторгу погонят, но думает не о том, как муки ее облегчить, а о своей драгоценной славе. Заставляет зубрить послание. Самое подходящее время нашел. Меня Есенин стихи заучивать не заставлял. Скромностью он не страдал, но даже с перепоя до такого додуматься не мог. А тут, пожалуйста, извольте запомнить и дотащить до будущих поколений эталон эпистолярного творчества. И ведь запомнила и дотащила! Самоотверженная женщина! Вот кому памятник надо ставить.

Заодно с Бухариным Ежов и самого Ягоду арестовал, оклеветал его помощников и еще много разных людей. В этой неразберихе пропала и пятая жена Есенина, не стало великой подвижницы: надругались, уничтожили и след на земле стерли.

А Есенин к тому времени еще не проснулся.

Сведений о его жизни в Мещерских болотах у меня почти нет, всего лишь несколько эпизодов, о которых поведала глухонемая на своем скупом языке. Богомольная старушка полюбила Есенина как сына, в преклонные годы выучилась грамоте только затем, чтобы прочитать его стихи. Прочитала и полюбила еще сильнее. Эту любовь внушила она и глухонемой внучке, которую потом благословила в жены поэта.

В тридцать втором году недалеко от избушки остановились на пикник какие-то столичные тузы, напились и открыли пальбу по бутылкам. Шальная пуля влетела в окно и рикошетом чуть не убила поэта. И убила бы, но глухонемая закрыла его своим телом. Поэту было тридцать семь лет. Трагедия Черной речки могла повториться и в Мещерских болотах. Я не виню Наталью Николаевну, что она не закрыла Пушкина от пули Дантеса, но все-таки наши советские жены надежнее дворянок.

Старушке приходилось обихаживать сразу двух лежачих больных. Внучку она выходила, а сама слегла, не выдержало изношенное сердце свалившихся бед. Оставила мыкаться вдвоем глухонемую и спящего летаргическим сном поэта.

Через пять лет, в тридцать седьмом году, глухонемая забеременела от Есенина. Произошло это сразу после гибели пятой жены, но здесь скорее всего случайное совпадение. А может, и нет. Боюсь гадать. Тем не менее в тридцать восьмом родился недоношенный и очень слабенький ребенок. Она пошла к леснику и попросила отвезти мальчика в город на воспитание к порядочным людям. Только не надо называть ее плохой матерью, она хотела, чтобы сын получил хорошее воспитание, а что могла дать ему глухонемая отшельница, муж которой проспал тринадцать лет и неизвестно когда проснется. Она была прекрасной матерью и прекрасной женой.

Потом, когда Есенин проснулся и случайно посмотрел фильм «Стряпуха», он узнал своего сына. Юноша не имел золотых кудрей отца, и лицо у него было грубое, но голос крови подсказал поэту, что на экране его сын. От Есенина ему досталась небольшая, но ухватистая сила, артистичность и самосжигающий темперамент. Звали актера Владимир Высоцкий. Имя и фамилию он получил от добрых людей, которые воспитали его.

Вслед за старшими детьми и младший сын Есенина вырос без него – еще одна плата за певческий дар, отпущенный Богом. Поэтому он и не сказал Высоцкому, кто его истинный отец.

А проспал Есенин тридцать три года. Ровно столько же пролежал в недуге богатырь Илья Муромец. Столько же прожил Христос до распятия.

И самое удивительное, что за этот срок он ничуточки не постарел. Каким уснул, таким и проснулся. Даже лучше. Засыпал после долгого запоя, опухший, с посеревшей кожей, а встал с ясными глазами и разглаженными морщинками. Зато шестая жена из юной девушки превратилась в старуху. Убогую женщину Всевышний наградил благороднейшим сердцем, увидев выздоровевшего мужа, она поняла, что ее миссия выполнена, и ушла в монастырь, не потребовав даже словесной благодарности за молодость, отданную ему. Вовремя пришла и вовремя ушла, как гениальная актриса.

Перед тем как начать свою вторую жизнь, Есенин сходил на Ваганьково посмотреть на собственный памятник, постоять возле собственной могилы, в которой покоится Звезденко. Памятник ему очень не понравился. Но когда увидел у подножия железный крест с нацарапанным: «Галя, друг», не мог удержать слез. Только там понял, каким слепцом был и насколько виноват перед Бениславской. Жег стыд за свои деловые до жестокости письма к ней, стыд, что пришел на это запоздалое свидание без цветов. Хотя цветов на могиле хватало и для нее. И скучать не позволяли, постоянно кто-то подходил. Остриженный наголо мужичонка читал с подвывом «Трубит, трубит погибельный рог…». После слов: «Вы, любители песенных блох», Есенин подсказал ему строчку, замененную многоточием. Но этот псих не поверил, даже оскорбился. Но самое поразительное – он не узнал своего любимого поэта.

Потом и в редакциях его не узнавали. Всем хотелось, чтобы он был похож на артиста Никоненко. А он был похож на себя.

В редакциях его ждали самые большие разочарования в жизни. Даже в диких кошмарах, которые терзали его в молодости после запоев, не могло ему привидеться, во что превратятся литературные журналы к середине века. Казарма, полицейский участок, приемная помощника городского головы – что угодно, только не гнездовье муз.

Первый сюрприз преподнесла ему «Юность». Есенина не пустили в кабинет Катаева. Две упитанные дамы и юноша спортивного телосложения стеной встали возле двери и приказали не повышать голоса. Но случаю было угодно свести старых знакомых, Катаева вызвали к министру культуры, и он выскочил из кабинета. Есенин был уже на пороге, но оглянулся. Катаев побледнел и даже назад отшагнул. А Есенин сгоряча не понял. «Привет, – говорит, – Валя, рад, что ты услышал меня, а то эти церберы слишком усердно служат литературе».

Катаев на цыпочки приподнялся, чтобы еще с большего высока на Есенина посмотреть, и спрашивает у своих с деланым недоумением: «А это кто еще такой?»

Церберы молчат. Есенин ответил за них – по старой привычке врезал ему в лицо и вышел, хлопнув дверью.

Катаев на эту оплеху потом ему ответил в письменном виде, в мемуарах.

Жизнь начал новую, но старые привычки быстро возвратились: если обидели, значит, надо выпить, а если выпил, значит, надо тащиться по редакциям. Выпил и отправился в «Новый мир». Но Бог его берег. Не хотел, чтобы в один день все напасти обрушились на забубенную голову. «Новый мир» Есенин искал полдня и не смог найти. Пошел в «Красную новь», а ту, оказывается, давно закрыли.

Попытка вернуться в литературу через парадное не состоялась, и он решил воспользоваться служебным входом, в конце концов, Есенин имел на это некоторые права. Взял водки и поехал домой к Сергею Городецкому. Прислуга в доме отсутствовала, двери открыл сам мэтр. Он был пьян. Увидел Есенина и прослезился: «Сереженька, золотой ты мой, как долго я тебя ждал. Выпить, надеюсь, не забыл прихватить?»

Есенин тоже слезы смаргивает – наконец-то встретил поэта, который сразу его узнал и обрадовался ему.

Закуски в доме Городецкого не нашлось, но разве может отсутствие банальной пищи омрачить радость встречи двух поэтов. Сели за хроменький столик и наполнили стаканы.

«Когда мне грустно, – говорит Городецкий, – я всегда вспоминаю твои строчки: «Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет, как с белых яблонь дым».

«А я до смерти не забуду твои: «Никакой не знал услады: только бабочки да гады, мухой сердцу угоди», – отвечает ему Есенин. – А до второй смерти буду помнить, что именно ты поддержал меня не только в начале пути, но и теперь, когда никто не хочет меня узнавать».

При встрече Городецкий еле держался на ногах, а сели – и ничего, совсем как трезвый стал. Первую бутылку выпили, вторую – начали.

«Дела в поэзии неважные, – жалуется Городецкий, – теснят старую гвардию. В кои-то веки дали хорошему поэту Нобелевскую премию и тут же отобрали, к Пастернаку в гости не ходи – и ему не поможешь, и себе навредишь. Забывают нас, Сереженька, забывают».

Выпил Городецкий еще стакан, всплакнул об ушедшей славе и заснул за столом. Есенин домой не поехал. Метро уже закрыто было, а таксиста в наш район никакими калачами не заманишь. Прилег на диванчике, а утром проснулся от крика.

«Ты кто такой и как здесь оказался?» – Городецкий ярится.

А Есенин смеется, думает, что разыгрывают его. Но на всякий случай напоминает, как мило сидели они ночью и цитировали друг друга.

«Вон отсюда, проходимец. Есенин умер давно!» – шипит Городецкий и для пущей убедительности молоток в руки берет.

Пьяный целоваться от радости лез, а трезвый узнавать не хочет. Или боится узнавать? А Есенину каково? Смотреть на перепуганного Городецкого жалко. Да и над собой рыдать хочется. Звезденко похоронили вместо него, а ему оставляют роль Звезденко. И объяснять, кто есть кто, бесполезно.

Через неделю случайно встретились на улице Воровского, и Городецкий снова не узнал его. А Есенин пьяненький был, разобиделся, на критику потянуло: читал, мол, твою последнюю книженцию, дерьмовые стишата стряпаешь, Митрофаныч, сам себя позоришь, зря чернила переводишь и землю топчешь зря, нельзя поэту так долго задерживаться, надо было еще на Гражданской от сифилиса умереть или на худой конец от бандитской пули, таким бы знаменитым был, может, даже и памятник где-нибудь стоял. Городецкий побледнел и зонтиком на него замахнулся. Прохожие милицию начали звать. Встреча едва не закончилась вытрезвителем. Потом Есенин, как обычно, переживал, что напрасно обидел пожилого человека, хотя и говорил сущую правду – блестящего поэта Сергея Городецкого давно не существовало, а старик, носящий его имя, только тем и занимался, что развенчивал свою былую славу.

Заставить себя ходить по редакциям он уже не мог. И Есениным перестал называться. Придумал себе псевдоним – Мещерский. Новые стихи запаковал в конверты и, как в юные годы, разослал во все журналы. Обратным адресом моим воспользовался. Я ему и стихи на машинке через два интервала перепечатала. Стихов было очень много, на два дополнительных тома к изданному собранию сочинений хватило бы с избытком. Но он не Маяковский, чтобы стихи на километры или килограммы измерять. К его лирике даже понятие «качество» неприменимо. Одним словом – изумительнейшие стихи. Печатаю и слезы сдержать не могу. Села ошибки после себя выправить и снова плачу. Три стихотворения даже перепечатывать пришлось.

Такая глубина, такая пронзительность…

Отнесла конверты на почту, и стали ждать.

Первый ответ пришел через два месяца из «Огонька». Потом – из «Дружбы народов». Дальше не помню в каком порядке, но ответы были одинаковые, словно писал их один и тот же человек, если эту канцелярскую крысу можно назвать человеком. Нигде ничего не поняли, не вчитались, не прониклись. И снова я плакала, но если от слез, вызванных стихами великого поэта, кожа на лице приобретала детскую бархатистость, новые слезы обжигали злее кислоты, а каково было душе? Ну ладно я – советская женщина может вынести любые оскорбления и удары, но Есенин – тончайшая и ранимейшая натура. Не знаю, что бы с ним было, если бы я половину этих писем не сжигала. Журналы выставили перед нами железобетонные стены с дрессированными псами в каждой амбразуре. Отнесла рукопись в издательство. Через три месяца получили рецензию. В чем только его не обвиняли, у меня сил нет повторить эти слова, но одну формулировочку все-таки процитирую: «поэт Мещерский активно проповедует потребительское отношение к женщине». Верные наследники Бухарина чуть ли не слово в слово повторяли его злые заметки. Озлобленная бездарность монотонна, как таежный гнус. Я пошла в магазин и купила книжечку этого рецензента. «Луна – целина… ГРЭС – прогресс… Фидель Кастро – лекарство» – даже Маяковский лучше писал. Но Есенину от этого не легче. У него ни прогресса, ни революционеров. Он еще в ранних стихах сказал о них самое главное в поэме о Ленине, который не был для него иконой: «Еще суровей и угрюмей они творят его дела».

Из второго издательства облаяли еще злее. Круговая оборона. Если ты не член Союза писателей, все печатные органы для тебя закрыты. А чтобы стать членом, надо издать две книги. Словно после тюрьмы: на работу не берут потому, что нет прописки, а не прописывают потому, что не работаешь. Это теперь – накопил денежек и печатай любую графоманию. Желание, в общем-то, понятное. Каждому хочется увидеть свои творения изданными. Но советский графоман после долгих лет унижений удовлетвориться этим уже не может. Ему обязательно надо и узаконить свои отношения с музой. Как бабе штамп о замужестве в паспорт поставить, так и ему – членский билет получить.

Мы с Есениным о новых порядках узнали уже здесь, в больнице. И он придумал подходящие к ситуации правила для вступающих в Союз писателей. Поскольку изданная книга говорит только о способностях автора добывать деньги, предъявлять ее в приемную комиссию нет смысла. Основным критерием приема разумнее считать поведение автора. Например, омский поэт Аркадий Кутилов вышел на площадь с портретом Брежнева на груди, вставленным в сиденье от унитаза. Сразу видно, что это настоящий поэт. Его не только в Союз принимать, но сразу же и звание народного поэта России присваивать надо. Для тех, у кого талант поскромнее, можно взять за основу попадание в вытрезвитель. Десяти посещений вполне достаточно. Непьющим поэтам, бывают, наверно, и такие, вытрезвители можно заменить на две гонореи или один сифилис. А если он непьющий импотент, тогда пусть не обижается, а подает заявление в секцию поэтов-переводчиков или литературоведов, туда можно принимать и по количеству печатных знаков.

Есенин отослал эти соображения в секретариат. Ответа пока еще не получил.

Но это я вперед забежала, чтобы отвлечься от тех беспросветных дней, когда великий поэт не мог напечатать ни строчки.

Мне передавали, что Катаев где-то рассказывал, как Багрицкий предложил Есенину пари – кто быстрее напишет сонет на заданную тему. Мой был пьяненький, иначе бы не ввязался в дурацкий спор. Согласился и проиграл. Катаев земляк Багрицкого, он и рассказывал, чтобы показать, какие одесситы гениальные. Неглупый вроде человек Катаев, а главного не понимает: талантливый стихотворец сумеет написать заказной сонет за десять минут, но рукой великого поэта водит не господин, а Господь.

Не может Есенин писать ни о Фиделе, ни о Патрисе Лумумбе, ни о Джавахарлале Неру.

Он даже статью набросал, но так и оставил в черновике, какой смысл перебеливать, если ни одна редакция не примет.

Кстати, санитар, ты знаешь, кто изобрел радио? Итальянец Маркони или русский Попов?

Не знаешь.

И я не знаю. Ладно, пусть будет итальянец, от нас не убудет. Но паровоз – это наше, российское. Даже если вся просвещенная Европа начнет возражать – все равно первенство не отдадим. Мы его аж два раза изобрели. Сначала отец и сын Черепановы соорудили громадную железную махину. Потом советские писатели, в некотором смысле тоже крепостные, как и Черепановы, придумали свой литературный локомотив. «Паровозом» в графоманских кругах называлось творение, перед которым открывался издательский шлагбаум. Писались они и стихами, и прозой в деревнях и в столицах. В неразвращенной и наивной глубинке подобного добра штамповалось даже больше, чем в ловком и блудливом центре. Но не будем глумиться над паровозиками, пыхтящими по игрушечным рельсам детской железной дороги, проложенной в городском саду какого-нибудь Новостаробакланска, и над «паровозишками», снующими по узкоколейкам местного значения – какой с бедолаг спрос. Давай лучше пройдемся вдоль главной магистрали и заглянем в депо.

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая…

Сколько времени лежит? И не станет смердеть! Потому что – Блок! И ничего зазорного, что на обочине.

А по рельсам – на призывный зеленый свет:

Наш паровоз, вперед лети —

В коммуне остановка,

Другого нет у нас пути,

В руках у нас винтовка…

У возницы руки заняты вожжами, у шофера в руках руль, у машиниста «паровоза» выбора нет, его дорога определена рельсами, ему и за винтовку можно схватиться. Только не вперед он летит, а в тупик. Заблудился. И народ, глядя на эту гонку, запел: «Поезд едет, рельсы гнутся, под мостом попы смеются…»

Железные паровозы стали литературными. Но буквальное совпадение вовсе не обязательно. Для создания «паровоза» предпочтительнее другие материалы. Не будем лишний раз тревожить прах вождей. Набило оскомину. Сотни витий громоздили из их биографий и библиографий свои шедевры. Но «паровозы» с вождями на тендере самые примитивные, такие сочинялись, когда автору очень хотелось опубликоваться или требовалось срочно замолить бытовые грешки.

Похожего класса и проходимости сооружались «паровозы» о партии с комсомолом. Особо циничные сочиняли:

Единственный друг – дорогой комсомол,

Ты можешь на нас положиться[1].

Кто-то ложился под комсомол, а кто-то и клал на него. Но не письменно. У Войновича, например, комсомол – не единственный друг, водились кореша и противоположной ориентации, которые в трудное время помогли «слинять за бугор», Однако и он на всякий случай напевал:

Но, как прежде, в строю Комсомольцы двадцатого года[2].

Мастеровые у нас изобретательные. Всем известно, как русский Левша английскую блоху подковал. А писатели – чем хуже? Они что, на другой земле росли? Литературные паровозы тоже постоянно модернизировались. Существовал период, когда самыми проходимыми были опусы о новостройках – Магнитка, ДнепроГЭС, Братская ГЭС, БАМ…

И вот в реке поставлена

Железная стена.

И вот реке объявлена

Война,

Война,

Война!..

Идет бурильщик,

Точно слон.

От ярости

Трясется он,

Железным хоботом звенит

И бьет без промаха

В гранит…

Где вчера плескались рыбы, —

Динамит взрывает глыбы…[3]

Так ее матушку-природу, круши болезную, нечего с ней церемониться. И рыбинспекция за динамит не оштрафует, потому как в школьном учебнике напечатано, узаконено, можно сказать. Речке – слезки, поэту – денежки. И немалые – чуть ли не каждое слово с новой строчки. Торговать так торговать.

Знаменитый поэт Маршак тиснул стишок в широкую печать, незнаменитый поэт Лысцов прочитал. Тоже захотелось в учебник попасть. Поэт небольшой, и речка у него маленькая, но мечтать о доблести, о подвигах, о славе никому не запретишь:

Конечно, это так отрадно

Белье хозяйкам полоскать,

Детей, пришедших поотрядно,

С разбега брызгами обдать.

Но ей так хочется иного —

Войти царевной в темный лес,

Качать плоты кряжей сосновых,

Вращать турбины мощных ГЭС.

Вроде как деревенский человек пишет, патриот якобы, но надо же до такого додуматься, пожелать родной речке качать плоты и вращать турбины – это все равно что родную дочь в бордель отправить. На все готовы ради славы.

Целина, космос, защита негров – с какими только призывами не разъезжали эти «паровозы».

Слышишь, время гудит – БАМ!

Слышишь, рельсы гудят – БАМ!

Слышишь, парни гудят – БАМ!

Слышишь, бабки куют – БАМ!

БАМ! БАМ! БАМ! БАМ! БАМ!..

Веселая музыка. Могучая техника. И где все это теперь? На каких запасных путях? В каких тупиках? Кто бродит по этим свалкам в поисках запасных частей или цветного лома?

У Смелякова есть стихотворение «Кладбище паровозов», и в нем такие строки:

Кладбище паровозов.

Ржавые корпуса.

Трубы полны забвенья.

Свинчены голоса.

Все точно – и забвение, и свинченные голоса – как в воду глядел. Выстраданные стихи.

Есенин так и назвал статью «Кладбище паровозов». Прочитал мне черновик, и я с первого раза чуть ли не дословно запомнила. В отличие от Бухарина зубрить меня он не заставлял. А времена для него были совсем глухие, и просвета не предвиделось.

Чем дальше, тем кошмарнее, бесконечный дурдом – в издательстве готовится полное собрание сочинений, а живой классик не имеет возможности напечатать ни одного нового стихотворения. За переиздания, разумеется, ни копейки. И черт бы с ними, с деньгами, если бы не тратились они на содержание своры, которая травит поэта.

С деньгами кое-как обходились, на хлеб я зарабатывала, а вином его угощали – и домой несли, и в ресторанах каждый считал за честь послать с официантом бутылочку на стол, за которым сидит Есенин, или пригласить его к своему. В ресторане он и познакомился с певцом Гайтановым. Симпатичный мужчина, да кто бы знал, кем он окажется на самом деле.

Но через год объяснили.

Возвращается мой любимый домой за полночь уже и под хмельком, а в подъезде подходят к нему двое в штатском и спрашивают: «Ваша фамилия Есенин?»

«Да, – отвечает Есенин, – вас это не устраивает?»

Нервы у него измотанные, устал доказывать, кто он есть, устал от человеческого хамства. Серый человек потому и сер, что не может представить себя рядом с гением, он уверен, что гении могут жить только в другой эпохе или на другой земле, где угодно, только не по соседству с ним.

«Значит, вас не устраивает моя фамилия?» – говорит Есенин уже с раздражением, готовый к драке.

«Отчего же, Сергей Александрович, очень даже устраивает, и псевдоним ваш – Мещерский – знаем. Мы бы хотели с вами побеседовать».

Машина у них за углом стояла. Сели и сразу поехали. Через полчаса городские фонари кончились, по обочинам дороги ночь непроглядная, а они все едут и никакой обещанной беседы. Сами ничего не спрашивают, на вопросы не отвечают. Сколько ехали, он не знает – уснул. Разбудили, когда остановились возле здания без единого огонька. Провели в комнату с наглухо зашторенными окнами и велели ждать. Он штору сдвинул, а за ней железные жалюзи – свет пропускают, а жизнь отгораживают. Возле окна стол и табурет. Пророчески писала Марина, что кого-то положат на обеденный, а кого-то на письменный. Лег досыпать на стол. Но с похмелья и на перине заснуть нелегко. Промаялся часа два – встал. Начал колотить в дверь. Никто не подошел. Полная неизвестность. Кто его похитил, он догадывался – кто еще может иметь такие апартаменты? Но за что? Может быть, дело, затерявшееся в двадцать пятом году, попалось на глаза очередному честолюбцу, и тот решил заработать на Есенине лишнюю звездочку, если не на грудь, то на погоны? А может, дело вовсе не прекращалось, просто потеряли след, а теперь – нашли? Человек в замкнутом пространстве постоянно ждет посетителей, а если их нет – человека навещают непрошеные мысли. Чем дольше нет посетителя, тем мысли чернее, особенно с похмелья.

Они все учли.

Есенин не знал, в чем его обвиняли в двадцать пятом, но тогда он был знаменитым поэтом, а теперь его превратили в рядового обывателя, человека из толпы, для некоторых – в ординарного тунеядца или, того хуже – в самозванца. Теперь нет нужды церемониться с ним, он беззащитен. Мысли – черны, а домыслы еще чернее. Гони не гони, а они лезут и лезут. Час прошел, два, три, четыре, пять, шесть, семь… За дверью тишина. Щели в жалюзи посветлели, потом сереть начали, а когда почернели, дверь открылась. Вошел огромнейший мужик с миской баланды. Есенин к нему – где, мол, я? Рожа у мужика металлическая, как жалюзи. Глухонемой. Миску оставил и назад. Есенин за ним. Нетургеневский Герасим сгреб ладонью лицо поэта, толкнул его в угол и вышел, не оглянулся.

На следующий день все повторилось.

На третий день у Есенина начались галлюцинации. Сначала явились мы, жены его, одна за другой: пришла Изряднова, потом Райх, потом Дункан, Толстая с портретом дедушки, пятая жена вся в черном, глухонемая Володю Высоцкого привела и я, следом за ними. Сначала мы все плакали, сидели обнявшись, и семь наших сердец бились одинаково. Потом Сережа с Володей пели для нас частушки, пытались развеселить. Дункан уже на центр выбежала и шарфом взмахнула, но явился Бухарин и всех нас выгнал. Нас выгнал, а сам уселся напротив Есенина и молчит.

«Ну скажи хоть слово! Где я? За что?» – кричит Есенин.

Бухарин палец к губам приставил и задом к двери пятится. Запнулся. Упал. И сквозь пол провалился. Есенин хотел следом прыгнуть, но не успел, дыра затянулась. И сразу же загремел дверной засов, потом заскрежетал ключ, и в комнате посветлело от обаятельной улыбки незнакомца в сером костюме.

«Извините, – говорит, – Сергей Александрович, моих дураков заставь Богу молиться, они обязательно лоб расшибут, или свой, или чужой. Я только сегодня возвратился из командировки, на этот день и велел пригласить вас для беседы, а они…» – И понес своих подручных, перемежая цитаты из классики русской народной речью, уверенный, что Есенин любит крепкое словцо, выговорился, потом посерьезнел и протягивает Есенину самодельную книжку его поздних стихов.

Это я, глупая, придумала. Отпечатала на машинке пять экземпляров и заплатила за красивый переплет. Хотела приятное любимому сделать.

«Вы помните, кому ее подписывали?» – спрашивает человек в сером костюме.

Есенин, раздавленный трехдневной пыткой, признается – ему лишь бы прояснить ситуацию, выкарабкаться из неопределенности. «Женьке Гайтанову», – отвечает.

Человек раскрывает книгу и зачитывает: «Милому Женечке Гайтанову с нежнейшими чувствами!»

Потом он спросил, насколько искренен был Есенин в этом признании и что за личность – Евгений Гайтанов.

Другой сообразил бы, где находится и с кем дело имеет. Не обязательно оговаривать знакомого, но и о себе подумать надо иногда. Зачем было называть его другом, если общались только за ресторанным столом. Но мой, святая простота, кинулся прикрывать лабуха своим авторитетом, решил, что заступничество знаменитого поэта оградит собутыльника от неприятностей, забыл, что его считают самозванцем, и начал плести узоры на тему: какой удивительный человек Евгений Гайтанов и какой медовый голос у него. На лице слушателя неподдельный интерес, каждому междометию внимает. Есенин соловьем заливается, но стоило ему умолкнуть, и сразу же – вопрос, отрезвляющий, словно ушат ледяной воды.

«А знаете ли вы, уважаемый поэт, Сергей Есенин-Мещерский, что контингент, окружающий Гайтанова, на девяносто процентов состоит из гомосексуалистов?»

Пока ошарашенный Есенин воздух глотал, улыбчивый в сером костюме во все глаза его разглядывал, реакцию анализировал.

«Откуда мне, деревенскому поэту, знать про такие безобразия», – перепуганно хрипит Есенин и руками отмахивается, как от нечистой силы.

А серый костюм вкрадчивым голосом: «Но вы же сами в письменной форме засвидетельствовали не совсем мужские чувства к нему, – и снова подпись на книге цитирует, – а неделю назад гражданин Гайтанов был зверски убит партнерами по извращениям».

«А я здесь при чем?» – не понял Есенин.

И ему объяснили: «В квартире убитого был найден самиздатовский сборник стихов с дарственной надписью, подтверждающей связь между вами».

После такого обвинения, у Есенина случился двухчасовой приступ сумасшедшего хохота.

Человек в сером костюме хохотал вместе с ним. Потом вытер слезы, извинился и, выписав пропуск, сказал, что внизу ожидает машина. Есенин еще и благодарил его, рассыпал комплименты про остроумие. Не знал он, что на свободу из этого заведения отправляют пешком, а если дают машину, значит, перевозят в подведомственную организацию.

Двухчасового приступа хохота оказалось достаточно, чтобы военизированные эскулапы смогли поставить окончательный диагноз. Есенина упекли в вашу специальную больницу. А потом уже и я следом за ним, как Мария Волконская в Зерентуй за своим князем.

Но мой в отличие от перепуганного барина продолжает начатое дело и в неволе, пытается даже выйти на новый уровень. Правда, не знаю, надо ли? Мне его ранняя проза больше нравится, особенно «Яр». Прежние вещи я помню чуть ли не дословно, а здесь в каждой фразе подводные камни и язык непривычный, канцелярский какой-то. Но в любом случае настоящий поэт имеет право на эксперимент.

Только, извини, буду читать по бумажке.

НЕСПОРТИВНЫЙ МАРАФОН

Первый вариант описания гонки умещался на одной странице и начинался с заявления, что традиционные 42,195 километра не в состоянии выявить истинные возможности участника и определить сильнейшего. Принципиально отказываясь от закостеневших канонов, организаторы сочли необходимым предупредить, что правила игры не являются догмой и могут быть изменены даже в процессе одной гонки. И это не было попыткой запугать, правила постоянно обрастали новыми поправками, причем некоторые из них полностью отрицали предыдущие.

* * *

Ремонты и реконструкции стадиона, на котором финишируют участники, обновляли фасад, делали более удобными трибуны и подсобные помещения, но конфигурация оставалась постоянной. Все те же две разновеликие арены, расположенные цифрой восемь, хотя некоторым группам людей эта фигура напоминает знак бесконечности.

* * *

Входные ворота для участников расположены напротив точки соприкосновения арен, предоставляя марафонцу полную свободу выбора, по какому кругу бежать – большому или малому. Предусмотрено и третье решение: если участник, попав на стадион, разуверится в своих силах, заробеет перед судьями или не выдержит улюлюканья зрителей, он может пересечь стадион в самом узком месте, потому что выход расположен напротив входа.

* * *

Исходное отличие от спортивного марафона – нефиксированный старт. Каждый начинает в одиночку. Ни время, ни место правилами не оговариваются. Конкретные условия старта отдельного участника не берутся во внимание. Погодные, географические, административные, экономические сложности или благоприятствия также не учитываются. Оценивается лишь конечный результат, показанный на стадионе.

Путь, пройденный до финала, не вносится в судейские протоколы и становится известным только из интервью победителей, их родственников, друзей или случайных свидетелей. Данные о сошедших с дистанции или не допущенных к состязаниям нигде не фиксируются.

* * *

Старт в гонке был и остается абсолютно свободный. Ни возраст, ни пол, ни образование, ни физическое или психическое здоровье правилами не оговаривается. Более того, некоторые явные отклонения от нормы иногда способствуют успеху, особенно раннему. Не оговариваются также происхождение и социальное положение: от детей подземелья до венценосных особ, от падшей женщины до принцессы, от монаха-мученика до злодея-душегуба. Стартуют все желающие: и те, кому нечего делать, и те, кому некуда деться; продолжатели славных династий и безвестные новички; маршалы и рядовые; полицейские и уголовники; нацеленные на пьедестал честолюбцы и любители «поддержать компанию»; холерики и флегматики; сангвиники и меланхолики.

Связи или экзотический жизненный опыт могут помочь попасть на стадион, но на финишном круге эта разница несущественна.

* * *

Первичным отбором занимается приемная комиссия, состоящая из работников стадиона и кандидатов в судьи. Они определяют готовность соискателей, умение бежать: а) быстро, б) красиво, в) самобытно. Для оценки трофеев, добытых в процессе предварительного забега, в спорных случаях привлекаются узкие специалисты.

Демонстрацию классической техники чаще всего предлагают участники, стартовавшие в городах после занятий в секциях с опытными учителями.

Если скорость и грациозность бега превышают общепринятую норму, то на отсутствие самобытности комиссия в большинстве случаев закрывает глаза, потому что не может дать объективную оценку. Самобытность в чистом природном виде крайне редка. Чаще всего ее имитируют, используя всевозможные трюки, скрашивая бег прыжками, гимнастическими кульбитами, ходулями, кандалами, колодками. Можно бежать с повязкой на глазах или спиной вперед, жонглируя лимонами, арбузами, надувными гирями – всем, что подскажет молодая фантазия. Не забывают и о костюмах, удивляя разнообразием: от смокингов до косовороток, от медвежьих шкур до набедренных повязок, от кольчуг до тюремных роб.

* * *

Участники, чей путь к финалу волей обстоятельств или по собственному выбору был извилист и долог, уверенные, что легкости бега недостаточно для искушенного зрителя, предлагают приемной комиссии добытые трофеи: скальпы убитых врагов, чучела птиц и животных, раковины, добытые со дна океана, диковинные цветы, самородки, найденные на берегах таежных рек, или костяные украшения древних поселян. Более половины предоставленных трофеев оказываются подделками, но иные выполнены настолько искусно, что комиссия безоговорочно пропускает фальсификатора в финал. Уличенных в обмане лишают права на повторную попытку, и тогда им приходится менять внешность до неузнаваемости или ждать, когда в комиссии появятся новые люди.

Обладателям экзотических трофеев получить допуск на участие значительно легче, нежели тем, кто приносит домашнюю утварь, бывшую в употреблении совсем недавно, или дары природы, собранные в окрестностях стадиона. Доказать, что подобными экспонатами можно заинтересовать зрителя, весьма затруднительно. В этом случае соискатель полностью зависит от настроения стражей ворот.

* * *

Универсальной отмычкой во все времена являлась рекомендательная записка заслуженного марафонца. Ее тоже приравнивают к трофею, и для некоторых стражей ворот она убедительнее тигровой шкуры. Тем не менее случались ситуации, когда имя автора вредило соискателю. Комиссия предлагала ему отречься от опального гранда. И отрекались. Но не все.

Характер знаменитостей не прост, порою они впадают в самое вульгарное самодурство. На пути к ним, как правило, образуется жестокий и ревнивый заслон из любителей погреться в лучах чужой славы. Умение добыть рекомендацию требует не только изобретательности, но и психологической гибкости. Чтобы отыскать лазейку, целеустремленная молодежь вынуждена маскироваться под официантов, массажистов, гомосексуалистов, курьеров, сантехников и прочих нужных в быту людишек.

Наиболее активное участие в отбраковке принимают рядовые марафонцы без регалий. Не добежавшие до славы, не нашедшие нормального места в жизни, они пристраиваются к приемной комиссии ради мелких заработков или мстительного удовольствия отыграться за холуйскую молодость, стараясь согнуть новичков еще ниже, чем гнулись сами.

Второй подвид неудачников менее распространен и отличается фанатичной преданностью избранному делу. Усомнившиеся в собственных возможностях, но зараженные воздухом стадиона, они пропадают у входа, убивая время тихим пьянством и раздачей всевозможных советов.

В недрах этой группы среди потрепанных жизнью завсегдатаев периодически появляются и суетливые молодые люди, которые после первых неудачных попыток сообразили, что, имея багаж нужных знакомств и примелькавшись судьям, можно получить номер участника и стартовать без предварительного отбора.

* * *

Независимо от числа претендентов, допуск на стадион получают единицы. Всегда существовала негласная установка придерживать соискателей, дабы не путались под ногами у тех, кто уже завоевал право демонстрировать свое искусство, не отвлекали внимание зрителя от признанных фаворитов. Молодежь и аутсайдеры постоянно жалуются на титулованных, которые ревниво оберегают свои мнимые рекорды и боятся открытой конкуренции. Элита с наивным удивлением заверяет, что настоящий талант всегда пробьет себе дорогу. Но тем не менее претенденты на славу продолжают осаждать вход на стадион, а их за редким исключением отправляют на поиски дополнительных доказательств. Отвергнутые возвращаются оттачивать технику, добывать очередные трофеи, пускаются на поиски подходов к непредсказуемым стражам ворот или уходят, не оглядываясь, чтобы не возвращаться даже в качестве зрителя.

* * *

После жесткого сита отбора счастливчики получают регистрационные номера и радостно бегут к большому кругу. Большинство дебютантов предпочитают именно его. Начинать с малого круга рискуют только самые амбициозные. Чаще всего это потомственные марафонцы или пригретые воспитанники грандов, которым зазорно показываться перед судьями и зрителями большой арены.

* * *

Бегущие по большому кругу разнообразием не отличаются. Форма на участниках вроде и модная, но не яркая, у некоторых явно с чужого плеча, неоднократно бывшая в употреблении. При близком рассмотрении можно заметить следы штопки: иногда аккуратной, но чаще всего грубой и торопливой. Вырезы на женских майках излишне глубоки. При неловких или резких движениях грудь вываливается наружу, и участнице приходится сбавлять скорость, чтобы привести себя в порядок. Это снижает конечный результат, вызывает нарекание судей, но привлекает внимание зрителей.

Ровный бег изредка скрашивается незатейливой акробатикой. Мечтающие пробиться на малый круг, экономя время и силы, стараются быстрее выполнить обязательную программу и увеличивают скорость, едва стартовав, не обращая внимания ни на соперников, ни на зрителей. К середине дистанции у большинства из них сбивается дыхание и появляется трезвый взгляд на свои возможности. Иные честолюбцы, охмелев от зрительского внимания, пропускают точку перехода на элитный уровень и пускаются в новый забег по тому же кругу.

Бегуны, для которых участие в марафоне – уже победа, еще до старта заявляют, что зрительская любовь для них превыше всего, а большой круг – наилучшая площадка для полной демонстрации мастерства. О том, что заработки на большой арене несоизмеримо выше и стабильнее, участники предпочитают не говорить. Исключением являются те, для которых деньги были не только главной, но и единственной целью.

Важнейшим качеством на этой дистанции является выносливость. Она определяет зрительский успех. Стартовавший в массовом забеге может одолеть несколько кругов и остаться незамеченным, но долгое присутствие на арене в конце концов дает свои результаты, и ставки на него начинают постепенно расти. Тем, кто осилил десятый круг, в качестве бонуса выделяется самая близкая к трибунам дорожка.

Равнодушие зрителей и невнимание судей оказывают губительное влияние на подавляющее большинство марафонцев. Не обладающие природным упорством, не умеющие справиться с нервным напряжением покидают стадион после первого или второго круга. Наиболее удобным объяснением собственного бессилия является надуманное разочарование в целях и законах марафона. Но случалось, что уходили и после яркого дебюта, озадачив зрителей, горящих от нетерпения в ожидании новых встреч. Имя ярко вспыхнувшей звезды начинало гулять по трибунам и обрастать легендами. Пессимисты вспоминали о завистниках, роковых женщинах и гонениях властей. Оптимисты распускали слухи о скором возвращении. Вечные вздыхатели сетовали на убогость ныне бегущих.

* * *

Судейские столы большой арены установлены не в центре, а сдвинуты к точке пересечения кругов. Марафонцев, бегущих возле дальних трибун, судьи вынуждены рассматривать в бинокль. Но их никто не вынуждает. Судейская бригада немногочисленна, почти невлиятельна, потому и не очень привередлива. Мелкие нарушения во имя спасения зрелищности они стараются не замечать и вступают в права только в случаях откровенно провокационного поведения, за которое следует удаление со стадиона. Многие из них периодически поворачиваются спиной к своим подопечным и увлеченно наблюдают за событиями на малой арене. По регламенту они обязаны заносить в протокол результаты забегов и отмечать особо удачные трюки, но в силу своей безответственности заполняют протоколы задним числом, путая номера и статистику. Рекомендации для перехода на малый круг не имеют практической силы, потому и выдаются формально, почти наугад, без надлежащего анализа.

* * *

Не очень вместительные трибуны малой арены никогда не бывают переполнены. Зрители не кричат, не свистят, не улюлюкают. Грубые скандалы, переходящие в драки, практически исключены. Наиболее распространенный метод общения – шепот, но напор безапелляционности суждений гораздо внушительнее безудержного скандирования завсегдатаев большой арены. У каждого зрителя имеются свои фавориты, но если судьи объявляют три-четыре имени и называют их самыми достойными, то зрители не решаются ослушаться, при этом каждый из них уверен, что их выбор сделан самостоятельно.

Случайные люди на трибунах появляются крайне редко. Большинство завсегдатаев при встрече здороваются. Многие из них встречаются не только на стадионе. Марафонцев они называют по имени-отчеству. Иные могут похвастаться личным знакомством не только с участником гонки, но и с теми, кто восседает за судейским столом. Близость может быть несколько преувеличена, но фантазии эти выросли не на пустом месте, потому что многие из постоянных обитателей малой арены провели молодость у входа на стадион, а кто-то и продолжает добиваться права на участие в состязаниях. Публика, знающая подноготную мастерства и, как следствие, жесткая, придирчивая, не прощающая ошибок. О собственных претензиях и неудачах они предпочитают не распространяться, но участников судят с плохо скрываемым высокомерием, впрочем, иногда их оценки, может, и завистливые, но независимые, бывают глубже и квалифицированнее судейских.

* * *

Малочисленность участников и близость трибун к беговым дорожкам позволяют зрителям подробнее рассмотреть и оценить технику бега. Не обходится и без откровенных разочарований. Иногда уровень исполнения оказывается настолько невыразителен, что возникает естественный вопрос: как этот середнячок получил право выступать перед избранной публикой, если он даже на большой арене был далеко не лучшим? Для усмирения строптивых зрителей защитниками придуман универсальный ответ: «Вы не способны понять всех тонкостей». Подобными аргументами оправдывают и откровенных примитивистов, которые на удивление имеют сплоченную группу горячих поклонников и влиятельных судей.

Попадание на элитную арену не гарантирует повышенного внимания судей или зрительского интереса. Также как в беге по большому кругу можно оставаться незаметным участником с номером, но без имени. Но судейская травля и зрительское освистывание элиты изощреннее и безжалостнее.

Для привлечения внимания самым испытанным тактическим ходом является объединение в группировки.

Проникшие на малый круг в юном возрасте сразу попадают под ласковую опеку судей и становятся любимцами зрителей. В дальнейшем, как правило, наступает всеобщее разочарование, сопровождаемое безжалостными упреками за неоправданные надежды, от которых может спасти только ранняя смерть.

Высокое нервное напряжение приводит к многочисленным психологическим травмам. Иные из них незаметны не только зрителям, но и судьям, которые не в состоянии объяснить, почему тот или иной участник сошел с дистанции.

Марафонцы, склонные к написанию мемуаров, объясняют раннее завершение карьеры неспособностью на сверхусилие над собой и недостаточной агрессивностью, без которой нельзя добиться заметных результатов.

Смерть на беговой дорожке выигрышна даже при самых скромных результатах. Можно сказать, что эта смерть открывает дорогу в бессмертие. Но самым уникальным был случай, когда врач, обследуя погибшего марафонца, определил, что смерть наступила два года назад. Понимая всю абсурдность заключения, врач немедленно собрал консилиум, и весьма авторитетные специалисты вынуждены были подтвердить диагноз. Их растерянность нагляднее всего свидетельствовала, что это не профессиональный сговор, а очередная медицинская загадка. Но зрители и пресса не верили им, потому как верили своим глазам, перед которыми покойный постоянно мелькал последние два года. Однако некоторые из участников забега признавались, что от него давно попахивало мертвечиной. Озадаченные судьи случай смерти в протоколах не отметили, а погибшего дисквалифицировали задним числом как не прошедшего тест на допинг.

* * *

Ставки на малой арене несоизмеримо выше, поэтому судьи значительно авторитетнее. Они раздают титулы и награды, они составляют короткие и длинные списки для справочников и энциклопедий, от них зависит коммерческий успех марафонцев.

Впечатляет и обилие призов, разнообразие которых увеличивается с каждым годом. На столах, покрытых зеленым сукном, выставлен длинный ряд футляров с медалями, кубков различной величины и конфигурации, отлитых из пластмассы, алюминия, бронзы, серебра, золота, выточенных из дерева или камня, украшенных затейливой резьбой или инкрустацией. Между кубками по всей длине столов пестреют стопки дипломов и похвальных грамот, запас которых постоянно пополняется из нижних тумб.

Для более удобного обозрения судейские столы расположены крестообразно, как два пересекающихся диаметра, и оборудованы вращающимися креслами. Активное участие в комиссиях принимают не только профессиональные судьи, но и действующие марафонцы, отдыхающие перед очередными кругами. Иные садятся в судейское кресло из желания побыть на виду, кто-то из чистосердечного любопытства – посмотреть на соратников со стороны, поддержать или, наоборот, приструнить ретивую и самоуверенную молодежь, а наиболее практичные, не мучаясь угрызениями совести, занимаются организацией собственной славы и собственных оценок. В промежутках между заседаниями заводятся нужные знакомства, а за ужинами в непринужденной обстановке проясняются прежние недомолвки и произносятся лицеприятные тосты в надежде на ответную благодарность. Впрочем, само присутствие в славной компании автоматически повышает авторитет. Вечерние возлияния и дневной почет надолго выбивают из формы, и некоторые марафонцы навсегда остаются в судейском корпусе, потому что участие в забеге требует безоговорочной самоотдачи в отличие от пресс-конференций и встреч со зрителями. Но особо выносливые и честолюбивые в надежде на новые победы находят силы возвратиться.

При всей внешней респектабельности единодушие за судейскими столами случается крайне редко. Во все времена существовали независимые упрямцы, желающие противопоставить свое мнение большинству, но гораздо чаще возникают временные группировки, состав которых меняется в зависимости от накала страстей на стадионе и атмосферы за пределами его. Группировки рассаживаются кучками, выбирая себе западный, восточный или южный радиусы.

Северный остается для судей-одиночек. Действуя наособицу, они практически не влияют на распределение титулов и призов, но голос их всегда слышен. Почти все обвинения в попытках предъявить зрителям фальшивые или краденые трофеи зарождаются в северном крыле.

Самыми лояльными считаются судьи южного радиуса, но в случаях, когда западные или восточные коллеги требовали дисквалификации, они никогда не становились на защиту марафонца и присоединялись к сильной стороне.

Противостояние между западом и востоком длится несколько веков. Чем активнее запад возвышает своих фаворитов, тем ожесточеннее ниспровергает их восток. Случается, что судейские баталии полностью отвлекают внимание зрителей и марафонцы позволяют себе вольные эксперименты, порою не совсем этичные.

Имена победителей чаще всего зависят от соотношения сил западного и восточного радиуса.

Но окончательные оценки выставляют не зрители, не судьи.

Последнее слово остается за главным врачом. Ой, что это я? Заговариваюсь. Хотелось бы сказать – время! Так и оно частенько ошибается, вознося не самых лучших.

И что же в итоге? Оптимистическая трагедия, переходящая в пессимистическую комедию? Можно и так скаламбурить. Поиграть словами всегда проще, чем выложить правду. Обнадежить в общем-то нечем: нагрузки разрушительны, а успех не гарантирован, судейство предвзятое, цена победы относительна, зрители капризны и непостоянны, да и количество их неуклонно уменьшается.

А марафонцы тем не менее бегут, бегут, бегут…

Не все понял, говоришь?

Ничего, когда-нибудь разберешься.

Есть у меня подозрения, что ваши гуманные лекарства и методы сыграли определенную роль. Но попытка выгнуть его извилины в другую сторону и завести в непролазные дебри удалась только на поверхностный взгляд. Врачи просчитались. Они воспринимают его как простенького деревенского балалаечника. А Есенин – гений! Его нельзя отнести к марафонцам большой или малой арены. Ему там тесно. Может быть, стоило описать и третий круг с минимальным количеством участников? Не знаю. Но признать трактат завершенным не могу. Да простится мне ослушание сие.

Теперь контрольный вопрос. Кому принадлежат слова: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»?

Молодец, санитар! Не зря прошли наши уроки – это сказал Некрасов, и сказал конкретно о тебе. Ты будешь великим гражданином и великим целителем. Но сначала надо пойти и взять ключи от входных дверей. Ты сумеешь их взять – теперь я не сомневаюсь в тебе. Ты выведешь нас и выйдешь сам. Выйдешь и обретешь всенародную любовь. Благословляю тебя, санитар.

«Там гибли поэты»

Поэты А. и Я.

Когда утопающий тянет за собой на дно того, кто пытался его спасти, не он сжимает пальцы мертвой хваткой, а его безумие. Также цепко ищет оправдания виноватый, вроде и понимает глубину своей вины и все равно ищет, ищет, ищет… И находит. Наверное, так уж человек устроен.

Впервые она услышала о Поэте три года назад. Какой-то нервный мальчик из Литинститута называл его гением, читал его по памяти, читал много, но ничего гениального она не нашла и не могла найти, слишком уж агрессивен был поклонник. Услышала и не то что забыла, имя все-таки мелькало в разговорах, но интереса не вызывало, даже когда подруга похвасталась, что муж познакомился с Поэтом и написал на его стихи три песни, эка, мол, невидаль – поэт – сами с усами, а не с усами – так с косами.

Светка, ее одноклассница, после химфака распределилась в НИИ, а там попала в компанию фанатичных туристов. Невзрачная, немодная, неженственная, но тем не менее после первого же палаточного отпуска сумела выйти замуж. Когда родился Валера маленький, два сезона пришлось пропустить. Но Валеру большого она не удерживала, причем не смирилась, а сама уговаривала отправляться с легкой душой, понимала, что нельзя лишать мужика байдарочных приключений. И он в благодарность готов был, не забывая о диссертации, стирать пеленки, мотаться в поисках приработка, сочинять милые песенки на стихи хороших поэтов – все успевал, может, потому и некогда было придираться к жене и заглядываться на других девиц.

Светка позвонила ей на работу и сказала, что Поэт у них в гостях обмывает свою первую книгу, и велела срочно приезжать.

Срочно не получалось. Именно в этот вечер она читала в своей библиотеке «просветительскую лекцию» для рабочей молодежи. Отменять ее или переносить было уже поздно. Так еще и в порядок себя привести время требовалось. Зато в пятницу она отпросилась с обеда и ехала в гости красивой и нарядной.

Электричку ждать не пришлось, и место досталось, и сидела лицом по ходу поезда, но стоило сойти на платформу, и начался дождь. Так опять же повезло. Куда неприятнее вымокнуть по дороге. Приперлась бы мокрой курицей. Благо есть где переждать, и спешить нет нужды, впереди полдня. А дождь разошелся не на шутку. Крупные тяжелые капли гулко шлепались на асфальт перрона, разбрызгивая мелкие лужицы. Она живо представила, какой бы явилась пред светлые очи Поэта. И не только его. Все определяло непроходящее желание выглядеть ярче других особей женского пола. С детства, насколько себя помнила, всегда выдрючивалась и, если не было соперниц, воображала их. Подсмеивалась над собой за это, но желания измениться не испытывала. На этих дрожжах, наверное, и стихи забродили в отличие от сверстниц, чьим пером водила неразделенная любовь. Хотя и ее опусы были о ней, проклятой, но воображаемой. Юное дарование сразу же напечатали в областной молодежной газете. Захотелось большего, пришел аппетит, и полетели исписанные аккуратным почерком тетрадки в высокую столицу. Пока сочиняла наивные девические страдания, из журналов присылали обнадеживающие отзывы. Два раза даже напечатали по стихотворению в мартовских номерах. Но не век же порхать в белом школьном фартуке. Стихи стали сложнее и откровеннее. И заколодило. Сразу же посыпались обвинения в разнузданности, пошлости и мелкотемье. Чем больше ругали, тем явственнее и настырнее проступали в стихах эти «мелкобуржуазные» предрассудки. Устав рвать бумажки с казенной отпиской, решилась на поход в редакцию, чтобы посмотреть, с какими глазами выговаривают эту замшелую чушь образованные люди. Заявилась. В кабинете сидел мужчина лет под пятьдесят. Выпал самый удобный вариант: показывать стихи стареющей обозленной тетке не было желания, наткнуться на молоденького литконсультанта – тоже никакого проку, чего доброго еще и лапать полезет, и хорошо, что один на один – доверительнее, не перед кем строгость изображать, и ей не так стыдно критику выслушивать. Обрадовалась, воодушевилась, но виду не подала. Скромненько протянула папку, а когда предложили, присела на самый дальний стул. Читал с карандашом в руке. Делал короткие пометки. Некоторые стихи перечитывал дважды. Пыталась отгадать какие. Иногда вскидывал голову, бросал быстрый взгляд, но ничего не говорил, только хмыкал. Она была уверена – одобрительно. А как же иначе – стихи-то настоящие. Читал, перечитывал, хмыкал… Наконец поднялся из-за стола. Она тоже встала, как-то само собой получилось. Он внимательно смотрел на нее, слегка покачивая головой.

– Интересно! – улыбнулся, зубы неестественно белые для старика. – Очень интересно. Мне кажется, ты и в постели такая же страстная, как на бумаге, – сказал и шагнул к ней.

Это застало ее врасплох – дяденька в отцы ей годился.

Получилась не пощечина, получилась полновесная оплеуха.

Потом она плакала в каком-то чужом дворе, потом долго бродила по улицам, успокаивая себя ходьбой. А когда злость и обида понемногу стихли, выплыл назойливый вопрос – почему? за что? Вроде и не впервой домогаются. Привыкла. Но так вот самоуверенно? Не тратя лишних слов? А может, уверенности как раз и не хватало, оттого и пошел в психическую атаку? Не понимала. Не могла найти объяснения. Но догадывалась, что с другими подобного нахрапа он себе не позволяет, иначе бы не усидел в том кабинете, обязательно нарвался бы на склочницу. А с ней, значит, можно…

Наревевшись, искусав губы, забрела в ресторан и позволила, да какое там позволила, сама напросилась, узнав, что у мужчины свободный вечер и свободная квартира. Но мужик был не бабник, просто проводил жену с детьми в деревню и зашел выпить, чтобы не скучать дома в одиночестве. Нормальный советский человек приятной наружности, простой и открытый. Это потом он потерял голову от свалившегося на него счастья. Так старалась же. Сама удивлялась, откуда в ней такая жадность. Или щедрость? Убедительно сыграла, самозабвенно. Ошеломила. Утром он порывался звонить на работу и просить отгул. Умолял остаться. Ушла. И адреса не дала. Но ушла с легким сердцем. Вроде как отомстила. Тому, из редакции, который и не догадывается о страшной мести. А через неделю уже посмеивалась над собой: «Дать дала, а замуж не пошла».

Бурная ночь со случайным избранником обошлась без чтения стихов. Не хотелось ни жаловаться, ни объяснять, удобнее было играть роль таинственной незнакомки. А вообще-то был период, когда она любила читать мужчинам. Но недолгий. Быстро поняла, что стихи ее провоцируют мужиков. Умные и уверенные в себе интеллигентные люди глупели на глазах и превращались чуть ли не в маньяков.

Жениху стихов не читала. Своих. А чужие – случалось. И ему нравилось, особенно Смеляков и Евтушенко. Радиоинженер, пусть и ушибленный своими диодами и триодами, все-таки почитывал и нормальные книги, больше всех любил Зощенко и Андрея Платонова. В своем грехе она призналась через месяц после свадьбы. Тот месяц оказался медовым в самом прямом смысле. Они жили в деревне. Его дедушка держал пчел. Само собой, и медовуха водилась. В ночь перед отъездом они вышли на крылечко покурить и прихватили бидончик дедкиного зелья. Крыльцо было высокое, доски теплые, небо усеяно звездами. Уходить не хотелось. И она стала читать. Он спросил, чьи стихи. Потребовала, чтобы угадал. Ничего нового не услышала, привычное: «Ахматова или Цветаева», да что возьмешь с радиоинженера, если даже пишущие не всегда понимают, что время и слава связали воедино только имена, но не стихи двух принципиально разных поэтов. Не угадал с первого раза, не угадал со второго. Пришлось признаваться. Он вроде как не совсем поверил, принял за розыгрыш. Она не стала ничего доказывать, он не стал допытываться. Не до того было. Выпили медовухи и полезли на сеновал. О стихах он спросил уже в поезде, когда возвращались в город.

Она ушла от мужа через полгода. Больше не было сил оправдываться и заверять, что стихи не любовный дневник, не воспоминания о бурной молодости, а всего лишь фантазии. Но он ревновал и к фантазиям.

Самым верным и самым горячим поклонником ее стихов оставалась Светка. Она просила мужа сделать их песнями. Стихи ему тоже нравились. А не получилось у мужика. Музыку он подбирал на слух, но слишком женские слова не ложились на его баритон, смущали и не слушались певца. Когда оправдывался перед женой, сильно конфузился, просил как-нибудь поделикатнее объяснить подруге его неудачу. Его, а не ее.

И нигде не печатали. Даже просвета не проглядывалось. Но писала много, особенно после ухода от мужа.

Дождь, перед тем как затихнуть, ударил густой гулкой шрапнелью, даже под крышей было немного жутковато, но ей нравилась такая музыка. После бурного излияния с неба какое-то время слетали редкие, словно заблудившиеся или отставшие от стаи капли. На всякий случай она переждала еще минут пятнадцать.

Зато в гости пришла с неиспорченной прической, в красивом платье, разве что туфли немного испачкала.

Из-за стола вслед за Валеркой поднялся парень с выгоревшими волосами и темно-рыжей бородой. Лицо обветренное, принципиально не городское. Поэта она представляла несколько другим. Усмехнулась и подумала, что почему-то заранее отказала ему в праве иметь красивое мужественное лицо.

– Познакомься, – сказала Светка, – это Валерин приятель, геолог из Сибири, его зовут Костя.

– Я сразу поняла, что вы не поэт.

– Он тоже стихи пишет, – засмеялась Светка, – а гений наш притомился немного, три дня уже празднуем.

Светка, баба мужественная, терпеливая, но концовкой фразы все-таки выдала себя, видно было, что умаялась бедолага.

– Его, пожалуй, и будить пора, – сказал Валерка и взялся за гитару. – Сейчас начну песню на его слова, и он сразу проснется, чтобы себя послушать.

Раньше он говорил о Поэте только в восторженных тонах, видимо, крепко сдружились – отметила она. Почему-то захотелось посмотреть на него спящего, но при посторонних было неловко, и сказала, снизив голос:

– Пусть еще поспит. Я пока не готова к торжественной встрече.

Светка стала собирать на стол. Она прошла на кухню помочь ей, но когда парни отправились в магазин за вином, все-таки заглянула в спальню. Он лежал одетый поверх одеяла, свернувшись калачиком, маленький, как ребенок, оставляя кровать почти свободной. Первое, что отметила, – миниатюрность и длинные девчоночьи ресницы. Такие ресницы обязательно должны оттенять голубые глаза. Догадку можно было проверить, спросив у Светки, но интереснее все-таки подождать и убедиться самой.

Она угадала: больше чем просто голубые – по-настоящему синие.

Из спальни вышел непричесанный, с помятым лицом, и сразу же направился к столу, но, увидев ее, засмущался и прошмыгнул в сторону ванной. Долго не выходил. Рюмки были наполнены. Получалось, что знатный гость заставляет себя ждать. Валерка, извиняясь, улыбался и молча разводил руки, но все-таки не выдержал и пошел поторопить. Возвратился, ухмыляясь под нос, но комментировать ничего не стал. Молчание за столом уже начинало сгущаться. Будь она хозяйкой, давно бы приказала начинать. У Светки характер намного мягче. Или мудрее…

Поэт появился выбритым, с гладко зализанными волосами, рубашка была в мокрых пятнах, видимо, старался разгладить и ее.

Они сидели напротив, так что подглядывать не было нужды – весь на виду. Она сразу отметила напряженную, несколько навязчивую скромность, через которую прорывались замашки человека, привыкшего находиться в центре внимания. Его короткие, но красноречивые взгляды в свою сторону тоже отметила, казалось бы, и привыкла к подобному, давно пресытилась, а тут вроде как и волнение шевельнулось. Специально для новой гостьи повторили тост за выход к широкому читателю долгожданной книги. Поэт стал извиняться, что не оставил для нее подарочного экземпляра.

– Тогда читай для нее, – резонно рассудила Светка. – Мы тоже с удовольствием послушаем.

Присоединяясь к просьбе хозяйки, она одобряюще улыбнулась.

Он не ломался. Читал стоя, как школьник, торжественным голосом. Получалось очень трогательно и беззащитно. Сама она обычно мямлила, как бы стесняясь своих стихов. Но у нее совсем другое, потаенное, они и писались-то не для чтения вслух, а в его стихах нормальные общечеловеческие боли и радости, стесняться которых нет нужды. От стихов веяло свежестью. И все же ей чего-то не хватало. Может, ощущения полной откровенности? На третьем или четвертом стихотворении она перестала улавливать смысл, наслаждаясь музыкой хорошо расставленных слов, лишь изредка отмечая неожиданную рифму или яркий образ, а когда он прикрыл глаза, перестала воспринимать и слова, завистливо любуясь его ресницами.

– Ладно, хорошего понемногу, – сказал он и, уже сидя, добавил: – Как писал Сергей Александрович Есенин: «Вы, конечно, народ хороший, хоть метелью вас крой, хоть порошей. Одним словом, миляги! Не дадите ли ковшик браги?»

Дали, куда ж деваться. И себе налили. Потом еще и еще.

Она заметила, что Поэт опьянел, когда тот потребовал, чтобы Валерка спел его песню, слишком бесцеремонной показалась просьба. Еще неприличнее повел себя, услышав песню на чужие стихи. Перебил, не дав допеть, и заявил, что все это чушь собачья, а у него имеется почти о том же, но гораздо лучше. Вскочил со стула, начал читать, но сбился уже на второй строфе. Стал требовать подсказки: сначала у Светки, потом у Валерки, даже Костю спросил. Обиделся, что никто не знает его стихов. Попробовал начать сначала, но снова сбился. Потом сел, бормоча под нос обрывки строчек, перемежая их неопрятными матерками. И тогда поднялся Костя:

– Слушай, друг, давай поаккуратнее, девушки за столом.

Видно было, что парень еле сдерживает себя. Валерка, знавший характеры и того и другого, громко ударил по струнам и предложил выпить. Светка подсказала тост:

– За настоящую поэзию!

Хозяйка самоотверженно сглаживала углы, стлала соломку, но поди угадай логику пьяного. Сначала извлек из недр памяти два стихотворения Тютчева и прочел без запинки. Разомлел, разулыбался. Потом, видимо, вспомнил Светкины восторги об удивительных стихах ее школьной подруги, потребовал:

– А теперь пусть наша прекрасная гостья удивит настоящей женской лирикой.

Не заметив издевки в его тоне, все начали уговаривать ее, особенно мило упрашивал Костя.

– Не хочу, – отмахнулась она, как можно равнодушнее, хотя на языке вертелось: «Боюсь, что кое-кто расстроится».

– И правильно делаешь, – отечески похвалил Поэт. – Стихи не бабье занятие. Баба вообще не приспособлена для творчества.

– А как же Цветаева? – не сдержала удивления Светка.

– Марину я уважаю, у нее мужская хватка, но это исключение из правил.

– И Ахматова исключение?

– Горенко, что ли? Давайте сначала выпьем, а потом я объясню, зачем она учила женщин говорить.

Последняя рюмка была совсем лишней, впрочем, и предпоследняя – тоже. Язык его почти не слушался. Об Ахматовой он успел забыть.

– Баба пополняет интеллект через письку. Этим же некрасивым местом она добывает входной билет в литературу. А дальше что? Дальше…

Костя поднялся с табуретки и пошел на него.

– Я тебя предупреждал.

– А кто ты такой, чтобы меня предупреждать?

Вскочила испуганная Светка.

– Костя, ты что! Он же пьяный, ничего не соображает. Сядь, я тебе сказала. Костя!

Но геолог был уже рядом. Она понимала, на чью защиту он поднялся, и знала, что останавливать его должна она, а не Светка, однако молчала и ждала. Но бить пьяного Костя не стал, просто выдернул его из-за стола и утащил в другую комнату. Валерка подхватился следом. Он и остался с Поэтом, а Костя сразу же вернулся и налил себе полный стакан.

– Ты бы смог его ударить? – спросила она, приподнимая свою рюмку.

– Не знаю, при возможности я стараюсь первым не начинать.

Светка, все еще не отошедшая от испуга, не знала, куда себя деть, и бормотала, ни к кому не обращаясь:

– Я тоже устала от него за эти дни, но он же гость, и, главное, я на конкретном примере поняла, что настоящий поэт, как ребенок, такой же капризный и эгоистичный такой же. Дети ведь далеко не ангелы, иногда они очень жестокие, по своему знаю. Терплю, прощаю, а куда от этого денешься? Я благодарна ему уже за то, что он есть.

– Поэт он действительно настоящий, – как бы оправдываясь, согласился Костя.

Но Светке этого не хватило.

– Вот как ты думаешь, Мартынов имел право на дуэль с Лермонтовым? Согласна, что Михаил Юрьевич был желчен, высокомерен, постоянно издевался над беднягой. Согласна, что он был не прав, и все же, все же, все же…

– Я как-то не думал об этом.

– А ты подумай.

Подруга терзала смущенного Костю, но смотрела на нее, явно приглашала поддержать.

– Ну что ты привязалась к парню. Он встал на твою защиту, заткнул хаму рот, а ты шпыняешь его за это. И, кстати, о Лермонтове, не укладывается он в твою схему.

– Почему?

– Ты уверена, что настоящий поэт всегда ребенок, а Лермонтов, мне кажется, родился стариком.

– Оригинальничаешь, подруга, для старика он слишком любвеобилен.

– Иные старики любвеобильнее молодых, в этом я успела убедиться.

– Да, помню, ты рассказывала, – кивнула Светка и замолчала.

Разговор зашел в тупик, выруливать из которого желающих не находилось. Придавленный чувством вины, геолог украдкой посматривал на бутылку, но пригласить не решался. Наконец-то вернулся Валерка, прикрыл за собой дверь спальни и доложил:

– Виновник торжества почивает.

– Воистину виновник, – усмехнулась она.

Светка ничего не сказала, только поморщилась, умоляя глазами не заводиться, не давить на больную мозоль. Но не сидеть же пришибленно, как на поминках, боясь вздохнуть или сказать лишнее слово. С какой стати? Не умела она так. Не привыкла отсиживаться, выжидая, что кто-то возьмет на себя смелость нарушить никому не нужную тишину.

– А не выйти ли нам на свежий воздух? По парку прогуляемся, озоном подышим.

– Молодец, подруга, – обрадовалась Светка. – Ты всегда умела найти выход. Валера гитару возьмет, песни попоем.

Парком у них назывался лес, но довольно-таки обжитый, с натоптанными дорожками. Даже лавочки кое-где встречались. У Валерки была своя, заветная. И она оказалась незанятой. Тут же выяснилось, что, кроме разрешенной гитары, мужики прихватили пару бутылок. Светка для порядка начала возмущаться, но не присутствием вина, а отсутствием закуски. И тут уже Костя, удивляя дам галантностью, извлек из кармана пиджака плитку шоколада. А дежурный стаканчик был припрятан под кустом с прошлого или позапрошлого раза.

Когда Валерка взялся за гитару, она не сомневалась, что песен на стихи Поэта уже не будет. Он пел для Кости, который был ему намного ближе, показывая песнями, что он на его стороне. Пел про речные шиверы, про консервы «завтрак туриста», про медведя, страдающего медвежьей болезнью. Все это она слышала много раз и радостно подпевала. Но дошла очередь и до новинки. И в привычный, пусть и не изысканный, но очень милый ряд грубо вторглись корявые и пафосные слова. Хотела уже попенять Валерке, что ему стал изменять вкус. Но не успела. Певец торжественно объявил, что песню сделал на слова Кости. Смущенный автор стоял, опустив голову и, разумеется, ждал отзыва. От нее, от кого же еще, Валерка со Светкой наверняка уже высказали свое мнение. Пришлось подыскивать какие-то добрые слова. Костя еще сильнее засмущался. Но добрый и надежный друг Валерка вовремя вспомнил, что надо выпить.

– А теперь давайте хором, – сказал Валерка и начал торжественным голосом: – Наверх вы, товарищи, все по местам.

– Последний парад наступает… – подхватила Светка, встав рядом с мужем.

И до того слаженно и красиво у них получалось, что портить песню лишней помощью ни она, ни Костя не решились. Никакого хора. Только дуэт. Одухотворенный семейный дуэт. Оставалось только слушать и любоваться.

Она не могла припомнить другого случая, чтобы пафос не резал слуха, не провоцировал ерничанья. Истинность и высота подвига не позволяли сомневаться в искренности слов. Но только ли? Сколько не менее высоких подвигов густо обросло трескучими словесами. А здесь совпало. Или это Светка с Валеркой сумели преподать урок. Слушала их, любовалась ими, верила, что и они, «не дрогнув, умрут под волнами», но при условии – если обнявшись. Но себя на их месте не видела.

Возвращались уже в темноте. Непроизвольно разбились на пары. Как-то само собой получилось, что они с Костей приотстали. Такое случается, особенно если возникает интерес, когда появляется мужчина, который не просто симпатичен, но желанен. И ситуация вроде подталкивала. Но не располагала. Казалось, шепни он, что присмотрел поблизости уютный сеновал или хотя бы шалаш, пошла бы за ним, не задумываясь. Она даже представила, что лежит рядом и гладит его сильное тренированное тело и ей нравится гладить его, особенно плечи. Но их ждал ночлег в переполненной квартире. А вот останется ли смутное желание до следующего дня, она не знала.

Не осталось.

Он спросил:

– Тебе действительно понравилась моя песня?

– Да, – хотела сделать некоторые оговорки, но поленилась.

– А можно я еще стих прочитаю?

– Не стих, а стихотворение, стихом называется одна строка.

– Нет, я целиком хотел.

И стал читать. Зачем? Настоящий мужик. Красивый и неглупый наверняка. Знает толк в своей геологии: в рудах, породах, шурфах или что там у них еще… И эти убогие стишки. Зачем?

Она и дослушала, и если не нашла сил похвалить, то от критики удержалась. Костя не перестал нравиться ей, но головокружение прошло.

Поэт так и не проснулся. Продолжать застолье настроения не было. Она помогла хозяйке убрать посуду, и стали укладываться. Валерка уступил ей место в кровати, а сам лег в спальный мешок. В другой мешок забрался Костя.

Измотанная Светка уснула, не успев пошептаться. А ей не спалось. Прогулка и лесной воздух не помогли. Лежала, перебирала в памяти прошедший день и уговаривала себя не расстраиваться. Да, собственно, и не было особых причин для расстройства, никаких великих надежд на эту встречу не лелеяла. Вроде бы и так, а на душе все равно неприятно. Ну, послушала пьяного хама. Очередной самопровозглашенный гений. Но книгу-то все-таки выпустил. И Светка им восторгается. Для нормальных людей напечатанные стихи всегда кажутся сильнее. Они верят в чужие оценки, подсказки, рекомендации. А за ее стихами ни учителя, ни редактора, и защищать их некому. Жалость к себе сработала как снотворное. Но не надолго. Разбудил храп. Кто-то в спальном мешке выводил длинные клокочущие рулады. Светка дышала ровно и умиротворенно, с удовольствием спала, счастливая женщина. Страшно было пошевелиться рядом с ней. Захотелось курить. В чужой ночнушке на цыпочках пробралась на кухню.

Поэт появился следом за ней, она даже сигарету не успела выкурить.

– Извините, я думал, что здесь кто-то из мужчин.

– А какая вам разница.

– Да ладно, и без того тошно.

Не совсем понимая, что рядом с ним полуодетая женщина, взял сигарету и присел на корточки возле газовой плиты. Пепел стряхивал в спичечный коробок. Смотрел в пол. Маленький, взъерошенный, как воробей.

– Чаю хотите? – спросила она.

Он поднял тоскливый взгляд.

– Ничего не хочу, – замотал головой. – Стыдно, ой как стыдно.

– Они добрые, не обиделись.

– А вы?

– А что я. Меня это не обижает.

– Стыдно! – Он резко поднялся и схватил ее за руку. – Боюсь их увидеть. Увези меня отсюда.

– Господи, куда?

– Куда угодно. Я бы и сам сбежал, но не знаю дорогу до станции.

– Они переживать будут.

– Надо избавить их от меня. Они устали, я вижу. От меня все устали. Я сам от себя устал. Хотя бы до электрички доведи, а потом вернешься и все объяснишь. Ты же умная.

– С чего вы решили?

– Я чувствую. Умная и сильная. Только до электрички, а дальше я сам.

Надеялась показать дорогу и вернуться, но утренняя платформа была безлюдна, и ей стало жалко бросать беспомощного человека. Выползет какая-нибудь непроспавшаяся шпана – изобьют и ограбят. Но первыми появились два парня в милицейской форме. Не дежурный наряд, наверное, возвращались в город после гулянки, но все равно оставлять похмельного Поэта на таких попутчиков было рискованно: заснет, сдадут в вытрезвитель. Да и самой расхотелось тащиться назад, устала уже от гостевания. А подруге можно позвонить в понедельник и все объяснить. Видела бы Светка несчастного гения – сидит притихший, послушный, нисколечко не похожий на себя вчерашнего.

В электричке его сразу сморило. Уснул, зябко прижавшись к ее боку. Так и проспал до конечной. Когда тронула за руку, он испуганно вскочил и, увидев, что в вагоне, кроме них, никого, тихо спросил:

– А где мы?

– На Курском вокзале, – сказала подчеркнуто бодрым голосом и направилась к выходу. Он понуро поплелся следом и не отставал до привокзальной площади, потом робко поинтересовался:

– А мы куда?

– Я? Домой, отсыпаться.

– К тебе можно, только ты не подумай…

– Да уж вижу. Но нельзя ко мне, я комнату снимаю.

– И что теперь делать?

– Не знаю. У вас угол-то есть?

– Есть, в Н-ске.

– Далековато.

– Не очень, не Сибирь все-таки. Я уже неделю собираюсь уехать, и никак не получается. Может, проводишь? – Он взял ее за руку, но смотреть продолжал в землю.

Она молчала.

– Не могу я сейчас один оставаться, боюсь. Один я не уеду. Попрусь к друзьям, а там снова пьянка.

– А вещи ваши где?

– Все на мне.

Когда ехали в метро, она уже догадывалась, что этим не кончится. Боясь ее потерять, он не отставал ни на шаг и в переходах, и на эскалаторе, и на вокзале.

Ближайший поезд уходил через три часа. Билеты были только в купе. Она с тоской подумала, что у него не хватит денег и придется искать в городе; не в том он состоянии, чтобы ехать зайцем, да и ездил ли когда. Но опасалась напрасно, денег хватило. Более того, он попросил два билета. Говорил он тихо, приблизив лицо к самому окошку кассы, но она расслышала. Однако ей-то он ничего не сказал. Только очень уж торопливо спрятал билеты в карман.

Проводы затягивались. И она вроде как смирилась даже с тем, что без ее согласия он решил, будто полузнакомая женщина бросит все свои дела и поедет сопровождать «их высочество». Поводов для подобной наглости она вроде бы не давала. Следовало бы оскорбиться. Но вместо воспаленной и привычной независимости ее обуяла расслабленная покорность, причем покорность не человеку, а обстоятельствам. Ничего ее не удерживало, кроме непонятно откуда свалившегося чувства ответственности за этого трусливо озирающегося мужичонку. Не утерпела, спросила:

– Почему вы купили два билета?

– Не знаю. Нечаянно получилось. Оговорился.

– Странная оговорка.

– Я просто подумал, вдруг ты согласишься проводить меня, вот и взял на всякий случай.

– А почему вы не подумали, что у меня может быть своя жизнь? Работа, в конце концов?

Он молчал. Зябко ежился и опускал голову, как виноватый ребенок. Мысленно она уже согласилась ехать, и мучить его с воспитательными целями не было желания.

– Давайте сделаем так: вон там, на лавочке, возле окна есть свободное место, садитесь и ждите, а я съезжу к подруге, оставлю у нее заявление на отгулы и сразу вернусь.

– Я поеду с тобой.

– Думаете, обману?

– Боюсь один оставаться.

– Первый раз встречаю мужика, который не боится признаться в трусости, – проворчала она еле слышно.

Поэт, видимо, не понял ее и доверчиво улыбнулся.

Подниматься в квартиру подруги он отказался, но возле подъезда выстоял, как швейцар, не отходя. Когда шли мимо гастронома, он тронул ее за руку и спросил:

– Наверное, в дорогу надо взять чего-нибудь покушать?

Именно «покушать», как деревенский мужичок, старающийся выражаться интеллигентно. В магазине сразу направился в овощной отдел и попросил фруктов.

– Какие тебе фрукты! – скривилась продавщица.

– Апельсины.

– Ишь чего захотел. За апельсинами на базар топай и там раскошеливайся.

– Ты почему хамишь мне?

– Это я хамлю?

Скандал был не ко времени, она подхватила Поэта под руку и потащила к другому прилавку. Дальше распоряжалась сама. Увидев, как он мучительно старается не смотреть на винные полки, разрешила взять вина, но не больше трех бутылок. Не помирать же с похмелья, да и самой требовался какой-то буфер, а то в голове туман и в душе какая-то лихорадка.

В купе они вошли первые и почему-то решили, что попутчиков пока не будет. Уже проплыли мимо окна столбы фонарей и вагоны стоящего на соседнем пути состава, поезд набрал скорость, она стала выкладывать на столик продукты, и тут ввалились два офицера, оба здоровенные, громогласные. Из реплик стало понятно, что они опаздывали и едва успели заскочить в последний вагон. Возбужденные спешкой и переполненные радостью, что не отстали, они заполнили собой все купе. Успевший настроиться на уютную опохмелку Поэт сник, задвинул себя в самый угол, словно вжался в него, и напряженно молчал. Достать вино она не успела и поняла, что делать этого не стоит. Легкого знакомства не предвиделось. Ей показалось, что он боится этих громадных шумных мужиков, причем не примитивным страхом слабого перед сильными, а страхом человека перед машиной или стихией.

Кивнув на столик с продуктами, один из офицеров спросил:

– Как вы на предмет того, чтобы отметить удачное отбытие?

– Нет, нет, я в завязке, – буркнул Поэт и еще сильнее вжался в свой угол.

Офицер перевел взгляд на нее и умоляюще улыбнулся.

– Может, мадам к нам присоединится?

– Я уже присоединилась к нему. Вы устраивайтесь, а мы пока сходим покурим.

– Просим пардону и бодрым маршем отступаем в ресторан.

Тамбур еще не успели замусорить, даже в пепельнице, приделанной к двери, не было окурков.

– Не люблю военных.

– А как же расценивать ваши стихи об армии?

– Заблуждение молодости. Очень хотелось напечататься.

– Значит, и вам, великим, не чужды слабости?

– Не надо на «вы». Ты же поэт, значит, имеешь право. И эти попутчики, принесла их нелегкая. Пусть уж думают, что мы родня.

В другой ситуации она обязательно попросила бы уточнить причину перехода на «ты». Потому что – поэт или потому что – родня? Но слишком уж медленно выползал он из похмельной ямы, не хотелось заставлять больного тратить слабые силенки на защиту от непонятных ему вопросов.

– Головка-то бо-бо?

– Так ей и надо. Но ты молодец, что вино не выставила, а то пришлось бы угощать этих солдафонов и слушать их юмор.

– Я просто не успела.

– Все равно умница. Заметила, с каким вожделением он пялился на тебя?

– На меня многие пялятся, – еле удержалась, чтобы не напомнить о вчерашнем вечере. – Привыкла уже, иммунитет выработался. Давай сейчас попьем чаю, и ты ляжешь спать.

– А ты что, с ними останешься? – скорее обозленно, нежели испуганно вскинулся он.

– Я тоже посплю, – ответила как можно спокойнее.

– Боюсь, что не смогу.

– Надо постараться.

Когда они возвратились в купе, офицеров уже не было.

– Может, пока они роют окоп в ресторане, и мы позволим? В качестве снотворного.

– Ладно уж. Только сначала сходи за постельным бельем. И не забывай, что для соседей ты в завязке, выпьешь и сразу на боковую.

Может, усталость, а может, и напоминание о веселых попутчиках не дали разгуляться его аппетиту. Выпив и почти не тронув закуску, он послушно забрался на верхнюю полку. И заснул неожиданно быстро.

Все вроде сделала: посадила в поезд, уберегла от продолжения пьянки, уложила. А дальше что? В дорогу кинулась как в омут. С какого горя? С какой радости? Очнулась в одном платьице, даже халата нет, чтобы переодеться. Мелькнул и трезвый вариант – сойти на ближайшей станции, сойти с чистой совестью, она и так сделала больше, чем требуют приличия от нормальной женщины. А ненормальная быстренько сняла платье и юркнула под влажную простыню.

На родину Поэта прибыли за полночь. Впрочем, родиной этот город можно было назвать с большой натяжкой. Родился он в самом дальнем районе на границе с другой областью. В город впервые приехал почти в тридцать лет, не найдя приюта в столице. Армейский друг пригласил погостить, отдохнуть на природе. В наследство от бабушки ему достался добротный дом с огородом и сарайкой для поросенка. Любитель покопаться в земле, рыбак и охотник, он с радостью переехал на окраину, а в свою однокомнатную пустил Поэта. Квартиру обещали в Союзе писателей, и, конечно же, выделят, но надо подсуетиться, а ему то некогда, то неудобно.

Все это она услышала в такси, пока ехали с вокзала.

– Замечательный парень и, главное, не пишет стихов, но поэзию любит и понимает, нутром ее чувствует, на мякине не проведешь, бесполезно. Но больше всего меня умиляет его петух. Что свинью держит, это понятно, крепкий мужик должен питаться мясом, а унижаться перед спекулянтами и торгашами не любит. А петух для души. Сказочный красавец.

Голос потеплел, ожил, заиграл оттенками. На вечеринке у Светки ничего подобного не замечалось.

Таксиста он заставил подрулить к самому подъезду. Она ожидала увидеть богемную берлогу, но в квартире было относительно чисто. Первое, что пришло на ум, – сюда приходит женщина. И, не пуская воображение на опасную дорожку, поспешила урезонить себя вопросом, – а почему бы и нет, женщина имеет полное право на существование, намного большее, нежели она. А ей, чтобы не выглядеть смешной, надо постараться не задавать глупых вопросов.

– Вот моя келья, располагайся как дома.

– Достаточно уютно для одинокого мужчины, – проклятый язык, сколько его не сдерживай, все равно чего-нибудь лишнего сболтнет, а вдогонку совсем уж нелепицу понес. – Насколько мне известно, поэты не слишком любят заниматься уборкой.

Не уловив ехидства в женском вопросе, он простодушно объяснил:

– Пол мою редко, но подметаю чуть ли не каждый день, квартира все-таки не моя, хозяева иногда заглядывают, не хочу друга подводить, Нинка у него чистюля, я и гостей стараюсь не таскать сюда.

– Хитрая политика, кто бы мог подумать. Но меня-то притащил?

– Особый случай, ты спасла меня.

– Прямо-таки национальная героиня.

– И героиня, и умница. Вино в поезде сберегла. Где его в такое время найдешь. У таксистов только водяра. Благодаря тебе и бежать никуда не надо. Сейчас сядем и отметим благополучное возвращение.

Фужеров у него не было, но тарелки для колбасы и сыра нашлись, а вот тряпку, чтобы вытереть со стола, еле отыскала. Когда сели, за окнами начинало светать.

Подняли наполненные до краев стаканы. Она видела, как ему трудно сдерживать себя, но пересилил-таки жажду и отставил, не допив. Потом притих, опустив голову, так и не дотронувшись до закуски. А ее здоровый организм требовал пищи.

– Ты уж извини, но я страшно проголодалась.

– Да, конечно, – спохватился он. – Тогда, может, еще по глотку, для аппетита?

– Вчера в гостях, точнее уже позавчера, ты не спрашивал разрешения, а дома спрашиваешь.

– Прости, мне так неудобно за ту пьянку, вел себя как последняя свинья.

– Ты хоть помнишь, как меня зовут?

– Валера говорил, что ты очень талантливая, а вот имени… Виноват. Хочешь, ударь меня.

– В другой раз. Объясни лучше, как ты собирался выкручиваться, – засмеялась она.

– Я еще в поезде думал об этом.

– Ну и?

– Повел бы в гости, и тебе пришлось бы при знакомстве назвать свое имя.

– Теперь не поведешь?

– Если признаешься, тогда нет смысла.

– А как же неизбывная мужская потребность похвастаться красивой подругой? – не удержалась она.

И шутливый укол достиг цели, он смутился, больше того – испугался, словно раскрыли его тайный порок. Резко вскинул на нее глаза и криво усмехнулся. Поняв, что нечаянно задела ушибленное место, она поспешила перевести разговор на другое.

– В общем-то, я надеялась познакомиться с местными поэтами.

– Ты думаешь, в провинции они благороднее, чем в столице? Заблуждаешься. Да ну их. Никого не хочу видеть и говорить о них не хочу.

И не говорил ни о поэтах, ни о стихах. Рассказывал про армейского друга, про его драчливого петуха и быстро увлекся, впадая в детскую восторженность. Сначала она слушала с интересом, но вскоре поймала себя на том, что благостное состояние Поэта слишком обыденно и скучновато, и совсем непонятно его любование дурным петухом, который постоянно нападает не только на гостей, но и на хозяйку и однажды так долбанул клювом, что пришлось идти в больницу. Не понимала она, чему здесь умиляться и вообще зачем держать такого петуха.

Он постепенно оттаивал, а ее напряжение нарастало. Сначала боялась, что едва войдут в квартиру, мужчина станет домогаться, решив, что с дурехой, побежавшей за ним по первому зову, незачем тратить время на пустые условности. Но сев по другую сторону стола, он так и остался там, не сделав попытки приблизиться. И это не было расчетливой тактикой. Это даже тактичностью не было. Чем дольше они сидели, тем сильнее убеждалась она в своей незавидной роли статистки. Поэт словно забыл, что перед ним красивая женщина. Он говорил и говорил, лишь изредка поднимая глаза на благодарную слушательницу, но ничего не спрашивал у нее. Да и она слушала через слово. Не отвлекаясь от рассказа, он протягивал руку к бутылке и без тоста, кивком головы приглашал ее выпить. Не жадничал, хмель его был не агрессивен. Но все-таки пьянел и уже начинал повторяться.

Сколько ни отмахивайся от мысли о ночлеге, никуда от нее не денешься, хотя ночь давно успела переползти через нейтральную полосу утра и превратилась в день, но спать-то все равно хотелось. Оставалось сказать об этом. Однако в ее положении над безобидным словосочетанием нависал щекотливый второй смысл. Собственно, каверзный вопросец этот подкрадывался еще в поезде. Но там проще было отмахнуться от него; нечего, мол, заранее загадывать и паниковать. Зато теперь, когда остались вдвоем… И диван в единственном числе…

– Может, поспим немного? – сказала нарочито обыденным голосом.

– Конечно, не помешает. Ложись. Вот диван. У меня и простыни есть.

По извиняющейся, но обыденной интонации она с изумлением поняла, что он ни о чем таком не помышлял. Бедняге было не до соблазнений. И так жалко его стало.

– А ты как же?

– На кухню пойду. Ты знаешь, сколько вещей может заменить солдатская шинель? – И начал перечислять, загибая пальцы: – Плащ, пальто, шубу, перину, подушку, одеяло…

– Наслышана. Где у тебя простыни?

– В диване.

Сама раздвинула диван и застелила. Простыни на удивление были не только постираны, но и выглажены. И на углах аккуратно пришиты бирки из прачечной.

– Мне кажется, без женского шефства здесь не обошлось?

– Лешка с женой подарили на день рождения. Она в прачечной работает. Пришила номера и велела приносить раз в месяц. Если я забываю, Леха сам заезжает и отвозит.

– Рачительные, – усмехнулась она, а следом вырвалась цитата, явно лишняя: – «Кровать была расстелена, а ты была растеряна», – ляпнула и осеклась.

– Не кровать, а постель.

Не понимая смысла возражения, она примиряюще улыбнулась и сказала с наигранно виноватой ноткой:

– Давай остановимся на диван-кровати.

– У Евтушенко написано «постель». Я его не люблю, но еще больше не люблю неточные цитаты. Извини.

– Я тоже не люблю Евтушенко, – слукавила она.

– И рифма плохая, слишком предсказуемая.

– Зато очень точная и в данной ситуации к месту. – И уже про себя добавила: – Мне бы твои заботы.

Человеку, способному после бессонной ночи возмущаться ошибкой в цитате и плохой рифмой, ее навязчивое желание принять душ должно казаться пустым бабьим капризом, но что бы он понимал в женской логике. А сама себя в который раз изругала за непроходящую способность осложнять жизнь приступами наивного романтизма; неужели нельзя было прихватить в дорогу лишнюю тряпку, да если бы лишнюю, – самое необходимое не взяла, даже халата нет, не выходить же из ванны в чем мать родила, – бедняга ослепнет или удар с перепугу хватит. Запасная простыня оказалась весьма кстати.

И все-таки, когда вытиралась перед зеркалом, щекотнуло шальное желание изумить Поэта невиданной им роскошью, но удержалась и плотно обернула себя простыней.

А он так и оставался на прежнем месте с недопитым стаканом в руке.

– Все. Спим. Гаси свет.

Поэт послушно поднялся и направился к выключателю, но через пару шагов спохватился и дурашливо склонил голову.

– Прости, царица, погасить солнце, к сожалению, не в состоянии… – потом добавил, – но желание порою возникает.

– У меня тоже. Оказывается, наши желания иногда могут совпадать. Вчера такого не было, – специально провоцировала в надежде, что Поэт продолжит ряд волшебных совпадений, но он не включился в игру. – Ладно, иди чисти зубы и ложись.

Чтобы не смущать его, повернулась лицом к стене. Вытянулась и затихла. Сначала слышала плеск воды, потом легкие босые шаги. Он прилег на самый краешек дивана и замер. Даже дыхание прятал. И тогда она рассмеялась.

– Ой, Господи, экие робкие гении пошли.

А он и впрямь не был избалован. Она быстро поняла, что его давно не обнимали в постели. И удивилась этому, – догадывалась, что нормальная женщина вряд ли заинтересуется им, но какую-нибудь плоскогрудую поэтессу мог бы все-таки найти для мужицкой нужды.

Когда проснулась, Поэта рядом не было. Окликнула. Никто не отозвался. Заглянула на кухню. Никого. Одна в чужой квартире. Подбежала к двери. Заперто. И как-то не по себе стало. Сидеть как наложнице под замком еще не приходилось. Но еще хуже оказаться заложницей. Выглянула в окно. Прыгать высоковато. И сколько сидеть под домашним арестом – неизвестно. Ни вещичек, ни записочки. Нет, платье все-таки оставил. Зато остатки вина испарились. От радости принял или от расстройства? И долго ли будет он разбираться в своих чувствах, держа ее взаперти? Легла, закрыла глаза, но даже намека на сон не уловила. Вляпалась – чужой, незнакомый мужик – что у него на уме? И все-таки уговорила себя не паниковать. Пошла на кухню и решила приготовить обед. В холодильнике ни мяса, ни масла, ни картошки. Оказалось, что он вообще отключен. Или неисправен? Заглянула в настенный шкафчик. Там были книги. Она еще ночью обратила внимание на отсутствие стеллажа в жилище Поэта, но высказывать удивление не стала, да, собственно, и удивляться нечему, квартира-то чужая. Но и «кухонная» библиотечка ничем не порадовала: Блок, Фет, Баратынский, Кедрин, пяток тоненьких сборников современных поэтов, но не тех, что на слуху, и солидный том прозы лауреата Государственной премии с очень теплой дарственной надписью. Раскрыла наугад тоненькую книжицу. На титульном листе перед типографским словом «стихи» приписано авторучкой «псевдо». Почерк корявый, скорее всего оскорбление царапала нетрезвая рука. Настроенная поспорить с грубой припиской, прочитала пару стихотворений, и спорить расхотелось, сама бы и похлеще завернула. В аннотации говорилось, что читатель держит в руках третий сборник талантливого автора. Удивление высказала вслух.

– И ведь печатают, даже талантливым обзывают, – бросила книжонку на подоконник, взяла Кедрина и продолжила литературный спор, обращаясь к портрету классика: – А все-таки мы, женщины, пишем лучше, кто из вас мог бы выдохнуть: «согреть чужому ужин, избу свою спалю». Но, видите ли, уважаемый Дмитрий Борисович, изба у меня не своя, и ужин готовить не из чего. Свои у меня только стихи, которые пугают издателей, впрочем, вас тоже боялись печатать.

Полистала книгу, но заставить себя читать не смогла. Глаза скользили по строчкам, а стихи не оживали, даже те, которые помнила наизусть. Подсела к окну и, подперев ладонью подбородок, стала смотреть на улицу. Взглянула на себя как бы со стороны, и воображаемая картинка даже понравилась: «Женщина в ожидании своего…» И запнулась, засомневалась в выборе существительного: своего любимого? своего любовника? своего спасителя? своего мужа? – последний вариант показался самым смешным. Безлюдный двор и стена дома напротив тоже не вписывались в сюжет. Окно страдающей женщины должно выходить на дорогу, иначе высматривание теряло смысл, хотя, как знать, может быть, в этом и кроется главная тайна: ждешь с одной стороны, а появляется с другой и совсем не тот, кого ждешь.

Когда услышала длинный настырный звонок, подумала, что Поэт вернулся не один. И даже успела обрадоваться этому, решив, что посторонний человек смягчит неизбежную неловкость и разбавит слишком густой замес. Только непонятно было, зачем ему звонить, если сам запирал дверь и не оставил ключ. Он пришел один, зато с цветами. В общем-то, вполне традиционный жест, почему бы поэту не принести красивый букет, но в его руках цветы казались чем-то неестественным. Впрочем, и стихи его тоже существовали как бы отдельно от автора. Но еще сильнее изумило и растрогало ведро клубники, поставленное к ее ногам. Асимметричные, бугристые от избытка соков, ягоды вызывающе неправильной формы смотрели на нее с радостью, зазывая дотронуться до них. Ей даже подумалось, что они живые, способные понимать свою красоту. Потом она догадалась, что за ней подсматривают.

– Красивая!

– Ягода?

– И ты. Вы похожи, – сказал и засмущался, застыдился собственной сентиментальности.

Купить вина он тоже не забыл, и о еде позаботился, плавленых сырков и яиц принес не меньше, чем на неделю. Вазы в квартире не нашлось. Цветы устроили в трехлитровую банку, пропахшую пивом.

На стол собирали вдвоем, получалось на удивление дружно и слаженно, и сели обедать, не растеряв праздничного настроения. Или все-таки ужинать? Им было не до уточнений. Иногда оказывались в постели. Потом снова пили вино, закусывая клубникой. Она уже не прятала себя в простыню. Но приличия ради все-таки посетовала, что не привезла с собой халат. Он наивно успокаивал ее, уговаривал не стесняться, радостно рассказывал, как его осенило принести ведро клубники. Сначала попросил кулек, но ягоды в нем выглядели слишком обыденно. Однако труднее всего было уговорить бабку продать клубнику вместе с ведром. Деньги за тару она не взяла, но содрала с него честное слово, что на другой день принесет посудину. А потом, когда уже в третий раз возвратились к столу и она ела ягоды с его ладони, Поэт признался, что бабка отважилась расстаться с «малированным» ведром только после того, как он купил в нагрузку к ягодам два букета цветов. Рискнула отдать сокровище напрокат. За цветы ему досталась отдельная благодарность, и, ничуть не лукавя, она призналась, что воспринимает цветы только в больших букетах, а всякие там: три гвоздички, одна хризантема или розочка ее почти не трогают. Большой букет кипрея для нее дороже ветки гладиолуса. Надеялась, что это признание растрогает его, и даже обиделась, когда он засомневался в ее искренности. Но и обиды и сомнения были настолько легкими, а может, даже и наигранными, чтобы лишний раз оказаться в постели для мирных переговоров.

На другой день они вспомнили про «малированное» ведро только к вечеру, а он обещал вернуть его в обед. Бабка скорее всего уже ушла с базара. Но поэт решил все-таки сбегать для очистки совести. И она не отговаривала, видела, что ему хочется выглядеть благородным и перед бабкой, и перед ней. Да и пора было выбираться из постели, хватит, натешились.

К его приходу она успела поколдовать перед зеркалом и восстановить подрастрепанную красоту. Вернулся он без ведра и с цветами.

– Упорная старушка. Для нее «малированное» ведро дороже, чем серьги для городской бабы.

– Я вроде тоже городская, а к серьгам, представь себе, равнодушна. У меня даже уши не проколоты.

– Ты особая статья, поэтесса все-таки. А главное, красавица. Это срубленная елка нуждается в стеклянных побрякушках. А когда еще на корню, когда соки гуляют…

От комплиментов давно уже не млела, сколько их рассыпали к ее ногам, случались и поизысканнее умельцы, а вот снисходительная приставочка «все-таки» перед «поэтессой» – царапнула. Хотя любая другая дуреха растаяла бы, услышав от него даже такое небезоговорочное признание.

– Кем только она меня не обзывала: и басурманом, и негодяем, и ахвиристом… убить грозилась.

– Почему же такой радостный пришел?

– О тебе думал. Она проклятьями заходится, кулачишко под нос сует, а я тебя вспоминаю, и ругань ее песней кажется.

– Оттого и под замком держал?

– Нечаянно получилось.

– Ладно, вчера боялся, наверное, что сбегу и рукописи твои драгоценные прихвачу за неимением фамильных бриллиантов. Я сразу хотела высказать, да с клубникой во рту не совсем удобно. А теперь вроде и доказала свою покорность, и все равно запер. За что?

Обида была напускная, уже отболевшая, вызванная царапнувшим «все-таки», да где ему догадаться. Начал оправдываться.

– Архива не имею, красть нечего. А что сбежишь – боялся. И сейчас боюсь.

– Не бойся. – И обняла, и прижалась к нему.

– Если бы спросила вчера, я бы не признался. Соврал бы, что закрыл от нежелательных гостей. Только не смейся. У меня никогда не было такой женщины.

– Знаю, потому что издана в единственном экземпляре.

– Я же просил не смеяться.

– Извини. Засмущалась от комплимента. Ну и как ты с бабушкой поладил?

– Еще раз цветы купил. Она для того и скандалила, чтобы я виноватым себя почувствовал.

– Молодец, только поставить их не во что.

– Слушай, а ты не обидишься, если мы отправимся с ними к Лешке?

– К какому Лешке?

– К армейскому другу, я же тебе рассказывал. Представляешь, удивим, у него полный палисадник цветов, а мы – с букетом и без бутылки, чаю попить.

– Не обижусь, надеюсь, не последний букет от тебя.

– И не предпоследний.

Автобус на окраину ходил редко и, видимо, ушел только что перед ними, народу на остановке не было. Потом, когда стали подтягиваться, она, словно отыгрываясь за недавнее «все-таки», отметила, как приосанился ее счастливый и гордый кавалер.

А цветы успеха не имели. Армейский друг, полноватый, с круглым ленивым лицом и большими руками, совсем не похожий на любителя поэзии, наверно бы не заметил букета, если бы не жена. А та не утерпела, высказала:

– Эким ты купчиком стал в столицах-то. Разбогател, что ли, деньги некуда девать. Может, и у меня купишь? Вон, целая клумба ничуть не хуже.

– Ладно тебе при посторонних парня позорить, – вступился друг. – Это у него юмор такой.

– Извините, она не посторонняя. Пришел познакомить со своей невестой.

Новость застала хозяев дома врасплох. Но если бы только их. Через пару минут она преспокойненько объяснила себе, что все это несерьезно, просто сорвалось от смущения, как реакция на неуклюжие слова друга. Но это явилось через пару минут, а поначалу даже вздрогнула и зарделась.

– Наконец-то отважился! – Армейский друг вскинул руки и затряс тяжелыми кулачищами. – По-здрав-ля-ю! Нинк, беги на стол накрывай.

Мужчины сели курить, женщина отправилась на кухню. Сколько раз оказывалась она в подобной ситуации и всегда не находила себе места. И с теми, и с другими чувствовала себя чужой… С незнакомыми женщинами сходилась особенно тяжело, а тут вдруг возжелала приобщиться. Прошла на кухню. Предложила помощь. Нина, не сказать что яркая, но уверенная в себе и привыкшая к главной роли, от помощи отказалась. Делиться территорией не захотела, однако улыбочку вымучила, не совсем радушную, но и не враждебную. Даже слова убедительные нашла: дескать, ничего особенного она затевать не собирается, а все необходимое у нее под рукой. На кухне вообще чувствовалась рука настоящей хозяйки, особенно если учесть, что готовить надо не только для семьи, но и для курочек, и для поросенка. А сравнивать было с чем, ту же свекровь бывшую взять, и сама выросла на такой же окраине. Светкину кухню вспомнила: где и стол, и тумбочка, и подоконник всегда заставлены грязной посудой. То-то обалдеет подруга, узнав про ее турпоход. Или – культпоход? Если не в народ, а наоборот. Светка не любит убираться в квартире, но любит слушать игру слов. А здесь приходится слушать стук ножа о разделочную доску. И в нем есть своя музыка. Нина выводит ее с наслаждением, но подыграть не зовет. Наверняка считает, что их другу нужна не такая невеста. А какая нужна? Откуда им, убийственно нормальным людям, знать, какая невеста нужна великому поэту? Впрочем, и «великость» для них не более чем блажь, просто заботятся о непутевом из жалости. Может, и ее немного жалеет, пусть и не понравилась, но старается этого не показывать. Вот и разговор пытается поддержать, чтобы молчанкой не мучить, и бестактных вопросов не задает. Не пытает, например, была ли замужем и сколько раз. А так, нейтральненькое: где родилась, где училась, где работает… Потом и дело нашлось, доверила носить тарелки на веранду.

Когда разговор зашел о книге, Поэт схитрил, сказал, что все экземпляры проматросил по пьянке, но на днях должна прийти бандероль, и они, естественно, будут первыми, к кому он понесет. Однако она видела, как он прятал сборник во внутренний карман пиджака. Берег для кого-то последний экземпляр. Надеялась, что для нее.

Не угадала.

Часа не прошло, даже бутылку не допили, а он засобирался домой. Она подумала, что его потянуло в постель.

И снова ошиблась.

– К Михалычу поедем, – шепнул он, когда остались одни.

– Михалыч – это кто?

– Мадам шутит? – укоризненно покачал головой и вскинул ресницы. – Это прошлогодний лауреат Государственной премии!

– Хочешь сказать, что он живет в вашем городе?

– Думала, в Москве окопался?

– Не сомневалась.

– Напрасно. Между прочим, не так давно он объявил по телевизору на всю страну, что я самый интересный из современных поэтов.

– Это я знаю, Светка успела похвастаться. И ты хочешь сказать, что можешь запросто явиться к нему с посторонней женщиной?

Он забежал вперед и, загораживая путь, твердо выговорил:

– Не с посторонней женщиной, а с невестой.

– То есть ты серьезно предлагаешь мне…

– Да! – И, отведя взгляд, промямлил: – Руку и сердце.

– Я думала, ты для них сказал, чтобы косо не смотрели.

Он молчал, но с дороги не уходил, при этом руки его, согнутые в локтях, держались ладонями вверх, словно в ожидании милостыни.

– И что я должна отвечать?

– Разрешаю немного подумать.

Но думалось почему-то не о замужестве. Она все еще не могла поверить в реальность визита к лауреату. Писателей такого масштаба она еще не видела. Он был один из немногих, кто заставил власти считаться с собой, не растеряв при этом уважение людей, далеких от официоза. Сколько ни изображай из себя независимую, но поманили пряником, и улетучилось показное бунтарство, занервничала, поклялась себе прочесть все его книги, которые до этого знала лишь по названиям. А чтобы совсем не упасть в своих глазах, продолжала прятаться за подозрение, что ее дурачат. Даже когда поэт попросил таксиста остановиться возле ресторана и вернулся с бутылкой коньяка, она все еще не исключала, что ее приведут в гости к какому-нибудь местному литературному дедушке.

Обыкновенная пятиэтажка, облупленные стены подъезда, гнутые дверцы на почтовых ящиках, а две вообще вырваны, но именно здесь она почему-то поверила, что ее не разыгрывают. Остановилась посмотреться в зеркало и трусливо спохватилась, что ресторанную бутылку положила в свою сумочку, а теперь предстоит на глазах у пожилого человека, скорее всего матерого домостроевца, извлекать ее оттуда, – а что делать, не в руках же ее нести. Дверь открыла полноватая низкорослая тетка деревенского вида, похожая на домработницу. Видно было, как она обрадовалась Поэту, но улыбка скользнула по лицу и сразу же пропала.

– С кем это ты? – Глаза словно вцепились в нежданную гостью.

– С невестой! – радостно отрапортовал Поэт, потом не совсем уверенно добавил: – И с книжкой.

«Домработница» молчала.

– Кого еще там принесло? – послышалось из глубины квартиры.

«Домработница» не ответила, а колючий взгляд ее становился все въедливее. Хотелось бежать от этого взгляда. И надо было бежать. Но чего-то ждала.

– Ну, кто там?

– Это я, Михалыч, – наконец-то подал голос Поэт.

Лауреат Государственной премии вышел в обвисшем трико и в линялой майке. Но она не удивилась. В общем-то, и представляла его таким.

– Явился, не запылился, – потрепал по плечу, – мы уже думали, не увидим больше, поехал в Москву за славой, поймал ея и обвенчался с нею на ея жилплощади. А он глядите-ка, вернулся.

– Сам-друг, – не без ехидства подсказала «домработница».

Взгляд был не очень долгий, но цепкий. Мужицкий оценивающий взгляд. И она почувствовала, что приглянулась, оценил. Отблагодарила виноватой улыбкой, но подать голос не осмелилась.

– Дело житейское, – хохотнул, развел перед «домработницей» руки, смирись, мол. – А книгу-то принес или все уже проматросил?

– Принес, принес, – поспешила заверить «домработница». – Только показывать не торопится.

– Прекрасно! Давай, Вера Петровна, беги стол накрывай. Первую книгу грех не обмыть, заодно и познакомимся.

Вера Петровна не побежала. Перевела взгляд с мужа на Поэта. Не очень-то приглашающий взгляд, но гостье даже такого не уделила.

– Выпить, значит, захотелось? Вам лишь бы повод. А кто всю ночь охал да стонал? Кто с утра за сердце хватался?

– Не стоит, наверное, сегодня. Поздно уже. Мы случайно рядом оказались, вот я и уговорил подняться, книжку отдать, – замямлил Поэт, доставая сборник из внутреннего кармана. – Обмоем в другой раз.

– Ну, коли так, ежели к себе торопитесь…

И в предыдущем хохотке, и в уточнении «к себе» просвечивала двусмысленность. Даже не просвечивала, а лезла во все щели. Она видела, что хозяин приносит ее в жертву, выслуживается перед своей Верой Петровной. Да по-другому и быть не могло, не станет же он ради непонятно откуда свалившейся девицы злить супругу, провоцировать брюзжание и упреки. Зачем ему это? Куда комфортнее мирно лечь спать, а утром с ясной головой сесть за письменный стол.

Приняв книжку, лауреат покачал ее на ладони, словно прикидывая вес.

– Ну что же, для первого сборника весьма прилично. Редактор-то сильно покромсал?

– Ой, не надо на ночь глядючи.

– Да… Система… Поэтам здесь, пожалуй, побольнее, чем нам, прозаикам грешным. Эти пакостные суки… – А дальше последовал длинный витиеватый небоскреб мата.

– Ты бы хоть при чужой невесте язычок попридержал, – с наигранным испугом одернула Вера Петровна, да и не одернула вовсе, скорее, благословила.

– Пусть привыкает к великому и могучему, если с поэтом жить собралась. Иван Бунин похлеще меня матерился, зато художник какой! Где уж нам, лилипутам.

– Бабник твой Бунин.

– Барин он, ему положено, – заглянул в книжку. – А почто не подписал?

– Как-нибудь потом, ничего интересного в голову не приходит.

– Обмывать не хочет, подписывать не может. Это называется головокружение от успехов.

– Зачем вы так, дело в другом.

– Знаю, в чем дело, не маленький. Ладно, пойду штудировать.

Аудиенция закончилась.

На улицу она выбежала первая. Но слез не было, даже близко. И оправдания слушать не хотелось. Поэт и не оправдывался. Достало ума. Однако объяснения все-таки высказал:

– Приревновала Вера Петровна. Она меня, как бы тебе сказать, в некотором роде усыновила. У нее первый ребенок умер, мальчик да еще и тезка мой… А я, такой-рассякой, новую мамочку привел.

– Лешкина жена тоже в сыночках тебя держит или посерьезнее роль отвела?

– Нинка-то здесь при чем? Мне показалось, она к тебе всей душой…

– Показалось, голубчик, показалось.

– Не может такого быть. Если что, я живо на место поставлю.

– Не надо, я привыкла.

– Да уж наверное, с такой-то красотищей. Догадываюсь, как тебя все бабы ненавидят. И, кстати, отлично понимаю ситуацию. Меня поэты тоже не любят.

Нашел, чем утешить. Ей больно, а он о себе, любимом. Хотелось рассмеяться. Но слезы были ближе. Удержалась, вымучила улыбку, отыскала общую беду, вроде как объединяющую.

– И меня поэты не любят.

Про поэтов не понял, не услышал, продолжал по накатанному.

– Ничего, привыкнут. Вера Петровна добрая тетка, просто к ней приспособиться надо.

– Вот и приспосабливайтесь, а меня увольте. Чихать я хотела на ту и на другую.

– Тебя никто и не заставляет, главное, что я тебя люблю.

– Спасибо… А знаменитого петуха так и не показал.

– Ой, Господи, забыл о самой главной достопримечательности города. Ничего, у нас еще будет время.

– Если его не зарубят.

– Не посмеют.

– Приведешь Веру Петровну в гости к ним, а петушок возьми да и клюнь… Первым, пожалуй, за топор схватишься.

– Молодец, гениально придумала.

Сюжет с петухом его немного взбодрил, но ненадолго. Притих, ушел в себя. Вроде и битый немало, а проигрывать не научился. Неудачный визит задел не только ее самолюбие, это она понимала, но все-таки считала, что женщина больше нуждается в утешениях, а пришлось утешать самой. Дома без разговоров достала сэкономленный на лауреате коньяк. Потом сама попросила Поэта почитать и с удовольствием слушала, и непритворно хвалила.

Утром, еще в постели, напомнила, что ей надо возвращаться в Москву.

– Навсегда? – испуганно спросил он. – Ты же обещала.

Обещаний она вроде как не давала, да если бы и оговорилась нечаянно – ни к чему это не обязывало. Хуже всего, что сама не знала, как быть. Но больше склонялась к тому, что вернется, хотя бы назло «домработнице», не утихало мстительное желание пройтись перед ней при хорошем освещении, в лучшем своем платье, с гордо поднятой головой.

Ее объяснения, что надо уволиться с работы и забрать трудовую книжку, Поэт воспринимал с трудом. Казалось, он вообще не имеет представления о подобных процедурах, очевидных для любого взрослого человека. Ничего не хотел понимать, кроме собственного страха потерять женщину.

– Почему через две недели? – удивлялся он.

– Потому что по закону положено отработать такой срок после подачи заявления.

– Что за дурацкий закон! Кто его выдумал?

– Не я. Ты, право, как ребенок. Капризный, испуганный ребенок.

Она верила, что он не притворяется. А он ее объяснениям и обещаниям верить не хотел. Наверное, все-таки чувствовал, что сама она для себя еще ничего не решила.

На перроне отрешенно и уныло признался:

– Сегодня, пожалуй, напьюсь.

И она не стала отговаривать, восприняла это как очередное объяснение в любви, может быть, самое искреннее и убедительное.

Написать заявление проще, чем отдать его начальству. Стандартный лист бумаги, стандартные слова, нет надобности следить за стилем, однако дала вылежаться, нечаянно пролила на него кофе и переписала буква в букву. Несла уже без надоевших сомнений и колебаний, даже гордость шевельнулась, когда сообщала начальнику, что выходит замуж и уезжает. Имя жениха не называла, и не только потому, что начальник вряд ли слышал о нем.

Удивлять Светку по телефону не стала, повезла новость на себе. Лучшая подруга не смогла скрыть растерянность: одно дело рассуждать о тяжелом характере гениального Лермонтова, другое – услышать, что близкий человек собирается кинуться в омут, наполненный то ли смолой, то ли кислотой, то ли блевотиной. Недавний гость оставил по себе тяжелую память, а другим она его не видела. Но, зная поперечный характер подруги, отговаривать не стала. По-настоящему умный человек всегда предполагает, что и другие люди не совсем идиоты. А Светка была умненькой. Не кинулась доказывать очевидное и устраивать детальный разбор будущего мужа, попробовала отрезвить с другой стороны.

– Наталья Крандиевская, выйдя замуж за Алексея Толстого, вынуждена была отказаться от собственных поэтических амбиций.

– А я не собираюсь отказываться. Как я откажусь, если строчки сами лезут, давно такого не случалось.

– Но выдержишь ли? Ты же знаешь, как я люблю твои стихи.

– Не будем загадывать. Давай лучше выпьем, а потом обнимемся и всплакнем.

– Обнимемся обязательно. Только не вздумай терять уверенность, твои стихи не хуже его.

– У тебя такой тон, словно прощаемся навсегда. Не за границу, поди, намылилась. А касаемо стихов – ломаться не стану. Сейчас выпью для смелости и открою фонтан красноречия.

Здесь она явно кокетничала. Самой не терпелось прочесть и удивить подругу. Та, естественно, ждала услышать лирический отчет о нежданном-негаданном романе, а для нее приготовили страшную сказку про мстительную ведьму, в которой легко угадывались черты «домработницы». Вообще-то она избегала читать Светке стихи, в которых сомневалась сама, берегла единственную поклонницу, не хотела расшатывать веру в себя, но «ведьма» писалась живой горячей кровью и требовала незамедлительной оценки. Однако, еще не дочитав, увидела, что не доходит до подруги вся глубина обиды, вложенной в стихотворение. Дежурные слова о любви ко всему, что написано ею, настроения не поднимали и не зазывали на откровенность. А ведь ехала не только проститься. Сомнения свои тащила. Но все увезла назад. Может, даже больше, чем привезла.

Светка постеснялась заговорить о любви. А если бы у подруги не хватило ума? Что бы она ответила? Обманывать было глупо. И Светку, и себя. Не знала она ответа. Спросила бы о любви к его стихам? Отчеканила бы твердое «нет». Только не от страха ли? Все-таки, если без лукавства, чувствовала в них скрытую силу. Восторги окружающих подпевал на нее не давили, сама догадывалась. Точнее было бы ответить: «Моим стихам не нравятся его стихи». И что же получалось: стихи – не любят, сама – в дремучих сомнениях, – так зачем же ехать? И все-таки что-то тянет туда, к некрасивому, пьющему, вздорному… Если очень долго задавать вопрос, ответ можно выклянчить, правда, не совсем приятный. Не сама ли издевалась над знакомой поэтессой, пламенно и восторженно прыгающей из одной полезной постели в другую; поднималась как по ступенькам, выбралась из-под рецензента, залезла под редактора. Впору и над собой издеваться, но оправдания приходили очень легко. Поэт был слишком занят собственной персоной, чтобы за кого-то хлопотать, и не из тех, кто умеет проталкивать, и уж тем более стихи, которые самому не интересны. Этим она не обольщалась. Но надежда? Коварнее надежды только вино. Та поэтессочка, заработав две книжки, получила членский билет и перестала писать. Наверняка объясняла кому-то, что охладела к стихам, не догадываясь, что это они охладели к ней. А вдогонку напоминал о себе другой, но до боли похожий сюжетец. Забрела на «встречу со зрителем» и услышала, как молодая, но знаменитая актрисуля, выскочившая в юном возрасте за режисера, глядя на которого можно прийти в ужас от мысли, что надо ложиться с ним в постель, заявила, что может легко обойтись без кино. А другая великая актриса почему-то не может без него обойтись, цепляется из последних сил. Не потому ли, что свалившийся с неба ранний успех быстро сменила глухая многолетняя пауза, пересыщенная борьбой за выживание. Память о бесчисленных оскорблениях, унижениях, сомнениях и прочих пытках умоляет потерпеть и отыскивает соломинку даже при полной безнадежности.

Никакой выгоды замужество ей не сулило – в этом она сумела убедить себя. Но у Веры Петровны скорее всего другое мнение. Абсолютно обратное. И она посчитает святой обязанностью донести его до окружения усыновленного ею Поэта. Самое обидное, что с подозрениями «домработницы» очень легко согласиться, они на поверхности и без нее напрашиваются, – а противопоставить нечего. Может быть, потому и ехала, чтобы доказать свое право и свою правду?

Билет она купила заранее и телеграмму отбила. Но сомневалась, даже отправляя посылки на новое место жительства. Небогатое «приданое» уместилось в три десятикилограммовые коробки. Разумнее было что-то оставить у Светки, но после недолгих колебаний упаковала все и не только потому, что не захотела обременять подругу своими заботами. Общие тетради со стихами и любимые наряды уложила в чемодан. Сентябрь стоял подозрительно теплый, но плащ упаковывать не стала, да и места для него не было. Везла с собой и пятьдесят книжек Поэта, купленных на случай, если в магазины города книга еще не дошла. Посылки отправляла на «до востребования», а обратный адрес пришлось писать Светкин, но все-таки надеялась получить сама. Хотя… Сколько ни гони от себя дурные мысли, сколько ни запирайся от них, они, ползучие, всегда находят щели.

Поезд пришел еще засветло. Поэта на перроне не было. А слезы тут как тут, – заждались, родимые, не вылитые на долгих проводах, заспешили встречу обмывать. Уговаривала себя, ругала, успокаивала, а они, подлые, бежали и бежали. Поезд отправился дальше. Перрон опустел. Одна, красивая, заплаканная, возле ног чемодан, в руке сетка с книгами жениха. А в чемодане, между прочим, заждался выхода роскошный пеньюар, хорошо еще удержалась и не купила с дури подвенечное платье.

И все-таки напрасно паниковали слезы. Не забыл, не загулял, явился. Узнала его в мужичке, суетливо перебегающем через рельсы с другого перрона. Встречающих было трое. Все наперебой извинялись, особенно старались спутники Поэта, заверяя, что опоздали по их вине.

– По вашей вине или по вашему вину?

– Блестяще! – поспешил оценить ее банальный каламбур самый молодой из троицы. – Старик, твоя невеста не только красива, но и остроумна.

– Ты почто чужую бабу смущаешь? – одернул его самый старший и, склонив крупную кудлатую голову, представился: – Соколов, с московским Соколовым прошу не путать.

– Такого колоритного мужчину разве можно с кем-то перепутать, – польстила на всякий случай.

– Я против Володи ничего не имею, но чужой славы нам не надо.

Младший подхватил чемодан, старший забрал из ее рук сетку с книгами, а тот, ради которого бросила все, стоял чуть поодаль и глупо улыбался.

– Ну, здравствуй, – тихо сказала она.

– Видишь, какой я нехороший, даже встретить как следует не могу. Без цветов. Без шампанского.

– Не переживай, цветы уже были…

Сама шагнула к нему, обняла и ткнулась губами в щеку, а он вдруг застеснялся, стал освобождаться из объятий. Она заметила, что за этой неуклюжей сценой искоса подглядывает кудлатый Соколов, и совсем растерялась: опустила руки, опустила глаза, готовая снова расплакаться. Поэт испуганно взглянул на нее, все понял и крикнул друзьям:

– Мужики, топайте, ловите тачку, мы вас догоним.

Склонился к ее руке, поцеловал, потом поднял голову и потянулся к губам. Шибануло застарелым перегаром.

– Сдержал обещание.

– Какое?

– Когда провожал меня, сказал, что напьешься с горя.

– Горевал, конечно, но кое-что смог написать, и все о тебе. Дома отчитаюсь.

Друзей к себе он не пригласил, хотя видно было, что они рассчитывали на продолжение встречи. Понимала, что ему не терпится остаться вдвоем – соскучился мужик, но мог бы распрощаться с ними не так бесцеремонно. Не хотелось ей становиться виновницей раздора.

– Если я не ошибаюсь, меня удостоили чести местные поэты? – спросила она еще на лестнице.

– Соколов, что ли? Он не поэт, а член Союза писателей. Здесь три книжки выпустил, в Москве пару штук. Издают, потому что пишет о рабочем классе. В молодости каменщиком поработал. Конъюнктура.

– Про стройку, значит, конъюнктура, а про сенокос непременно крик души? – не удержалась она.

– Гайки с болтами рифмует, – не услышал он или не захотел услышать.

– Хомуты с оглоблями разве лучше?

– Не в хомутах дело, просто он плохой поэт, но редакторы его почему-то любят.

– А второй? Тоже болты рифмует?

– Юрка? Он вообще не поэт. Так, иженеришка. Поэзия для него баловство. Соколов пристроил его подборку в местной «молодежке» и обеспечил себе постоянную опохмелку. Но парень он беззлобный. Зато все остальные… Ты бы слышала, как они радуются, когда я в газету слабые стихи приношу, сразу на полосу гонят, чтобы я одуматься не успел.

В квартире после ее отъезда ничего не изменилось. Собственно, и не нуждалась она ни в каких переменах, но стол мог бы оказаться накрытым.

– Черт подери, вино-то у мужиков осталось! – скривился он, потом не очень уверенно добавил: – Может, догнать успею?

Она хорошо помнила, что на вокзал они пришли с пустыми руками, но разоблачать не стала.

– Ладно, обойдемся.

– Слушай, у меня есть поклонник, хочешь, сбегаю позвоню, и он через полчаса прибудет с полной сумкой выпивки и закуски?

– Не стоит.

– Телефон-автомат через два дома.

– Лучше обойдемся чаем, но без поклонников и без поклонниц.

Знала бы, что так получится, нашла бы место в чемодане и для бутылки. Привезла бы вместо книг. Но когда выставила пачку на стол, поняла, что угадала с подарком – бутылке он бы так не радовался. Стоял, держа в каждой руке по три сборника веером, словно карты, и кивал головой в такт невысказанным словам, скорее всего репетировал дарственную речь. Потом бросил книжки на стол и закричал:

– Дурак! Дубина стоеросовая! Самым главным забыл похвастаться, нам квартиру дали! Я заявил, что женюсь, и сразу же подвернулся вариант. Дом еще не готов, но через месяц обязательно отпразднуем новоселье.

Новоселья пришлось ждать почти три месяца, а праздника вообще не получилось. Слишком затянулось ожидание.

Два раза чуть было не уехала назад.

Ей даже и в голову не приходило, что зайдет разговор о ЗАГСе, что ее позовут туда. И вовсе не потому, что, изведав сомнительные прелести брака, не спешила повторять неудачный опыт. Просто была уверена, что Поэт не решится узаконить свое предложение, а самой настаивать на этом казалось унизительным. Ни слова, ни полслова, ни намека, ни каприза, и в награду совершенно трезвым голосом решительное заявление:

– Завтра с утра иду в парикмахерскую, а потом веду тебя в ЗАГС.

Она опешила, растерялась, может, даже испугалась, и все эти чувства, не похожие на радость, он углядел на ее лице и сразу же поскучнел. Когда она стала объяснять, что не разведена с первым мужем, с которым не живет и не видится уже три года, он не мог, а точнее, и не пытался понять, почему так долго тянет с разводом. Пробовала втолковать, что сначала боялась уговоров, упрашиваний, обещаний, потом не хотелось тратить нервы на неприятную волокиту, наличие штампа в паспорте ей не мешало, а замуж в ближайшее время не собиралась. Последний и, на ее взгляд, самый веский довод оказался самым несостоятельным. Претендент на руку и сердце вообще не мог представить женщину, не думающую о замужестве. Но до ссоры не дошло. Оба сдерживали себя. И когда он сказал, что после парикмахерской отправится по делам в газету, она была благодарна ему, посчитав, что умный мужчина понял необходимость паузы, без которой неприятный разговор мог бы перерасти в большую ссору.

Через час после его ухода она переписывала набело новое стихотворение. Выплыла в памяти соседская кошка, сидящая на перилах балкона, и слово за словом, строчка за строчкой, вроде как сами собой сложились в законченную вещь; и свежие образы подвернулись под руку, и неожиданные эпитеты удачно втиснулись между нужными словами. О ссоре, запах ожидания которой успел наполнить комнату, в стихах не было даже намека, но она уже знала, что именно это предгрозовое состояние и подтолкнуло ее к столу, заставило схватиться за карандаш. Записала, сняла платье и, не надевая халата, принялась мыть пол. Увлеченно и размашисто водила тряпкой, словно зарядку делала, и бравая пионерская песенка помогала держать ритм.

Он вернулся нестриженым, но пьяным. Впрочем, она и не удивилась. Когда он признался, что голоден, посчитала это очередным шагом к примирению. Но надолго его не хватило. Чайник еще не закипел, а он уже вопрошал:

– Зачем ты скрыла, что была замужем?

– Я тебе говорила.

– Что-то не припоминаю. Когда?

– В первый же день. – Она и сама не помнила: говорила или нет. Может, и не сказала, но не потому, что хотела скрыть. Если бы спросил, она бы не стала обманывать. Но после несуразных подозрений приходилось стоять на своем. – В электричке, еще до того, как ты позвал меня сюда.

– Совсем не помню, о чем говорили в электричке.

– Пить надо меньше, милый мой.

– А почему до сих пор не развелась?

– На колу мочало, начинай сначала. Я же объяснила.

– Вранье. Надеешься к нему вернуться?

– Если бы хотела, давно бы вернулась.

– Но мы свободолюбивы.

– Представь себе.

– Отлично представляю. Тогда зачем ко мне приехала, надеешься облегчить путь в литературу?

– Заткнись, пока не поздно.

– Думаешь, я не знаю ваши приемчики.

Это был уже перебор. Нахохлившийся мужичонка, оскаленный рот и лающий голосок – ни видеть, ни слышать продолжение сцены желания не было. Она развернулась, чтобы уйти с кухни. Он схватил ее за руку. Она легко отмахнулась от него и убежала в комнату, ткнулась лицом в подушку, лежала без слез и методично повторяла: «Завтра же уеду, завтра же уеду…», словно считала слонов, чтобы заснуть. Какое-то время с кухни слышалось невнятное бормотание, потом стало тихо. Кто из них заснул первым, она не знала, но когда проснулась, он уже сидел в комнате, понуро свесив голову.

– Мне кажется, я вчера какой-то бред нес?

– Вполне осознанный… Ты заявил, что я приехала к тебе, чтобы упростить путь в литературу. Такая вот расчетливая дамочка свалилась на твою гениальную шею.

– Вот дурак!

Ночью она представляла, как будет собирать при нем чемодан, как он будет упрашивать ее остаться. В его реакции она не сомневалась, а вот позволит ли она уговорить себя – этого ночью не знала. Но стоило утром посмотреть на него, сразу поняла, что никуда не уедет, и ломать комедию со сбором чемодана не было желания, не в ее характере дешевые представления.

Плохой мир, может быть, и лучше хорошей войны, только слишком уж хрупок этот плохой мир, слишком напряжен, каждый шаг подстерегает необезвреженная мина, каждое неосторожное слово грозит началом новых военных действий. С разводом кое-как разобрались. Чуть ли не под его диктовку сочинила письмо законному супругу. Убедительно просила не затягивать с ответом и не забыть заверить согласие в профкоме и у нотариуса. Консультировал их многоопытный Соколов. Он же подсказал, что разводить их будут в ЗАГСе по месту жительства, поэтому надо обязательно оформить прописку. О прописке она подумывала и сама. Надо было устраиваться на работу, все-таки побаивалась, что привлекут за тунеядство, хотя беспечный Поэт и заверял, что никто ее не тронет, если не будет попадаться в вытрезвитель по два раза в месяц. Но не заразилась она вольницей, слишком крепко сидело в ней понятие, что взрослый человек должен обязательно ходить на работу и желательно, чтобы стаж не прерывался. Напоминало о потребности трудиться и отсутствие денег в доме. Уже в конце медового месяца она стала догадываться, что гонорар за книгу успел испариться. Денег у нее Поэт не просил, но если она поручала ему принести каких-либо продуктов, он иногда забывал. Так что не купленное подвенечное платье оказалось весьма кстати. Хлопотать о работе и прописке взялся все тот же Соколов. Хвалился связями, знакомствами не только в пивных и ресторанах, но и в горкоме партии, даже директор колхозного рынка числился в его собутыльниках.

– Место инструктора горкома не предлагаю, – говорил он, – потому что негоже русской поэтессе работать в этом борделе, а вот официанткой устроить могу. Читала у Ивана Шмелева «Человек из ресторана»?

– Нет.

– Напрасно. Между прочим, прекраснейший писатель с чудесным русским языком. Я бы даже сказал, с волшебным.

– Хочешь, чтобы моя жена улыбалась всякой сволочи за чаевые и таскала домой объедки с чужих столов?

– Вовсе не обязательно. Зато какие типажи будут перед глазами: «Я послал тебе черную розу в бокале… цыганка плясала и визжала заре о любви…»

– Вот и устраивай туда свою Аллочку.

– У нее нет потребности в ярких жизненных впечатлениях, у нее психология бухгалтера.

– Согласна! Мне кажется, из меня получится шикарная официантка. Надену платье с глубоким вырезом и начну огребать бешеные чаевые…

– Я тебе покажу, с вырезом.

– Не волнуйся, дорогой, я сумею за себя постоять. И пьяных я не боюсь, насмотрелась уже…

– Кого ты имеешь в виду?

– Да всех, включая милиционеров. Меня другое соблазняет, представляешь: после честного трудового вечера выспаться вдоволь и на свежую голову подумать о смысле жизни, и сочинить что-нибудь этакое, возвышенное, вспомнив пьяные хари.

– Так я об этом и говорю, – обрадовался Соколов.

– Только боюсь, что вся ваша лирическая братия слетится в мой ресторан, как вороны на помойку.

– Так не поваживай. Проявишь слабость – без штанов оставят. Гони всех, кроме меня. Не забудешь, надеюсь, хлопоты мои.

– А в морду не хочешь! – закричал Поэт, и по его лицу было видно, что он действительно может ударить.

– Ты почто взбеленился-то? Шуткуем мы.

– Шуткуй с кем-нибудь другим.

Соколов поскучнел и, выпив для приличия чашку чая, засобирался домой.

– Думаешь, зачем он затеял трескотню с твоим официантством? Чтобы меня унизить!

– Ты почему такой мнительный?

– Потому что я его знаю. Он бы дом заложил, чтобы иметь возможность сидеть в кабаке и смотреть, как мою жену всякая сволочь раздевает глазами.

– Ладно, успокойся, не собираюсь я идти в официантки.

Болезненное самолюбие портит зрение. Ей казалось, что он сгущает краски, особенно черные. Люди, которых он подозревал чуть ли не в злодействе, терпеливо продолжали ему помогать. Работу Соколов нашел. Правда, не без помощи Юры, того самого, инженеришки. На его заводе освободилось место в библиотеке, в которой зарплата выше, чем в городских, плюс премиальные и прописка в общежитии. Она сходила на собеседование. Ей понравилось место, начальству понравилась она. Прямо в кабинете заместителя директора написала заявление и уже через два дня зарабатывала на хлеб насущный.

И хлебушек этот был не слишком черствым и доставался без тяжелого пота. Случались паузы, в которых она исхитрялась нацарапать что-то свое. Сама отдыхала от дома и, главное, давала Поэту время побыть одному, а то уже начинала ощущать, что он тяготится ее постоянным присутствием. Хорошо понимала причину его маеты, по себе знала, как мешают порой даже близкие люди. Но можно понимать и все равно обижаться, чувствуя себя лишней. Она сразу отметила, что после выхода на работу воздух в доме полегчал. В первый же вечер он пришел на кухню, когда она разогревала суп, и попросил послушать стихи. Подобного еще не случалось, обычно он ждал, когда начнут упрашивать, и если соглашался, требовал абсолютного внимания и чуть ли не торжественной обстановки, а здесь даже поварешка в ее руках не раздражала. Стихотворение получилось весьма тусклым. Сам понял или догадался по ее реакции, но, закончив читать, пустился в объяснения, что это всего лишь болванка, которую предстоит обтачивать и шлифовать, все недочеты он видит, но интересно услышать стороннее мнение. Не слишком жалуя чужую писанину, она никогда не утруждала себя дипломатическими реверансами; а тут сначала испугалась, потом разозлилась на себя за этот испуг и на него разозлилась, – нашел, у кого искать сторонний взгляд. Себе она не позволяла читать черновики даже случайным знакомым, ей казалось это равноценным появлению перед ними в штопанном нижнем белье, и вовсе не из боязни злых языков, пусть болтают, просто самой неприятно выглядеть жалкой. Не понимала она, зачем выставлять себя на посмешище? Какая необходимость спешить? Доделай вещь, потом показывай. А от него-то уж никак не ожидала. Хорош гений. Непонятно, куда спесь подевалась, в какое укромное место спрятал ее, любезную, и когда она выползет наружу, а ведь выползет обязательно. Кое-как, через «не могу», подбирая самые обтекаемые слова, указала на пару неудачных рифм, посомневалась в необходимости первой строфы и замолчала, посчитав, что и этого будет достаточно для завязки скандала. Когда Поэт соглашался с ее замечаниями и благодарил за критику, ей казалось, что он еле сдерживает себя. Молча поужинали. В необязательных разговорах скоротали вечер. Ночью сквозь сон она слышала, как он выбирается из-под одеяла. А утром на кухонном столе увидела аккуратно переписанное стихотворение. Прочитала. Взяла с собой на работу. Перечитала еще раз. И с каждым разом оно казалось ей совершеннее и глубже. Если бы в квартире был телефон, позвонила, не откладывая свои восхищения до вечера. Он позвонил сам.

С первой получки хотелось отблагодарить Юру, да и Соколова, тоже ведь суетился, время тратил, надеялась посидеть вечерком, почитать стихи, даже придумала, что приготовить на закуску, свои кулинарные способности не переоценивала, но при желании могла удивить оригинальными салатами. Надо было как-то утверждаться в роли хозяйки. Однако вышла на работу в конце октября, и крохи, полученные перед праздником, к приему гостей не располагали. Их не хватило и до аванса. Надо было у кого-то одалживать. Поэт вспомнил о верном поклоннике и постоянном кредиторе.

– Пойдем к Малышеву.

– И мне, что ли, с тобой?

– Посмотри в окно. Сегодня первый снегопад в году. По такой красотище грех не прогуляться. Может, и поужинаем там. Кстати, угадай, чьи стихи: «Я, Василий, выпил браги чашку. Я надел из пламени рубашку. Где мой конь? Моя витая плетка? Еду в гости! Угостят ли водкой?» Чьи?

– Василия Каменского?

– У футуристов на истинный порыв кишка тонка.

– Есенина, что ли?

– Эх вы, интеллектуалы, мать вашу…

– Твои?

– Не угадала. Ивана Ерошина.

– Не знаю такого.

– А кого вы знаете, кроме Цветаевой? – без агрессии сказал и даже без горечи. – Ладно, собирайся. Поведу тебя в дом, где мои стихи без запинки читают наизусть и хранят газетные вырезки почти всех моих публикаций.

– Он тоже поэт?

– Бери выше! Врач-венеролог!

– Доводилось пользоваться услугами?

– Бог миловал, только как кредитора.

Шли пешком. Она с детства любила наблюдать за порхающими снежинками в безветренную погоду. Но эти хлопья были несколько тяжеловаты, потому что снег падал сырой, и все равно было хорошо. Брели не торопясь. Когда он показал дом, в котором жил кредитор, она попросила прогуляться еще немного, не хотелось расставаться с благостным покоем в душе, менять плавное, почти бесшумное течение на водоворот разговора, даже если бы только литературного, так ведь еще и деньги просить придется. Положение просителя удручало с детства, вроде и обычное состояние для женщины, а все равно неуютно, и убеждать себя пыталась; не первая, мол, и не последняя, а приучить не смогла.

Настраивалась на одно, а получилось нечто иное. Денежные вопросы мужчины утрясли, пока хозяйничала на чужой кухне. Венеролог кинулся было сам, но Поэт попросил ее заняться женским делом. Приказной тон просьбы при постороннем не мог не зацепить, но, отмахнувшись от самолюбия, с удовольствием оставила их вдвоем, точнее сказать, спряталась от них, чтобы разобраться с ущемленной гордыней. Надо было как-то приучать себя к терпению, учиться прощать слабости; ну любит он показать власть, а куда ему деваться, если долгие унижения от женщин и накопленные обиды взрастили шикарнейшую клумбу комплексов. Уговаривала себя, резала сало, чуть без пальца не осталась.

А венеролог ее удивил. Людей этой щекотливой профессии она представляла совсем иными. Была уверена, что работа развивает в них садистские наклонности: презрение к людям, брезгливость и завышенную самооценку. Все мужчины-гинекологи, с которыми ее сводила жизнь, независимо от внешности, держали себя как утомленные вниманием и любовью тенора, а венерологи, по ее логике, должны были воплощать полную противоположность. Но появился случай лицезреть, и воображаемая картинка осыпалась. Осталось только имя. Он представился Феликсом. Правда, Поэт звал его Федей. И Феликс не обижался. Да и как мог обижаться человек, заглядывающий по-собачьи в глаза своему кумиру. Хотя подобострастная улыбка могла быть всего лишь маской, слишком уж приторно лились восторги. Не осталась без внимания и красота спутницы Поэта, соизмеримая с его божественным даром. По такому многозначительному поводу были упомянуты Александр Сергеевич и Натали, как зачинатели славной традиции. Поэт снисходительно улыбался, но не возражал против подобных параллелей. Может, потому, что весь этот елей старательно разбавлялся спиртом. Восторги венеролога то и дело подкреплялись удачными цитатами. Звучали заявления о пронзительном, невиданном доселе чувстве природы. Насчет «невиданного доселе» она пыталась возразить, но Феликс ее перебивал, рассыпая перед ней живописные строчки, строфы и целые стихотворения. Без шпаргалок, по памяти. Она и не заметила, как перестала обращать внимание на приторность тона и неуемность восхвалений.

Но спирт – выпивка коварная. Опьянение наваливается неожиданно. Стараясь подчеркнуть совершенство чужих стихов и силу чужого таланта, Феликс начал жаловаться на собственную бездарность, признался, что семь лет мучается над стихотворением про осенний пляж и ничего не получается.

– Не получается и не надо, бросьте, – попробовала успокоить она. – Зачем вам осенний пляж, о нем и без вас писали и еще напишут кто-то лучше, кто-то хуже, выйти на берег погрустить у воды доступно для каждого поэта, а ваше место не для каждого. Я бы с удовольствием послушала стихи о ваших пациентах. К вам же приходят люди, попавшие в очень сложную ситуацию, с таким ярким букетом чувств и переживаний…

– Об этом у меня кое-что имеется.

– Ну, так прочтите.

И он начал читать. Чувствовались явные нелады со слухом, выпирали банальные сравнения и рифмы, но ей было интересно, успела выделить пару ярких деталей. И тут закричал Поэт:

– Графоман! Да как ты смеешь при мне читать эту белиберду! Вон отсюда!

– Так попросили же…

– Я сказал, вон отсюда!

– Прости, старик, я не хотел.

До растерянного венеролога никак не доходило, что гонят из собственного дома. Ей показалось, что он и впрямь готов бежать куда угодно, лишь бы смирился гнев кумира.

– Нет уж, дорогой, – сказала она Поэту, – это нам пора из гостеприимного дома.

Она взяла его за руку, хотела помочь встать, пытаясь вырваться, он, вроде как нечаянно, ударил ее локтем. А может, и специально. Сама тоже была не совсем трезвой. Схватила пальто и выбежала из квартиры. Надевала пальто уже на улице.

Он догнал ее через квартал. Протянул шапку.

– Ты чего взъелась-то?

– Отстань!

– Ну, не может такого быть, чтобы венеролог писал стихи. Это противоестественно.

– Куда естественнее, когда поэт бьет женщину?

– Нечаянно получилось, извини! Хочешь, на колени встану?

Встал. Она не остановилась. Шагов через десять оглянулась. Стоит на коленях с опущенной головой. Маленькая черная фигурка и густо падающий мокрый снег. Помирились.

И наверное, все-таки не мир, а перемирие. Недолгое.

От вечеринки по случаю первой получки она отказываться не стала. И пусть получка была не первая, а вторая, но не в этом дело. Поэт, не кобенясь, шлялся по пивным и с Юрой, и с Соколовым, но видеть их у себя дома не жаждал. Не оттого ли, что чувствовал ее расположение к этой парочке. А кому ей оставалось улыбаться? Армейский друг с женой заглядывали мимоходом, но их визиты она всегда воспринимала как ревизии. Лауреата с его «домработницей» она видела только по телевизору. А эти двое, пусть и по оказии, все-таки явились на вокзал, проявили уважение. Да хоть бы и мелкое любопытство… Хороши или плохи, но выбирать союзников было не из кого. Если их имена всплывали в разговоре и Поэт начинал показывать пренебрежение, она уже считала своим долгом встать на защиту даже Соколова, который и саму порою раздражал.

Погреба с разносолами не было, в магазинах тоже особо не разбежишься, но и гости – не торгаши какие-нибудь, народ непривередливый. Не закуской единой и даже не выпивкой сыты. Сидели, шутили, слегка сплетничали. Она, как могла, исполняла роль радушной хозяйки. Так ведь роль, и не более. Прислуга или законная супруга? – пусть воспринимают, как душа позволит. Нормальную бабу эта неопределенность, конечно бы, тяготила. Только не ее. Не нормальная она. Тесно ей в их нормальности. Скучно. А он не желает этого замечать. Не то что признать равноправие, вообще не видит в ней поэта. Сколько раз ворчал он, что все эти докторишки, инженеришки, сочиняющие стишки баловства ради, никогда не смогут создать ничего достойного, потому что поэзия требует всего человека без остатка. Она пыталась возразить, напоминала о дипломатишке Федоре Тютчеве, который пописывал между приемами и влюбленностями, ничуть не заботясь о судьбе своих творений, о профессиональном поэте Безыменском, издавшем в сотни раз больше, чем насочинял. Он раздраженно отмахивался. Он не умел спорить. Только изрекал. Но она-то понимала, что следом за инженеришками, докторишками подразумевались и женщины, не в биологическом смысле, а в профессиональном. Даже метафора придумалась: женщины, как лошади, могут быть рабочими, беговыми, выставочными и так далее, включая тех, что на мясо. Ее пусть и не холят, но держат как выставочную. Выбрав эпитет, она подошла к зеркалу и согласилась, что для выставочного экспоната пока еще пригожа, потом надела фартук и уточнила: «но не освобожденную от работы, как профорг, например». Но мнила-то себя – ездовой, надеялась мчать с Поэтом в одной упряжке, готовая милостливо согласиться на роль пристяжной, по щедрости уступая ему роль коренника. Дальше метафора если не рассыпалась, то ставилась под сомнение, не выдержав неискренней щедрости, поскольку при кореннике полагалась еще одна пристяжная. Метафору при желании можно выдумать и другую – точнее и ярче… и не одну, чтобы жонглировать ими, можно записать их в тетрадку и обрамлять в красивые рамочки строф, но напряжения это не снимало. Бунт зрел. Хамская выходка в квартире венеролога, сочиняющего стихи, должна была диктовать осторожность, но спровоцировала обратное.

На правах хозяйки она предложила чтение стихов по кругу. Сама учредила порядок: сначала мужчины, по старшинству, потом – она. Не очень-то слушала других, даже за Поэтом не подглядывала, наперед зная весь набор его мимики. Дождалась очереди. С наигранной робостью попросила не судить слишком строго и начала читать одно за другим в заранее продуманном порядке. Читала сухо, намеренно отстранясь от «предыдущих ораторов», которые беззастенчиво помогали стихам и голосом, и жестом, имитируя страсть на холодном тексте. Они, простодушные, читали по-женски, а она – по-мужски, показывая, что не нуждается ни в подпорках, ни в аккомпанементе. После третьего стихотворения хотела остановиться, но не устояла, позволила себе еще два коротеньких, оправдываясь тем, что местные соловьи заливались гораздо распевнее. Замолчала на хорошей броской строке. Осмотрелась. Хватила глоток терпкой тишины и подпустила скромненькое, украденное у Хлебникова:

– И так далее…

А они все еще молчали. Наверное, не очень долго. Может быть, минуту. Но какая это была минута!

Первым подал голос, конечно же, Соколов:

– А что, мужики, мне кажется, имеет право на существование, вот только как бы…

– Что как бы? – перебил Юра. – Это гениальные стихи! Подобного в русской поэзии не было. Не читал я подобного. А читал я много.

– Я тоже много читал, – запетушился член Союза писателей.

– Школьную программу и программу КПСС.

– Да будет вам известно, уважаемый интеллектуал, что, кроме Маяковского, в школьную программу входят и Пушкин, и Лермонтов, и Некрасов.

– Про Демьяна Бедного забыл.

– Будь твоя воля, ты бы Демьяна вычеркнул, а на его место поставил бы Вознесенского.

– Вычеркнул бы и заменил Цветаевой. А Вознесенский с Евтушенко свое место сами займут, ты за них не переживай.

– Я и не переживаю. Эти займут все, что захотят, но речь-то не о них. Речь о нашей прекрасной хозяйке. Чувствуется поэтическая школа, и жизненная – тоже…

Чтобы намек не затерялся и дошел до адресата, он сделал паузу, но Юра воспользовался ей по-своему:

– Прочти еще.

Взгляд ее скользнул по хмурому лицу Поэта.

– Как-нибудь в следующий раз.

– Уважь товарищей. В газету нашу это не возьмут, даже предлагать бесполезно. Увы. Столичная школа. Провинциалки на такие откровения не способны.

– Я, между прочим, родилась и произрастала в районном центре с населением в семнадцать тысяч.

– Казна! – выговорил Поэт, подал наконец-то решающий голос.

– Не поняла, какая казна?

– Семнадцать при игре в «очко». Если на руках семнадцать, больше брать не разрешается, сиди и жди, когда банкомет наберет себе, почти не рискуя.

– Ну и что?

– Ничего. Банкомет выиграл, а сидящий с казной на руках проиграл.

– А при чем здесь ее стихи? – спросил Юра.

– Поэзией там и не пахнет. Помните у Есенина «истекающую суку соком»? Конечно, для кого-то и «собачий вальс» гениальная музыка, но меня увольте.

– Есть там музыка, – возразил Юра, но не очень уверенно.

– И на собачьих свадьбах есть любовь, – усмехнулся Поэт и налил себе вина.

Но пьяным-то он не был. По крайней мере понимал, что говорит и для кого. Соколов попробовал вступиться за ее стихи. Так знал ведь, что капризный гений не умеет менять собственного мнения, но своего добился, разозлил. Хорошо еще Юра догадался перевести разговор на новоселье. Дом с обещанной квартирой наконец-то сдали. Через неделю-другую можно переезжать, но надо будет на чем-то «кушать», на чем-то спать и на чем-то писать. Он предлагал Соколову пройтись по знакомым начальникам, и обязательно найдутся списанные, но вполне приличные столы, стулья и кровати, сам он пообещал позаботиться о транспорте. А то, что Поэт не в состоянии добыть необходимую мебель, сомнению не подлежало: ни денег, ни способностей договариваться с завхозами.

Прощаясь, Соколов церемонно поцеловал ей руку и сказал:

– В твоем случае абсолютно согласен с Юрой. Гениальные стихи. Ты все-таки не поленись, отбери штук тридцать, может, что-то и проскочит в нашей «сплетнице».

За стихами явился к ней в библиотеку на другой день, будто не мог сообразить, что даже при желании не успела бы подготовить подборку. На всякий случай запасся и вторым поводом для визита.

– Я подсуетился с утра и добыл для вас письменный стол.

– Так быстро? – изумилась она.

– Прошу запомнить: Соколов на ветер не бросает слов.

– Даже в рифму.

– Баловство. Если бы не ленился записывать, на солидный том хватило бы.

– Так не ленись.

– Я не настолько самовлюблен, чтобы каждую свою строчку считать достоянием литературы. А стол подвернулся прекрасный. Двухтумбовый, массивный! Полировка чуток поцарапана, вот и списали нам на радость.

– Всегда мечтала о собственном письменном столе, и чтобы обязательно массивным был. Прямо как по заказу. Спасибо огромное!

– Одна тумба тебе, другая ему. А при желании на этом столе можно и другим творчеством заняться.

Понимала, что надо одернуть остряка, обозначить границы, видела, как стрельнули сощуренные глазки, но стол и вправду был давней мечтой, обрадовалась новости и подыграла от благодушия.

– Спасибо за подсказку. Обязательно попробуем, а сразу после этого каждый за свою тумбу и, пока от греховной столешницы излучается энергия любви, торопливо переливать ее в бессмертные строки.

– Лепота! А я, олух царя небесного, сомневался, когда шел опохмеляться к этому прощелыге, разговор-то о столе случайно возник, но с похмелья оно иногда и ловчее срастается. Мы же с Юрой вчера и в кабачок заглянули. Вы-то как? Сильно поцапались?

– С чего ты решил?

– Все к этому шло.

– Значит, заблудилось.

– Что заблудилось?

– А что шло?

– Да ладно, будто я гения нашего не знаю. Не переносит, когда восторгаются другими, его сразу клинить начинает.

Она так и не поняла, кто пообещал двухтумбовый стол, зато не осталось сомнений, зачем явился Соколов – подробностей захотелось. Но сделала вид, что ничего не случилось.

– Помог мне убрать посуду, и спать легли.

– Даже помог? – Он хитро усмехнулся, потом опустил руку в потертый портфель и выставил бутылку вина. – Подлечиться не желаешь?

– Я никогда не болею, это вы, мужики, придумали себе повод пьянку продолжить.

– Неволить не в моих правилах, но стакан-то, надеюсь, найдется?

– А вдруг зайдут? Неудобно будет. Не успела устроиться и сразу же забегаловку открыла.

– Не беспокойся, не подведу. Все отлажено. Я беру стульчик, сажусь между стеллажами и блаженствую в компании классиков. У меня и в центральной библиотеке, и в детской персональное место и персональная посуда.

Стул и стакан она выделила, но с классиками ему не сиделось. Быстро соскучился по разговору. С классиками не посплетничаешь.

– Перечитал намедни его книжку. У него потрясающее чувство природы. Он видит ее глазами лошади, зайца или, скажем, волка.

– Тем и интересен.

– Но публика этого не может оценить. Его вообще в городе недолюбливают, а он не понимает, уверен, что все ему несказанно рады.

– Не совсем уверен.

– А ведет себя как самый желанный гость. Сколько раз видел, как порывались набить ему морду, но кто-то не хочет связываться, кто-то Михалыча боится. Лауреат опекает. Не столько сам, сколько Вера Петровна. Старушка его гением считает.

– А ты разве не считаешь?

– Разумеется, ценю.

Только «ценил» он скороговоркой, зато пороки расписывал, не жалея красок. Сам-то он якобы на все перегибы не обращает внимания, но вот другие… Не только в характере, но и в стихах находят массу изъянов.

Подбросит очередную двусмысленность, сбегает за стеллаж, набулькает в стакан, а возвратясь начинает с восхвалений. И вроде как ничего дурного не наболтал, лучший друг и заботник. И совсем не пьянеет.

– Ты, кстати, карточку на меня заведи.

– Это еще зачем?

– Для отчета. Лишний читатель тебе по должности в плюс пойдет. И запиши в ней, что поэт Соколов сдал пустую бутылку из-под венгерского вина и взял рукопись прекрасной русской поэтессы.

– Но рукописи нет.

– Будет. Главное, сделать историческую запись для потомков. У меня и в центральной, и в детской такие карточки лежат, в них строго занесено: из-под вермута сдал или из-под портвейна. Подарок для дотошных краеведов.

Пробыл он часа полтора, но исхитрился не утомить. Вроде и ловила его на мелких пакостях и тут же прощала, списывала на понятную человеческую слабость. Да еще и восторженный интерес к ее стихам. И желанный стол. На этот стол бы еще и пишущую машинку поставить. Да где бы денег найти. С новосельем столько всякого потребуется: и белье, и занавески, и кастрюли, и утюг…

– Машинка может подождать, а без утюга нельзя. Куплю утюг, и все наладится! – заявила самой себе и вроде как подзарядилась оптимизмом.

Вскоре и деньги появились. Не сказать, что неожиданно. Поэт их всегда ожидал. Даже удивлялся, если они долго не приходили. Хотя приходили они очень редко. Но он был уверен, что плотина прорвется и деньжищи хлынут мощным потоком, тогда уж он расплатится со всеми, кто его угощал, за каждую рюмку отомстит бутылкой, а Лешке, армейскому другу, подарит «Волгу», обязательно черную. Мощный денежный поток терпеливо ждал счастливых времен, а пока пришли гонорары из двух журналов. Стихи томились в них больше года, но хвалебные рецензии на книжку сдули пыль с залежавшихся рукописей. Пусть не на «Волгу», но существеннее, чем зарплата библиотекаря. Выложил и деньги, и отрывные талоны от переводов, ни копейки не заначил. Желание похвастаться литературным заработком пересилило желание выпить. Дал возможность полюбоваться, потом отсчитал чуть ли не половину и спрятал в карман. Виновато опустил реснички, прижал руки к груди и признался, что еще весной брал в долг у лауреата. Старик не бедствует, но злоупотреблять его терпением не стоит, наверняка еще придется обращаться. За это мог бы и не оправдываться, отсутствие долгов ее бы удивило сильнее. Сама напомнила про деньги, взятые у Феликса, и даже предложила сходить к нему вместе.

– Прекрасно, сначала зайдем к Михалычу, а потом берем бутылку и топаем туда.

– Только пообещай, что извинишься перед ним.

– Ты что, меня совсем психом считаешь? Обязательно извинюсь. И все этот подлый спирт, я от него дурею, – потом усмехнулся, – к сожалению, не только от спирта. Ты меня тоже прости.

– Да ладно уж…

Когда вошли в подъезд лауреата, она сразу вспомнила неудачное восхождение. Собственно, и не забывала никогда, но возвращение на место происшествия, которое ощущалось чуть ли не лобным местом, резко усилило остроту. Вспомнила и Поэта, и «домработницу», их слова, интонации, мимику. До малейших подробностей. Вспомнила и остановилась.

– Давай лучше ты один сходишь, а я здесь постою.

– Смотри, как хочешь.

Даже уговаривать не стал. Согласие вылетело как выдох облегчения. Уверена была, и по лестнице-то побежал не для того, чтобы скорее возвратиться к ней, а оттого, что испугался, как бы не передумала. Стояла, уговаривала себя успокоиться, а в голову лезли его слова о «собачьем вальсе» и собачьих свадьбах. Так ведь стерпела. Сделала вид, что пропустила мимо ушей. Даже когда гости сбежали, ничего не сказала. Ни объяснений, ни извинений не потребовала. И он ни слова, ни полслова. Наверняка вообразил, что поставил бабу на место. Ночью с ласками лез, не постеснялся. И вытерпела, ублажила. И здесь ускакал расшаркиваться перед названой мамочкой. Представила ее куцую фигуру в дверном проеме, крепко сжатые бесцветные губы и поблагодарила себя, что отказалась подниматься – могли бы и второй раз за порог не пустить. И женишок снова бы не заступился. Стоит, наверное, хвастается, что сразу в двух журналах напечатали. А может, уже и на чашку чая соблазнился, духмяное варенье расхваливает или шанежки домашние; мастерица, наверное, шанежки-то печь. А капроновые чулки не самая лучшая одежда для времяпровождения в холодном подъезде. Часы забыла дома, но минут двадцать прошло как минимум, а он все чаевничал. Выйдет и начнет оправдываться, что неудобно было сразу уйти, старик, мол, разговорился, не убежишь, оборвав на полуслове. Лауреата обидеть нельзя, а ей обижаться не положено, статус не позволяет, торопиться ей некуда, великие дела ее не ждут. А попивая чаек на уютной кухоньке, трудно догадаться, что в подъезде собачий холод. Впрочем, собачий холод очень даже уместен после «собачьего вальса» и собачьих свадеб. В подъезд вошел солидный мужик в ондатровой шапке и в дубленке. Так не в фуфайке же ходить, если есть дубленка. В соседях у лауреата вполне может оказаться какой-нибудь инструктор горкома, а может и третий секретарь. Житель оглянулся, окинул оценивающим взглядом, но ничего не сказал. Сколько же чая может вместить желудок щупленького мужичонки. За час – чашек десять, не меньше. Где час, там и полтора. Женщина вошла в подъезд и тоже оглянулась. Инструктор – с любопытством, а эта – с подозрением. Прилично одетая женщина, так ведь и она не в обносках пока еще. По-хорошему надо было подняться и плюнуть ему в рожу. Он, конечно, расстроится, запьет после такого позора. Но «домработница» будет торжествовать.

До остановки она бежала, но не согрелась. И в теплом автобусе не чувствовала тепла. И дома знобило. Вспомнила, что водка, взятая для Феликса, осталась в ее сумочке. Достала холодную бутылку. Выдержка в подъезде водке пошла на пользу. В первый визит к лауреату в той же сумочке лежал коньяк. Переживала, глупенькая, боялась, что неправильно поймут. Напрасно мучилась – поняли как захотели. Налила полстакана и выпила, но опьянения не дождалась. Быстренько, почти без правки записала стихотворение. Сама не поняла, как получилось; ну ладно бы выплеснула о пытке прозябания в подъезде, или уж в пику еще не отпустившей боли сочинилось бы что-нибудь об июльском зное, в котором любовный пот заливает ее грудь, с откровенностью, которая привела бы Поэта в бешенство; так нет же, нарисовалась грустная картинка осеннего пляжа, наверное, та, над которой долгие годы мучается бедняга Феликс. Стихотворение получилось очень милое, с тонко подмеченными деталями, выплывшими непонятно откуда, но радости не было. Налила еще полстакана и заплакала. Застилая диван, с удивлением обнаружила, что ее шатает.

Когда услышала, как открывается дверь, отвернулась к стене и притворилась спящей, уверенная, что он увидит бутылку на кухонном столе и останется там. Но он, не раздеваясь, прошел в комнату и сдернул с нее одеяло.

– Отстань, ничтожество.

– Это кто здесь ничтожество? Бегаю по всему городу, ищу ее как последний идиот…

– Ты не идиот, ты последняя мразь и холуй.

– Что ты сказала? А ну, повтори!

Он схватил ее за рубаху и потянул с кровати. Она ударила его по руке и встала перед ним.

– Не дергай, грыжу наживешь. Я сказала: мразь и холуй!

– И пьяная к тому же. С кем нажралась, сучка? – завизжал он. – С кем? Сознавайся? – И ударил ее по лицу.

Несильно ударил, но боль казалась нестерпимой. На какие-то секунды у нее перехватило дыхание. Она хватала воздух ртом, силилась крикнуть, но голоса не было. Потом ее начало трясти. Вцепившись обеими руками в его плечи, сжимала их, стараясь погасить свою вибрацию, а когда восстановилось дыхание, прошептала:

– Слушай, ты, гений, если еще раз посмеешь тронуть, пеняй на себя. – И оттолкнула его к двери.

Не глядя в его сторону, подняла сброшенное на пол одеяло, старательно расправила простыню и легла, повторяя про себя: «Спать, спать, спать…» И уснула.

Острое желание уехать, возникшее ночью, к утру не исчезло, но притупилось. В квартире никого не было. Допив водку, Поэт ушел на поиски собутыльника, в этом она не сомневалась. Оставалось тупо ждать продолжения скандала. Может быть, и последнего.

Он заявился в библиотеку перед обедом, относительно трезвый. Стоял перед ней, держа на ладони блестящие ключи, и радостно бормотал:

– Первая собственная квартира. Тридцать шесть лет ждал. Общаги, казармы, чужие углы…

Качнулся в ее сторону. Растрогалась, приобняла.

Оказалось, что с утра он заглянул в редакцию «молодежки», там и настигла его радостная весть. Сердобольные машинистки отпоили крепким чаем, многоопытный заместитель редактора дал мускатного ореха, зажевать запах, и велел водителю отвезти, хотел для солидности съездить с ним, но дела не позволили, вместо себя отправил двух женщин, прикрыть бедолагу, если вдруг возникнет критическая ситуация. Прятаться за их спинами при получении ключей Поэту не пришлось, но он смекнул, что прикрытие может еще понадобиться, и прикатил к ней со свитой. Не выяснять же отношения при посторонних. Таким счастливым и радостным она его еще не видела. И действительно, столько лет ждать – книги, ключей, признания… Портить праздник не поворачивался язык. На той же машине поехали смотреть хоромы.

Он стоял посреди небрежно оштукатуренной комнаты как ребенок, попавший в сказочный дворец. В присутствии редакционных дам она была провозглашена хозяйкой этого дворца. После первого тоста прозвучал очень милый экспромт в ее честь. Дамы восторженно захлопали. И она даже поверила, что все у них образуется.

Официальное новоселье с приглашением почетных гостей отодвинули на неделю. Но «непочетные» ждать не желали. К тому же и обещанные столы, кровать, стулья везли из разных мест и в разные дни. Все надо было обмыть. Обмывания требовали опохмелки. Опохмелки заканчивались очередными желающими посмотреть квартиру.

За день до новоселья, отмечать которое не было уже ни малейшего желания, она поехала с работы в новую квартиру, чтобы вымыть полы. Он обещал ждать ее там и под ее руководством заняться снабжением – гостей надо было чем-то кормить.

Если честно, она даже обрадовалась, что не застала его в квартире. Окрепла иезуитская надежда отменить новоселье, не по своей воле или капризу. Да и не капризничала она, держалась послушно и терпеливо, даже сама удивлялась. Сразу же принялась за работу. Старание, с которым мыла пол и вытирала пыль с так называемой мебели, держалось больше на мстительности, чем на желании угодить. Управилась быстро и села ждать. Чай пришлось заваривать в банке. Две кастрюли, горбатая сковородка и пяток тарелок – как готовить? Гости станут раздеваться – пальто не на что повесить. Обжигая пальцы о горячую банку, налила стакан чая. Скользнула взглядом по стене, увидела под окном вздувшуюся штукатурку и поймала себя на том, что в мыслях полностью отсутствуют соображения об устройстве уюта в квартире, которая должна стать семейным гнездом. Испугаться бы этого или хотя бы удивиться – ни того ни другого – вялая равнодушная ухмылка.

Ждала, чтобы не дождаться, но на время все-таки поглядывала. Когда в дверь позвонили, шла открывать, уверенная, что приперся кто-нибудь из дружков. Поэт, даже трезвый, извещал о своем приходе долгим нажатием на кнопку. Распахнула дверь, готовая выпроводить нежелаемого посетителя. На площадке виновато топтался лауреат.

– Мимо проходил, решил предупредить, что гений твой уснул. Ты не переживай, дом там семейный, вполне приличный, к утру проспится и придет.

– Я так и думала.

– Ничего такого не думай, все будет нормально. А я прогуляться решил. Я тут поблизости обитаю. Ты же была у нас. Квантеру-то можно посмотреть?

– Конечно, только смотреть особо не на что.

– Не скажи. Свой угол для нашего брата, это очень важно. Может, и чаем угостишь?

– Даже с печеньем, догадалась купить по дороге с работы, – не хотела ябедничать, но сорвалось. – Потребовал, чтобы новоселье устраивала, а сам в загул.

– Какое вам новоселье. Вам обживаться надо, а не шоблу эту поить. Думаешь, они подарков натащат? Гнилая публика.

– Гонорары получил, и началось.

– Знаю. Заходил к нам долг вернуть. Меня-то дома не было, с однополчанином юные годы вспоминали. Каждый раз, как сойдемся…

Новость совсем по-другому высветила замерзание в подъезде, лишив Поэта последних оправданий, теперь она знала, что при первой же ссоре не сдержится и напомнит, и выскажет, не стесняясь обобщений. Но лауреату этого лучше не знать.

– А я думала, он с вами засиделся.

– Нет. С Верой Петровной моей болтал. Она в стишках не шибко петрит. На одну доску с Пушкиным его ставит.

– У него еще и Феликс есть.

– Который наших графоманов от триппера лечит.

– Не знаю, – засмущалась она, – может, и лечит. Он же венеролог.

– Знаком, не подумай дурного, хотя со всяким может случиться, – хохотнул и стрельнул в нее хитро прищуренным глазом.

Можно было и обидеться, но она решила подыграть.

– Вам, мужикам, виднее.

– Не я к нему приходил. Он ко мне за автографом. Вежливый парень, уважительный… даже с перебором. Но твой таких привечает. Любит, когда перед ним на цырлах стоят. Слушай, у меня тут коньячишко в кармане. Может, составишь компанию.

– Могу.

– По дороге прихватил. От бессонницы. – Он достал из пальто, которое пристроил на свободный стул, плоскую бутылочку. – Тут магазинчик через два дома, охотников на эти мерзавчики нет, а мне, как постоянному клиенту, в любое время: и утром до одиннадцати, и вечером после семи. Но твоему коньяк пока еще не по чину.

– Мне кажется, что бутылка – единственное существо, перед которым он забывает о своей гениальности.

– Распознала уже. Дуры вы, бабы, все-таки. – Он посмотрел на нее, не обиделась ли, и на всякий случай добавил: – Или святые.

– Святость – это не про меня.

– Не наговаривай на себя. Ты же понимаешь, на какую дорогу отважилась. Быть женою преуспевающего поэта непросто; терпеть его капризы, измены и прочие издержки славы, но там хоть самолюбие тешится. А непризнанный гений – это навсегда, это неизлечимо. Нормальный поэтишко, добившись кое-какого успеха, может успокоиться. А гению всегда будет мало.

– И все вокруг обязаны его жалеть и славить.

– А как бы ты хотела, – засмеялся и хитро сощурился, вглядываясь в нее, не столько изучая, сколько оценивая.

– Требует, чтобы все работали на него, нисколечко не задумываясь, что у нас, других, и своя жизнь имеется.

– Родить тебе надо, совсем по-другому смотреть будешь и на себя, и на гениев.

«От кого рожать?» – хотелось крикнуть ей.

И словно услышал.

– Только от него, пожалуй, забоишься.

Вроде и не спрашивал. Отвечать было необязательно. Да и не ждал он ответа. Мудрый старик. Впрочем, старик ли? С натяжкой можно сказать, что в отцы ей годится, но смотрит-то совсем не по-отечески. По-мужицки смотрит. Только в отличие от других стариков не заискивая, без пугливой похоти тайного страдальца. Смело смотрит, и эта смелость ничуть не коробит ее.

– Говорили, что у самой неплохо получается?

– Кто говорил?

– Да уж не твой, конечно. От твоего не дождешься, чтобы он другого поэта похвалил. Соколов распинался.

– Боюсь, что вам не понравится.

– А ты не бойся. Думаешь, старый пень замшел совсем?

– Да какой же вы старый.

– Уговорила, допустим, зрелый. Но не перезрел. Так что добро от дерьма отличить способен. Давай граммов по пятьдесят примем: тебе для смелости, а мне для чуткости – и в бой.

Слушал хорошо. Умно, словно зазывая. Увлеклась и еле заставила себя остановиться. Замолчала, и сразу же выползла на лицо глупая извиняющаяся улыбка. А чего, собственно, извиняться, если видела, что стихи дошли. И все равно. Переволновалась. Он молча плеснул в стаканы. Выпила, заела печенюшкой, пододвинула пачку на его край стола.

– Простите за несерьезную закуску, постараюсь исправиться.

– Ничего, я и рукавом могу. А ты молодец. Честно признаюсь – не ожидал.

– Спасибо, – пролепетала и почувствовала, что краснеет.

– Мне-то за что? Когда Соколов захлебывался, я не очень-то верил. Хвалил, чтобы твоего уесть. Хотя и твой хорош. Диву даюсь порой, как они терпят его. Но речь не об этом, – помолчал, усмехнулся каким-то мыслям. – Удивила. Озадачила и порадовала.

– Боялась, что вам не понравится. Уверена была…

– Догадываюсь, что ты обо мне думала.

– Ничего плохого. Просто привыкла, что мужчины не воспринимают мои стихи.

– Или воспринимают совсем не так, – опять угадал не сказанное. – Прости, но мужицкий взгляд на бабу довольно-таки примитивен.

– А как его изменить?

– Эка чего захотела! Терпи. Натуру все равно не переделаешь. Дело в том, что все наши пустобрехи привыкли жалеть своих выдуманных героев. За это больше платят, и почету больше. А на самом деле они в первую очередь жалеют себя. А ты себя не жалеешь.

– Как-то не задумывалась об этом.

– Знаю. Иначе бы и стихи другие сочинялись. Ох, и нелегкая дорожка у тебя впереди.

Вскинув глаза, сразу же отвел. Потянулся за папиросой. А рука-то подрагивала. И этот туда же. Да не совсем. Видела, что этот унижаться не станет. Не привык. Знает свою силу. Не одна, поди, слабела под его взглядом, а потом делала вид, что не может понять, как все случилось. Глупые наивные притворщицы. Все очень просто. Даже если бы лауреатом не был, пусть даже слесарем-сантехником, хотя такие в любой ситуации становятся кем-то. У прирожденного вожака даже запах особенный, и любая самка в стае чувствует это. И сочтет за честь. И горло перегрызет всякой сопернице. От такого бы и она не испугалась родить. Всплыло откуда-то из самых недр. Представила. Даже озноб прошиб и голова закружилась. А истолковать в свою пользу поведение мужчины совсем нетрудно. Явно уж не простое любопытство вело его в дом к женщине, возле которой образовалось пустое место. Надломленно пустое. К такой пустоте можно придумать массу определений, и все они будут в ее пользу; хотя и польза – понятие относительное; но любое из них можно истолковать в ее оправдание. Остается протянуть руку и взять желаемое. Упиться блаженным наслаждением мести. Вспомнила, как терзал стыд на лестничной площадке, как мерзла и сгибалась под самодовольными взглядами в чужом подъезде, пока «домработница» распивала чаи с ее женихом. Примите, многоуважаемая Вера Петровна, искреннюю благодарность от всего сердца. Да что там сердце, от всего тела, молодого и красивого. Такая благодарность, пожалуй, чувствительнее будет. Заслужили. И Поэт заслужил. Его тоже не мешало бы отблагодарить за все «собачьи вальсы», собачьи свадьбы и ее собачьи права при нем. Почему бы не сделать шикарный жест, коли ситуация позволяет, которую, кстати, не она создавала, сам готовил, старательно и долго. А ей остается только руку протянуть. Отомстит, да еще и пользу поимеет. И не надо будет опускаться до просьб. Такой мужик сам все сделает. Умеет взять, но и дать не забывает. Не случайную безделушку, а именно то, что ей нужнее всего. Ни слепым, ни глухим он прикидываться не станет, хотя бы из уважения к себе. Все сделает. Остается только руку протянуть. Ничего не мешает, ничего не сдерживает. Даже риска обжечься нет. А рука не слушается. Значит, все-таки сдерживает. Что-то или кто-то? Но уж никак не «домработница». К ней – ни намека на жалость. Лишь сожаление, что не будет возможности обрадовать ее подарком, придется утешаться местью в одиночестве. А вот Поэту можно высказать все в лицо, но начать обязательно с того, как лауреат слушал ее стихи. Высказать и посмотреть, куда денется его самомнение. Интересная сцена могла бы получиться. Шекспировская, можно сказать. Остается протянуть руку.

– Засиделся я. Пора, однако, и честь знать. Пойду, пожалуй.

Но не уходит. Сидит. Ждет.

– Ничего не поделаешь, надо так надо, – сказала как бы автоматически, скрипучим голосом, чуть ли не против своей воли, но сказала, и легче стало на душе. – Спасибо, что зашли, и за теплые слова спасибо, вы и представить не можете, что они для меня значат, особенно сейчас.

– Догадываюсь. – И внимательно посмотрел в глаза.

Возле двери, уже в пальто, он все-таки не удержался, обнял. Царапнул щетиной. Губы неторопливые и неожиданно мягкие. Но это был уже дружеский поцелуй, диетический. Щекой на него не ответишь.

– Хорошие у тебя стихи. Я это всем буду говорить.

Проводила, вернулась на кухню. Зацепилась взглядом за взбухшую штукатурку под окном, нажала на нее пальцами, и по штукатурке разбежались трещины, взяла нож и легко счистила большое пятно от пола до подоконника. Подмела мусор и вроде как успокоилась. Потом, полюбовавшись испорченной стеной, намочила тряпку и протерла пол. Не придумав, чем бы еще заняться, села допивать коньяк. Растягивала по глоточку, боялась, что быстро кончится и перестанут звучать слова лауреата. Посмеиваясь над былыми сомнениями, она с удовольствием внушала себе, что стихи не могли не понравиться. Без всяких там колдовских чар, которым оба сумели не поддаться. И молодцы. Хотя вирус проник и всякое может случиться. И снова путаница в голове и смятение в душе. А стихи ли? Может, все-таки?…

В таком состоянии самым лишним предметом был дверной звонок. Ему бы молчать, притаиться до утра. Но сработал, подлец. Рявкнул. Первое, что подумала, – неужели вернулся. Шевельнулась досада – ни к чему это, не стоило бы, не теперь – но шевельнулась безвольно и даже обреченно. А когда увидела на пороге Поэта, следом за испуганным удивлением сразу же подкатила тяжелая волна раздражения – кто угодно, только не он…

– Проспался! Обрадовал!

Сначала он бормотал невнятные объяснения, втягивал похмельную виноватую голову в остренькие плечи, но увидев на столе пустую бутылку из-под коньяка и папиросные окурки в тарелке, сразу же догадался, кто был перед ним.

– Сучка! В моей квартире!

Она не собиралась ничего объяснять, оправдываться, скорее всего подтвердила бы любые обвинения, но не успела. Он ударил ее по лицу. Ни боли, ни обиды. Наоборот, обрадовалась. И, словно боясь, как бы он не кинулся ей в ноги с мольбой о прощении, поспешила размахнуться сама. Но одного удара не хватило, чтобы избавиться от накопившейся обиды и злости. А он возьми и упади. Не раздумывая, ударила ногой: может, один раз, может – два, может – три; а когда острая боль обожгла большой палец ноги, навалилась на него и принялась месить кулаками, не разбирая куда; все быстрее и быстрее.

И не остановилась бы, если бы не услышала, как он простонал:

– Спасибо.

Задохнулась. Обессилела. Даже подняться не смогла. Распласталась рядом и выла.

В милицию она прибежала около четырех утра. Значит, провалялась на полу не меньше часа, пока не спохватилась, что он не дышит.

А дальше все как-то перемешалось, перепуталось, запомнилось обрывками, которые трудно срастались; множество незнакомых угрюмых лиц, глупые вопросы следователя, циничные советы адвоката. Ей нечего было скрывать, но следователь по несколько раз подсовывал одни и те же вопросы, поджидая, когда она станет путаться. У нее не было желания оправдываться, она вообще отказывалась от защиты, но ей все-таки назначили плешивенького, в лакированных туфлях и с обкусанными ногтями адвоката. Защитник вкрадчиво советовал заявить, что Поэт постоянно избивал ее. Он и на суде со злорадным наслаждением доводил до сведения, сколько времени пострадавший тунеядствовал, сколько раз попадал в медицинский вытрезвитель, раскопал даже трехлетней давности драку с поножовщиной, забыв при этом уточнить, что порезан был друг Поэта. Из зала доносились негодующие реплики. Для них Поэт был уже святым. Она видела, как Вера Петровна то и дело подносит к глазам скомканный платок. Соколов, Юра, женщины из редакции, люди, которых она ни разу не видела, – почти полный зал ненавидящих ее. Только Феликс почему-то не пришел. Лауреат, набычив седую голову, сидел через два ряда от жены. Поскольку он был последним, кто видел обвиняемую перед случившейся трагедией, его вызвали в суд в качестве свидетеля. Вынужден был отвечать на вопросы: с какой целью заходил в гости, о чем говорили, не заметил ли в поведении обвиняемой каких-либо психических отклонений. Видно было, что он с тяжелого похмелья, может, и после запоя: лицо малиновое, движения неуверенные, голос глухой, осипший, фразы путаные и невнятные. Она не ждала, что он станет искать для нее оправдания. С какой стати, если сама их не искала. Но все-таки тлела надежда, что мужчина, который за час до рокового случая восторгался ее стихами и жаждал ее как женщину, попытается все-таки смягчить взгляды людей. Не влезать в ее шкуру, но хотя бы примерить. «И милость к падшим призывал». Видимо, декларировать милость на бумаге намного проще, чем в жизни.

Глаза ее кричали, молили замолвить хоть словечко; не для судей – для нее; не снять камень с души, это никому не под силу, это уже до смерти, но хотя бы ошметки грязи с камня смахнуть. Не услышал ее немых криков, даже не посмотрел на нее. Испугался. Не судей, конечно. И не толпы, что ему толпа. Жены боится. И правильно делает. Она его ангел-хранитель. С ней доживать. Ее надо жалеть. А собственное желание отомстить «домработнице» казалось теперь глупым капризом.

От Соколова показаний не требовали, но его благородное сердце и осознание великой утраты не позволяло молчать. Он говорил с места, держа руку на плече Веры Петровны. Восхвалял и обличал. Скорбел о недостроенном храме, о преждевременно погасшей звезде, о чистом голосе, не успевшем набрать должную высоту, о прерванной песне, кощунственно недооцененной. Проклинал змею, пригретую на груди, разнузданную похотливую бабенку, завистливую и бездарную графоманку. Призывал к самой суровой каре. Адвокат напомнил председателю о его обязанностях и потребовал удаления крикуна из зала суда. Судья попросил Соколова сесть и не мешать ведению процесса. Соколов не послушался и продолжал обличать преступницу. И дождался-таки вывода из зала, но напоследок уже из дверей крикнул, что все здесь в долгу перед светлой памятью Поэта. И зал одобрительно гудел, зал был с ним. Отсиживаться в коридоре при таком успехе Соколов не мог и распахнул дверь:

– Вы посмотрите, как вырядилась! Ей бы голову пеплом посыпать, а она губы накрасила. Можно подумать, что в театр явилась!

И гул новой волны возмущений казался ей раскатистее и длиннее волны скорби.

Зал ненавидел ее. И она понимала эту ненависть. И очень хорошо понимала Соколова. Но понимал ли Соколов, что она в порыве бабьей истерики неосознанно совершила то, о чем сам он мечтал много лет. Сколько раз чесались у него руки от желания задушить Поэта? И не только у него. А тут вдруг свершилось. Материализовалось подспудное желание. И стало страшно, что кто-нибудь догадается о тайном грехе. Оттого и кричит, впадая в пафос, чтобы спрятаться от подозрений. И сумеет заставить людей поверить в свою неподдельную скорбь, и себя заставит поверить. В этом она не сомневалась. Но камень на ее душе ни кликушество его, ни его проклятья утяжелить не смогут. Тяжелее некуда. Единственное облегчение в том последнем слове Поэта, в его еле слышном «спасибо», о котором она никому не говорила, в которое никто не поверил бы, в котором и сама начала сомневаться – может, ей все-таки послышалось?

Поэт В.

Люська, прости! Только перед тобой. А эти…

Как я накурил здесь. Какой хай они завтра поднимут.

Да ну их всех! Не хочу о них. И вовсе не из чистоплюйства. В другой раз, если время будет, с удовольствием погружусь в это дерьмо. Да, с удовольствием, я не оговорился. Не самое благородное занятие, но кто-то должен. А то привыкли: нагадят и в сторонку, в тенек. И тихой сапой. Благообразненькие. Улыбчивые. Но стоит чуть копнуть, и сразу хор крикунов: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Защитнички объявились. Только не о чужом они пекутся. Кричат, потому что у каждого из этих хористов свои кучки по всему пути навалены, обрастают потихонечку пылью, а то и нежно-зеленой травкой. Вот и виляем между кучек дерьма, стесняемся потревожить, чтобы вонь не умножать, думаем, что воздух чище будет. Да напрасно надеемся. Не будет он чище. Потому что кучки эти вопреки прогнозу революционного романтика Маяковского, прежде чем окаменеть, успевают оплодотворить друг друга и размножиться. Так что, дорогие мои соседи по времени и по месту, если будем щадить обоняние, по уши в дерьме окажемся. Его выгребать надо, а не засевать декоративной травкой. И вовсе не брезгливость удерживает вас, а примитивненькая трусость.

Я не боюсь грязной работы, но сначала надо разобраться с собой и в первую очередь вымолить прощение у тебя, Люська. Знаю, что простила, и все равно…

Ты единственная, перед кем виноват.

А все эти благополучненькие ханжи перетопчутся. Слишком хорошо помню, когда, затравленный и продрогший, нигде не находил себе места. Никто из них не догадывался, насколько глубоко эта затравленность проникла в меня. И кровь заразилась, и костный мозг.

Слишком красиво и напыщенно, поубавить бы пафоса, да ладно, не переписывать же, впрочем, я же всегда говорил, что не умею писать прозой.

Воображение было настолько воспалено, что любой косой взгляд, любое нелепое слово вгоняли меня в агрессивную дрожь. Особенной бесцеремонностью отличались приятели и родственники.

Ты оставалась единственной душой, возле которой можно было отогреться и успокоить дыхание.

Ты все понимала. И понимала молча. Не трогая там, где больно. Видела то, чего не желали замечать братья и друзья, которые вроде как должны были знать меня намного лучше. Однако они лезли в душу, не церемонясь. Особенно когда я бросил хорошо оплачиваемую работу на заводе. Все кинулись подыскивать мне заработки, но предложения были какие-то дурацкие, если не сказать – оскорбительные. Они почему-то моментально забыли, что никто меня не увольнял. Я сам. Значит, знал, на что иду. Кого, кроме тебя, должна волновать моя зарплата?

Но ты оказалась единственной, кто понял мой уход.

Даже намеком не попрекнула. Видела, что пауза мне позарез необходима, иначе сойду с ума. Разбив не только кулаки, но и морду о двери поэтических редакций, я решил сделать обходной маневр – написать роман и пробить им брешь для стихов. Большой любви к занятию прозой, к сожалению, не родилось. Да и откуда ей взяться в браке по расчету. Страницы прибавлялись очень медленно, а жужжание доброхотов становилось все назойливее. И лезли с единственным вопросом – как обхожусь без постоянного заработка, словно боялись, что я обложу их оброком. И если я сорвался на три месяца на шабашку, так это под их давлением. Ты же была категорически против. Денег привез, но и без них бы не умерли с голода. А роман забуксовал. Еще полгода на раскачку потребовалось.

Впрочем, зачем я рассказываю, если ты сама все это знаешь.

Помнишь, когда позвонили из Москвы, я вообще где-то шлялся. Не было ни гроша, да вдруг алтын – книга в самом престижном издательстве. А я вернулся за полночь, пьяненький, долго не мог понять, о чем ты мне толкуешь.

Добрую весть отпраздновали по-семейному, боялись сглазить. Аванс – в узком кругу. А получив авторские экземпляры, гульнули широко. Нет, честное слово, хорошо было. И тебе, и мне. И похмелье после долгого праздника показалось легким. Меня наконец-то перестали учить, как надо писать стихи. Родное издательство, которое вылило на меня не один ушат помоев, само предложило принести новую рукопись. Но я пока еще праздновал, не бежать же сломя голову по первому зову.

Рецензию в молодежной газете напечатали, на полполосы расщедрились. Костя постарался, он в меня сразу поверил еще до выхода книги. Филолог, кандидат наук, черт знает что наплел заумными словесами, нормальный человек без словаря не разберется. И все-таки среди кудрявой зауми четко просвечивала главная мысль – чем талантливые стихи отличаются от гениальных: талантливые поэты не позволяют себе неряшливой формы и безвкусицы, а гении плюют на правописание и прочие условности, их творения чаще всего не выдерживают строгой критики, но эта критика одномерна. Обозвать меня гением он не решился, но дал понять, что к моим стихам нельзя подходить с общей линейкой. Кое-кого статья рассмешила, только смех звучал довольно-таки неестественно. И недолго. Следом за местной рецензией появилась большая статья в «Литературке», спокойная, но очень добрая и подписанная весьма уважаемым критиком. Смешки погасли, но поползли сплетни. Встретился на улице с Андреем, и тот, подмигивая, поинтересовался, сколько дней пришлось поить столичного критика. И я ударил его в морду. Это моим-то кулачищем. Не хотел, честное слово, сорвалось от растерянности. А что оставалось? Оправдываться? Объяснять, что я и в Москве-то ни разу не был? Да и не мог я говорить, дыхание перехватило, такая обида взяла, ну и портвейн, конечно… Жалко, что так получилось. Бровь дураку рассек. Но интеллигентно драться не умею. Не приучен замахиваться и ждать, пока за руку не схватят. Когда статью прочитал, собирался критику письмо написать, поблагодарить за теплые слова, а после этого дурацкого случая не мог себя заставить. Перед Андреем советовали извиниться. Но не я же его оскорбил? Хотя в свое время он пытался помочь мне. Рекомендовал рукопись к изданию. Потом, когда ее все-таки зарубили, он несколько раз напоминал, что сие произошло без его участия. Спасибо ему, конечно. Мы по этому поводу вроде и бутылку выпили.

Рубили другие. Методично, без лишнего шума. Тренированные товарищи, многоопытные. Они и после книги вели себя, как будто ничего не случилось. Невинно улыбаясь, поздравляли со столичным дебютом и напоминали о новой рукописи.

Как откажешь, если они такие вежливые.

Тут-то и начались мои самые черные дни. Нести в издательство оказалось нечего.

По этому случаю, пожалуй, и выпить не грех.

Ты знаешь, за чьим столом я сижу? Чью водку допиваю? За столом нашего великого классика, который за долгую счастливую жизнь не напечатал ни единой строки за пределами своей вотчины. Я даже пишу его «Паркером». Именным, между прочим: «ОТ БЛАГОДАРНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ». Может, и не он гравировку заказывал, но пожелание, думаю, высказал – какой подарок хотел бы получить к очередному юбилею. Они тут сегодня разговелись маленько после заседания бюро, а я случайно затесался и застрял в нужнике, пока помещение на сигнализацию ставили. Застрял, если честно, не случайно. Искал место для ночлега. И нашел. Так что под охраной нахожусь. Реликвия, можно сказать. И водку не всю съели. О драгоценном здоровье заботиться начали. Писсатели.

Кончились праздники. Протрезвел. Перечитал свою многострадальную, но захваленную книженцию. И – увы, никакой радости. Хуже того – стыдно стало, бледненькие наивные стишки. Даже растерялся от неожиданности. Отобрали, конечно, не лучшее, да и по строчкам изрядно потоптались. Спасибо, дорогие редакторы, за облегченный вариант. В деревне, между прочим, слово «легчить» означает – кастрировать. Захотелось напиться, однако приструнил себя во имя второй книги, которая должна… Открыл чемодан. Был уверен, что имею «золотой запас». Покопался, пересмотрел – не обнаружил. Обыкновенная медь, да и та с прозеленью. Кое-что выбрал, но мало.

И залихорадило.

Писать плохие стихи намного труднее, чем хорошие. Лучшие строки нам подсказывает Некто, не стану величать его Богом, но тем не менее – Некто свыше. Остается только записывать под его диктовку. А вот плохие – вымучиваем сами. Этим же объясняется и графоманское легкописание. Просто Некто рассердился на них и сбывает им фальшивки, а те по наивности не догадываются, что их дурят, и начинают размахивать своими виршами, как загулявший взяточник размахивает пачками фальшивых купюр. И находятся простофили, которые покупаются на внешнее сходство. Я не претендую здесь на лавры первооткрывателя. Подозреваю, что каждого настоящего поэта посещали подобные мыслишки.

Можно поставить под сомнение широту и глубину моего образования, даже в неграмотности можно обвинить, и я не стану обижаться, с чем-то, может, и соглашусь, но разницу между настоящими стихами и подделками я чувствую нутром, как собака, только объяснить этого не умею. Я вообще не могу разговаривать о стихах. Зато Костя – мастак. Часами может рассуждать. О чужих. Но куда пропадает его ум и его изысканный вкус, когда свои пишет? Как ребенок беспомощен. И ведь читает же, надеется, что не поймут и примут за настоящее. Вот уж воистину: на каждого мудреца довольно простоты. Я долго крепился, но как-то по пьяни высказал ему. Смутил приятеля, расстроил даже. А утром сам переживал, не знал, с какой стороны подойти, но извиняться я не умею. Да и как извиняться? Это все равно что прийти наутро к горбатому и сказать: прости, но мне вчера померещилось, что у тебя горб. Костя не обиделся. Правда, стихов при мне больше не читал, отшучивался. Он не просто добрый, но и благородный. Свою восторженную рецензию он писал уже после того случая. Как ловко отбрил он моих противников: «…плебейское эстетство, оно скривится, если ему предложат блюдо из потрошков. Ему балык подавай, пусть самый завалящийся, перележалый и с душком, но обязательно чтобы к нему прилагалась магазинная бирка, с неоправданно высокой, но утвержденной товароведами ценой. Свежего неразрекламированного продукта они боятся». Мне это понравилось, не скрою.

А нести в издательство было нечего. Опускаться до того, чтобы скрести по сусекам, я не собирался. Хотя можно было, закрыв глаза и заткнув уши, наскрести и на пару книжек. Но теперь они мне были не нужны. Те, главные стихи, которые должны были украсить новую книгу, не приходили. Я выезжал за город и в самом прямом смысле выл, глядя в небо. Но тот Некто, подсказывающий нужные слова, словно оглох. Я спрашивал почему… Эхо отвечало: «ог-лох». Вот именно – лох. Я и в морду-то старому приятелю заехал, может быть, в основном не ради защиты так называемой поруганной чести, а чтобы тот Некто обратил на меня внимание и перестал считать меня лохом. Но заинтересовались моим поступком совсем другие.

Слушок о моей необузданности дополз до ответственной дамочки из отдела культуры. И оттуда пришел приказ провести собрание и проработать хулигана. Мне велели явиться. Я им передал, чтобы распинали заочно, что заранее согласен с любым их приговором. Ходил, ждал, даже удовольствие испытывал от будущего клейма. Но вмешался Андрей, его такое судилище не устраивало – мужик все-таки.

Стихи не писались. И тогда ты, Люська, посоветовала вернуться к оставленному роману. Я попробовал, наивно надеясь, что Некто приревнует, испугается, что уйду навсегда в прозу. Не приревновал. И с романом ничего не получилось. Раньше, пусть и без особой любви, дело все-таки продвигалось, и если бы не вклинилась книжка, я бы домучил его. В конце концов большинству романов полезнее было бы зачахнуть в незаконченной рукописи, нежели смердеть после издания. Но это легко говорить теперь, когда он не получился. Пока писал, я так не думал. И дело не только во мне.

Единственным человеком, которому хотелось, чтобы я дописал роман, была ты. Он не просто нравился тебе. Все было сложнее и глубже. Моя геологическая юность, грубоватые, но благородные парни – почти как у Олега Куваева. Его рассказ «Берег принцессы Люськи» ты читала мне вслух. Куваевская Люська была порядочной стервой, но даже совпадение имени тебе льстило. Мою героиню звали Татьяной, взял самое распространенное среди сверстников, но у нее была твоя верхняя губа, твой высокий лоб, твоя легкая сутулость и роскошная грудь, она родилась в твоей деревне и окончила твой институт. Но ты любила роман не только за это. Главное, что в отличие от стихов он рождался в твоем присутствии и ты себя чувствовала почти соавтором. А стихи были до тебя. Даже те, которые появились после нашей встречи, написанные на кухонном столе, который ты освобождала от посуды и тщательно вытирала, чтобы я мог что-то нацарапать, пока ты вяжешь возле приглушенного телевизора, даже их ты воспринимала пусть и не совсем равнодушно, но родными для тебя они не были. Скорее – гостями. Мне кажется, тебе никогда не нравились мои стихи. Выходила замуж не за поэта, это уж точно. Я вообще не понимаю, что ты во мне нашла. И почему так долго терпишь.

Голова раскалывается. Пора выпить. Очень хорошо, что наши классики так бережно относятся к собственным персонам. Иначе бы все выхлестали. А так, глядишь, и нам с барского стола перепало. В таких мелочах мы не гордые.

Кстати, я тебе врал, что знаком с Куваевым. Никакой он не Олежка для меня. Но может, скоро познакомимся. Интересно, как он там? С кем чифирит и кого пинками гонит от своего костра? Догадывается ли, что его здесь почти забыли? Кончилась романтика. Была и нету. А может, и не было ее? Просто гуляла девка, полыхая румянцем и хлопая ресницами, да некстати в баньку заглянула, сауну захотелось испробовать, и выбралась оттуда, не заметив по пьянке, что весь макияж отмылся. Для кого-то, может, и так, но не для меня.

Хорошую водку оставили старшие собратья по перу. Гастрономические вкусы у них значительно утонченнее литературных. Жаль, что бутылка мала. А до утра еще долго.

И как ни крутись, сколько ни виляй, а придется говорить и ПРО ЭТО, иначе и начинать не стоило.

Нет, пожалуй, еще чуть-чуть приму.

Какие женщины становятся музами? Не самые добропорядочные – это уж точно. Чаще всего – стервозные. Только и стерва стерве рознь. У одной все откровенно, с вызовом и напоказ. Принимайте, мол, такую, какая есть, чтобы потом уже без претензий. И принимают, кидаются в омут, закрыв глаза и заткнув уши. Правда, несмотря на честные предупреждения, претензии потом все-таки появляются, но это уж слабость наша. Зато иные на первый взгляд сущие ангелы. Особенно если внешность подобающая. В конце концов под нее и подстраивается поведение женщины. Лариска – муза Кости. На свадьбе все умилялись – какая красивая пара. Жених с утонченным интеллигентным лицом и миниатюрная невеста с распахнутыми глазищами. Но не ангельским ликом околдовала третьекурсница молодого кандидата наук, а умением восторженно слушать, постоянной уверенностью, что ее мужчина самый умный. При ней Костя стал забывать, что он посредственный поэт, по крайней мере смирился с фактом без особых мучений и все силы бросил на свою филологию, на умные статьи, на то, чем до Лариски занимался без желания, отбывая обязаловку. Кстати, именно она подсунула Косте мои стихи. А потом и со статьей поторопила. Начинал он рецензиями на Андрея. Каждый сборник отмечал и что-то находил в нем. После газетных рецензий большую статью, можно сказать, очерк творчества в журнале напечатал. Достаточно убедительный. Он и мне пытался доказать, что Андрей настоящий поэт. Я сильно не спорил. Не хотелось Костю обижать. Но если честно признаться, я не совсем понимаю, кого можно называть настоящим поэтом. Не по нутру мне все эти пьедесталы и ценники. Тот же Андрей – пишет легко и очень много. Наверно, оттого и улыбчив. Но за его легкость расплачиваются стихи, они тоже какие-то легковесные, хотя внешне кажутся весьма привлекательными. Когда случилась дурацкая стычка с мордобоем, я перестал заходить к Косте и вообще боялся показываться им на глаза. Лариска сама отыскала меня и спросила, как все произошло. Я объяснил. Даже извинился перед ней, что ударил их старого друга. Стоял, мялся, как мальчишка. А она вдруг заявила, что извиняться не надо ни перед ними, ни перед Андреем – тот получил заработанное. Что угодно от нее ожидал, только не этого. И голос был такой жесткий, непривычный для нее, и грудь от возмущения заволновалась. Стою, хлопаю глазами и боюсь, как бы и мне под горячую руку не попасть. Но она быстро успокоилась, в голос возвратились привычные, немного ахмадулинские, нотки, начала прощаться, а потом вдруг спросила, как я вообще отношусь к стихам Андрея. Обрадованный прощением, я сказал, что поэт вполне приличный, претензии, разумеется, есть, но они у меня даже к Павлу Васильеву имеются. Еще что-то нес вполне миролюбивое. Она и дослушивать не стала. Усмехнулась, подняла головку и прочла стихотворение, достаточно длинное, и при этом ни разу не сбилась. Голосом ничего не выделяла, почти монотонно, с какой-то подчеркнутой безразличностью. Стихи были о любви. Достаточно откровенные, но изящные. Она закончила читать. Стояла молча, но во все глазищи требовала ответа. Заставлять себя не потребовалось. Я искренне похвалил…

А два часа спустя, зажатый попутчиками в автобусе, догадался, что стихи о ней. Пришел домой, покопался на полке и нашел сборник Андрея, изданный два года назад. Перечитал стихотворение. Никаких сомнений. Она. От слов исходил запах греха. Я даже видел их потные слившиеся тела. Хотя ни о чем таком не говорилось. Но где-то там, в полумраке, за полупрозрачными шторами угадывались контуры влюбленных и слышался невнятный, но горячий шепот. Удачное получилось стихотворение. Случайно вырвалось, можно сказать. Не ожидал я подобного от Андрея. А уж от Лариски-то…

Жалко стало Костю. Но против нее даже намека на осуждение не промелькнуло, хуже того… Зверь учуял запах самки.

Написал. Выдохнул. Теперь надо выпить.

Тоска. Плакать хочется.

Прости, Люська, представляю, каково тебе читать этот бред, сволочь я последняя, но остановиться не могу.

И все равно – ни строчки. Дома словно воздуха не хватает. Наверное, так чувствуют себя на подводной лодке после аварии. Проваливался в какое-то забытье. Сидел, тупо уставившись в окно или в стену – без разницы, все равно ничего не видел и не слышал. Сидел и курил. На день двух пачек не хватало. Тебе казалось, что все это напускное, будто я изображаю задумчивость и самоуглубление. А был всего лишь обыкновенный похмельный синдром, перешедший в приступ хандры. Подобное и раньше частенько случалось. И ты вроде бы мирилась с этим. Жалела несчастного, непризнанного. А теперь вот свалилась на голову мужику шальная слава, и головокружение началось, и начал он изображать из себя – эти домыслы я тебе приписывал. Каждый думает, предположения строит, а воздуха в квартире не хватает. Подводная лодка лежит на дне, и никто не знает, как устранить поломку. Я злился, ты хмурилась…

Не о том я. И метафора не та. Слова, слова, запутался в словах.

Значит, надо выпить. Только хватит ли до утра? И все равно выпью.

А ведь никаких романтических игр не было. Никаких тайных свиданий. Никаких клятв, даже банальных признаний не потребовалось. Но стоило подвернуться удобному случаю, и это произошло. Я не оправдываюсь и не пытаюсь переложить вину на нее. Все эти случаи подыскивал я сам. Потом было стыдно, гадко на душе, но хвативший власти бес не желал слушать никакие доводы. Он злорадно хохотал мне в лицо, обзывал слюнтяем и поддразнивал, заверяя, что самые звенящие строки на самом дне, в самой грязи. Да я и без него это знал. Уверен был, что они где-то совсем рядом. И такие строки, которые Андрею ни в кошмаре, ни в самом светлом сне явиться не могли. К стихотворению ревновал. Его, но не ее. Как будто между ними ничего не было. А бес не унимался, дразнил примитивно и грубо.

В тот проклятый день опохмелился и уже к обеду был хорош, приперся к ней на работу и увел к нам домой. Зачем, спрашивается? Когда протрезвел, почти ничего не мог вспомнить. И ведь наверняка соображал, что ты можешь прийти в самый неподходящий момент. И ты пришла.

Отлеживался у старого геологического приятеля на даче. Стихи появились уже на третий день. Писались легко, почти набело.

Вчера, увидев тебя возле калитки, я хотел сбежать. И сбежал бы, если бы имелся потайной ход. А убегать на виду, это уже слишком смешно, унизительно, подло, и т. д. и т. п.

Ну, написал я в результате два десятка стихотворений. Хороших. Честное слово, настоящих. Но стоят ли они твоих слез? Ответ вроде напрашивается сам – разумеется, не стоят. Он-то напрашивается, а я – ответить не могу.

Промолчали целый вечер. Спали на разных диванах. А утром дождался, когда ты уйдешь на службу, и смылся.

Вот и все. Теперь имею полное право налить.

Только непонятно, куда водка делась? Неужели всю выжрал? А кто же кроме? Один здесь, под охраной. Ни гость, ни вор, никто не проникнет ко мне.

Да и самому не выйти. Сразу повяжут. А в тюрьму не хочу. Я там не выдержу. Нельзя в тюрьму.

И сна ни в одном глазу.

А не позвонить ли дамочке из отдела культуры и не попросить ли, чтобы привезла пару бутылочек или хотя бы одну. У нее наверняка имеется на случай прихода дорогих гостей. Разве нельзя назвать поэта дорогим гостем? Кто – я и кто – она? Сейчас и позвоню. Сначала спрошу, помнит ли она передачу под названием «К вам в дом приходит песня»? А потом уже по обстоятельствам.

Запросто позвоню. Благо что классик телефоны своих начальников под стеклом держит. Крупными буквами отпечатаны. А мне-то что – это его начальники, а не мои. У поэта единственное начальство, и оно на небе. Но я у него не на самом плохом счету.

Все, звоню.

Позвонил, но спросил почему-то о другом. Спросил, как она смотрит на то, что я повешусь. Она поинтересовалась, сколько сейчас времени, хотя надо было бы спросить, который час. Я сказал, что 5 часов 33 мин. Она сказала: «Вешайся ради бога». Не по чину вроде бы партийной даме о Боге вспоминать, но что с ней поделаешь.

Сейчас упакую послание в конверт, заклею и напишу адрес.

Эх, выпить бы. Вон чайник с водой, и заварка есть, но чай не полезет в горло, чего доброго и вырвет, разведу им тут блевотину…

Зато шнур у чайника очень хороший, достаточно длинный и прочный.

Представляю, какой хай они завтра поднимут. Жаль, посмотреть и послушать не удастся.

Прости меня, Люська, прости.

Поэт Г.

Ему казалось, даже не казалось, он был уверен, что обманул их, перехитрил.

Выпивал как-то с балалаечником из оркестра народных инструментов и узнал неожиданную подробность: хмельной музыкант поведал, что главной составляющей профессии является мозоль на пальце. Пока не набьешь, бесполезно мечтать об успехе, но этого мало, надо постоянно поддерживать твердость, стоит расслабиться, мозоль размякнет, и сразу же погонят из оркестра.

Он подозревал, что лабуха погнали за неуправляемое пьянство, но история с мозолью показалась очень интересной, даже метафоричной. Такая мозоль нужна и поэту, чтобы не пропускать в душу заразу, исходящую от внутренних рецензий, кривых усмешек собратьев по перу, интрижек редакционных лизоблюдов, мнимых друзей и явных врагов. Он должен слушать только себя.

Обосновал, приладил теорию, но «мозоль на душе» приживаться не хотела. Бедная душа противилась ей. Да и мозги не принимали нового словосочетания. Уж больно искусственно, да и неблагозвучно.

Ему захотелось найти пьяного балалаечника, посмотреть на эту мозоль, расспросить, но имени вспомнить не смог, а знакомых музыкантов не было. Мелькнуло желание сходить в оркестр, познакомиться, расспросить, узнать подробности – да где бы взять уверенность, что не поднимут на смех. От характера не сбежишь, не переупрямишь его, не перегнешь. Напыщенная серьезность всегда вызывала у него ироническую ухмылку, но и выставлять себя клоуном желания не было.

«Мозоль на душе» набивалась не так быстро и не такая твердая, как хотелось бы. Но он старался, тренировал ее. Упорно рассылал стихи по всем столичным издательствам и журналам, перестал рвать внутренние рецензии, завел для них специальную папку. Чаще всего приходили сухие трафаретные отказы. Но водились по ту сторону баррикад и словоохотливые стражи, которые садистски ковырялись в каждой строке, выискивая неудачные эпитеты, неточные рифмы, лишние тире и запятые, – эти редко углублялись в смысл. А зацикленные на поисках замаскированной крамолы расточали упреки в бездуховности, распущенности и очернительстве, не обращая внимания на технику. Такие рецензии он перечитывал по многу раз, наслаждаясь чужой глупостью и хитроватенькой изворотливостью. Имена рецензентов чаще всего были неизвестными, но встречались и стабильно мелькающие в оглавлениях толстых журналов и на обложках книг. Он читал их вирши и мысленно сочинял издевательские ответы. Зарядившись чувством превосходства, собственные стихи писал легко и раскованно. Складывая их в конверт, он злорадно предвкушал варианты обвинений и зачастую угадывал не только общий настрой, но и ключевые слова. Отказы делали мозоль все крепче и крепче. Папка становилась все толще и толще. А когда пришел тоненький конверт с фирменным бланком, на котором в четырех строчках сообщалось, что издательство планирует через два года выпустить его стихи в серии «Первая книга в столице», он поначалу даже растерялся.

Потом была книжка, через четыре года – вторая и подписанный договор на третью, которая должна стать лучшей, потому что женщина-редактор сама просила отобрать самое смелое, неординарное из того, что раньше по причинам, понятным всем, не могло быть напечатанным. Просила обязательно проставить даты под стихами, дабы читатель видел, что и «в года глухие» далеко не все трусливо прятали головы в песок.

Он успел получить аванс и увидеть макет обложки. А книга не вышла. Все старые московские издательства одно за другим перестали существовать. Для того чтобы издать стихи, приходилось искать деньги даже знаменитым поэтам.

Однако поэзия в России неискоренима, как пьянство и разгильдяйство. Хлынул поток сборников, изданных на спонсорские или на собственные средства. Плохо пропечатанные, не отредактированные, не вычитанные, убогие книжицы с убогими потугами графоманов, иногда воинствующих, но чаще робких и забитых. Случались и шикарно изданные стишки честолюбцев, выбившихся в начальство и решивших оставить для потомков нацарапанное в молодости.

Денег на издание книги у него не было. Да если бы и скопились – все равно бы пожалел. Он все-таки успел привыкнуть, что за стихи платят ему, а не он за них. Оставалось надеяться на спонсоров, но заставить себя пойти с протянутой рукой он не мог, уверенный, что в роли просителя выглядит смешно и нелепо. А быть смешным он боялся с детства.

Когда выходила первая книга, он отважился посетить издательство. Летел проведать мать и в паузу между самолетом и поездом поднялся на высокий порог. Редактор и в письмах, и по телефону говорил, что по возможности надо бы встретиться. Найти возможность было нетрудно: денег на дорогу хватало, но одно дело – рассылать безнадежные рукописи, другое – мяться и маяться с теми же рукописями перед надменными взглядами вершителей. Даже став полноправным автором, чувствовал себя неуверенно. Поднялся на второй этаж в отдел поэзии. Представился. Но оказалось – забрался высоковато. Ему вежливо объяснили, что отдел по работе (читай, по борьбе) с молодыми авторами находится на первом этаже, даже уточнили, что рядом с туалетом. Приопустили, так сказать. Дали понять, что место его возле параши. И скушал. Покорно пошел вниз. Наискосок от нужного кабинета увидел дверь с черной буквой «М» и на всякий случай заглянул туда, коли уж напомнили. Возле зеркала стоял сутулый мужчина и старательно маскировал плешь реденькими прядями. Захотелось посоветовать и губы накрасить для завершения картинки, но притормозил себя. Мало ли. А вдруг – редактор. С этими, как и с милиционерами, шутить рискованно. Когда выходил, сутулый все еще продолжал гримасничать перед зеркалом.

В кабинете сидели двое: очкастая девица с двумя дешевыми перстнями на соседних пальцах и щупленький интеллигент без пиджака, но при галстуке. Перед ним лежала разложенная на две стопки рукопись. Он даже головы от нее не поднял.

– С чем пожаловали? – густой с игривыми нотками голос никак не вязался с постным лицом и холодными очками работницы редакции. От неожиданности он замешкался с ответом, но быстро взял себя в руки и четко выдал заготовленную по дороге фразу.

– Тогда ко мне, – буркнул мужчина. – Присаживайтесь.

Когда в кабинет вошел плешивый, он уже сидел на крепком стуле и объяснял, что рукопись должна быть в зеленой папке, подписанной красным фломастером.

– Хочу предложить стихи, – вальяжно промурлыкал новый посетитель.

«Значит, напрасно принял его за редактора, – подумал он, – это всего лишь конкурент». Ни тревоги от соперничества, ни сочувствия к товарищу по несчастью почему-то не возникло.

– Не просто стихи, а в некотором роде избранное.

– Очень хорошо, – все тем же игривым, видимо, специально отрепетированным тоном подбодрила его девица. – Извините, а сколько вам годиков?

Плешивый удивленно посмотрел на нее. Потом вроде как понимающе усмехнулся:

– Вам интересны мои паспортные данные?

– Видите ли, редакция у нас молодежная, и мы работаем с авторами, которым не перевалило за тридцать пять.

– И мне около того.

Редактор отвлекся от рукописи, поднял голову и внимательно посмотрел на молодящегося.

– Простите за любопытство, а насколько велико ваше «около»?

Спросил, словно ударил. Посетитель обмяк, ссутулился, губы плаксиво растянулись, но голос не потерял напора.

– Самая малость, – отпарировал веселенькой скороговоркой.

– И все-таки сколько? – безжалостно добивала девица.

– Тридцать… – он сделал паузу, потом отчетливо и с вызовом, словно шел ва-банк, добавил: – Семь!

Выдохнул и снова обмяк, сжался в ожидании нового удара.

– Опасный возраст для поэта.

– Да, слышал: и Байрон, и Рембо, а нынешние как-то проскочили… Как вы думаете, кого из нынешних он имел в виду?

– Евтушенку с Вознесенским, кого же еще.

– Я тоже на них остановился.

Неприятный хлыщ, а все равно было жалко. Представил себя на его месте, и тут же передернуло от страха и брезгливости.

– А в каком городе вы живете?

– В Днепропетровске, – радуясь, что удалось замять коварный вопрос, гордо ответил плешивый. – Красивый город, между прочим.

Оба редактора неожиданно заулыбались и наперебой стали объяснять, что их издательство работает только с авторами, проживающими в РСФСР. Посоветовали, куда нести рукопись, объяснили, как добраться. Выпроваживали вежливо и заботливо. Сбитый с толку соискатель вроде как и поверил в искренность, даже поблагодарил на прощание.

– Лет десять убавил старый потаскун, – хмыкнула редакторша.

– И как минимум по двум адресам платит алименты.

– Если не больше. Дуры мы, бабы. Ну разве может такой слизняк писать приличные стихи?

Мужчина за столом прокашлялся и, склонив голову набок, посмотрел на нее:

– Ну почему же? Мандельштам, например.

– Прошу тебя, не трогай святое.

– Если это не интеллигентно, прошу извинения.

Они переговаривались, не стесняясь постороннего. И он воспринял это как обнадеживающий сигнал, как признание своим.

Так называемая работа над рукописью заняла не больше часа. Стихи, отмеченные «плюсом», редактор откладывал в папку не обсуждая, а там, где стояли знаки вопроса, высказывал замечания, довольно-таки внятные и обоснованные.

Да он и не собирался что-либо отстаивать, понимая бесполезность споров, заранее настроил себя, покорно помалкивал, а из головы не выходило кощунственное сравнение Мандельштама с плешивым перестарком из Днепропетровска.

На доработку ему вернули около двух десятков стихотворений. Когда книжка вышла, чуть ли не на каждой странице он натыкался на чужие слова, которые казались ему неуместными и стертыми, но самое неприятное было то, что не нашлось места многому из одобренного, видимо, редактор решил не усложнять себе жизнь. Праздник был подпорчен, но не смазан. Смирился в надежде на будущее.

А будущее перечеркнуло все прежние переживания. Ни редакторов, ни цензуры – издавай все, что пожелаешь.

Знакомый поэт выпустил том толщиною в три пальца. На последней странице фолианта автор выражал искреннюю благодарность людям, которые помогли в осуществлении этого проекта, и далее следовал длинный список. Чиновники, предприниматели, директора… Сколько же часов ему пришлось высидеть в приемных? Наверняка существовал и черный список тех, кто отказал. Если их сложить и помножить на мелкие и большие унижения, доза приблизится к смертельной. Сил на подобные пытки он в себе не находил.

А удачливый собрат через год издал и второй том сочинений. Зависть вроде не терзала. Понимал, что на этой дороге шлагбаумы не стоят, искать удачу никому не возбранялось. Если власти выделяют из бюджета для кого-то из приближенных – тогда возникли бы другие вопросы и другие чувства. А тут без всякого блата, только ценою собственных нервов. Завидовать нечему. Но появилось беспокойство. И опять же стихи, как дети, они не хотят понимать, что родитель не может вывести их на люди, им тоже хочется нарядную одежду, то бишь твердую обложку и белую бумагу, они плачут, кричат, что не хуже других. А они действительно не хуже. В этом он не сомневался, и не только он. Стихи капризничают, канючат, подсказывают: «У тебя же есть дядя Миша, сходи к старому приятелю, стыдно просить для себя, попроси для нас». Он пробует урезонить их: «Сказать, помоги издать стихи, все равно что потребовать денег, причем не в долг, а без отдачи». Резоны вроде и доходчивые, но не безупречные, язвительные доводы не заставляют себя ждать. Вовсе не обязательно давать личные сбережения. Мише нетрудно разбросать расходы на всю фирму. Сам же хвастался, что схема отработана. Когда сын разбил машину, Миша выкупил ее для собственной фирмы, в которой был генеральным директором, а потом списал.

В пору, когда были молодыми специалистами, они жили в одной комнате. Весело кадрили девиц. Если попадали в драки, держались дружно и стойко, так что ни обид, ни претензий не оставалось. За долгие годы ни разу не поругались. Наверное, потому, что не было соперничества. Один целенаправленно делал карьеру, другой ударился в сочинительство и валял дурака в научно-исследовательском институте. Но стихами друга не донимал, знал, что он считает их блажью. Однако если Миша собирался на какой-нибудь юбилей, заранее заказывал тост. И он старался не подвести друга, написать нестандартно и с юмором. Когда начались кооперативы, Миша своевременно отделил от родного завода дочернюю фирмочку и, не жалея денег на взятки, раскрутил ее в солидное предприятие. Он вообще не был жадным, даже в молодости, когда зарабатывали одинаково негусто, если приходилось расплачиваться, первым хватался за бумажник. Но платили все-таки поровну. Потом, когда разбогател, Миша стал раздраженно отмахиваться от робко протянутой купюры друга, и он безропотно прятал скромную денежку в карман, настаивать не пытался.

Попросить на издание книги было стыдно. Трезво понимал, что никто никому не обязан, но надежда, что предложит сам, почему-то не исчезала. И ждал не совсем пассивно. Раза три говорил при Мише, что кому-то из собратьев знакомый бизнесмен издал книгу. И про два тома между делом обмолвился. Миша делал вид, что пропускал неинтересные для него новости мимо ушей.

И все-таки товарищ дозрел. Заехал выпивший после удачной сделки с литровой бутылкой водки в пакете. Жена поставила им закусить и по привычке хотела уйти в комнату к телевизору. Но гость уговорил принять с ними рюмочку за его победу, потому что они независтливые, не сглазят и вообще единственные друзья. Потом долго рассказывал, как ловко обошел заклятого врага и увел у него из-под носа шикарный заказ, после которого деньги поплывут стабильным мощным потоком, и ему ничего не стоит издать для лучшего друга не только двухтомник, но и полное собрание сочинений. Он смехом успокоил Мишу, что не собирается издавать все, что насочинял за долгую жизнь, и два тома для него вполне достаточно.

– Решай сам. Сколько надо, столько и перечислю. Иди договаривайся и узнавай реквизиты.

Засиделись до ночи. Проводил его до такси. Вернулся на кухню и допивал в одиночку. Осваивался в нечаянной радости. Обдумывал заголовки разделов. Достал с полки двухтомник Евгения Винокурова. Покачал на ладони, смакуя тяжесть, полюбовался на корешки. Поставил перед собой на попа и чокнулся с книгами полной рюмкой. Купаясь в мечтах, просидел до утра. Благо была пятница и можно было отоспаться, не боясь опоздать на работу. Если, конечно, его место можно назвать работой. Он вел в сельскохозяйственном журнальчике рубрику для дачников. Заполнял шесть страниц полезными советами, которые беззастенчиво крал из расплодившихся газеток и переписывал своими словами, но делал это с добротной долей иронии. Название рубрики «Горожу огород» предложил сам, и оно очень понравилось редакторше. Сначала он стеснялся подобного приработка. Но деваться все равно было некуда. Родной институт приказал долго жить, а редких гонораров хватало разве что на сигареты. Надеяться, что выход двухтомника освободит его от работы в журнале, было глупо. Хорошо, если библиотеки согласятся купить часть тиража. «Не о том, не о том думаешь, – посмеивался он над собой, – главное, чтобы с Мишей ничего не случилось, прости, старый дружище, что порой думал о тебе излишне критически».

В выходные подмывало позвонить другу, спросить: не изменилась ли ситуация? Но крепился. К вечеру воскресенья все-таки придумал повод. Попросил разрешить спор с соседом о Марадоне, зная, что Миша страстный болельщик. Всю информацию о скандальной звезде вплоть до количества голов, забитых за сборную Аргентины, Миша выдал, не отлучаясь к справочникам, попутно рассказал анекдот про англичанина и француза. Был весел, словоохотлив, но о ночном разговоре не напомнил. И он промолчал. Не требовать же подтверждения.

На блуждания по издательствам ушла целая неделя. Приценивался, присматривался. Наглеть не хотелось, искал, где подешевле, но при условии, что двухтомник будет выглядеть достойно, он просто обязан быть солидным.

Хождения по редакциям всегда провоцировали выпивку. Подыскав приемлемый вариант и положив бланк с реквизитами бухгалтерии в отдельную папку, он зашел в магазин и взял бутылку. Можно было идти к Мише, но что-то удерживало, казалось, что не готов к ответственному акту, и он заглянул в мастерскую художника Юры Берегового – расслабиться в легкой болтовне и отдохнуть от душевных терзаний. Сначала крепился, но после третьего тоста все-таки похвастался, что к Новому году подарит ему свой двухтомник.

– Давай обложку нарисую. Иллюстрации с удовольствием сделаю. Мне всегда нравились твои стихи.

– Картинки резко удорожают издание.

– А чего чужие деньги экономить? Знаешь, сколько они наворовали?

– И знать не хочу. Все-таки старый приятель. Сам предложил.

– Так я могу и бесплатно.

– Не о том речь. Типографские расходы подпрыгнут. Пусть будет скромно и строго.

– Напрасно. Может, попробуем? Могу хоть сейчас эскизы набросать. Увидишь – не устоишь.

– Спасибо, я уже смирился.

– Зря, с них надо брать не церемонясь. Больше будут уважать.

Художник явно не понимал его состояния. Спорить и вдаваться в подробности отношений с Мишей не было желания, но домой вернулся с надеждой, что все получится.

Мише позвонил только через день, к вечеру.

Потом, когда вспоминал разговор, отметил, как поскучнел бодрый голос друга после известия, что документы на оплату готовы. Он даже суммой не поинтересовался. Сказал, что всю неделю будет занят.

Вывод напрашивался откровенно и бесцеремонно. Уточнений не требовалось. Оставалось быстрее забыть хмельное обещание и посмеяться над своим легковерием. Насмеялся вдосталь. Поиздевался, поерничал над старым дураком. Соблазненным и покинутым. Соблазнителю тоже перепала изрядная порция достойных эпитетов, но самые злые и ядовитые – все-таки себе. А друг Миша возьми да и вклинься во внутренний высокотемпературный диалог.

Позвонил и обыденным голосом, словно ничего не произошло, предложил выехать в лес, завершить грибной сезон, муж его бухгалтерши привез полтора мешка опенков и подсказал ему, как добраться до места. Миша, похохатывая, разглагольствовал о прекрасной возможности замолить грехи перед женами, вывезти их на чистый воздух, а заодно и запастись закуской на зиму, а его воспаленные мозги отказывались понимать: куда и зачем приглашают. Когда положил трубку, закрыл глаза и застонал. Стыдно стало за дурацкие подозрения и несправедливые слова, которыми мысленно костерил старого приятеля.

До леса, где опенки якобы облепили каждый пень, а на сухостоинах росли чуть ли не до макушек, ехали больше часа. Но попали, видимо, не в то место или бухгалтерша сильно преувеличила удачливость своего мужа. Грибы попадались, но очень редко. И все-таки ему повезло первому – набрел на толстую валежину, усыпанную молоденькими, величиной с мизинец, красавцами. Полюбовался, но резать не стал, позвал всю компанию, пусть потешатся. Жены, не церемонясь, пустились в дружное соревнование. Мужья закурили.

– Ладно, не будем мешать женской алчности, пойдем, поищем новое месторождение.

Может, потому что долго ждал, он воспринял Мишины слова как предложение завершить деловой разговор, и не ошибся.

– Кстати, о книге, – как бы нехотя полюбопытствовал приятель, – есть вариант распродать ее за полгода?

– В каком смысле? – опешил он и остановился от неожиданности вопроса.

– В самом прямом. В каком же еще.

Можно было пообещать. А потом, когда выйдет, извиниться – перенадеялся, мол. Претензии перегорят, а двухтомник останется. Надо было пообещать. Или хотя бы сказать что-нибудь неопределенное: намекнуть на знакомства, сослаться на чей-то удачливый опыт… Не смог.

– Все поэтические книги в наше время убыточны.

– Так зачем выпускать товар, который никому не нужен? Извини, это не в моих правилах.

Что было отвечать? И зачем? Впрочем, Миша и не настаивал на ответе. Шел дальше, высматривая пни с грибами. Захотелось кинуть в широкую прямую спину чем-нибудь тяжелым. Камнем. Но не словом. Кричать не хотелось. И грибы искать желания не было. Но они сами нашли его. Чуть не споткнулся о низенький пенек с дружным и густым семейством. И соседний пень украшали коричневые загнутые вниз шляпки. Пока срезал, подошел Миша.

– Надыбал жилу и помалкивает…

– А вдруг больше не попадется.

– С вами все понятно.

Надо было сказать: «И с вами», но промолчал, уверенный, что его провоцируют.

Когда возвращались, Миша включил магнитофон. Машка Распутина залихватски распевала: «Как много разных на свете песен, а хороших – не так уж много…» Миша повторил за ней припев и вроде как скосил на него глаза. Впрочем, взгляд был достаточно откровенным и являлся конкретным ответом на незаданный вопрос. Пропел и ждал. Самое время было потребовать остановить машину, выйти самому и жене сказать, чтобы выходила. Интересно, уехал бы Миша, оставив их на пустой вечерней дороге в сорока километрах от города? Нет, конечно бы, не бросил. Но пришлось бы объяснять, почему он вышел. Жест можно было истолковать совсем не в его пользу: жили, дружили, не тужили, и вдруг один из друзей потребовал кругленькую сумму без отдачи, а когда ему отказали, впал в истерику. И пусть он ничего не требовал. Ему обещали. Но может, потому и обещали, что надеялись на возврат, просто он неправильно понял. Его же спросили о реализации, и он сам признал безнадежность. Все прозрачно. Какие тут обиды? Кто должен обижаться?

Пока рассуждал, подъехали к городу. Миша пригласил заехать к нему, выпить под жареные грибки. Он отказался. Тогда жена Миши напомнила, что у нее через неделю день рождения и они ждут их в гости. Он согласно кивнул, но был уверен, что не пойдет. И не пошел. Отправил жену. Однако традиционные восемь строчек вымучил, а жене велел сказать, что его отправили в командировку, такую же экстренную, как Мишу, надеялся, что намек будет понят. Лежал, тупо глядя в телевизор, не подходя к телефону, чтобы не нарваться на проверочный звонок. Потом не выдержал и сходил в магазин.

Жена вернулась около одиннадцати. Сказала, что стихотворение всем понравилось, особенно Мише. Именинница очень сожалела, что его не было, и отправила кусок торта. И самой жене было в гостях неуютно без него. Претензий не высказывала, но раздражение чувствовалось. Хотя он говорил ей, что двухтомника не будет. Даже дважды. И после первого сомнения, и после возвращения из леса. Однако слова проскользили по касательной: «Нет так нет». Фраза не прозвучала, но он слышал ее. И продолжение слышал: «А кому нужен этот двухтомник? Что изменится от его издания, ладно бы надеялся чем-то удивить, извлекая из стола, так нет же, почти все стихи напечатаны в сборниках и журналах? И с какой стати Михаил должен давать на него деньги?» Подобные вопросы мог задать и Миша, и любой другой. А ответа у него не было. Единственное, что мог прокричать или проскулить в свое оправдание: «Я не просил, он сам предложил» – но зачем? Во хмелю, распаляемый гордостью за себя после хитроумной удачливой сделки, приятель замахнулся на широкий жест, а потом протрезвел и одумался. А чтобы заретушировать неловкость ситуации, не опускаясь до извинений и оправданий, попер нахрапом доказывать, кто теперь главный. А как же, еще недавно не он, а процветающий ныне Миша гордился дружбой с ним, Миша обзванивал знакомых и предупреждал, что такого-то и во столько его друга будут показывать по телевизору. А теперь уже лет десять не показывают, и шансов попасть в герои голубого экрана у Миши значительно больше. Впрочем, телевизор – это всего лишь пена, а черти, как известно, прячутся в омуте… Как долго убеждал он себя, что они ему не страшны. И поверил. Да видимо, рано расслабился.

Почти всю жизнь искал уединение, а тут потянуло на люди. На удивление знакомым превратился в самого трудолюбивого сотрудника журнала. Сам предложил готовить материалы вне своей рубрики. Съездил в командировку по случаю завершения урожайной страды и ранних холодов. Даже задание перевыполнил: привез интервью с крепким и честолюбивым фермером, согласным оплатить публикацию. Но редакторша была раздражена, папку с его материалами бросила на стол, а на игривое: «Чем прикажете заняться?» – ответила: «Чем хотите. Я спешу по серьезным делам».

Убежала, чтобы появиться через три дня, ближе к вечеру и, не снимая шубу, объявить, что журнал закрывается, и когда будет погашена задолженность по зарплате, ей неизвестно.

С первого дня работы в журнале он уверял себя и других, что за службу эту не держится и может запросто уйти в дворники, ничуть не стыдясь, если сам Андрей Платонов мел асфальт перед Литинститутом. Знал, что повторяет расхожую легенду, но почему бы и не польстить себе.

Делать заявления гораздо легче, нежели держать удары. Когда выбит из равновесия, даже легкие щипки становятся болезненными. Хотелось пройтись, проветриться, но холод быстро напомнил, что пора уже сменить осеннюю куртку на пуховик. И настроение, и погода настойчиво подсказывали взять что-нибудь для сугрева. Гастроном был на другой стороне улицы. Пришлось возвращаться к переходу и злиться, глядя на красный глаз светофора, шепча: «И пьяницы с глазами кроликов…» Какой-то джип вишневого цвета остановился перед ним, перегородив «зебру». Еле удержался, чтобы не пнуть наглеца. Пришлось огибать дорогую машину. А когда наконец-то перебежал на другую сторону, увидел художника – именно тот случай, о котором говорят, что на ловца и зверь бежит. Взяв бутылку, он все равно бы пошел к нему, потому что мастерская Берегового была в соседнем доме.

– А я гуляю. Две картины продал. Бабахнул мощным дуплетом.

– И я в лавку нацелился, правда, по другому поводу.

– Лавка подождет. У меня там две куклы томятся. Барин угощает!

– Натурщицы, что ли?

– Можно и так назвать. Одну из них месяц назад всю ночь красил. А как твой двухтомник?

– Никак. Денег не дали.

– Сам виноват. Не фиг было скромничать. Я же тебе говорил, что с ними надо по их законам. Они наглеют, и ты наглей. Они обманывают, и ты обманывай, иначе заподозрят в благородстве и занервничают.

Возле двери в мастерскую он достал ключи.

– Под замком держишь?

– На всякий случай, чтобы не унесли какой-нибудь шедевр из любви к искусству.

Но девушки сбегать не собирались, устроились на диване с пепельницами в руках и мирно болтали.

– А ну-ка быстренько порядок на столе наведите. Я к вам большого русского поэта привел. У него скоро двухтомник выходит.

– Я же говорил…

– Не важно.

– А у меня есть ваша книга с автографом. Вы у нас в училище выступали, – сказала полная брюнетка.

Другая была тоже не из худеньких, но рыжая и кудрявая, держалась она уверенно, и он понял, что красил художник именно ее.

Уселись за стол. Первую выпил с жадностью. И вторую… Вроде согрелся. Постепенно и на душе потеплело. Брюнетка попросила почитать. Скривился скорее от напоминания о неприкаянных стихах, нежели от желания пококетничать и набить цену. Но обижать не хотелось. Сказал, что пока еще не дозрел. И все-таки уговорили общими усилиями через пару рюмок. В последние годы читал очень редко, некому было. И вдруг увидел, что людям нравится. Сидят притихшие, с понимающими лицами. Третье, пятое, восьмое… Слушают без притворства. И память его не подводит. Но самое удивительное, что и самому нравится. Стало очень жалко себя и еще сильнее захотелось подержать в руках двухтомник. Особенно после того, как художник напомнил:

– Представляете, девчонки, один жлоб пообещал дать денег на двухтомник, а потом отказал.

– Я у него не просил.

– Тем более подлец! – крикнула рыжая и затрясла кудрями.

Брюнетка сочувственно тронула его за плечо:

– Не переживайте, главное, что стихи написаны, когда-нибудь обязательно выйдут.

– Я и не переживаю, они почти все распечатаны по журналам.

Но напускной оптимизм никого не убедил.

– Нам легче, появились купчики, желающие выглядеть интеллигентно. Ни хрена не смыслят в живописи, но покупают. С другой стороны, поэт, продав издателю стихи, не прощается с ними, а мы с нашими работами расстаемся навсегда. Мы даже не знаем, куда они определят наши работы: в прихожую или в сортир, поэтому я и гоню халтуру, с которой не жалко расставаться. Но цену задираю до самого верха, чтобы не разбрасывали где попало.

– Правильно делаешь, так им и надо, – поддержала рыжая.

– А попросят что-нибудь на выставку, и ни одной серьезной работы за последние годы. Придется старье доставать.

– Да у тебя вся мастерская холстами забита.

Художник приобнял подружку и наполнил рюмки.

– Выпьем за ненаписанные картины и стихи! Вы знаете, какие бабки нужны на персональную выставку. Вот ты бы могла отдаться олигарху, чтобы он отвез мою выставку в Париж?

– Запросто.

Рыжая поднялась из-за стола и встала в позу модели, демонстрируя роскошную грудь.

– Я сразу поверил, что ты меня любишь.

– Да я ради тебя и замуж бы за олигарха вышла, за Прохорова, например, даже на Чубайса согласна. Но изменяла бы им только с тобой.

– За это и предлагаю выпить.

Выпили за выставку в Париже, в Амстердаме, за двухтомник, за всемирную славу.

Проснулся он на диване с брюнеткой, но в одежде. Она лежала, прижавшись к нему теплой грудью. Он был с краю и, поднимаясь, не разбудил ее. Из-за ширмы, где спал Юра, неслось ровное похрапывание. Подошел к столу, осмотрел бутылки – ни капли не оставили. Вспомнил хмельные восторги слушателей и собственный скулеж, переросший в самолюбование. Оглянулся на диван. Брюнетка лежала, поджав колени, и вроде как улыбалась во сне. Хорошая, добрая девушка, и Юрка хороший парень, и с рыжей не заскучаешь, но сил на продолжение не было – бежать, пока не проснулись.

Надеялся, что жена ушла на работу, а она задержалась.

– Не рановато ли, молодой человек, надо было понежиться в чужой постельке, может быть, и обедом накормили бы?

– У нас журнал закрылся.

– Поздравляю. И ты до утра искал новую денежную работу.

– В мастерской у Юрки Берегового выпили. Ну и перебрал.

– Молодец. С работы выгнали, жена старая стерва, лучший друг обманул и не дал денег, значит, надо искать, где пожалеют и обогреют.

– Так получилось, прости, голова раскалывается.

– Конечно, уморился за ночь.

Он не ответил. Разделся и лег, натянув одеяло на голову, но мочевой пузырь напомнил, что следовало куда-то сходить. Вылез из-под одеяла и поплелся, глядя в пол.

– А это что такое? – закричала жена.

– Голова раскалывается. Потом…

– Почему трусы наизнанку?

– Я почем знаю.

– А я знаю. Старый кобель, в молодости не нагулялся?

– При чем здесь молодость? Наверно, когда мылся, забыл посмотреть.

– Или когда в мастерской снимал.

– Не говори ерунды.

Он проскользнул мимо нее и уже в туалете посмотрел на трусы. Они и вправду были наизнанку. Мелькнула мыслишка о брюнетке, но он сразу отогнал ее. Ложился, пусть и при дырявой, но все-таки при памяти, да и проснулся одетым. И главное, что в этот вечер искал не тело, а сострадание.

Жена стояла за дверью и кричала. Упреки, обвинения, угрозы лились густым кипящим потоком, в котором он даже не пытался разобраться. Когда голос переместился и в ванной зашумела вода, он выбрался из туалета и снова зарылся под одеяло.

Еле дождался, когда проскрипит входная дверь. Искать в квартире опохмелку было бесполезно, последнюю заначку уничтожил неделю назад. Добрел до кухни, накапал тридцать капель корвалола, а воды добавил самый минимум. Горькая белесая жидкость создавала иллюзию самогона. Вроде даже полегчало. Лег и не заметил, как заснул. Однако помнил, что надо подняться до возвращения жены, чтобы сбежать от продолжения разговора. Засыпая, наделся спрятаться в мастерской, но проснувшись, понял, что возвращаться нельзя, будет еще хуже.

Еще школьником прочел стихотворение «Из бумаг прокурора». Он даже автора не запомнил, но история зацепила, прижилась в нем и в тяжелые моменты постоянно напоминала о себе. Классический метод ухода из жизни: снять номер в гостинице, привести в него проститутку, вывернуть наизнанку душу перед падшей женщиной, а проводив, достать пистолет. Жест, достойный не только проворовавшегося чиновника или проигравшегося офицера, разочарованному поэту такой финиш вполне подходил. Он долго искал стихотворение, хотелось перечитать и даже выучить наизусть. Но оно никак не попадалось на глаза. Трудно найти, если не знаешь автора. Спрашивал у начитанных знакомых, но и они пожимали плечами. Появилось желание написать самому нечто по мотивам. Не получилось. Мешали свои же категорические высказывания, что писать стихи о литературных героях неприлично. Ему возражали, приводили в пример знаменитых и даже достойных поэтов. Посмеивался, говорил, что и великие могут заблуждаться, и стоял на своем. Да и желание воспользоваться чужим сюжетом было мимолетным. Надеялся все-таки найти стихотворение. И нашел. Автором оказался Алексей Апухтин, романс которого «Пара гнедых» распевали уже больше сотни лет, а на интеллигентских кухнях случались и намеки на тесную дружбу с Чайковским. Стихотворение на его взрослый вкус оказалось длинным и невнятным, не было в нем ни проворовавшегося чиновника, ни проигравшегося офицера и, самое обидное, не было проститутки. А для советского юноши жрицы любви казались самыми экзотичными женщинами. Апухтинского самоубийцы из гостиничного номера хватило, чтобы юное воображение дорисовало трагическую сцену. «Классически я жизнь окончу тут…» – строка, застрявшая в памяти, постоянно выплывающая на поверхность в моменты, когда жизнь казалась проигранной. А проститутка скорее всего перекочевала из блоковских откровений. У Блока предостаточно блудниц и в стихах, и в записных книжках, а по соседству с ними, отчеканенное в памяти: «И который раз в руках сжимают пистолет».

Деньги жена от него не прятала. В ящике шкафа лежали три тысячных бумажки. Рекламная газетка «Шанс» валялась возле телевизора. На предпоследней странице были щедро рассыпаны отпечатанные крупным шрифтом легко запоминающиеся номера телефонов. Взгляд остановился на сочетании цифр с тремя семерками в середине. И название «Клеопатра» весьма удачно вписывалось в сюжет, особенно в концовку.

На звонок ответила женщина.

– Сколько стоят ваши услуги?

– Пятьсот рублей часик, если приглашаете к себе, и шестьсот пятьдесят, если в наших апартаментах.

– Мне удобнее у вас.

– Куда за вами подъехать?

Он сказал, что будет ждать их у входа в хозяйственный магазин, в чем одет, а для надежности пообещал держать в руках газету. Предложил и сам рассмеялся – прямо как в дешевом детективе. Хозяйственный магазин выбрал потому, что к нему удобно подъехать на машине и там можно купить веревку. Подошел к шкафу. Взял тысячную купюру и торопливо задвинул ящик. Скорее от стыда, нежели от соблазна.

Уже одетым, стоя возле двери, засомневался, почувствовал, что надо еще что-то сделать. Увидел сумку и решил ее взять – не по карманам же рассовывать выпивку и веревку. И для веревки она, пожалуй, нужнее, чем для бутылок. Повесил сумку на плечо, но сомнение не исчезло. Оставалось нечто более важное. Пробежал глазами по коридору, комнате: книжный шкаф, цветы на подоконнике, стол – и наконец понял: надо оставить записку. Присел к столу, положил перед собою чистый лист и почувствовал подступающую тошноту. Когда подбегал к унитазу, щеки уже раздувались. Вырвало без напряжения: легко и обильно. К столу все-таки вернулся и написал единственное слово «прости».

По дороге в хозяйственный магазин завернул в гастроном. Надо было разменять деньги. Взял водки и минералки. Во дворе дома приложился по два раза к обеим бутылкам. Показалось, что полегчало.

Веревка ему понравилась, не слишком тонкая и очень белая, прочная и чистая. Чистота почему-то казалась весьма желанной для его случая. Но когда попросил отрезать, продавщица напустилась на него:

– Ты что, вчера на свет появился? Товар неделимый, бери весь моток.

– Зачем я буду брать пятьдесят метров, если требуется всего полтора?

– А мне зачем обрезки после тебя? Кому я их продам?

– Мало ли народу ходит, найдется желающий.

– Желающих взять полно, а расплачиваться некому. Или покупай, или дальше иди.

– Значит, не судьба, – пробормотал, усмехаясь, и направился к выходу, чувствуя некоторое облегчение.

Когда перед ним возник подсобный рабочий, он не сразу понял, что ему предлагают.

– Подожди у дверей и приготовь на пиво. Сейчас вынесу.

Ждать себя мужик не заставил. Вытащил из-под куртки два мотка.

– Бери любой.

Он протянул пятидесятку, мельче не было.

– Тогда обе забирай.

– Мне одной хватит.

– Брось ты, не стесняйся, пригодится в хозяйстве.

– Вряд ли, мое хозяйство уходит с молотка, – но на всякий случай взял, хотя они ему и не нравились: грязные, с разлохмаченными концами. – Значит, все-таки судьба.

– Ты о чем? – не понял мужик.

– Да так. Спасибо, что выручил.

Время еще оставалось, и он снова приложился к бутылке. Освеженная память подсказала, что забыл опознавательную газету. И эта оплошность неожиданно развеселила его. Открыл сумку и достал злополучный сельскохозяйственный журнальчик, оказавшийся крайним в череде неприятностей. Свернул его в трубку и держал в полусогнутой руке, чтобы видели. Морозец поджимал, а машина задерживалась. В кармане пальцам было уютнее, но перчатки лежали в зимней куртке, которую снова забыл надеть.

– Вы девушку заказывали?

Высокий тощий парень с фиксатым ртом смотрел мимо него и, как ему показалось, презрительно ухмылялся.

– Я, а где она?

– Ждет не дождется. Пойдемте.

Они подошли к машине с тонированными стеклами. Парень открыл дверцу.

– А ну-ка покажись.

Из машины легко и гибко выскочила девица в короткой шубке. Над воротником белела маленькая головка в пушистых кудряшках.

– Ой, какой серьезный дядечка, – сюсюкнула тонким голоском и сложила губки для поцелуя, отчего рот ее превратился в красный кружок. – Обожаю солидных.

Он представил, что последний час жизни ему придется провести с этой куклой, слушать ее, и ему захотелось убежать.

– Нет.

Парень с явным недоумением посмотрел на него.

– Мне голос ее не нравится.

Удивление сутенера было настолько неподдельным, что он даже хохотнул:

– Круто. Первый раз такое слышу. Может, из филармонии привезти? – Но увидев, что клиент уходит, торопливо пообещал: – Сейчас отвезу к другой, уверен, что новая устроит.

Он покорно сел рядом с водителем. В машине было тепло. Но согреться не успел, доехали, как ему показалось, очень быстро. Парень вышел и достал телефон. Говорил очень коротко, а потом исчез из поля видимости. Прошло пять или десять минут, а его все не было.

– Голос ему не понравился, старый козел, – проблеяла кукла на заднем сиденье.

– Извини.

– Да нужен ты мне.

– А где ваш, – замешкался, не решаясь назвать парня сутенером, – начальник?

– Кофе за углом пьет. Ждет, когда эта деревенская кобыла из-под клиента освободится.

– И долго ждать?

– А я почем знаю.

Он как-то не подумал, что придется дожидаться очереди. Допускал, что перед ним кто-то будет, но чтобы так вот, по-конвейерному… Но когда желание сбежать вызрело, перед лобовым стеклом появился сутенер и поманил ладонью.

– Все в порядке. Девочка пришла и ждет не дождется.

– Уже пришла?

– Пришла. Даже прибежала. Отдышаться не может, – заверил фиксатый, не желая замечать его иронии.

Они поднялись на третий этаж. Дверь открыл сморчок предпенсионного возраста, одетый в халат, из-под которого торчали голые тонкие щиколотки. Взгляды их встретились. Ему показалось, что хозяин квартиры смотрит на него вызывающе брезгливо и как бы запоминающе. Не слишком ли много брезгливых взглядов за один день? Апартаментами оказалась двухкомнатная давно не ремонтированная квартира. Его ждали в спальне с кроватью и журнальным столиком. Стульев не было, но два пустых стакана стояли на изготовку. Девушка в легкой кофточке с короткими рукавами сидела на кровати. Короткая юбка выставляла напоказ мощные ноги с круглыми коленями.

– Натаха, ты петь умеешь? – спросил сутенер.

– Конечно, умею.

– А если гость попросит, споешь?

– Запросто.

– Но эта услуга в прейскурант не входит, – съехидничал сутенер и протянул к нему открытую ладонь.

Он отдал приготовленные заранее деньги. Дверь за собой парень прикрыл подчеркнуто осторожно.

– Вешалка на двери, – подсказала девушка, видя, что он застыл в нерешительности посреди комнаты.

Снял куртку. За неимением стула садиться пришлось на кровать рядом с нею. К такому ускоренному ритму (графику, темпу) знакомства с женщиной он не привык. Выставил на стол водку и минералку.

– Может, выпьем для знакомства? Будешь?

– Конечно, буду. Мне сразу раздеваться? – спросила как бы между делом, но увидев, что смутила клиента, пояснила: – Все интеллигентные мужчины в возрасте почему-то просят раздеться заранее, любят поглазеть до того, как до интересного дойдет.

Она встала, чтобы он видел, как снимает кофту и юбку. Белья на ней не было, видимо, поленилась надеть в короткий пересменок между клиентами. Но лукавила, шельма. Не только услужить хотела, знала, что ее товар выгоднее показывать не лицом.

– И давно ты этим делом занимаешься?

– Два года уже, как мужа посадили. Детишек-то надо поднимать.

– А сколько их?

– Старший в третьем классе учится, младший в этом году в школу пошел.

– Не обижают здесь?

– Не больше, чем дома. Оно, может, и к лучшему, что его посадили. Замуж выходила за первого парня на селе, а он превратился в последнего алкаша. Помощи никакой. Только хвастаться да руки распускать. А сейчас на три дня в город приезжаю, за ребятней бабка приглядывает. Она думает, что я здесь официанткой работаю.

Он шел сюда пусть не исповедоваться, но поплакаться на свои беды, а вместо этого слушал про чужие, по сравнению с которыми все его неприятности казались надуманными капризами. В памяти всплыла описанная Максимом Горьким история с Блоком. Великий поэт якобы привел в нумера уличную девицу, а та, утомленная работой, разомлела в тепле и уснула, не успев раздеться. Потом кинулась извиняться, но Блок успокоил ее, сказав, что ему и так было хорошо. Приятно сравнивать себя с Блоком. У него даже мелькнуло желание уйти от нее, не требуя опротивевших ей услуг, но она сама положила горячую руку на колено и стала гладить, поднимаясь все выше и выше.

Они легли, и ему было хорошо не только с ее налитым сильным телом, но и с ее уютной душой.

– Слушай, а чего это наш про песню говорил. Хочешь, чтобы я спела?

– Он мне сначала какую-то куклу привез, а у нее противный писклявый голос.

– Это Кристина, понтов полно, а титьки пустые.

Зазвонил мобильник, лежащий на подоконнике. Натаха, прижимаясь к нему, повернулась на бок и, приподнявшись на локте, спросила завлекающим шепотом:

– Время кончилось. Продлять удовольствие будем?

– У меня денег с собой нет.

– Жаль. – Она взяла телефон и, немного послушав, доложила. – Продлять не будет, приезжай.

В кровать она не вернулась, прошла к вешалке и стала одеваться.

– Через десять минут придет машина. Допьем, что ли?

Голос вроде не изменился, но в интонации уже сквозил холодок безразличия. Пропала уютность. Он разлил остатки водки.

– А ты мне понравился. Я люблю интеллигентных мужчин. Спокойные, внимательные.

– Ты мне тоже понравилась.

– Так звони в следующий раз. Только сразу говори, что тебе нужна Натаха.

– Следующего раза не будет. Не доживу я до следующего раза. Повешусь сегодня.

– Не надо так шутить.

– Я и не шучу. Купи завтра газету и все про меня узнаешь. Хотя в завтрашнюю не успею. Покупай послезавтра.

Она не поверила. Да он и сам не знал: верить ли себе. Больше всего ему хотелось остаться с этой несчастной, но жизнелюбивой бабой. Но снова заиграл телефон, и она заторопилась на выход.

Когда заказывал апартаменты, обещали отвезти туда, откуда забрали, но получилось, как на поэтических выступлениях: туда везем, а возвращайся собственным ходом. Можно было бы и напомнить, но ехать домой не имело смысла. Задело другое: садясь в машину, Натаха не оглянулась. А могла бы, ему казалось, что имел право на прощальную улыбку.

– «Разлюбила, и стал ей чужой», – пробормотал он и пошел искать магазин.

Он повторил нехитрый набор напитков и на остатки денег попросил крендель дешевой колбасы. Последний раз в этом районе он был лет десять назад, но помнил, что, если идти вдоль берега по течению, метров через триста будет мостик, а сразу за ним – сквер. Он был уверен, что там никто не помешает – уже начинало темнеть, да и погода не располагала к прогулкам, – и не ошибся. Тихое пустынное место, лавочка и рядом с ней вполне пригодное для него дерево. Нижний сук достаточно прочный и на удобной высоте.

Колбаса показалась очень вкусной. И немудрено, если с утра ничего не ел. Он делал большой глоток водки, потом откусывал от кренделя, не сдирая шкурку и даже не сплевывая ее. Колбаса быстро кончилась, он был готов сходить за добавкой, но денег не осталось. Присел, огляделся, прислушался – тишина, ни души. Эта сцена проигрывалась множество раз, менялись воображаемые декорации, оппоненты и внутренние диалоги, но в финале шел обязательный просмотр картинок из прошедшей жизни. Ему казалось, что они нахлынут помимо его воли, хаотично, путая хронологию, высвечивая даже то, чему он в свое время по глупой суетности не придавал значения. Именно эти откровения должны были наполнить прощание. Но теперь, когда осталось совсем чуть-чуть, засомневался: с кем же он все-таки прощается. С окружающим его миром или с собой? И удивился, что воображение рисует только прощание с миром, уход из неуютного и негостеприимного чужого дома, но не уход от себя. С собой он вроде как оставался, помахать себе ручкой не получалось. Но самое удивительное, что и прощание с другими не вырисовывалось в четкие картинки, комкалось и смазывалось. Мелькнули детские обидчики, первая институтская любовь, самодовольное лицо Миши, срезающего его грибы, спина жены в дверном проеме, но все это пролетело вскользь, не вызывая боли. Желаемого мазохистского удовольствия не получалось.

Оставалось подготовить орудие убийства. Вынул из сумки веревку, завязал по петле на каждом конце и встал, чтобы набросить веревку на сук, а затем продеть нижнюю петлю в верхнюю, но вовремя спохватился, понял, что сначала надо соорудить удавку, иначе, когда верхняя часть затянется на дереве, он не сможет сделать большую петлю для горла. Веревка была жесткая. Замерзшие пальцы плохо слушались. С первого раза набросить веревку не получилось. При второй попытке он подпрыгнул, петля перелетела через сук, но сам он не смог удержаться на ногах. Упал лицом вниз, потом перевернулся на спину и сквозь голые ветки увидел холодное звездное небо, тупое и безразличное ко всему. Подниматься не хотелось, но лежать на мерзлой земле было холодно.

Когда петля была готова, он вернулся на лавочку – присесть перед дальней дорогой и выпить на посошок. Еще раз попытался оглянуться на прожитую жизнь, но память отказывалась помогать. Он намечал жертву для последнего разговора, хватал за руку, старался повернуть к себе лицом, чтобы заглянуть в глаза, а человек выскальзывал и убегал, прячась в темноту. Он кидался к другому, догонял, но все повторялось. Не вырывались, а выскальзывали. Память утратила цепкость и натыкалась на плешивого сочинителя из Днепропетровска или на писклявый голос девицы из машины сутенера. Может, ей мешал страх перед последним шагом?

В бутылке оставалось глотка на три, но он решил все-таки оставить для какого-нибудь бомжа или примерного семьянина, выгуливающего собачку и нашедшего его поутру, – надо же бедолаге чем-то погасить испуг.

Он подошел к дереву, просунул голову в петлю и с ужасом понял, что для завершения ритуала ему не хватает табурета или пустого ящика. Выпустил из виду, казалось бы, второстепенную деталь, но без которой не обойтись. Попробовал ослабить ноги в коленях, мерзлая веревка обожгла шею, и ноги сразу же выпрямились. Петля свободно болталась на горле. Он потрогал ее рукой и расхохотался.

Когда подходил к лавке, поскользнулся и долго не мог встать. Тело не слушалось. Кое-как подполз на четвереньках, лег на лавку грудью и только потом, перевалившись на бок, подобрал ноги и уселся.

– Слабак, даже на это тебя не хватило. Да и зачем? Хрен с ним, с двухтомником. Плевать на Мишку. Мозоль размякла. Расслабился и пропустил удар. Ну и что с того? Эка невидаль – двухтомник. Ту же Натаху взять. Ее садануло намного страшнее. И ничего. Живет. И другим радость доставляет. Детей растит, а два ребенка важнее двухтомника. – Он говорил громко, почти кричал, ему даже хотелось, чтоб кто-нибудь его услышал и подошел, но в сквере никого не было. Опрокинул в себя остатки водки и, сбавив тон, пробурчал: – Извини, товарищ бомж, утренней опохмелки для тебя не осталось, как-нибудь в другой раз.

И он верил, что случай угостить бомжа у него будет. Надо прилечь на лавочку и отдохнуть, а потом потихоньку добраться до дома. Жена все поймет и простит. Он положил под голову сумку с пустыми бутылками. Растянулся во всю длину лавки, телу стало легко. Ему даже показалось, что и озноб прошел. Очень сильно захотелось спать.

«Минут пятнадцать вздремну и пойду, – подумал он, – или двадцать». Мороз вкрадчиво лез под легкую осеннюю куртку, но холода он не чувствовал.

Поэт Д.

Даже работник обкома имеет право на отдых. Хотя бы в воскресенье можно не терзать усталую женщину утренними звонками?

После тягучего и душного совещания остались узким кругом снять стресс, а получилось еще хуже. Взвинченность, невысказанные обиды, накопленное раздражение… Пришлось добавить дома. И выспаться не дали. Позвонили, головотяпы.

Телефон она держала на кухне, подальше от спальни, чтобы не ляпнуть спросонья чего-нибудь лишнего. Пока добиралась до аппарата, прокашлялась, проморгалась, даже пару глотков холодного чая сделала.

– Ну что там у вас?

– Это из Управления внутренних дел.

А дальше сбивчивый голос понес такую ахинею, такую нелепицу. Ей пришлось прикрикнуть и заставить все повторить. Но не выдержала и переспросила:

– Сначала оскопил себя, потом повесился?

– Не оскопил, а член отрезал.

– Но зачем?

И тут же спохватилась, что глупее этого вопроса придумать сложно. Откуда милиционеру знать, зачем известный поэт сотворил с собой такое. Она даже название этому не могла подобрать.

– Кто еще знает?

– Вам первой позвонили.

– А из ваших?

– Бригада, которая за трупом ездила, патологоанатом и больше вроде никто. Но я в общем-то приказал, чтобы молчали.

– Правильно сделал.

– Так думаем иногда. Пригрозил шкуру спустить.

– Надо было три.

– Что три?

– Три шкуры!

– Могу и пять. За своих я ручаюсь, но чужим рот не заткнешь, не те времена. Опять же родственники могут…

– Родственники не могут. Зачем им такая слава. Сейчас позвоню своему помощнику, он придет, и все решите.

* * *

– Старик, слышал новость?

– О том, что мои стихи напечатали в «Юности»?

– Серьезно?

– Не, конечно. Шутю.

– Не ко времени, как всегда. Наш самый издаваемый поэт повесился.

– Евтушенко?

– Ему-то зачем? Местный классик.

– А этот с каких невзгод?

– Теперь уже не спросишь. Тебе полтора часа хватит, чтобы до «Сосульки» добраться?

– Смогу.

– Тогда подруливай. Помянем. И вот еще что, ты Сереге позвони, пусть тоже подходит.

– А его зачем?

– Парень при деньгах, лишним не будет.

– Тогда почему сам не позвонишь?

– Да он недавно стихи мне для газеты принес.

– Графоманские?

– Я еще не смотрел. Но печатать-то все равно не будем. Да он нормальный мужик, ты не переживай.

– У меня других переживаний хватает.

– Вот и позвони. Язык не отсохнет.

– А если он в командировке?

– Говорят тебе, три дня назад стихи приносил и никуда не собирался.

– Может, и Толю позвать?

– Как хочешь, но боюсь, что он с утра там сидит. Короче, мне надо материал в номер сдавать, кровь из носа, пока не допишу, не выпустят. Ты звони, а через полтора часа встречаемся.

* * *

Когда пришла в себя от сумасшедшей новости, подумала, что обязана сделать визит вежливости к несчастной вдове. Она даже подошла к шифоньеру и попыталась выбрать подходящий костюм, но спохватилась. Зачем? Подобные действия в ее функциях не предусмотрены. С какой стати должностное лицо заявится в дом, где случилась такая (и слова-то для определения не подберешь) беда? Разве что усугубить боль. И чисто по-человечески, что она может сказать испуганной женщине? Что знала покойного. Так его многие знали – известный поэт.

Толкнула дверцу шифоньера и вернулась на кухню.

Рядом с минералкой стояла недопитая бутылка. Сомнений перед выбором не было. Универсальные три звездочки: вечером – снотворное, утром – стимулирующее.

Каким напитком угощал ее поэт в гостиничном номере, она не помнила. Сколько лет прошло? Много. Ему было далеко за тридцать. Она работала инструктором в райкоме комсомола северного поселка. Самое начало карьеры. Молодая, энергичная, наглая. А как же без наглости, без нее всю жизнь просидишь на скучной галерке. На первом ряду веселее. Намечался слет учителей сельских школ. Идеи у сообразительной девчонки появлялись играючи. Увидела афишку с приглашением на творческий вечер и сразу поняла, какую выгоду для себя можно извлечь. А все-таки – выгоду или пользу? Если честно? Теперь? С высоты возраста и положения? А что ломаться? Ей и теперь даже больше, чем раньше, нравится та, немного угловатая с комсомольским значком на груди. И грудь была хороша! Значок лежал на ней, а не висел. Сбегала в магазин, купила три книжки по двадцать пять копеек. Пришла в клуб. Свободных мест на первом ряду не было. Подняла какого-то школьника, велела пересесть, потому что ей надо будет выступать. Придумывала на ходу. И верила, что встанет, поблагодарит, а заодно и попросит подписать книжки. Пока слушала стихи, ждала, что взгляд поэта выберет ее, как самую главную, самую необходимую для него. Но взгляд скользил мимо, куда-то в средние ряды. Она сердито оглянулась, но ничего достойного не нашла. Уязвленное самолюбие всегда придумает удобное оправдание. Быстренько убедила себя, что просить автографы в зале у всех на виду не совсем правильно. Если она хочет удивить книжками участников конференции, значит надо, чтобы заранее никто не знал. Когда поэт поблагодарил за внимание и предложил не стесняясь задавать вопросы, она поднялась и попросила прочесть стихи о матери. Сообразила, пока вставала с места, но выбрала безошибочно. Какая-нибудь зашоренная активисточка наверняка бы спросила об его отношении к творчеству Маяковского, а дуреха из воспитательниц детского сада – про любовь. И запросто могла бы поставить в неудобное положение. А стихи о матери – тема беспроигрышная: и врать не надо, и пускаться в сентиментальные рассуждения нет нужды. Ее вопрос оказался единственным. Остальные слушатели были способны только на громкие аплодисменты.

Заявиться в гостиницу вечером она посчитала не совсем правильным. И снова угадала. Потому что, когда пришла на другой день перед обедом, увидела на столе остатки серьезных посиделок. Но поэт выглядел вполне прилично. А у нее уже было с чем сравнивать. Насмотрелась на похмельного отца в подштанниках и на друзей по конференциям и слетам тоже успела насмотреться. Виновато улыбаясь, он посетовал на вечерних гостей, нагрянувших с дарами Севера, перед которыми трудно было устоять. Сознался, что у него слабость к северянам, восхищение, переходящее в чувство вины, хотя вроде и ни в чем не виноват, писал о них много, но сам не очень доволен написанным.

Она протянула ему книжки и попросила подписать. Поэт страдальчески посмотрел на стол. Притулиться было негде.

– Сколько пищи пропадает. И какой! Омулек нежнейшего посола! – сказал и блаженно зажмурился. – Вы, кстати, обедали?

Она покачала головой.

– Тогда снимайте пальто и составьте мне компанию. Выбрасывать еду – великий грех. Не я придумал, от стариков услышал.

Второго приглашения дожидаться не стала. И ведь сама предложила запереть дверь, чтобы не нагрянула любопытная дежурная. Предложила, вроде и не задумываясь, но как знать, может, этим и спровоцировала. Любопытная, непуганая.

Поэт скомкал газету, смел в тарелку с окурками рыбные кости и отнес ее на подоконник. За беспорядок извинился, но она заметила, что это его почти не смущает. И бутылку на стол выставил без лишних церемоний.

– К такой закуске без вина грех притрагиваться. Прямое неуважение.

– А вы знаете, чем отличается уха от рыбного супа?

Он задумался. Что-то хотел сказать, потом покачал головой, снова задумался и, радостно вскинув указательный палец, изрек:

– Запахом костра.

– Можно и так, но у нас, на Севере, считается, что к рыбному супу подается чай, а к ухе – водка.

– Замечательно! Обязательно где-нибудь использую.

Она видела, что он не притворяется, радуется, как ребенок, и даже удивилась его непосредственности. В клубе он держался более загадочно, хотя и в гостинице не обходился без возвышенных слов.

– Красивая девушка мне осветила утро туманное, утро седое. Кстати, знаете, кто написал?

Она не знала, но опять же быстро нашла, чем прикрыть прорехи в девичьей памяти.

– Если скажете, что вы, я сделаю вид, что поверила, но только из вежливости.

– Она еще и умница. Это надо же с такой легкостью превратить в праздник похмельное утро. Вот за это, пожалуй, и выпьем.

Выпила и очень даже обыденно, без волнения и глупого стыда предположила, что встреча закончится постелью. Когда подходила к гостинице, ничего такого не замышляла – чисто деловой визит и не более. Так и вино винить нельзя. Подумала до того, как оно ударило в голову. Взыграло шальное любопытство. Теперь даже обиделась бы, если бы в мужчине победило благоразумие. Сидела, задавала якобы умные вопросы и ждала. А он не спешил. Заставлял нервничать. И в этом напряжении сама не заметила, как рука его дотронулась до ее руки. Потом начали целоваться, потом свитер оказался на полу.

Она и не представляла, что может быть так хорошо. Намного лучше и дольше, чем с дружками по комсомольским вечеринкам. Это радостное удивление она помнила даже теперь. А сколько лет ему было тогда? Где-то около тридцати пяти.

Налила коньяку. Помянула душу грешную. Вспомнила, как, лежа на гостиничной койке, попросила написать стихотворение о ней, озорничала, не верила, что сможет. Он молча положил ладонь на ее живот и затих. Она видела, что глаза у него закрыты, а губы слегка шевелятся. Но длилось это недолго, минут пять. Потом, не одеваясь, подсел к столу и достал из пиджака, висящего на спинке стула, блокнот с авторучкой. Написал очень быстро, перечитал, выдрал страницу из блокнота и протянул ей.

Пять листов донжуанского списка

Исписал, но нагрянула ты…

И твоя гениальная писька

Обесцветила эти листы.

Она почувствовала, что краснеет. Лежать неприкрытой на гостиничной койке – не стеснялась. А читать про себя такое было стыдно. И похвастаться таким посвящением вряд ли осмелишься. Но очень захотелось, чтобы он вернулся к ней в кровать.

Когда пригласили работать в обком, специально пришла в библиотеку на встречу с местными поэтами. Подошла, поздоровалась, но он не узнал ее. Подмывало спросить, помнит ли он о той, «гениальной». Не спросила. Бесшабашная девчонка успела повзрослеть.

* * *

– Старик, я подозревал, что ты уже здесь. А почему позавчера не пришел?

– Да сразу после твоего звонка жена с работы вернулась и билеты в кино принесла, а я перед ней провинился, так что усугублять не рискнул.

– С поклонницей застукала?

– В некотором роде. Я, кстати, звонил, хотел предупредить, но никто трубку не брал.

– По редакции бегал. А сегодня целый день на заводе из передовиков производства материал клещами тащил. Голодный, как волк, пойду котлетку с винегретом возьму.

– Стакан прихвати, у меня в портфеле ноль семь портвешка.

– Котлеты кончились, только жареная колбаса, но стакан дала без капризов. Оказалось, что работница питания знает, кого сегодня хоронили.

– Еще бы! Первый поэт! Пока ты с ней любезничал, я попытался вспомнить хотя бы одну его строчку и не смог.

– Ладно, давай лучше помянем раба божьего.

– За помин не чокаются.

– Знаю, просто голова кругом… Между прочим, он был весьма приятным в общении.

– Ты хочешь сказать: не судите поэта по стихам, он может оказаться не только умным собеседником, но и приличным человеком.

– И все-таки о мертвых или хорошо, или ничего.

– Тогда мне придется молчать. Знакомством осчастливлен не был, пролистал пару его сборников.

– Пролистал, говоришь, а может, надо было прочесть? Внимательно и вдумчиво?

– Внимательно я читал его трусливую и глупую внутреннюю рецензию на мою рукопись.

– Его тоже можно понять. Он поэт официальный, твоя расхристанность для него неприемлема.

– Зато приемлемы гимны Иосифу Виссарионовичу, которыми он в молодости увлекался, и бодрые сказочки о первостроителях Норильска не противоречат совести.

– Не он один. Даже Толя в нашу газету стихи про Ленина принес.

– Во-первых, Ленин и Сталин далеко не одно и то же. А во‑вторых, Толя все-таки поэт.

– А этот, по-твоему, графоман? У него больше тридцати книг вышло.

– Потому и графоман. А Толя наверняка на официальных поминках, как член эСПэ.

– Я звонил ему, предупредил, что мы здесь будем, обещал подойти. Там какой-то москвич прилетел, Толин приятель по Литинституту. Видишь, даже столица представителя прислала.

– Посмотрим, что за представитель. Да вряд ли они придут, там нажрутся на дармовщинку.

– Здесь ты, пожалуй, прав. А насчет совести очень погорячился. Если бы она его не мучила, неужели бы такое сотворил? Человек всего добился: почет, слава, гонорары… И в петлю, да еще с таким метафоричным предисловием.

– Согласен. Умер как настоящий поэт. Давай выпьем, чтобы земля ему пухом была.

– Царствие небесное.

– О метафоричном предисловии хорошо сказал. А это не утка?

– Очень серьезный человек на ухо шепнул.

– Если очень серьезный, тогда верю. Им подобного не сочинить. Но если это действительно так, возникает резонный вопрос: что он хотел сказать этой экзекуцией?

– Элементарный алкогольный психоз.

– Извини. Если уж ты произвел его в поэты, так будь милостив, не обзывай элементарным алкашом. Пьянство для поэта одна из составляющих творческого процесса.

– И кобеляж тоже?

– Естественно.

– Любите вы придумывать красивые оправдания своим грешкам.

– Не без этого. Но сочинительство тоже грех, потому что оно – самоубийство, пусть и медленное.

– Медленное убийство называется пыткой.

– А ты думал, что сочинительство – это игра?

– Не надо мудрствовать лукаво. Если не знаешь, как объяснить, имей мужество не вилять.

– Точно никто не знает, кроме него, но попробовать смогу. Допустим, он хотел сказать, что положил этот орган на власть, которой всю жизнь прислуживал.

– Мудрено.

– Отрезал, потому что плоды этого интимного органа не оправдали ожиданий.

– Ты имеешь в виду детей?

– Не только. Стихи, если вдуматься, пишутся не рукой. Лично я в этом уверен.

– Может, все гораздо проще. Ликвидировал за саботаж?

– Прости, старик, но разговор не о гусаре. Придумать такую предсмертную записку мог только поэт.

– В погоне за оригинальностью.

– Не совсем. В некотором смысле это плагиат. «Эти слёзы впервые лью: и больно и приятно, как будто тяжкий совершил я долг, как будто нож целебный мне отсек страдавший член!»

– И кто же автор этого ужасного натурализма?

– Пушкин.

– Шутить изволите?

– Просто констатирую. Высказал сие Александр Сергеевич устами Сальери.

– Серьезно?

– Вполне. Классику желательно иногда перечитывать.

– Допустим. Однако я уверен, что Пушкин подразумевал нечто другое.

– Разумеется. Просто вспомнил некстати. Ты же знаешь мою порочную слабость к черному юмору.

– И желания образованность показать. Кстати, покойный был тоже весьма начитанным человеком.

– Наслышан. Только не уверен, что вспомнил цитату, перед тем как решиться на подобное…

– Но надо было еще и реализовать замысел.

– Если сначала махануть бритвой, потом до петли вряд ли доползешь. Но можно встать на табурет, надеть петлю и достать из кармана бритву… Тогда получится.

– Да ладно тебе. Мороз по коже. Давай лучше выпьем.

– Подожди. Мне кажется, мы дурно подумали о человеке. Смотри, кто пришел.

– Глазам не верю, Толя! А рядом, полагаю, московский поэт.

– Пока что всего-навсего представитель. А поэт или нет, узнаем позже. И Серега с ними. Пристроился.

– Да ладно тебе. Может, случайно встретились. Толя! Подходите к нам!

– Приветствую честную компанию могильщиков! Знакомьтесь, его зовут Шурик. Он учился в лицее на три курса ниже меня.

– На три курса младше.

– Ах да, извини. Оскорбить не хотел, но ты все-таки объясни этим лысеющим талантам, что меня знал весь лицей.

– Удостоверяю. Комендант общежития до сих пор помнит и пугает молодежь, будете, мол, пьянствовать, выгонят, как того сибиряка.

– А мы думали, что ты не придешь, засидишься в узком кругу.

– Я не их круга. И на поминках засиживаться неприлично. Но Шурик был с портфелем, и, уходя, мы кое-что прихватили. Правильно я говорю?

– Почти. Портфель был мой, но прихватывал ты. А по дороге Сережу встретили, тоже с портфелем.

– Возвышенных речей вдоволь наслушались?

– На поминках без этого нельзя. Но я никого не знаю, а Толя никого не слушал. Он на рюмке сосредоточился.

– Я пил, а ты закусывал.

– Заметно.

– Ладно, давайте помянем.

– Не чокаемся.

– Пока вас ждали, возник вопрос. Может ли кто-нибудь из нас процитировать стихи новопреставленного.

– Я пас.

– Я тем более.

– А я могу.

– Молодец, Сережа, давай читай.

– Пять страниц донжуанского списка написал, но нагрянула ты, и твоя гениальная писька проглотила все эти листы.

– Шутишь?

– Какие могут быть шутки в такой день?

– Ты хочешь сказать, что это он написал?

– Весь такой официозный и вдруг…

– В Норильске с бабулей познакомился, она и похвасталась. Когда после двадцатого съезда появилась мода на очерки о жертвах культа, наш классик взял командировку от газеты, благо в заполярном Царьграде контингента с избытком. Один героичнее другого. И для очерка нашел, и для души, и для тела. Дамочка родом из Киева, во время войны пела в ресторане для оккупантов.

– Может, не только пела?

– Не знаю. Об этом она умолчала. После войны пела в лагерной самодеятельности. Срок отмотала, а возвращаться некуда. В профессиональный театр не попала, мешало клеймо «немецкой подстилки». Вы бы слышали, с каким смаком она «театральных подстилок» материла. Да и голос, говорит, подсел на северном ветру. Даже в кабак не взяли. Вот и работала уборщицей в гостинице. У меня свободный день был. Сижу, опохмеляюсь. Приходит пожилая дама со шваброй. Увидела журнал «Юность», раскрытый на подборке стихов, разговорились. Цветаеву, между прочим, цитировала и Мирру Лохвицкую. Но честно призналась, что запас образования не киевский, а заполярный.

– Может, лапшу на уши вешала?

– Я знаю, что зэки любят рассказывать легенды о себе, но если и сочиняла, то весьма искусно, без пафоса и героизма. Похвасталась близким знакомством с молодым актером Кешей Смоктуновским.

– И с ним переспала?

– Нет. Но жалела, что не дала. Не ожидала, что так высоко взлетит. А шедевр озвучила, когда мы с ней бутылку допили. Поэт ей очень понравился. Молоденький, симпатичный. Не постеснялась доложить, что и любовником был неутомимым.

– Старушка поделилась приятным воспоминанием.

– Очень понятное желание.

– Слушай, Сережа, может, она и тебя осчастливила своей гениальностью?

– К сожалению, припоздал. Ей было уже далеко за шестьдесят.

– Так ты же сказал, что она еще работала?!

– Я спросил у нее. Отшутилась. Сказала, что пенсия маленькая, а вино дорогое, и скучно одной в четырех стенах.

– Но если не реабилитировали, могло и стажу не хватить.

– Резонно. Однако четверостишие весьма приличное. Признаюсь, не ожидал. Если, конечно, северная шансонетка не перепутала любовников. Я знаю, что после войны там один из братьев Старостиных срок тянул.

– Так он же футболист.

– Он вхож в московскую богему, поэтому запросто мог услышать, допустим, от Светлова.

– А почему не от Павла Васильева?

– Паша, конечно, мог обронить нечто подобное, но Старостин его не застал.

– Нет, ребята, здесь все чисто. Она рассказывала, что лет через пять увидела в газете его портрет со стихами, расхохоталась и посетовала, что сам хорошо сохранился, а стихи подурнели.

– Удачно сформулировала.

– Не только сформулировала, но и вдохновила на лучшее стихотворение. Это может единственное, что от него останется.

– Уже хорошо, после некоторых поэтов ни строчки…

– После меня останутся.

– Разумеется, Толя! После тебя стихи, а после него название улицы. А эти четыре строчки уйдут в народ.

– Ладно, мужики, у меня в гостинице встреча назначена.

– Подожди, Шурик, прочти что-нибудь свое, покажи этим непризнанным дарованиям, что такое настоящая поэзия.

– В следующий раз, извините, опаздываю.

– Давай на посошок.

– Удрал, подлец, красив и ловок, но я не помню, чтобы он со мной учился.

– Мне показалось, очень милый парень.

– Ты, Серега, сначала напиши что-нибудь достойное, а потом уже будешь судить о поэтах. И московский хлыщ графоман, и наш, прости господи, не лучше. Мне тираж пять тыщ дали, а ему – двадцать. И гонорар полуторный, и улицу в честь его назовут, но стихи останутся после меня. Наливайте!

* * *

Она позвонила еще раз, и опять никто не ответил, обругала себя, что не пошла на поминки, был бы под присмотром. Неужели охмурил какую-нибудь молодую дуреху. Неблагодарный мальчишка. Выхлопотала ему командировку, договорилась, что проедет по районам с выступлениями, заработает, а его потянуло на приключения. Неужели не понимает, что в ее силах все отменить. Понимает, не дурак, но уверен, что простит.

А может, выпить и лечь спать?

Еще полчаса, и все – никаких прощений. Неужели думает, что она боится сплетен. Наивненький, хотя и москвич. В ее положении такие мелочи уже не страшны. Может трезвонить сколько угодно, коли ума не нажил. Пусть попробует.

Если долго и напряженно смотреть на телефонный аппарат, он не выдержит. Под ее взглядом не такие молчуны впадали в словесный понос, а краснобаи затыкались. Зазвонил, никуда не делся.

– Я из автомата, рядом с домом.

– Поднимайся, дверь будет не заперта.

Вошел тихо, по-кошачьи. Сразу полез обниматься, жадные руки долго не отпускали.

– Соскучился.

– Я же сказала, что буду дома, мог бы и поторопиться.

– Местные поэты задержали.

Глазенки не бегают, только моргают, вроде как ни в чем не виноват. А может, и вправду чист.

– Как тебя угораздило с ними связаться?

– На поминках подошел к Толе, и он меня затащил в кафе «Мороженое», которое они называют «Сосулькой», а там его ждали собратья по перу.

– Кто именно?

– Да я не запомнил имен. Кстати, один молодой парень прочел забавное четверостишие. Оказывается, ваш официозный поэт мог и поозорничать.

И она услышала стихи, посвященные ей двадцать с лишним лет назад. Даже растерялась от изумления и, не узнавая свой голос, ляпнула:

– Последняя строка была другая.

– А ты откуда знаешь?

– Слышала как-то. Я даже знаю, кому оно посвящено.

– Я тоже знаю, пожилой зэчке из Норильска.

– Пожилой зэчке? Странно. А мне говорили, что молодой девушке из райкома комсомола. Даже показывали ее.

Чуть не выдала себя. Собралась похвастаться – теперь-то уж бояться нечего – таких, как она, к прошлому не ревнуют. Вот бы развеселила мальчика. Но тот, красавчик, каков подонок, надо же так цинично подсунуть использованный стишок. Вспомнила, как поэт прикрывал глаза, изображая творческий процесс, и еле сдержалась, чтобы не накричать на молодого заместителя. Спросила сквозь зубы:

– И как тебе наши таланты?

– Бери выше – гении. Озлобленные и завистливые посредственности. Особенно Толя.

Всколыхнулась обида за своих, и все-таки возражать не стала, чтобы сгоряча не наговорить лишнего. Но не удержалась, чтобы не напомнить поэтику его истинное место.

– Ладно, устала я, а завтра трудный день. Беги быстренько прими душ, а потом в постель, отрабатывать командировочные расходы.

И, довольная собой, расхохоталась нарочитым, почти мужицким смехом.

Поэт З.

Без хребта, без ребер, истоптанный районными газетчиками, охочими до расправы, заранее согласный с любыми замечаниями, готовый вытерпеть самые откровенные издевательства мужичонка сидел, опустив голову, и молча ждал. Обнадеживать такого похвалой, даже самой мизерной, было не только опасно, но и негуманно, потому что нельзя давать надежду обреченному: если уж отрубать, так сразу, а не по частям. Но где взять силы, чтобы рубить? В конце концов, можно было сослаться на срочные дела и пообещать прислать ответ почтой. Так нет же, взялся листать, отыскал пару вполне грамотных восьмистиший и непонятно зачем пообещал напечатать. Какой-то идиотский приступ развращающей доброты. И уж совсем некстати и не ко времени согласился выпить с воспрянувшим графоманом. Полгода в рот не брал, если не считать обязательных «ста грамм за Победу», в память об отце, похороненном возле мало кому известного Селижарова. Согласился, забыв, что после обеда предстоит поход в кассу радиокомитета, где гонорары выдавала сестра жены, дамочка с лисьим обонянием и сорочьей болтливостью. Махнул рукой, а когда бедный графомаша вытащил тяжелую бутыль портвейна, внутри все сжалось от страха, но отказываться было бесчеловечно. Пришлось давиться теплым, отдающим горелым сахаром вином, а на закуску слушать приторные объяснения в любви. И ведь надо же, хитрован, не поленился подготовиться к визиту, выучил три стихотворения, и забавнее того – угадал, выбрал не растиражированный проходнячок, а зачерпнул из самого «золотого запаса», стихи, которыми гордился, когда еще хватало наивности гордиться своими творениями, когда еще мечтал о славе. Господи, когда? А впрочем, так ли уж давно? Может, и по сей день не излечился от юношеского недуга? Нет, не надо напраслины. Страсти давно улеглись. Сколько можно? Стыдно, разменяв шестой десяток, хранить, как девственность, веру в собственную гениальность. И о славе мечтать тоже стыдно, так же как согбенному старику мечтать о любви юной незнакомки. Хотя если мечта не выставляется напоказ, стыдиться некого – мучайся втихомолку, гробь остатки здоровья. Другое дело, если активность в очереди за славой хлещет через край, вот там старик нелеп, как в очереди к венерологу. Более жалко в этой очереди может выглядеть единственное существо – старуха. Но он пока еще не совсем согбенный, да и гением себя никогда не мнил, и о славе уже вроде как перестал мечтать. Перестал или вроде как…? Да перестал, перестал… Давно. Так уж и давно? Да какая разница – когда! Главное, что перестал! А лучше бы – переспал. Неплохой поворот, между прочим. Намного интереснее: не перестать грезить славой, а переспать с ней. Изменена единственная буковка, и совершенно другой финал, вся жизнь в новом освещении. Но кто бы заменил эту единственную буковку? Не нашлось желающего. И у самого наглости не хватило. Наглости или смелости? Наверное, и смелости тоже. И еще кое-чего. Таланта? Но какой-то талантишко имелся, и для славы его бы вполне хватило. И стихи были, которые могли бы звучать на всех интеллигентских посиделках, остроумные стихи с тонкими далеко идущими намеками. Но почему-то звучали они только в очень узком кругу и преимущественно в авторском исполнении. Разве что изредка появлялся какой-нибудь начинающий пиита и удивлял хорошей памятью. А кому-то хватало единственного четверостишия, корявенького, слепленного из случайных слов. Собутыльник по Литинституту наиздавал около двух десятков сборников, заполненных рифмованной верой в светлое будущее, избранное в твердом переплете выхлопотал, но как-то по пьяни выдал пару частушек про Ильича, причем непонятно было, о котором из Ильичей сказано, о первом, о втором или вообще о тривиальном управдоме по отчеству Ильич. Но тем не менее поплыли стишки по бескрайним просторам родины. Не анонимно, не как пример народного творчества, а неразрывно с авторским именем. И самый читающий в мире народ, не зная или забыв холуйские книжки нового ослушника, стал дружненько восхищаться его безоглядной смелостью.

Глупости, конечно, все это суета, но… в память почему-то лезут зацитированные слова классика: «Но все же, все же, все же…»

Голос у графомана плаксивый, захлебывающийся, такой голос стихам не помощник. Слушать, как твое родное коверкает посторонний человек, пусть и не со зла, а по неуклюжести, – все равно больно. Хватит того, что над стихами долгие годы измывались разновеликие редакторы, уродуя их до неузнаваемости. Вспомнил, как читал верстку первой столичной книжки. Даже теперь, спустя двадцать лет, передернуло от неприятного чувства, замешанного на страхе и брезгливости к себе, наверное, такие же ощущения терзали бедолаг, подвергнутых публичной порке. Чтобы скорее избавиться от неприятных воспоминаний, он вслушался в голос гостя и оторопел, не узнав своих стихов. Что за чушь несет этот несчастный? Не писал он ничего подобного. Промелькнуло даже сомнение в нормальности своего рассудка, и только потом догадался, что осмелевший пиита переключился на чтение собственных откровений. Забрезжила призрачная надежда на публикацию, и графомана не узнать: позвоночник распрямился, а то, что казалось горбом, превратилось в крылья. Прекрасная вроде бы метаморфоза, но куда деваться окружающим от говорливых витий, переставших сутулиться?

Хорошо, что портвейна осталось только на донышке. Гость, перехватив взгляд, не прекращая декламации, засобирался в магазин. Пришлось вставать и выдумывать срочные дела. Подтверждать обещание порекомендовать его стихи в ближайшую книжку журнала тоже пришлось. А почему бы и нет? Почему бы не подарить человеку праздник, который он будет вспоминать всю оставшуюся жизнь. А родная литература как-нибудь вытерпит, не велик ущерб от робкого одинокого сорнячка, случалось, целые плантации культивировали, и никто не принципиальничал против них, слабо.

Пока шел по набережной, размягченный сознанием собственной отзывчивости, пока взгляд успокаивала вольная текучая вода, пока легкие наплывы свежего воздуха, которые и ветерком назвать трудно, ласкали лицо, казалось, и недавний портвейн был совсем не лишним. Так бы и шагать потихонечку в благостном полусне. Но чтобы добраться до радиокомитета, надо было сворачивать на автобусную остановку, ждать, стоя под безжалостным солнцем, потом трястись бесконечные полчаса в окружении распаренных тел. В духоте толкнулась запоздалая догадка, что портвейн пить все-таки не следовало.

Ходу от остановки метров триста. И все против солнца. Серые от пыли тополиные листья, как высунутые языки. Подумал, что надо бы записать найденный образ, иначе потеряется. Но гораздо важнее найти спасительную тень.

Пока добирался до кассы, рубашка промокла не только на спине, но и спереди появились темные пятна. Постучался в железную дверь. Никто не ответил. Значит, искать надо в приемной. По лестнице. На третий этаж.

С кассиршами он старался поддерживать дружеские отношения. А тут выпали – родственные. Свояченицы почему-то считаются лояльнее тещ. Очередное всеобщее заблуждение. Старшая сестра жены недолюбливала его, но и не упускала случая подчеркнуть родство с известным в городе поэтом. Чем больше гордилась, тем больше недолюбливала. И вдруг неожиданное сочувствие. Против обыкновения не стала при людях расспрашивать о литературных делах, а сразу же потащила в коридор, она даже на его изможденный вид не обратила внимания.

– Тебе Жернаков не звонил?

С Жернаковым они поссорились лет пять назад и перезванивались только при крайней необходимости.

– Нет, а что случилось?

– Да вот случилось. Доченька твоя книжицу в столицах издала.

– Эка новость. Сама звонила, похвасталась, что со дня на день осчастливит читающую Россию. Минут пятнадцать болтала. Письма от нее не дождешься. Нынешнему племени младому бесплатно писать западло. Им дешевле позвонить. А Жернакову-то какое дело до ее книжки? Он давно уже, кроме себя и прочих гениев, никого не читает.

– Да удосужился как-то. И по телефону не поленился зачитать. Я потом перезванивала ему, так все время занято. Наверно, весь город решил ознакомить.

– А где он взял ее книгу?

– Сын его, челнок, за товаром в Москву летал, вот и купил в аэропорту.

– Вот видишь. Пусть и знакомые, но все-таки покупают. Можно сказать – успех.

– Ее и незнакомые будут хватать. Если книжонка называется «Хождение по кабинетам власти» и на обложке намалевана полуголая девица в пикантной позе – дешевый успех обеспечен.

– Интересно. Очень интересно.

А что было говорить? Ну, выпустила честолюбивая девчонка скандальную книгу, что он может изменить? Скупить тираж? Денег не хватит. Не отрекаться же после этого от дочери? И, собственно, что хочет от него эта дальняя родственница? Чтобы он признался, что недостаточно строго воспитывал дочь? Так она и без его признаний в этом уверена. Нет у него сейчас никакого желания ни оправдываться, ни обвинять, ни тешить чье-то злорадство. Духота.

– Ты прогноз постоянно слушаешь. Сколько сегодня градусов?

– Обещали тридцать пять.

– Мне кажется, больше. Дышать нечем. Мотор глохнет.

– Пить не надо в такую жару.

– Говорю же, дышать нечем.

– Думаешь, если дышишь в сторону, я не догадываюсь.

– Мне только и забот, чтобы запах маскировать. Сейчас выдашь гонорар, пойду еще стопку коньячку оприходую.

– Хоть две. Закладывать не побегу. Я же понимаю, как тебе тяжело.

– Боюсь, что не совсем.

– Что я, совсем дура? Такая трагедия в семье!

– В семье-то как раз праздник. Большой и славный праздник! Вышла книга дочери. Я в ее годы даже мечтать о таком не смел.

– Да уж где нам понять.

– Ладно, не будем ссориться. Открывай кассу, выдавай гонорар, и я потопал. Голова раскалывается.

Ни думать, ни тем более разговаривать не было сил. А вот о коньяке, упомянутом ради красного словца, подумалось вполне серьезно. Может, именно его и не хватало для разрядки. Одну рюмочку. И ни в коем случае не «мерзавчик». Не то состояние, чтобы пить на лавочке во дворе чужого дома, выбулькивать из узкого горлышка. Никакой партизанщины, в спокойной обстановке со стаканом минералки, и долька лимона не помешала бы. Посидеть. Осмыслить…

Новость была ожидаема, но пришла не с той стороны и не в том виде. Лучше бы Машка дала ему рукопись. И что бы тогда? Ведь, если честно, если взять пробу из самых глубоких недр – пряталось там нечто похожее на ревность. Казалось, что дар (или, скажем, способности) не размножаются половым путем. Хоть и родная кровь, но «мое должно оставаться только моим». Может, потому и не прислала рукопись? Тем более такую рукопись. А какую, собственно? Мало ли чего вообразит завистливая свояченица со слов ехидного Жернакова. И никакой ревности. Только изнуряющая духота может подсунуть подобную дикость. Он любит свою дочь. Машка самый близкий человек. Ближе никого не осталось. Единственная.

Забегаловка подвернулась незнакомая, из новых, но все необходимое имелось. Столики на веранде под зонтами. Солнце не достает. Еще бы слабенькое движение воздуха предусмотрели. Увы. Ти-ши-на. Коньяк стоял перед ним, но спешить не хотелось. Само присутствие вожделенного напитка на столе уже успокаивало. Вроде и в голове прояснилось, и дышать легче стало. Начал с минералки. Хотел сделать пару глотков, но не удержался и допил до дна. Поднялся и принес еще стакан. За столиком напротив сидели две девчонки возраста его Машки, может, и помоложе, трудно их, нынешних, понять. Перед ними стояло пиво «Старый мельник». Насмотрелись рекламы. Пиво-то – так себе. А они и не подозревают. Им сказали, что это вкусно, и верят, наивненькие. Впрочем, так же и со стихами. Объявили поэта Такого-то великим, разрекламировали, растиражировали, по телевизору показали… А публика дура, как любил повторять его знакомый актер, давно уже перепутавший все свои жизненные откровения с фразами когда-то сыгранных героев. Он перевел взгляд на коньяк, но умиротворяющий эффект от созерцания уже ослаб. Сделал глоток. Короткий. Неторопливый. Но дошло. Полегчало.

– Так чем же все-таки ошеломила Машкина книга пожилого поэта Жернакова?

Он не собирался спрашивать об этом вслух. Получилось помимо воли и достаточно громко. Любительницы «Старого мельника» приняли вопрос на свой счет и повернулись к нему. В другой раз, уловив интерес к себе, он мог бы запросто ввязаться в разговор, а там уж по настроению решить: открыться им или остаться случайным собеседником, но здесь неожиданно для себя засмущался и попросил извинения. Не до них. Сейчас бы он предпочел, чтобы к его столику подсел Жернаков. Ох уж эти нежнейшие братья-поэты. А ведь когда-то считались друзьями, а уж собутыльниками – не только считались. Однако соперниками не были. Жернаков, еще студентом Литинститута проторивший тропу в пару столичных журналов, видеть соперников среди земляков не желал. Назначил себя первым поэтом родного города и сумел внушить это не только жене, но и местным чиновницам. Чтобы в тебя поверили другие, надо прежде всего самому слепо верить в себя. Можно сказать и прямее: чтобы обмануть других, надо сначала обмануть себя. Было в нем что-то от культуриста, демонстрирующего на подиуме напряженную рельефную мускулатуру, покрытую искусственным загаром. Стихи его, сдобренные яркими, но невнятными и неуместными метафорами, создавали иллюзию силы, однако при внимательном чтении становилось понятно, что мышцы дутые, и попутно вспоминалось расхожее мнение, что увлечение анаболиками чревато импотенцией. В какое-то хмурое утро Жернаков, на свою беду, прозрел. И характер его стал портиться. Пока верил в собственную гениальность, он был чванлив, но независтлив и беззлобен. После прозрения чванливость не исчезла, осталась как защитная оболочка, но ее уже не хватало, требовалось и усиление брони, и охрана, оттого и появилась агрессивная озлобленность. И здесь очень кстати подвернулось Машкино сочинительство. Сразу после первых напечатанных в «молодежке» стихов он позвонил и поздравил с появлением поэтической династии. Потом при каждой встрече не упускал случая напомнить, что гении подряд не рождаются, природе нужен отдых. Приходилось отшучиваться, заявлять, что природа отдыхала не на дочери, а на отце. Стихами Машка болела недолго. Хотя получалось вполне прилично, не хуже, чем у девиц, печатающихся в «Юности». Не утерпела и она, послала, ни с кем не советуясь, отправила на имя главного редактора. Ответ получила, естественно, от литконсультанта с неизвестным именем. Отказали, скорее всего, стандартно вежливыми словесами, но девчонка обиделась, порвала письмо на мелкие кусочки и бросила в мусорное ведро. В тот же день, дождавшись, когда мать уснет, поскреблась в комнатенку отца, именуемую кабинетом, и с порога торжественно заявила, что с сего момента навеки завязывает с рифмованной чепухой, и чтобы подчеркнуть серьезность и взрослость своего решения, выставила на стол бутылку вина, а о том, что стаканы в кабинете имеются, она знала с детсадовского возраста. Уже в четыре года она заявляла, что папа ее лучший друг и вообще она предпочитает дружить с мужчинами. Однако, выбирая папу в друзья, отнюдь не искала себе защитника, наоборот, сама постоянно защищала его от матери. Был случай, когда он тупо доказывал, будто бы не принял ни грамма, жена кричала, что от него воняет, как от пивной бочки, маленькая Машка встала между ними и выговорила: «От папы всегда приятно пахнет». И уж совсем растрогала отца, когда, подслушав его разговор с приятелем, принесла им на опохмелку горсть накопленной мелочи. Так случилось, что страждущим товарищем по несчастью в то утро оказался именно Жернаков. Господи, как он умилялся, а потом лет десять по разным компаниям не уставал рассказывать о гениальной девочке, даже стихи о ней собирался написать. В ту ночь, когда Машка поклялась завязать с рифмоплетством, они впервые выпивали вдвоем. Теперь он не мог вспомнить, повторялось ли нечто подобное. Бутылки, наверное, все-таки были, но слишком обыденные. А тогда просидели часа три. Он, стараясь говорить помягче, просил ее не спешить с выводами, не зарекаться, но предупредил, что занятие это весьма ненадежное и, как показывает история, ни одной приличной поэтессе женского счастья стихи не принесли. И вообще говорила больше она, а он слушал и удивленно радовался: какая у него вырастает умная и по-человечески правильная дочь. Обещанные стихи о ней Жернаков так и не написал. Теперь, наверное, собирается написать рецензию на ее книгу. И опять завязнет в устных рассуждениях. Он давно уже ничего не пишет, только названивает. Отыщет, валяясь на диване, похожие строчки у двух поэтов и тянется к телефону, поделиться со знакомыми радостной находкой. А чему здесь радоваться? Последнее время его любимой книгой стали «Окаянные дни». Начитается, подзарядится желчью, потом звонит кому-нибудь и оповещает, каким мелочным человечком был советский граф Алексей Толстой или как самовлюбленный Иван Алексеевич относился к Блоку. И непонятно было, чей авторитет он старался расшатать: показать, насколько желчен и завистлив к чужой славе Нобелевский лауреат Бунин или насколько преувеличено значение Блока. Скорее всего получал двойное удовольствие: и от невольного саморазоблачения Бунина, и от его хлестких характеристик, опускающих знаменитых художников до нашего уровня.

Девчонки за столиком напротив допили свое разрекламированное пиво и собрались уходить. Встали. Обе высокие, легкие, длинноногие, в тонких маечках, надетых на голое тело. И все-таки они были помоложе его Машки, ей осенью исполнится двадцать пять. Он не видел дочь уже три года. Обещает прилететь каждое лето, со слезами в голосе кричит в телефонную трубку о том, как соскучилась, но всегда находятся какие-нибудь срочные дела. Скорее всего нет денег на дорогу. Цены сумасшедшие, а помочь ей преодолеть просторы все еще необъятной родины он теперь не в силах, его заработков хватает лишь на поездку в пригородную зону. И пожалуй что можно позволить себе лишний шкалик коньяка, все равно до конца дня без него не обойтись.

На покупку «допинга» уговорить себя не очень трудно. Уговорить себя идти домой намного сложнее. Сразу же возникает множество вполне резонных возражений. На работе, без сомнений, можно получить наиболее полную информацию о Машкиной книге. Жернаков наверняка туда позвонил, но люди в журнале не такие заполошенные, как его свояченица, и относятся к нему намного теплее, чем сестра жены. А если ничего не прояснится, можно и самому позвонить Жернакову и без обиняков спросить, чем же его взбудоражила книга. Ничего предосудительного в этом нет – естественное желание отца. Да и не придется начинать разговор самому. Если уж тот сел на телефон, то не успокоится, это как с выпивкой: чтобы остановиться на пятой рюмке, нужны очень большие усилия над собой, а Жернаков перенапрягаться не станет. И разговаривать удобнее с работы, чтобы до встречи с женой определиться, как спасать Машку от материнского гнева. Приготовиться на случай, если действительно придется спасать, но он старался внушить себе, что свояченица раздула из мухи слона, чтобы испортить чужой праздник.

Пока покупал шкалик, пока ждал на остановке, он еще не решил куда поедет, но первым появился автобус, идущий к дому, и он сел в него.

Жены в квартире не было. Скорее всего переживала случившееся в компании любимой сестрицы. Он прошел в свою комнату, плеснул на донышко стакана, а бутылку спрятал в тайничок, потом снял мокрую от пота рубашку, не мешало бы принять душ, но дорога домой забрала остаток сил. Пока поднимался по лестнице, пот заливал глаза, голова кружилась и сильно стучало в висках. Он даже подумал, что поэт с плохим вкусом написал бы, как в висках оглушительно били барабаны, или – в голове гудели колокола, или какой-нибудь шаманский бубен. Нет, до музыкальных галлюцинаций пока не дошло, но лестница показалась излишне крутой и долгой. Он сделал глоток коньяка и сел, вытянув ноги и откинув туловище на спинку кресла. Головокружение прекратилось, но стук в висках не унимался. На работе хорошо, но дома все-таки лучше. Хотя бы тем, что уже никуда не надо ехать. И за выпивкой идти не надо, молодец, что запасся. Он представил, что дома нет ни глотка, и стук в висках стал злее и настойчивее. Пришлось еще раз приложиться к стакану, но слегка, спешить было некуда.

Квартирный телефон не имел определителя, но когда пошел сигнал, он не сомневался, кто ухмыляется на другом конце провода.

– Тебя можно поздравить? – бодренько зажурчал Жернаков.

– Поздравляй. Только с чем?

– А ты разве не знаешь?

– Неужели мне Государственную премию дали?

– Тебе-то за что? А вот наследница твоя роман издала. – «Роман», естественно, произнесен с ударением на первом слоге. – Ты что, действительно не в курсе или притворяешься?

– Слышал, что книга на выходе, но пока еще не прислала.

Наивность уловки не могла не рассмешить Жернакова, и он прыснул с придыханием, но тут же прикрыл трубку рукой, сумел справиться со смехом, приберегая его для более эффектного момента, а пока, играя, как кошка с мышкой, пустился в пространные рассуждения.

– Представляешь, старик, промучались мы с тобой на этих проклятых галерах, отдали жизни, но так и не увидели своих трудов, собранных в толстые тома, даже твердых переплетов не выслужили.

– И вряд ли увидим.

– Нельзя хоронить надежду. Может, когда-то и о нас вспомнят, только не об этом речь. Видит Бог, я человек независтливый, но если бы нам дали возможность хотя бы в тридцать издать без купюр первую книгу, представляешь, какой скачок можно было сделать, оттолкнувшись от нее, какими стихами смогли бы выстрелить!

– И какими же?

– Да брось ты юродствовать, кому, как не тебе, знать, что работа «в стол» ни качества, ни количества не стимулирует. И с кляпом во рту высокой ноты не возьмешь.

– Но теперь-то можно безбоязненно выплюнуть кляп и распевать на весь голос, кто тебе мешает?

– Кончай демагогию. Все ты понимаешь. Свои голоса мы потеряли, как теряют потенцию мужики, отсидевшие долгий срок в тюрьме. Это у молодых теперь никаких стен, никаких решеток. Полная свобода.

– Остается порадоваться за них.

– Да нечему радоваться. Мы эту свободу для них выстрадали, а как они распоряжаются ей? Гонят те же «паровозы», только вместо несгибаемых партийцев воспевают благородных бандитов, вместо комсомолок с горящими глазами – проституток с потупленными взорами, вместо кондовых деревенщиков расплодили американизированных фантастов. Им открыли все дороги, но они предпочли хорошо оплачиваемую колею. А мы, дураки, стеснялись писать о румяных комсомольских вождях и об ударнице Валентине Гагановой.

– Случалось, что и перебарывали свое великое стеснение…

Специально намекнул, был случай, когда Жернаков перед получением квартиры попал в милицию за пьяный скандал в ресторане и с перепугу сочинил цикл стихов о шушенской ссылке Ленина, который потом стеснялся перепечатывать. Хотелось разозлить его, чтобы перестал крутить вокруг да около и наконец-то высказал все свои претензии к Машкиной книге. Но намек оказался слишком тонким или Жернаков намеренно не обратил на него внимания, чтобы не отвлекаться на мелочи и довести свою игру до конца.

– Были, конечно, хорошо оплачиваемые соловьи. Ты, кстати, не помнишь, чьему послушному перу принадлежит бессмертная поэма о Гагановой? Подозреваю, что Андрею Дементьеву. Представляешь, меня сам Катаев печатал в «Юности», а этот, чинуша, пренебрег. Завтра пойду в библиотеку и найду автора.

– И не лень тебе ради ерунды в библиотеку тащиться?

– Я в отличие от некоторых не только писатель, но и читатель. И, как читателя, меня очень много не устраивало в старой литературе, а в новой – еще больше. Оцени, к примеру, такую вот цитату: «За окнами в ночном небе хохотала пьяная желтоглазая луна. Он осыпал меня бесконечными поцелуями, но фаллос его оставался безвольным и мягким. По всей вероятности, бесконечные проблемы в коридорах власти до конца истощили его нервную систему. Мне показалось, что он готов заплакать от бессилия. Мне стало жалко его. Я опустилась на колени и расстегнула его брюки…»

Жернаков читал с пафосом, пародируя провинциальную актрису купринских времен. Подкараулил-таки, отвлек болтовней о никому не нужной поэме, выждал, когда жертва расслабится, и ударил, причем вроде как и не его, а какое-то абстрактное чучело, не называя имени автора. Смысл текста уже плохо воспринимался, доходили только отдельные, режущие нормальный слух, банальные эпитеты, заимствованные из американских сериалов, которые Жернаков произносил подчеркнуто возвышенно. Но бросать трубку было равноценно предательству, все равно что оставить дочь одну в компании обозленных голодных мужиков.

– Ну и как тебе шедеврец? Что может сказать по сему поводу любитель изящной словесности? – промурлыкал Жернаков, все еще не называя автора.

Надо было срочно придумывать ответ, но ни в коем случае не оправдываться.

– А что говорить – все понятно: сердобольная девица сжалилась над старым потаскуном, который этой жалости не заслуживает. Классический сюжет.

– Да я не об этом. У Генри Миллера встречаются и более откровенные сцены, но как они выписаны! Откровения, не отмеченные изящностью стиля, превращаются в бесстыдство.

Формулировочка была придумана загодя. Жернаков даже в молодые годы предпочитал идти к слушателям с готовыми экспромтами. А теперь вот и перед ним выдрючивается, словно перед чужим человеком из зала. А в висках все настукивало и настукивало, все требовательнее и злее.

– И тем не менее, – не унимался бывший приятель, не дождавшись реакции на изреченный афоризм. – Иезуитско-большевистский закон остается в силе: «Цель оправдывает средства». Обнародовала девица свои похождения и поимела всероссийскую славу, а мы с тобой, подбирая словечко к словечку, прослужили верой и правдой, отдали жизни, прости за громкие слова, высокому искусству, и никто нас не знает, даже в родном городе скоро забудут…

Заставлять себя продолжать бессмысленный разговор не было сил. Он сослался на якобы выкипающий чайник и положил трубку.

Портрет дочери висел над столом. Фотографировали в турпоходе: стоит на берегу реки, ветер перепутал волосы, смеется – настоящая, искренняя…

– Эх, Машка, Машка, ну разве можно так писать? У тебя же был хороший вкус. Понимаю, что захотелось завоевать столицу, очень захотелось, но мой собрат по перу, к сожалению, прав. Только зря он злорадствует, некрасиво это…

И снова зазвонил телефон.

Он был уверен, что Жернакову не терпится продолжить разговор, наверняка не успел озвучить накопленное в душе дерьмо. Один звонок, второй, третий, четвертый… Товарищ настроился решительно и запасся терпением. Он схватил трубку, намереваясь послать настырного без лишних церемоний, но услышал дамский голос. Беспокоила знакомая журналистка.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я всегда уважала тебя и как поэта, и как личность, – начала спокойным голосом, потом тяжело вздохнула, словно для раскачки, и понеслось: – Вот и расти их, бейся из последних сил. Я просто ошеломлена. Такая чистенькая девочка была! Это все Москва. Там ее развратили. Ты меня прости, может, я старомодна, но такую распущенность, такие откровения…

– Да нет там никаких откровений, фантазии это! – крикнул он и бросил трубку, послав уже вдогонку. – Чья бы корова мычала…

Вспомнилось, как знакомый прозаик, напечатав повесть о распутной, но обаятельной девице, делился наблюдениями: «Возмущались дамочки с богатыми биографиями, а скромные мамаши прочитали с интересом и сочувствием…» Молодость самой журналистки была достаточно бурной, но тривиальные сердцееды ее не волновали, зато никогда не забывала улыбнуться влиятельной особе, и в результате – уверенное продвижение по службе. А теперь, кокетничая, называет себя старомодной.

– Нет, голубушка, эта древнейшая мода никогда не стареет, но сие не про мою дочь. Тебе этого не понять. А Жернаков понимает. И все равно подлец. Знал, кому позвонить, эта стерва не успокоится, пока полгорода не оповестит.

Он извлек бутылку из тайника. Оставалась почти половина. Не удержался, налил. Да, собственно, и не пытался сдерживать себя. Хотел встать и сходить на кухню за лимоном. Но стоило приподняться, и сразу же обжигающая боль в груди заставила опуститься в кресло. Сорокой прострекотала испуганная мысль, что, наверное, вот так и умирают. Однако хватило сил улыбнуться ее нелепости.

– Эх, Машка, Машка, глупая отчаянная девчонка. Но Жернаков прав, нельзя так писать, Жернаков дважды прав, уела ты его. И меня вместе с ним.

Взгляд остановился на бутылке, оставленной на столе. Ее надо было обязательно спрятать до прихода жены, чтобы утром подлечиться, не выходя из дома. Спрятать, пока не уснул. Надо пересилить себя, спрятать, а потом прилечь на диван. Встать сразу, как отпустит. Казалось, кто-то проник под ребра и остервенело сжимал сердце. Снова ударил звонок, но вроде не телефонный, скорее всего – дверной. Налетел, резко набирая высоту, и оборвался. И тихо стало. Все звуки исчезли.

Поэт К.

Он остановился возле бочки с квасом и услышал обиженный лающий голос Коли. Нетрудно было догадаться и о причине возбуждения – бедного поэта не пускали на борт прогулочного парохода. Выпив стакан любимого бодрящего напитка, он подошел к трапу и увидел литературного урядника Гришу Тыщенко, вставшего поперек дороги. Руки у Гриши были скрещены на груди, а Коля прыгал перед ним и, дергано жестикулируя, кричал:

– Да кто ты такой?

Одетый в парадный костюм Гриша не спешил отвечать, видимо, экономил энергию, чтобы не вспотеть. Коля рядом с ним выглядел оборванцем: линялая рубаха, серые от пыли стоптанные башмаки, из кармана засаленных брюк торчала сложенная пополам рукопись.

– На каком основании?

– Имеется список, утвержденный отделом культуры, тебя в нем нет.

– А кто его составлял?

– Допустим, я.

– А кто ты такой?

Тыщенко презрительно усмехнулся, явно не собираясь опускаться до перечисления своих титулов и заслуг. Собственно, и перечислять было нечего – рядовой писатель, выпустивший две книжки, а можно сказать, и одну, потому что вышедшая в Москве повесть была переиздана в местном издательстве с добавлением ученических рассказов. Но скромненькую прозу предваряло напутственное слово живого классика, которому он оказывал всевозможные бытовые услуги.

– Ответственный за мероприятие?

– А для тебя и этого достаточно.

Он свернул на трап и уже из-за спины Тыщенки подал Коле знак, чтобы отошел за квасную бочку. И ведь не пропустил, сохранил трезвый островок в половодье чувств, сообразил отступить в укромное место.

– Опять скандалишь?

– Не пускает подонок. Членский билет ему нужен. Когда сдохнем, за мной понесут мои стихи, а за ним – членский билет.

– Я этого праздника, к сожалению, не дождусь. Но он по-своему прав. Списки утверждены и заверены печатью, а на тебе печать совсем другая.

– Хочешь сказать – каинова?

– С каиновой – для тебя бы люкс забронировали.

– Надо мне. Там критикесса московская.

– Нужен ты ей…

– Она мне письмо присылала, восторгалась.

– Наивный человек.

– Переговори с урядником. Он тебя уважает.

– Знаю я, кого он уважает. Просить бесполезно, но обмануть можно. Я сейчас брошу сумку, потом его отвлеку, а ты быстренько беги на нижнюю палубу, каюта будет открыта, ныряй туда и не высовывайся.

Первое, что пришло в голову, – сказать Тыщенке, что его зовет на корму помощник капитана для каких-то переговоров, а потом, когда тот никого не найдет, отбрехаться, что не запомнил, кому и зачем он понадобился. Но случай подкинул более надежный сюжет. Проходя мимо кают первого класса, увидел, что две дамы не могут открыть дверь, он попросил их не суетиться, никуда не уходить и пообещал прислать нужного человека. Упустить возможность лишний раз продемонстрировать свою рачительность перед столичными гостьями Тыщенко не мог, покинул пост не задумываясь. Он попридержал пару минут изнывающего от нетерпения Колю и показал, в какую сторону идти. Потом прогулялся по палубе, заглянул в каюту к «спасенным» дамам, уверенный, что Гриша засиделся у них, но, не застав его, пообещал наведаться попозже, заспешил вниз проверить, не заплутал ли «заяц». Не заплутал. И успел освоиться. Разложил на столике рукопись и сгорбился над ней, покусывая карандаш.

– Ну ты прямо стахановец.

– Да пришли кое-какие строчки, пока перед урядником сиротою стоял. Поэт не может состояться без унижений.

– Поэт должен быть голодным. Наслышан.

– Зря иронизируешь. Если голод принимать в расширенном смысле, тогда это можно принять за аксиому.

– Может быть. Но когда мне хочется жрать, все мои мысли забиты поиском пищи. Любой, даже самой примитивной и грубой. Но у вас, гениев, желудки отсутствуют.

– Я о другом.

– Разумеется. Вечером растолкуешь, а пока слушай инструкцию по технике безопасности. Сейчас я тебя запру и уйду разведать обстановку, заодно узнаю, в какую каюту твою критикессу поселили. Когда отчалим, отведу тебя к ней.

– С какой стати поведешь. Я сам.

– Как тебе угодно.

– Мне удобнее одному.

– Как прикажете.

– Я надеюсь на серьезный разговор с единомышленником, а ты можешь все испортить.

– Ладно, я пошел. Если кто будет стучать, не отзывайся, замри, как мышь.

– А вторая койка чья?

– Володька из универа собирался, но у него сменились планы, он утром позвонил, и я уговорил его не сообщать Тыщенке. Так что спать валетом не придется.

Он поднялся на палубу. До отхода оставалось около часа.

Когда они познакомились, Коля уже ходил в гениях и не очень жаловал удачливых собратьев, но к нему, приехавшему из глухого леспромхоза, почему-то проникся. Потянулся к свежему человеку, потому что среди старых знакомых не осталось ни одного, с кем бы не поссорился. Может быть, надеялся обратить его в свою веру, сделать учеником, у которого можно всегда стрельнуть на бутылку. Начинал он стихами о деревне, о полях цветущего льна, сенокосах и лошадях. Интерес к сельской лирике всячески поддерживался, и Старшинов напечатал в своем альманахе большую подборку новичка. С ней он поступил в Литинститут, съездил четыре раза на сессии, наслушался умных разговоров и разочаровался. В институте. В своих ранних стихах. Выпал из ереси простоты. Стал писать непонятные и принципиально нерифмованные тексты, презирая всех, кроме Геннадия Айги. Печатать его новые творения никто не хотел. Постепенно он становился все озлобленнее и агрессивнее, особенно к тем, у кого пусть и нечасто, но издавались книжки.

В глазах Коли он был преуспевающим членом Союза писателей. Первый интерес быстро остыл, но до серьезной ссоры не дошло. Здоровались, разговаривали. Один задирался, другой снисходительно терпел петушиные наскоки. И однажды случилось оказаться в журналистской забегаловке. Он выпивал в одиночку, а Коля пришел с компанией. Голосистые и не очень трезвые, уселись за соседний стол. О чем они спорили, его не трогало, но нарастающая громкость быстро утомила. Решил допить свой портвейн и пойти прогуляться по берегу. Он уже вставал, когда в компании кто-то ударил кулаком по столешнице. Оглянулся и увидел, как собкор центральной газеты поднялся, схватил Колю за грудки, выдернул из-за стола и ударил с широким пьяным замахом. Колю развернуло, и он завалился грудью на соседний стол. Победитель стоял, покачиваясь и подняв указательный палец, объяснял собутыльникам:

– Нельзя позволять какому-то быдлу…

Он не дослушал. Шагнул к нему и ударил в красный губастый рот. Собкор упал. А он оттолкнул стул, оказавшийся под ногами, и вышел не оглядываясь. Все получилось неожиданно. Потом, сидя на лавочке возле реки, пытался понять, что же взбесило его, считавшего себя довольно-таки уравновешенным человеком. Самодовольная ухмылка на роже собкора была отвратительна, но мало ли таких рож подставляла жизнь за последние годы. Его всегда раздражала раскормленная спесь якобы умеющих жить людишек. И все-таки сильнее всего хлестануло слово. Быдло. На каких дрожжах пенится это надменное барство? Обыкновенный собкоришко. Выскочка. Приспособленец. Дешевый бездарный халтурщик, заработавший газетной проституцией большую квартиру в центре города – единственное, чем может похвастаться. Слово и обожгло, и ослепило, и вышибло все предохранители. Оттого и удар получился на удивление хлестким. Хотя последний раз он дрался в студенческие годы. Бил бездумно и тупо, но резкая боль в пальцах привела в сознание, и выходил из кафе уже осознанно, на случай продолжения драки, чтобы это позорище творилось без публики. Но следом никто не выбежал, и он побрел на берег. За Колю он не беспокоился, уверенный, что отыгрываться на нем не будут, все-таки не уличная шпана, известные в городе люди, можно сказать, уважаемые. И если уж совсем честно, то заступался он не за него, а за себя.

А Коля на другой день пришел в гости, поблагодарил и попросил в долг. Дальше – больше. Где-то через полгода явился под вечер, нервный и обиженный. Какой-то мужик отобрал у него паспорт и не хочет отдавать. Кому выручать его, Коля не сомневался. Он долго не мог понять, с какой стати паспорт оказался у безымянного мужика. Пострадавший явно чего-то недоговаривал и скорее всего привирал. Но нужда была крайняя. Подвернулась выгодная халтура в газете с командировкой в район, а без документа ехать нельзя. Пришлось одеваться и тащиться в другой конец города. С мужиком повезло, оказался вполне вменяемым. И уж никак не злодеем, скорее – наивным. Коля подрядился сложить печку на даче, взял аванс и сам отдал паспорт в залог. Класть печи он не умел, надеялся на знакомого обмуровщика, а того загнали в командировку. Но мужик-то не знал, что связался с подсобником. Коля, естественно, выдавал себя за мастера и выдумывал всяческие причины, чтобы оправдать волокиту и выиграть время. Пришлось выступать гарантом и показывать для солидности корочки члена Союза писателей. Обещать, что лично проконтролирует качество работы. И еще ему показалось, что большой радости спасенный паспорт не принес. Наверное, Коля надеялся полюбоваться мордобоем.

Узнать, в какую каюту разместили московскую критикессу, можно было у Тыщенки. Гриша сразу насторожился.

– А зачем тебе?

– На всякий случай.

– Рецензию хочешь организовать?

– У меня последняя книжка выходила три года назад. О ней уже писали.

– Помню, хвалили.

– Да лучше бы обругали. Больше пользы.

– Не скажи. Там наверняка никто не обратил внимания, а здесь сразу же намотали на ус. Уважаемый поэт! В столицах замеченный. Кое-кто в нашем издательстве рад бы на дверь указать, да вынужден считаться.

Он понимал, на кого намекает Гриша, и в который раз удивился наивности его провокаторских интрижек: расслабить человека доброжелательным сочувственным вниманием, вызвать на откровенность, а потом как бы нечаянно обмолвиться в присутствии заинтересованного лица и выдать с потрохами. Откровенничать он не собирался, но и подыгрывать не хотел.

– Захотят указать на дверь, укажут. И никакие рецензии не спасут. Просто хочется побеседовать с интересной дамой.

– А что, может, и уговоришь. Мужик ты видный, в полном соку. А все они рвутся из дома с одной-единственной целью. Это ничего, что старовата. Да ты ее видел.

– Которые дверь не могли открыть?

– Они самые. А вторая завотделом поэзии. Жаль, что я со стихами завязал.

– Так развяжи, кто тебе мешает.

– Нет. Когда в армии почитал Рубцова, понял, что после него ловить нечего. Наше дело – презренная проза.

– Не такая уж и презренная, – на всякий случай польстил он, уверенный, что Гриша примет это в свой адрес.

Теплоход наконец-то отчалил. На корме галдели девицы из фольклорной группы. Хлопнуло шампанское. К бутылке потянулись тонкие ручонки с бумажными стаканами.

– На молоденьких заглядываемся?

Хрипловатый женский голос заставил вздрогнуть. Машка-певица подкралась и гаркнула в ухо. Чувство юмора ее частенько подводило. Они приятельствовали давно и постоянно провоцировали друг друга, но греха так и не случилось, все время что-то мешало.

– Напугала, шалава.

– А я специально, чтобы не зарился на чужой каравай, когда свой рядышком, стоит только руку протянуть.

– Брось ты. Я для них уже…

– Старый хрен. А все туда же. У нас, кстати, в шестой теплая компания собирается. Я за гитарой пошла, чтобы стол накрывать не запрягли, пусть Светка отдувается.

– Она же вроде не по этой части…

– Ничего, пусть попробует, почем простые женские радости.

– Ее возвышенная натура не оценит. Поздно.

– Лучше поздно, чем на панель. А ты не желаешь к нам присоединиться?

– Схожу в каюту за членским взносом и приду.

– А в каюте, случайно, не один?

– Нет, цыганенок прибился.

– Жаль.

– И мне жаль.

Он спустился к себе. Коля уже нервничал.

– Я начал думать, что ты забыл про меня.

– Мы вроде договорились: я иду на разведку, а ты готовишься к серьезной беседе с нужными дамами.

– Не могу я думать, сидя под замком. Меня это убивает. Ты знаешь, отчего умер поэт Веневитинов? Двадцать два года юноше было.

– Отчего?

– Оттого, что трое суток просидел в тюрьме.

– Но ты далеко не юноша. И не в тюрьме.

– Но под замком. И дышать здесь нечем.

– Иллюминатор надо было открыть.

– А я откуда знал. Мы к барским круизам не приучены.

Он показал, как открывается иллюминатор, потом достал из сумки бутылку. Увидев, что Коля повеселел, поспешил остудить.

– На деловую встречу надо идти с ясной головой, а то с пьяни лишнего нагородишь.

– Может, чуток для храбрости?

– Ни грамма.

– Знал бы, что рядом такое сокровище, стольких бы мучений избежал.

– Сейчас я тебя провожу, а сам пойду в шестую каюту. Закончишь переговоры и заходи к нам.

Компания приступила к трапезе, не дожидаясь его. Машка подняла гитару, лежащую рядом с ней.

– Место для тебя забронировала, а на штрафную не надейся. Эти не нальют.

– Я знал, что ты не бросишь в беде.

– В биде она бросает другое, – скаламбурил кудрявый газетчик Саша.

Шутку не оценили. Университетская эстетка Светлана презрительно скривила губы. Представляться не было нужды: председатель клуба самодеятельной песни; поэт, бывший врач-психиатр; бородатый прозаик, бывалый охотник и большой знаток природы – привычная компания, привычные разговоры, давно навязшие в зубах, но без которых никто не мог обойтись. Точно так же курящие люди клянут свою дурную привычку, но освободиться от нее не в силах. Выпили, посплетничали. Светлана предложила почитать стихи по кругу и кивнула в его сторону, уступая право самому маститому. Он догадывался, что они далеко не в ее вкусе, хотя и писала хвалебную рецензию на последнюю книжку. Ничего свежего давно не писал, повторяться не хотелось, и вообще не было желания читать, и он молча протянул гитару Машке. А та никогда не заставляла упрашивать. Пела свои хрипловатые песенки легко и с удовольствием.

– Что-нибудь сердцещипательное, Машенька, – подбодрил ее прозаик.

– Могу новенькую показать. Если кого шокирует, не обессудьте.

Парни с белыми билетами,

С вами сдохнешь от тоски,

С золотыми эполетами

Мне милее мужики.

Оказался подлой сволочью

Гражданин солидных лет

И взамен билета волчьего

Выдал желтый мне билет…

Газетчик Саша азартно захлопал в ладони, остальные парни дружно поддержали. Но внимательнее всех слушала Светлана и, нарушая предложенную очередность, не удержалась от замечаний.

– Очень мило. Но ты, Мария, немного увлеклась. В русском языке существует идиома «волчий паспорт», а волчий билет, это уже не совсем понятно.

– Чего ж тут непонятного? – засмеялась Машка.

– Попробую объяснить. Если, например, о человеке сказано, что он «собаку съел», всем понятно, что речь идет о знающем человеке. А если заменить собаку на другое домашнее животное, то человек, съевший кошку, вызовет крайнее недоумение. Согласны?

– Собачатиной меня потчевали открыто. А может, и кошку сподобился попробовать, – прозаик хмыкнул в бороду и, скорее всего чтобы разбавить критический уксус, добавил: – А вы не обращали внимания, что на колхозных рынках торговцы крольчатиной оставляют одну лапу со шкуркой. Знаете почему?

– Чтобы руками за мясо не брать, – уверенно разъяснил бывший психиатр.

– Намного проще. Чтобы покупатель не заподозрил, что ему кошку подсовывают.

– Дяденька шутит.

– На полном серьезе.

Но Светлану подробности рыночного быта не интересовали, она продолжала свой анализ.

– И еще, Мария, ты поешь о мужиках с золотыми эполетами. А в золотых эполетах ходили, как правило, не мужики, а дворяне.

– Какая разница, дворяне разве не мужики? – искренне удивилась Машка.

– В биологическом смысле, но не в кастовом.

– Это уже буквоедство. Машенька, не слушай никого и не вздумай переделывать песню. Пусть она радует нас, мужиков.

Бородатый явно стремился защитить певунью. И, как ему показалось, не совсем бескорыстно. И тут же взыграла ревность, надо было показать, что не случайно удостоен места рядом с ней.

– Светлана, ты же умная девушка. У песенного жанра свои законы. Если подходить с твоей меркой к текстам Окуджавы, можно наковырять кучу ляпов и огрехов.

– Умоляю, не трогайте Булата Шалвовича, это святое.

– Интересно, почему его нельзя, а Машеньку – можно? Хотя согласен, трогать ее гораздо приятнее. – И он, облапив ее за талию, придвинул к себе.

– Но я, к сожалению, не святая, – засмеялась Машка, гибко и покорно прижимаясь к нему.

– Не надо ни о чем сожалеть, Машенька, – успокоил прозаик.

Коля явился неожиданно даже для него. Заглянул в приоткрытую дверь и, ни с кем не здороваясь, плюхнулся на свободное место. Сам себе налил водки и хотел выпить, но Машка накрыла стакан ладонью.

– Подожди, сначала прочитай стишок, а потом все вместе выпьем.

– Я не пишу стишков. Это у вас…

– Не надо, Николай, не сердитесь. Она не хотела обидеть, – успокоила, а может, и поддразнила Светлана.

Коля выдернул стакан из-под Машкиной ладони и выпил, никого не дожидаясь.

– А я и не знала, что вы внесены в список.

– Я по личному приглашению капитана.

– Это и есть твой цыганенок? – шепнула Машка.

Он кивнул. По рукописи, торчащей из кармана, и затравленной взвинченности было понятно, что разговор с критикессой не склеился. Оставалось только гадать, успел ли он вывалить на перепуганных дамочек богатый запас оскорблений или ограничился хлопаньем дверью. Если постеснялся чужих, со своими церемониться не станет. Надо было срочно эвакуировать.

– Пойдем ко мне в каюту, расскажешь.

– Я могу и здесь, – огрызнулся Коля, не в силах оторвать взгляд от бутылок на столе.

Он взял его за руку выше локтя и крепко сжал пальцы. Рука была тоненькая, костлявая, почти без мускулов.

– Ребята, мы пойдем переговорим и вернемся, а вы продолжайте.

По палубе шли молча. Коля, вяло передвигая ноги, плелся рядом с ним, но возле каюты резко остановился.

– У них буфет работает? Надо же взять…

– Иди бери.

– У меня денег нет.

– А чего тогда зовешь? Ладно, пошли, у меня припрятано.

Коля не обиделся, сделал вид, что не понял. С безразличным лицом забился в угол и смотрел, как он режет колбасу и огурцы. Выпил без привычной жадности, отщипнул кусок мякиша и уставился в иллюминатор.

– Ну и чем тебя обрадовала критикесса?

– Стерва.

– А ты надеялся, что она станет сестрой милосердия?

– Она сунула мои стихи подруге, дескать, пускай для начала настоящая поэтесса посмотрит. Настоящая! Представляешь?

– Не оценила?

Коля скривился. Судорожно схватил бутылку и приложился к горлышку.

– Заявила, что подобную продукцию можно километрами писать. Продукцию!

– А критикесса?

– Глянула одним глазом.

– Но ты же уверял, что нежное письмо от нее получал.

– Успела забыть о нем.

– Ничего удивительного. Знаешь, сколько рукописей в журналы приходит. Написала доброжелательный отказ, чтобы автор не скандалил, и села писать очередной теми же словами.

– Она меня за сумасшедшего приняла.

– Немудрено. Надо было меня взять, авось бы и нашли общий язык.

– Ты бы нашел. Вам даже искать не пришлось бы, потому что на одном языке говорите. Продукцией обозвала! А сами за что гонорары гребете? Беззубые рифмованные фельетончики. Рифмованные рассказики из жизни сельских тружеников. Или луна – весна, любовь – морковь. Мажете эти розовые сопли на страницы своих книжек. Чем гуще, тем доходнее. Вы даже не представляете, что такое поэзия!

– А ты представляешь.

– Стерва эта зачитала стихотворение издевательским голосом и, кивая на меня, спросила, какая мысль скрыта в этом шедевре.

– Ну и что она ответила?

– Остроумие изобразила. Сказала, что мысль настолько высока, поэтому разглядеть ее с поверхности земли можно только вооруженным глазом.

– Юморок не первой свежести.

– И я про это. Рассуждать о поэзии намного проще, чем писать настоящие стихи. Смысла не увидели! Логику им подавай!

– Все правильно. Ты не обращал внимания, что ребята, которые сочиняют подобные опусы, единомышленники твои, не забыли подстраховаться, диссертации защитили, кафедрами заведуют, вокруг них орава толкователей, их трогать нельзя, недоучкой прослывешь.

– При чем здесь кафедры? Ты бы слышал, с каким издевательством она зачитывала.

– Могу представить. Ругать тебя можно, не оглядываясь, и они с чистым сердцем высказали все, что накопилось, даже поиздеваться позволили над стихами, которые им действительно не понятны. И не только им.

– Я давно подозревал, что и ты с ними. Да кто вы такие, чтобы мне указывать? Ты знаешь, в чем разница между нами? Для вас поэзия – средство существования, а для меня – среда существования. Улавливаешь разницу?

– Так чего же ты лезешь к нам, если мы такие поганые?

– Вот и проговорился. Дорвались до кормушки и отбрыкиваетесь, чтобы другие не объели.

– Это я от тебя отбрыкиваюсь?

– И ты тоже. Взял бы, например, и предложил: давай, Коленька, рукопись, я на нее рецензию напишу и в издательство передам.

– Так ее все равно зарубят.

– Почему обязательно зарубят? За что? В моих стихах нет никакой крамолы, но там есть поэзия, которой нет, у вас, так называемых членов. Потому и не подпускаете меня! Боитесь и завидуете!

– Шел бы ты, Коленька, проветриться на палубу, пока…

– Что пока? Пока морду не набил? На это вы мастера.

– Все, хватит, мое терпение лопнуло.

Коля увидел, что он приподнимается, и, поняв жест по-своему, живенько юркнул из каюты.

– Гений, мать твою, – прошипел он вдогонку и завалился на койку. Устал, как после дороги по раскисшему осеннему проселку. Вспомнил о Машке, но тут же отмахнулся – идти в компанию и слушать пустую болтовню о стихах – нет уж, после этого и на бабу-то не потянет, как-нибудь в другой раз. Но обиды на Колю не было, что взять с блаженного. К его истеричным наскокам он привык и давно не принимал всерьез. И с тем, что поэты, как дети, капризны и неблагодарны, покорно смирился. Лет пять назад он пытался помочь Коле. Отослал его творения добрым знакомым с хорошим вкусом и не самовлюбленным. Москвичу и пермяку. Выбрал не только заумь, но и внятные ранние стихи. Заумь отвергли оба, безоговорочно. В деревенских стихах москвич высмотрел некие свежие краски, а пермяку не глянулись и они, обвинил в декоративности и рабской традиционности. Получалось, что стихи, отделенные от автора, не воспринимаются, и только присутствие несуразного и скандального мужичонки может вызвать интерес к ним. Нечто похожее может случиться, если от забавной картинки отделить поясняющий текст. Картинку без пояснения можно истолковать как душе угодно, а текст без картинки кажется бессмысленным.

Когда в комнату постучали, не открывая глаз, он проворчал: «Не заперто» – и повернулся лицом к стенке, чтобы не продолжать пустой и бесконечный спор. Но его не услышали и продолжали настойчиво стучаться. Окончательно проснувшись, он подумал: «Уж не Машка ли решила осчастливить?» Поднялся, машинально задернул лежбище простыней и шагнул к двери. Стучался Гриша Тыщенко. Не обращая внимания на подчеркнуто трагическое лицо гостя, проворчал:

– Какого дьявола? Который час?

– Третий. Николай за борт выбросился!

– Куда?

– За борт.

– Давно пора. Пусть протрезвеет.

– Пойдем, там народ ждет. Разговор есть.

– Не хочу я с ним разговаривать.

– Я же сказал, что утопился. Весь праздник, подлец, испортил. А говорить будем с тобой.

В кают-компании собрались только свои. Гостей тревожить не стали. Машка со слезами в голосе объясняла бородатому прозаику, который, по всей вероятности, пришел незадолго до него:

– Меня девчонки из ансамбля позвали к себе песни попеть, одна и рассказала, что кто-то из наших прыгнул в воду.

– А почему сразу шум не подняли?

– Так они думали, что закаленный мужчина решил искупаться.

– Вот дуры!

– Так девчонка же из ансамбля.

– А во сколько это было?

– Темнеть начинало.

– И хватились только сейчас?!

– Так я еще по каютам пробежалась. Нигде не нашла и отправилась к Григорию.

– Ну, поэты, мать вашу! Я побежал к вахтенному, надо срочно делать оборот и включать прожектор.

– Нельзя к вахтенному, – вскинулся Тыщенко, – скандал будет. Позорище.

Бородатый отмахнулся и выбежал.

– Как вам не стыдно, Григорий, – возмутилась Светлана. – Речь о жизни и смерти.

– О какой жизни? Вода ледяная. Он плавать-то умеет?

– Понятия не имею, – ответил, потому что Тыщенко задавал вопрос конкретно ему.

– Имей в виду, что смерть Николая на твоей совести. Ты во всем виноват. Сначала протащил его контрабандой, потом выгнал из каюты.

– Я его не выгонял.

– Как не выгонял, если он мне жаловался, да еще и морду грозился набить, – выкрикнула Машка.

«И эта туда же, – подумал он. – Сейчас и Светочка не упустит момента», – и не ошибся.

– Я не удивлюсь, если скоро выяснится, что мы потеряли самого значительного поэта. Обязательно найдется исследователь, который сможет приоткрыть его тайну и объяснить толпе, о чем болела его душа. Я и сама попробую в меру сил. Хорошо помню первое впечатление. Приятельница принесла третью полуслепую копию на серой бумаге. Это был праздник.

– Интересный поэт…

– Не о том говорите, – возмутилась Светлана. – Он делал все, чтобы не быть интересным. Вся его поэзия – это бунт против пошлой завлекательности. Отважный вызов примитивной конъюнктуре. Аляповатая красочность, крикливая исповедальность, хитроватенький расчет на слезу не очень умного, но сентиментального обывателя – ему чужды были эти дешевые приемы, он брезговал ими.

Светлана обращалась вроде бы ко всем, но он был уверен, что говорится это в первую очередь для него, разложила по полочкам все, за что хвалили, и поменяла плюс на минус.

– А может, это не самоубийство, а несчастный случай? – некстати засомневалась Машка.

– Какая разница.

– Разница очень большая. Самоубийство – великий грех.

– Настоящий поэт имеет право на собственную трактовку греха, – осадила ее Светлана.

– Пить надо меньше. А спаивать больных людей не просто грешок, а преступление. И кое-кто за это ответит.

Тыщенко мог предать кого угодно, но себе не изменял, всегда оставался последовательным. Но не оправдываться же перед ним. Ему казалось, что весь этот балаган он уже видел на сцене и неоднократно. Встал и, ни слова не говоря, вышел из кают-компании, услышав за спиной недоуменное «куда он».

Судно уже сделало полукруг и, шаря прожектором по черной блестящей воде, медленно двигалось против течения.

Машкины сомнения были не так уж и глупы. Пьяный Коля мог случайно свалиться за борт, но он почему-то сразу поверил в самоубийство, в желание разом оборвать надоевшую и никчемную жизнь. Устал парень мыкаться в подполье. Сколько бы ни храбрился, но идиотом он не был и понимал, что загнал себя в тупик. Прикидываться блаженным не осталось сил, а возвращаться назад не позволяло самолюбие. И встреча со столичной критикессой стала не отрезвляющим ушатом ледяной воды, а всего лишь маленькой каплей, но каплей, говоря высоким штилем, переполнившей чашу терпения. Коля сделал то, к чему с героическим упрямством стремился последние годы. И он впервые почувствовал настоящее уважение к нему, горьковатое, с привкусом зависти. Уважение к нему и брезгливость к новоявленным плакальщикам. Та же Светлана, завидев Колю, если не переходила на другую сторону улицы, то старалась незаметненько прошмыгнуть мимо, чтобы он не заговорил с ней и не попросил на опохмелку, и не приведи Господь, что кто-нибудь из университетских знакомых увидит ее с этим неопрятно одетым, нечесаным человечком мужского пола – со стыда можно сгореть. Даже в богемных компаниях она старалась держаться подальше от него и до разговоров о поэзии с примитивным недоучкой не опускалась. А с Тыщенкой и того примитивней. Паренек рвется к власти и, разумеется, наслышан о том, кого хотят избрать председателем, оттого и старается повесить на соперника всех собак.

Упрямая вода мощно противостояла судну. Казалось, что двигатели молотят вхолостую и они стоят на месте. Он смотрел вниз и первый раз в жизни задумался, так ли велико давление в одну атмосферу, равное десяти метрам водяного столба. Представил этот столб высотой с двухэтажный дом. Но глядя в черную, наскакивающую на борт, монолитную массу, засомневался, что эти столбы давят только сверху, и готов был согласиться, что водяные столбы вопреки законам физики давят одновременно со всех сторон. Представил и почувствовал озноб. Передернуло словно от страха, но потом догадался, что знобит от холода. Надо было спускаться в каюту. Он уже собрался уходить, но увидел в свете прожектора прыгающую по волнам лодку. Мелькнула, потом потерялась? Или просто привиделась? Но судно резко сбавило ход, и он понял, что не ошибся.

Коля поднялся на борт вместе с широченным мужиком в энцефалитке. Оба громко смеялись.

– Веселый парень! – восторгался мужик. – Герой!

– Ничего героического. Просто фарватер проходил возле берега, увидел костер, и захотелось поговорить с настоящими людьми о настоящей жизни. Прямо-таки позарез!

– Он так и сказал нам, что остохренели поэтические мордочки, хочу с настоящими большими мордами посидеть и посмотреть в честные браконьерские глаза.

– Браконьерами не обзывал, – взмолился Коля. – Я же с чистым сердцем.

– Так и мы с чистым сердцем бракушничаем на своей реке и порядочным людям завсегда рады.

И все почему-то засмеялись. Но «всех» было не так много. Народец устал скорбеть и разбрелся по каютам. И он пошел к себе. Надо было успокоиться, отлежаться, притушить обиду на героя. Да какой герой? Героишко. Фигляр. Оставалось только удивляться, почему так легко поверил в самоубийство. Нет, он вовсе не желал ему смерти. Сказать, что лучше бы Коля утонул, он не мог не только вслух. Но превращение трагедии в фарс все-таки раздражало. И чтобы как-то погасить это раздражение, стал искать причины, по которым Коля никак не мог пойти на самоубийство. Не из жизнелюбия – не за что любить ему свою жизнь. Но была любовь к своим полоумным стишкам, причем очень нежная и воинственная, готовая безоглядно броситься на защиту. Точно так же любят матери слабоумных или убогих детей, зачастую во вред себе мыкаются, затравленно озираясь в поисках косых взглядов и выискивая насмешки в каждой фразе. Такая мать будет жить из последних сил вопреки всему, лишь бы не оставить беспомощное дитя без защиты. Рассуждал вроде и убедительно и все равно понимал, что до самого дна донырнуть не может. Перед тем как лечь, заперся на ключ, а когда через полчаса услышал, что кто-то дергает дверь, не отозвался, уверенный, что Коля приполз мириться.

Он не считал себя большим поэтом. Он вообще не примерял к себе звание «поэт». Все получилось неожиданно. После окончания технологического института его направили в леспромхоз. Девушка, на которой собирался жениться, обещала приехать, но так и не собралась. Около года приходили нежные письма с мечтами о встрече. Потом перестали. И тогда появилась поэма, переполненная ожиданием. Она писалась как приглашение в заповедник нетронутой красоты: в тайгу, на весенние поляны с пылающими жарками, на берег поющей речки с целебной водой и голубогривыми хариусами, в щедрые кедрачи и малинники с рясной ягодой. Соблазнял красотами, как заправский вербовщик. Рассказывал сказки о прирученных белках, которые будут приносить орешки в спальню, о медведях, охраняющих для нее делянки с малиной и брусникой, о волках, репетирующих серенады к ее приезду. Поэма писалась легко, без натужных поисков нужных слов, они приходили сами, случалось записывать даже на планерках. Строчки сочинялись и по дороге на работу, и в столовских очередях, легко удерживались в памяти, чтобы вечером переселиться на бумагу. Писал на отдельных листах, иногда на обратной стороне инструкций по технике безопасности и складывал в чемодан. Когда высказал все, что мог и хотел, купил школьную тетрадку в двадцать четыре листа и переписал в нее поэму аккуратным разборчивым почерком. Забывчивая невеста к этому времени совсем перестала отзываться, и ему пришла шальная идея отправить тетрадь в редакцию молодежной газеты – пусть, мол, прочитает и это станет ей укором. Ответ пришел быстро. Заведующая отделом культуры восторгалась пластичностью языка, свежестью образов, сравнивала его с Павлом Васильевым. Извиняясь, что газета может позволить себе публикацию всего лишь отдельных глав, просила разрешение переслать поэму в московский журнал. Потом уже его просветят, что в поэме одна тысяча триста двадцать строк, без малого – два авторских листа, что сердобольная дама из газеты не поленилась отстучать их на машинке, и могла бы потребовать от него кругленькую сумму. Журнал напечатал поэму тоже, в сокращенном варианте, оттуда она перекочевала в издательство и вышла отдельной книгой, уже в полном объеме. Все прошло без его усилий, и он по наивности воспринял это как должное. Газетный гонорар его просто обрадовал, а журнальный – изумил, потому что был в три раза больше его инженерной зарплаты. К выходу книжки ему успели объяснить и о тиражах, и о расценках. Так он еще и премию за книгу получил, и на всесоюзное совещание вызвали, а там приняли в Союз писателей. Его хвалили, ставили в пример городским мальчикам, не знающим, о чем писать. Хвалили серьезные дяденьки, а те же мальчики посматривали косо. Хватило ума трезво отнестись и к авансам, и к зависти, но домой вернулся воодушевленный. Руководитель семинара настойчиво советовал не упускать момент и садиться за новую поэму. О чем писать, сомнений не возникло. За три года работы в леспромхозе ему «повезло» быть свидетелем страшного лесного пожара и большого наводнения. С крепкими ребятами пожарными-парашютистами не только выпивать довелось, но и видеть их в деле. А с наводнением и того проще. Когда безобидная, казалось бы, речка после дружной весны превратилась в неудержимую безжалостную лавину, в безумного великана с мутными глазами, крушащего все, что попадется на пути, его охватил ужас. Та бессонная неделя помнилась до самых случайных мелочей. Хотелось заполнить ими стихи, но не складывалось. Яркие подробности на бумаге тускнели. Если на первую поэму он потратил меньше двух месяцев, то на две следующих потребовалось больше года.

К тому же пришлось читать много чужих стихов. На совещании наслушался молодых да ранних и понял, что он абсолютный профан. Даже Павла Васильева, с которым его сравнивали, не знал, не говоря уже о Ходасевиче, Гумилеве, Клюеве… Чтобы не выдавать запущенной дремучести, в разговорах больше помалкивал, но вернувшись домой, сразу же записался в библиотеку, богатство которой оценил только после того, как переехал в город. Выяснилось, что в захолустном леспромхозе можно найти то, чего не отыщешь в областном центре.

Когда не задумывался о том, как он пишет, слова сами бежали навстречу, весело, как резвящиеся пушистые зайчата, а теперь ползли, как скользкие улитки. Для повышения дисциплины и производительности труда пытался назначить себе ежедневную норму, но выполнить ее не удавалось. Подсчитывая строки, подсмеивался над собой и корректировал план, совсем как на производстве. Обе поэмы сочинялись параллельно, и его очень удивила странная особенность: о том, что сильнее зацепило душу, писалось намного труднее и медленнее. Поэма о наводнении измотала его до бессонницы. Мало того, она и в журнале шла со скрипом, раздражающим не только слух. Пришлось переделывать, сокращать, а главу о мародерстве, на его взгляд самую интересную, вырезали уже после верстки. Зато «Пожар», который обжег его значительно меньше, получил годовую премию.

Переезд из леспромхоза в областной центр случился без лишних переживаний. Когда писал заявление на получение квартиры, сказал, что собирается жениться. С невестой познакомился на совещании молодых, где ходил обласканный вниманием. Девушки героев любят. Вечные девушки поэтессы – тем паче. «Кикимора из Кимры» – так она себя называла, впрочем, кокетничала. Вполне симпатичная девица, вздорная и склонная к авантюрам. Она и в Сибирь рвалась только затем, чтобы издать книгу, уверенная, что в провинции пробиться намного легче. И добилась своего. А потом сбежала. Улетела сдавать сессию в Литинститут, в котором училась уже восьмой год, и не вернулась. Но эта измена в новую поэму не выплеснулась. Принял спокойно, даже с благодарностью за облегченное расставание. Исчезла, и как будто ее не было. Вспоминался единственный не очень благовидный момент. К нему приехал леспромхозовский товарищ. А он любил встречи с людьми из той жизни, с ними было уютнее и спокойнее, даже похмелье было легче. Сидели, выпивали, взахлеб вспоминали молодость, жена хлопотала на кухне, потом подсела к ним и, как бы между прочим, попросила помочь в невинном розыгрыше. От приятеля требовалась маленькая услуга: когда он вернется домой, сходить на почту и отправить бандероль. Папку, упакованную крафт-бумагой, она передала на другой день и сама написала адреса. Он не слишком вслушивался в их разговор. А через две недели ему позвонила издательская секретарша и сказала, что на его имя пришли стихи, которые надо отрецензировать. Рукопись была довольно-таки объемной, больше сотни стихотворений. Он пробежал глазами пяток страниц: серенькие ученические стишки. Заглянул в титульный лист и увидел фамилию своего приятеля, открыл рукопись заново и ошалел, наткнувшись на отрывок из своей поэмы, вспомнил про якобы невинный розыгрыш. Повышать голос на женщину, которая невинно улыбается, не чувствуя вины, бесполезно и глупо. Оказалось, что заботливая супруга решила организовать ему побочный заработок. Увидела в издательстве стопку старых рукописей, приготовленных для сдачи в макулатуру, и прихватила несколько папок для черновиков, а потом ее осенило выбрать из них страницы без редакторских пометок и состряпать рукопись для друга. Его тексты попали в нее только потому, что совпал формат и цвет бумаги. Она и рецензию сама сочинила, весьма грамотную и щадящую. Для поддержания духа начинающего автора посоветовала ему, как человеку с большим жизненным опытом, попробовать себя в прозе. Подписываясь под рецензией, он зачитал жене ее заботливое пожелание, и та утверждающе кивнула: да, мол, я и прозаической рукописью его зарядила, уверенная, что невинная шалость останется незамеченной, потому что мутный поток самотека следов не оставляет. А деньги не пахнут. Папка с прозой пришла через полгода, но жена к этому времени была уже в Москве, рецензию пришлось писать самому. Он и в леспромхоз позвонил, поинтересовался, не готовится ли очередной сюрприз. Приятель успокоил, сказал, что было только две папки, но сразу же заверил, что всегда готов помочь. Он отказался. Слишком сомнительное предприятие. Не бедствовал все-таки. Книжки выходили регулярно, поэму о любви перепечатывали во всевозможных сборниках, и поездки на встречи с благодарными читателями подкидывали рубли на хлеб и вино. Со стороны казалось, что жизнь удалась. Впрочем, не только со стороны…

После бессонной ночи он вышел из каюты только к обеду. Сел за свободный столик. Ни обвинений, ни извинений слушать не хотелось, но знал, что в покое не оставят – пусть и не подводная лодка, но все же судно – не сбежишь, особенно после дурацкого заплыва Коли. Первой подошла, разумеется, Машка, самая непосредственная из всей компании..

– Колька у нас в каюте прячется, боится тебе на глаза попадаться.

– А ты не боишься?

– Мне-то чего бояться? – не поняла она. – Я к тебе вчера стучалась, но ты не открыл…

– Надо было сильнее стучаться.

– Да куда же сильнее? Чтобы соседи услышали?

– В следующий раз предупреждай.

– Через час выступление в сельском клубе. Пойдешь?

– Нет.

– А мне придется. Не отвертишься.

– Удачи тебе.

– Спасибо. Ну я пошла?

– Иди.

– Просто так идти или куда подальше?

– Куда сердце позовет.

Но в клуб все-таки пошел. Потому что выступление входило в программу, и надо было отрабатывать, отдавать долги. По-другому он не умел. На пристани их встречали на двух машинах. Коля мялся в сторонке и выжидал, чтобы не оказаться рядом с ним. Так ведь еще и на сцену вылез. Озадачил сельских тружеников своей невнятицей и заработал жиденькие неуверенные хлопки. А ему аплодировали долго, разве что «бис» не кричали. Но радости победы и уж тем более мстительного злорадства не было. Только жалость. Без намека на снисходительность, ленивая и полусонная жалость.

В город они вернулись в сумерки. Дом его был сразу же за мостом, и он решил пройтись, размяться после долгого лежания в каюте. Над рекой медленно плыл туман: густой и мягкий. Хотелось назвать его белым и пушистым, и трудно было представить, что за ним скрываются тяжелые метры водяных столбов. Когда подходил к середине реки, захотелось справить малую нужду. Он оглянулся – на мосту никого не было. Оперся на перила и легко перекинул через них не успевшее одряхлеть тяжелое тело. Туда, в белый и пушистый туман.

Поэт Н.

Не стоило, конечно, хлопать дверью и уходить из теплого дома в промозглый мартовский вечер, но достала глупая баба, разгунделась, будто он нанимался слушать ее скулеж. Он не виноват, что в этом зачуханном городишке нет для него работы. Ну приютила залетного, так никто вроде и не напрашивался в ее хоромы, захотел бы и побогаче нашел, и хозяйку помоложе мог бы подыскать. Благодарить должна, что по ночам честно отрабатывает квартирную плату, а не капать на мозги. Все они, бабы, как та старуха из сказки про золотую рыбку, вечно им мало. Но психанул все-таки зря, выплеснул накопившееся, облегчил душу, а не подумал о том, что деваться-то некуда, забыл, что прежде надо обжиться, а потом гонор показывать.

Паскудное настроение, сволочная погода, и на голове фраерская «формовка», а ведь мог бы неделю назад в уплату карточного выигрыша взять собачью шапку, теперь опустил бы уши и горя не знал – куда там, пижону, норковую захотелось. Он втянул голову в плечи. Погода явно не располагала к долгим моционам, но не возвращаться же, надо выдержать характер, хотя бы на пару-тройку часов. И он свернул к пивной. На кружку, для затравки, у него имелось, а дальше видно будет, может, и повезет. Оставалось каких-нибудь полсотни метров, он ускорил шаги, но его окликнули:

– Боб, куда спешишь, обожди, догнать не могу.

Встреча с Вовчиком большим везением ему не показалась, но выбирать было не из чего.

– Может, опохмелишь? Колосники горят… – Никакая жажда его не мучила, но он знал, что опохмеляют с большей готовностью, нежели угощают.

– Какой разговор, Боб, такому клевому парню всегда рад. Да я в лепешку разобьюсь, чтобы корефана выручить. Ты еще не знаешь меня.

Корефаном этому придурку Борис не был и становиться не собирался, но видел, что парень тянется к нему, впрочем, такие всегда тянутся к свежим и сильным людям, стараясь угадать в них новых вожаков и надеясь застолбить себе местечко поближе. Уважения они не заслуживали, но пользоваться их услугами Борис не гнушался. Пивная была совсем рядом, но Вовчик остановился возле киоска и взял четвертинку. Всего лишь. Настроение, которое начало выползать из глубокой волчьей ямы, снова скатилось на дно.

– Паленка небось?

– А какая разница, нам только для приличия, может, и пить ее не придется.

– Что-то не врубаюсь.

– Иди за мной, и все будет хокей.

– Слушай, Вовчик, заруби себе на носу, что я не люблю за кем-то ходить, как бычок на веревке.

– Ты не боись.

– Я и не боюсь. Мне вообще здесь бояться нечего.

– Конечно, конечно. Я совсем другое хотел сказать. У меня тетка умерла. Сродный брат прилетел из Якутии на похороны, да не успел. Вот и сидит сейчас тоскует. Представляешь, сколько там водяры осталось!

– И ты предлагаешь мне нажраться, как дураку на поминках.

– Почему дурак? Я так не говорил.

– Ладно, проехали.

– Ты что, обиделся, что ли? Я вроде ничего такого не сказал. Это братан у меня малохольный немного. Но безвредный. Он вроде как поэт.

– Это как понять? Серьезно, что ли, с головкой не в ладу?

– Не совсем, но типа того.

– Ну ладно, веди, посмотрим, что собой представляет Есенин из Якутии.

– Какой там Есенин.

– Вот я и посмотрю – какой. А тетка-то что – одна жила?

– Одна. Мужа у нее никогда не было. Уборщицей в конторе работала.

Складывалось не так уж и плохо. Дом – не пивная. Там, не напрягаясь, можно прокантоваться весь день при выпивке и при закуске, а масть пойдет – и надолго осесть. Пусть эта дура понервничает, погадает – у кого отлеживается мужик. Глупо упускать случай напомнить ей, что он казак вольный и вовсе не бросовый.

Свернули в какой-то переулок, пошли по переметенной тропе, черпая ботинками снег. Встречный ветер слепил глаза. Ни души. Если бы не свет за некоторыми окнами, можно было подумать, что идут они по вымершему городу. Вовчик что-то рассказывал или объяснял, но слов было не разобрать, да и не вслушивался он, брел, стараясь попадать в следы, и тихо материл зачуханный городишко с такими далекими окраинами.

В доме, возле которого Вовчик остановился, не было света. От такого сюрприза даже злость погасла.

– Что делать будем? Неужели назад…

И как-то жалобно, испуганно как-то получилось, и голосишко чужой какой-то вырвался, может, и не совсем чужой, но явно не предназначенный для ушей попутчика. А Вовчик, словно почувствовал слабину, и в том же тоне, как возле ларька, только еще увереннее, словно пацану…

– Не боись!

Может, это просто дурная присказка? А если наглеть начал?

– Я вроде говорил, что мне в этой деревне бояться нечего. Еще раз заикнешься – и будешь долго жалеть.

– А чего я такого сказал? – буркнул Вовчик и без явной паники, но резвенько отбежал к окну и громко постучал кулаком в раму. – Братан, открой, это я пришел.

И почти сразу же после стука зажегся свет, а дверь открылась, когда гости еще не успели подойти к ней.

Значит, не спал, но тогда совсем непонятно, зачем без света сидеть, с какой стати маскировка? От кого он прячется? А может, электроэнергию экономит? Странный какой-то северянин.

В сенях было темно, и рассмотреть поэта из Якутии удалось только в комнате. Какой там поэт? Даже до сельского учителя не дотягивал. В самом лучшем случае – бухгалтер из отстающего колхоза. Счеты ему в руки, а не лиру, старые бухгалтерские счеты с облупленными деревянными костяшками. А может, и вовсе – завхоз. Круглые, бабьи плечи, круглое пузцо, круглая мордень с красными щеками, реденькие то ли серые, то ли седые волосы, гладко зачесанные назад. Нет, не Есенин. Да и с какой стати Есенину обитать в Якутии.

А Вовчик уже со стуком водрузил свою чекушку на центр стола и пытался снять куртку, но замерзшие пальцы не могли разобраться с молнией.

– Сейчас, мужики, соображу на скатерть и помянем матушку.

– Святое дело помянуть хорошего человека, – пропыхтел Вовчик, стаскивая куртку через голову, так и не справившись с застежкой.

И дернуло дурака назвать несчастную уборщицу хорошим человеком. Сынок, успев поставить на стол единственную тарелку с мочеными груздями, присел на табуретку возле печки и начал длинно рассказывать, как вспомнил о матери за час до ее смерти, вроде бы ни с того ни с сего всплыло в памяти, как в детстве заблудился в лесу, мать, пока искала его, сорвала голос, а когда он нашелся, схватила прут и хлестала, пока он не вырвался и не убежал, и тогда она упала на траву и завыла, а он прятался и долго боялся выйти.

– Представляете, она лежит распластанная и воет, не в силах сказать ни слова, а я, перепуганный, отсиживаюсь в кустах, вместо того чтобы подойти и успокоить. Лет десять не вспоминал этот случай, но именно в тот момент, когда она умирала…

Борис не верил в подобные сказочки – хочется мужичонке выглядеть настоящим поэтом, вот и мелет разную чепуху, подпустил красивого тумана и замолчал, сидит весь в переживаниях – дешево купить вздумал, не на того нарвался. Однако Вовчик клюнул и даже сообразительность поспешил показать.

– Звала, значит.

– Еще как звала. Когда после работы в общагу пришел и увидел телеграмму, даже не читая все понял. Только, странное дело, в душе-то ничегошеньки не дернулось, не защемило. Воспринял как давно ожидаемое. Это потом уже, когда в аэропорту сидел…

И снова – длинный рассказ о том, как непросто выбраться на материк из Айхала, насколько ожесточился народ…

Мужичонка, раскачиваясь на табуретке, бубнил под нос не очень внятные слова, то путался, то повторялся. Вовчик задавал какие-то глупые вопросы. А он вынужден был все это слушать, сидя за столом с единственной тарелкой, на которой навалены серые грузди, изборожденные червоточинами. Чем дольше тянулся треп, тем сильнее не терпелось выпить. И лопнуло терпение. Все оказалось очень просто, стоило спросить себя – перед кем, собственно, он разыгрывает скромника, с кем церемонится – с местным «шестеркой» и приезжим блаженным? Обрадованный легкостью выхода, он чуть было даже не ляпнул, что соловья баснями не кормят, но удержался, вроде как из жалости к осиротевшему, но больше все-таки из страха перед пугающей чернотой, в которой исчезла его мать.

– Хватит разговоров, давайте помянем, – имя он забыл, а назвать усопшую человеком не повернулся язык, – царствие небесное, так вроде принято в подобных случаях…

– Теть Нину грех не помянуть, – подхватил Вовчик. – Давай я помогу на стол собрать.

– Конечно, конечно… – словно спросонья забормотал его брат, но с места не поднялся.

Тарелка с грязными груздями и чекушка с «паленой» водкой вызывали единственное желание перевернуть стол, и тогда он крикнул:

– Вовчик, что ты расселся, как в гостях, встань и помоги родственнику!

И крик подействовал, заставил шевелиться. На столе появилась и водка, и закуска, даже сыр в доме нашелся, правда, уже нарезанный и подсохший. В суетливой торопливости северянина сквозило нечто похожее на желание извиниться, но все-таки Борис заметил, что в ответ на окрик сонные глазки стрельнули в него каким-то непонятным вопросом. Глазки стрельнули, а сам промолчал.

Наконец выпили. Не дожидаясь, пока предложат, Борис дотянулся до бутылки и налил по второй. По края налил, демонстративно. И по третьей наливал сам. Если вначале его раздражала разговорчивость хозяина, то теперь бесило молчание.

– Вовчик говорил, что ты стишки пописываешь, вроде как поэт?

– Почему вроде как. Просто поэт.

Ответил тихо, как бы между прочим, но с каким-то непонятным достоинством. А откуда ему взяться, достоинству? Из чего расти? Его что, вся Россия читает? Или по телевизору показывают, как он в северной общаге портянки на батарее сушит?

– А ты что, учился на него? Диплом можешь показать?

– Ничего я показывать не собираюсь, а выучиться на поэта невозможно, если бы верующим был, сказал бы, что это от Бога. А так… не знаю откуда. Объяснить не могу, но чувствую.

– Диплома нет, но хоть книгу-то можешь показать?

– Нет у меня книги. Сначала цензура зверствовала, точнее трусливые редактора от имени цензуры, теперь – рынок. За издание самому приходится платить. Вот поеду назад, зайду в городе в типографию, узнаю условия.

– Так это и Вовчик может книгу напечатать, если денег украдет где-нибудь.

Вовчик, напуганный нарастающим напряжением в разговоре, обрадовался шутке и засмеялся.

– Запросто могу.

– Вовчик стихов не пишет. А если у него появятся деньги, он их скорее всего с девками прогуляет.

– Правильно, братан, толкуешь! И вообще, кончайте пустой базар, давайте лучше выпьем.

Борис, конечно, выпил, хотя водка его уже не интересовала, с ней можно будет разобраться и попозже, никуда она не денется. Теперь его больше всего беспокоил рыхленький мужичонка, сидящий напротив и не желающий смотреть ему в глаза. Не привык он к подобному отношению.

– Если диплома нет и книги нет, значит, сам себя поэтом назначил?

Поэт не ответил. Сидел, съежившись, и, опустив голову, рассматривал узор на вытертой клеенке.

– А кто ты, собственно, такой, чтобы ставить себя выше нас?

– Почему выше. Точнее, наверное, сказать – в стороне.

– Сторонний наблюдатель, значит. Подсматриваешь за нами, как за подопытными кроликами.

– Зачем? Поэту достаточно своего мира, пусть даже и очень маленького.

– Ишь ты как выкрутился. Тогда читани хоть что-нибудь, не думай, что мы такие темные, мы даже Гумилева от Маяковского отличить смогем.

– Мне Гумилев не нравится, очень уж бутафорский он, впрочем, и Маяковский – тоже.

– Вовчик, ты посмотри, какой у тебя родственник, ему Гумилев не нравится, чекистами расстрелянный.

– Они расстреляли не только Гумилева, но стихи здесь ни при чем. Стихи-то по духу вполне чекистские.

Ему захотелось крикнуть: «Да кто ты такой, чтобы рассуждать о Гумилеве?» – но вспомнил, что собирался заночевать в этом доме, сдержался и сказал:

– Лихо загнул мужик. Тогда уж читани свое, покажи товар лицом.

– Нет у меня сегодня настроения читать. И вообще, шли бы вы, ребята, домой. Спасибо, что навестили, только, честное слово, одному хочется посидеть.

Такого поворота он не ждал. Гонят, значит. Снова на мороз. Или еще хуже – к постылой бабенке. Его – сильного, ловкого, умного – выставляют за порог. И кто? Никчемный мужик, возомнивший себя поэтом. До скрежета зубовного захотелось сказать на прощание пару ласковых, да как-то не подворачивалось ничего подходящего. Взял со стола бутылку. Вовчик с готовностью подставил свою стопку. Он даже потянулся, чтобы налить ему, но заметил, что поэт вроде как с усмешкой наблюдает за ним исподлобья, или просто рожа у него такая ухмылистая. Вовчик тянул к нему стопку, а он, неожиданно для себя, перекинул бутылку в другую руку и наотмашь ударил поэта по голове. Потом, уже лежачего, бил ногами, чувствуя, что каждый новый удар становится сильнее.

– А ты что стоишь! – заорал он на Вовчика. – Бей его, гниду, он же презирает нас!

Перепуганный братан схватился за куртку и стал натягивать ее через голову, но ослушаться не посмел, изобразил что-то вроде пинка, но попал по ножке стола. И остановился с поджатой ногой и курткой на голове. Борис захохотал. И тут же нахлынула апатия. Так же неожиданно, как перед этим подкатило бешенство. Не глядя на лежащего на полу, он сел, устало вытянув ноги и налил себе водки. Выпил и впервые за день почувствовал, что на душе у него легко и спокойно.

Поэт С.

1

Жидкая, неутепленная дверь хорошо пропускала звук, но он несколько раз переспросил, а они – повторили, что пришли из домоуправления.

– Леонид Валерьевич?

– Предположим.

– А почему такой испуганный вид? Спали?

– От работы отвлекли.

– А звоночек у вас как набат. Не жалеете свою нервную систему.

– Наш, отечественный.

– А что это вы так презрительно об Отечестве? Нехорошо. Критиковать все мастера, а пальцем пошевелить ради собственного блага – лень. Наклейте изоленту на колокол, и звонок сбавит норов. Информация, кстати, печаталась в газете под рубрикой «Полезные советы». Или вы считаете, что от советов никакой пользы?

– Я не читаю газет.

– Странно. Сами пишете, а не читаете. Очень странно.

– Чем, собственно, обязан? У меня, извините, работы много.

– Побеседовать необходимо.

– О чем мы можем беседовать?

– Не через порог же. Не по-христиански как-то. Может, пустите в комнату, на кухню мы не рвемся – знаем, что интеллигентские кухни только для избранной публики.

Не дожидаясь приглашения, они прошли в комнату и заняли оба кресла, оставив хозяина стоять, уселись, закинув ногу на ногу, и примолкли, как бы предоставляя возможность рассмотреть себя. Молодые, улыбчивые, в одинаковых кожаных пиджаках и джинсах с белыми проплешинами, но без босяцких заплат и бахромы.

– Значит, от работы отвлекли?

Вопросы задавал один, тот, что посуше, с богатой мимикой. Спутника его можно было принять за глухонемого или даже немного дебильного, однако мощные плечи и крепкая шея вполне заменяли красноречие.

Перед тем как спросить о работе, сухощавый демонстративно обласкал взглядом пустую пивную бутылку. Но хозяин квартиры выговорил не без вызова:

– Представьте себе – отвлекли.

– Понятно, вдохновение требует допинга. Тем более после вчерашней гастроли. Жену, значит, сплавили на аборт, а сами – в загул. Совесть по убиенному плоду мучит, так, что ли?

– Послушайте, мне кажется, это не входит в компетенцию домоуправления, – начал он довольно-таки резко, но конец фразы получился вялым.

И лицо не осталось безучастным, с него стерлась надменная, почти петушиная вздернутость, появился испуг, но сразу же исчез, и осталась неприкрытая злость.

– Ошибаетесь, уважаемый Леонид Валерьевич, у нас не рядовое домоуправление, а в некотором смысле образцово-показательное. Вы, наверное, уже обратили внимание, что сбор информации у нас поставлен?

– Обратил.

– Приятно общаться с догадливым человеком. – Он сделал паузу и весело спросил: – А вам?

– Не очень.

– Другого я и не ожидал. Но вернемся к информации, чтобы рассеять остатки ваших сомнений. Нам, например, хорошо известно, что тридцатого марта вы читали свои далеко не безобидные стихи студентам университета.

– Они, к вашему сведению, уже опубликованы в альманахе.

– Поздравляем, теперь у нас гласность, свобода слова, но напечатаны пока далеко не все. И между стихами звучали некоторые устные откровения, тоже не бесспорные. Потом вы оказались в общежитии в более тесной компании, не совсем мужской. Но мы не собираемся вмешиваться в вашу семейную жизнь, хотя надо отметить, что чувство благодарности у вас недоразвито.

– Кого я должен благодарить? Вас?

– Нас пока не за что. Я жену имел в виду. Подобрала вас чуть ли не с улицы, пустила в свою квартиру, кормит, одевает, а сама в старье модничает.

– Я тоже зарабатываю.

– Знаем, знаем ваши заработки. Но пусть это останется на вашей совести. Нас больше интересуют некоторые высказывания. Может, напомнить?

Хозяин готов был сорваться на крик, потом горло его дернулось в глотательном движении, и гостям досталось нечто среднее между рыком и стоном.

– Ладно, замнем. Вы, наверное, пытаетесь вычислить источник? Не ломайте голову – их много. И они не иссякнут.

– Это вы умеете.

– Стараемся работать хорошо. Но сюда мы пришли предупредить, чтобы вы поменьше болтали. А то… возьмем, к примеру, Калмыкова…

– А при чем здесь Калмыков?

– Я же сказал – для примера. Пьянствует, мелет разную чушь, а потом обижается, что не печатают. Оттого и не печатают. Стишки-то у него безобидные. Василий Федоров тоже про женские груди сочинял, и ничего – обходилось. А может, и у Калмыкова в столе припрятано нечто крамольненькое?

– Не знаю. Я по чужим столам не шарюсь.

– Другого ответа я и не ожидал. Хотя если честно, я не понимаю, какой смысл вам, серьезному поэту, выгораживать этого матерщинника, стишки для него баловство, денежки, и причем – немалые, он зарабатывает фотоаппаратом.

– Меня это не волнует.

– Денежки – может быть. А девушки? Видели, наверное, какие у них возбужденные лица на фотографиях. Интересно, как он готовит их к съемкам?

– Это его дело.

– Конечно, его дело развлекаться и развратничать, а ваше – писать серьезные стихи. Книжечку с нетерпением ждете? Когда выходит?

– Не знаю.

– Скромничаете. Новый год ждете, как праздник в квадрате. Уже и верстку вычитали. Экземплярчик-то оставили?

– Нет.

– А зря. Книжечка может и не выйти. Представляете, столько лет ждали, жизнь на нее положили, а тут какие-то невидимые силы пошевелили пальчиком… и все… Ну что же вы побледнели? Выпейте пивка.

– Кончилось… Кончилось пиво.

– Сожалею. Рад бы помочь, да нечем. Кстати, вы не встречали Сентюрина в его последний приезд?

– Нет.

– Ну вот опять. Мы к вам с доверием, а вы обманываете.

– А что, вы запрещаете с ним общаться?

– Ни в коем случае. Наоборот. Общайтесь сколько хотите – интересная личность, за бугром печатается, и землякам, наверное, помогает. Задорожный, случайно, не передавал ему свою повесть под названием «Цыц»?

– Почему обязательно за бугор? Сентюрин вхож во все столичные журналы.

– Значит, передал все-таки?

– Я этого не говорил. Но почему обязательно за бугор?

– Потому что ситуация в стране может в любой момент измениться. И тогда Задорожный очень пожалеет, что сочинил этот грязный пасквиль.

– Но я не говорил, что рукопись пойдет за границу.

– И правильно сделали. Достаточно подтвердить, что повесть передана Сентюрину, и согласиться, что она крамольная. А дальше мы как-нибудь разберемся. Сентюриным пусть занимаются столичные коллеги, они давно к нему присматриваются, а нас пока здешние кадры заботят. Вы с Кравцовым хорошо знакомы?

– Шапочно.

– Надо познакомиться поближе. Сможете?

– Не знаю.

– Значит, сможете. А потом поговорим о вашей книге.

– Когда?

– Когда найдем общий язык.

2

Калмыков нажал на клавишу магнитофона, и если раньше он вроде как подглядывал за гостями, то теперь посмотрел открыто, с явным ожиданием реакции. Но гости молчали, все еще не могли переварить услышанное, сидели, вжавшись в диван. И тяжелый Андрей Кравцов, и щупленький Володя Задорожный одинаково напоминали сиротливых птиц на зимней ветке городского тополя. Калмыков наполнил рюмки и жестом пригласил выпить. Володя дотянулся до рюмки с места, а Кравцов встал. Интересно было наблюдать, как медленно выливает он водку в рот, завешенный густыми усами, как ловит вилкой скользкого масленка и при этом косится на Задорожного, выжидая, что же он скажет.

И все-таки не дождался, прорвало.

– А я думаю, с какой стати ко мне Ленечка нагрянул. Он ко мне года три не заходил. Поругались по пьяной лавочке. Он мне сказал, что я дерьмовый художник, а я ему сказал, что все его стишата – седьмая копия с Пастернака. Он же, когда пережрет, всегда из себя гения корчит. Потом помирились, дело привычное, но в гости… чего-то не припомню. А тут вдруг, да еще с собственной бутылкой, сроду такого не было.

– А о чем говорили? Про что он спрашивал?

– Да сам пытаюсь вспомнить.

– Власти, поди, ругал?

– Он, что ли? Конечно, ругал. А я, разумеется, не защищал. С чего бы?! Откуда я знал, что он по заданию? А чего сам говорил – не помню.

Освежить память он решил новой рюмкой, однако выпил не сразу, долго грел ее в кулаке, морщил лоб и вроде как вспомнил что-то, поставил рюмку на стол, но тут же схватил ее и с размаху выпил – получилось довольно-таки театрально.

– Ну Леня, ну гаденыш. Вечный халявщик и вдруг с бутылкой – сразу можно было догадаться. Я слышал, им под это дело аванс дают.

– Только штатным работникам.

– А может, его и в штат приняли, на свои он водку не берет. Но я вроде не слишком выступал.

– А какая разница.

Услышав наконец-то Задорожного, он резко повернулся на голос в надежде хоть на слабенькую поддержку, но осознав скользкость реплики, переспросил:

– Это в каком смысле?

– Если не было магнитофона, тебе можно приписать любую антисоветчину или как это по нынешним временам называется.

– Это с каких же пирогов?

– С тех, которые заказывали. Совсем не важно, что говорил ты. Главное, что хотели услышать они. Такая музыка исполняется по заказу, как в кабаке.

– А ведь и правда, – растерялся Кравцов. – Наплетет им, и доказать ничего не смогу. Даже морду набить нельзя, себе же наврежу. Ну Леня…

– Именно, – добавил страху Задорожный.

– А что делать, Володя?

Задорожный не спешил. Он вообще все делал медленно, без нервозности, всю страсть приберегал для прозы, совершенно не похожей на него, для повестей, перенаселенных авантюристами, злодеями и ханжами. Написанные в глухое время, эти повести отбыли свой срок в столе и только в последние год-полтора начали появляться в журналах и сборниках, появились даже хвалебные рецензии, но автор относился к ним с иронией, по крайней мере – внешне, а для друзей и недругов оставалась прежняя скучающая, но добродушная маска.

– Володя, я серьезно не знаю, что делать.

– И я не знаю. Но у меня вопросец – послушай, старик, откуда у тебя эта пленка?

Калмыков давно ждал этого и удивлялся, почему не спросили в самом начале, но после Андрюшкиных восклицаний вопрос прозвучал почти неожиданно, и он вроде как растерялся.

– Сейчас объясню, но сначала дружненько и до дна. – Однако водка пошла колом, он закашлялся и, прикрывая рот ладонью, выбежал на кухню, а вернулся оттуда хохочущим. – Знакомых в этой организации, слава богу, не имею…

Но заполошный, переволновавшийся Кравцов не дал ему договорить.

– Погоди! Погоди! Он дело спрашивает! Откуда у тебя такая запись?

Калмыков выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами и медленными пружинистыми движениями постарался успокоить его, а заодно и предупредить сближение.

– Сейчас открою. Неделю назад по дороге из Читы в Москву ко мне заглянули два актера. Ребята вполне надежные. Сидели, базарили о наших гиблых делах, и после третьей бутылки родилась идейка. Очень уж Леня расхрабрился в последнее время. Все у него конформисты, один он святой. Вот я и решил проверить его святость. Остальное дело техники. Магнитофон хороший, а сценарий придумать нетрудно, тем более ребята готовят спектакль с эпизодом вербовки.

На этот раз он рассмеялся более удачно: уверенно, со вкусом и даже покровительственно. Потом приобнял Кравцова, усадил его на диван, поднес полную рюмку и огурец на вилке. А тот кривил губы и отворачивался.

– Ну разыграл ты меня, ну молодец. А Ленька все равно гаденыш. Я ведь тоже слышал, как он волок на всех. Он и раньше классика из себя корчил, а когда книжку пообещали, совсем забронзовел. Одни у него чьи-то шестерки, другие – бездари.

– Потому я и решил проверить, удостовериться, так ли он прочен. Когда человек слишком выпячивает свою смелость, у меня всегда возникает подозрение…

Все это он уже говорил не единожды: сначала самому себе, потом друзьям-актерам, когда придумывался визит в масках людей из компетентных органов, потом опять себе, когда поджидал гостей. Повторил несколько раз и постепенно выучил наизусть этот психологический трактат о трусости и тщетных попытках скрыть ее. И Леня был в нем далеко не единственным и уж никак не главным действующим лицом. Трактат претендовал на серьезные обобщения и поэтому был напичкан отвлеченными примерами. С особым наслаждением он утверждал, что женщины намного смелее мужчин, и лучшим доказательством тому служит их постоянное признание в трусости. И много других неожиданностей было у него припасено. Он собирался говорить красиво и долго, даже сел напротив гостей, чтобы по их эмоциям лишний раз убедиться в точности своих наблюдений. Собирался долго и не смог, наткнулся на молчание Задорожного.

– Подожди, Володя, ты что, не согласен?

– Почему же – согласен.

– И главное, на кого вздумал стучать, на своих! – кипятился Кравцов.

– Не торопи события. Он пока еще ни на кого не настучал.

– Но ведь пришел ко мне со своей выпивкой!

– Недавно в газетке видел статью современного чекиста. Они в своей конторе тоже придумали и провели эксперимент: подъехали в центре города к автобусной остановке, из машины вылезли два молодца, ничего не объясняя, завернули руки мужчине интеллигентного вида и потащили в свой «жигуль». Тащили, разумеется, подсадного. Он истерично кричал, просил у толпы помощи, но героев не нашлось. И как резюме в конце статьи прозвучал укор: «Что же вы, братья и граждане, такие трусливые?» А мне в ответ захотелось спросить – а кто же нас такими сделал? Не вы ли?

– Это совсем другое. Толпа, она и есть толпа. К тому же откуда ей знать – кого и за что? Может, и за дело. Сейчас этих мафиози развелось… А Ленечка ко мне, к своему товарищу, к собрату по богеме.

– Я понимаю, Андрей, твой праведный гнев. Но представь, что к тебе заявился не Леня, а эти самые артисты и пообещали закрыть выставку, первую, которую ты ждал до сорока лет.

– Все равно бы послал. Тем более с каких пирогов Калмык станет меня проверять?

– Леня тоже так думал. Он тоже в активистах не числился. Влачил свой крест и до этого визита был уверен, что сумеет с достоинством послать куда следует любых агитаторов.

– Ага, уверен, всегда и во всем. Даже слишком. Все уверены… – бессвязно бормотал Кравцов, забиваясь в угол дивана, поближе к двери, устав кричать, он, видимо, вспомнил, каким был несколько минут назад, и разозлился.

Калмыков пробовал растормошить его, склоняясь, как вышколенный официант, поднес очередную рюмку, но Андрей отказался. Первый раз в истории их посиделок можно было наблюдать, как художник Андрей Кравцов отстраняет от себя выпивку. Обиделся на розыгрыш? Конечно, обиделся. Но может быть, не только поэтому? Может, его догнала вторая волна страха, та, незаметная, но самая тяжелая, которая наваливается неизвестно откуда, когда вроде бы уже выбрался на безопасное место, расслабился и вдруг прилетает невидимый тупой удар, парализующий ноги и отнимающий речь.

– Андрей, очнись.

– Отстань от него.

– Да что вы, ребята, шуток не понимаете.

Теперь уже Калмыков не подглядывал за гостями, а заискивающе пытался заглянуть в их лица. Не хотел и все-таки заглядывал. А они отводили глаза. Они словно прятались от него и, поняв, что спрятаться негде, как-то разом, не сговариваясь, засобирались домой.

– Вы считаете, что я не имел права на такую проверку?

– Почему же. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

И в этом «фазане» был весь Задорожный с его вечным нежеланием встревать в чужие драки, образец порядочности и объективности, человек с незапятнанной репутацией.

– Значит, зря затеял?

– Может, и нет.

– Андрей, а ты почему молчишь? К тебе же пришли, чтобы расколоть тебя и продать.

– Хватит, наговорился…

Гости потихоньку, с заминками, но неуклонно отступали в коридор. Понимая, что удерживать их бесполезно, Калмыков все-таки еще раз предложил вернуться к столу, унизился до упрашивания, а когда дверь за ним захлопнулась, послал вдогонку:

– Ну и хрен с вами!

3

Растянувшись в похотливой позе, на его подушке дремала самая фотогеничная особа женского пола, кошка Светка. Жена Иришка спала, поджав колени к животу, совсем как эмбрион из учебника анатомии, лежала, привалившись к стенке, оставляя кровать почти свободной. Она и в жизни-то старалась занимать как можно меньше места. Имея четвертушку бурятской крови, она с удовольствием играла роль восточной женщины и никогда не участвовала в застольях мужа, выставляла гостям щедрую закуску и уходила в спальню к телевизору и вязанью, спасаясь от путаной пьяной болтовни мужчин.

– Иришка, я тебя люблю. Ты у меня самая-самая.

Он шептал еле слышно, боялся разбудить и при этом надеялся, что она проснется утешить его, но сон у молодой некурящей и непьющей праведницы был глубоким и безмятежным. Зато кошка открыла зеленый глаз и, как показалось Калмыкову, с презрением посмотрела на него, с незаслуженным презрением. Он еще постоял возле кровати, потом выключил свет и вернулся к столу, налил себе рюмку, но, прежде чем выпить, повторил свою последнюю фразу, пущенную вслед гостям:

– Ну и хрен с вами. Обойдемся.

Через полтора месяца ему исполнялось тридцать семь – дата магическая и жутковатая для поэта. И пусть кое-кто поэтом его не считал, сам он давно не сомневался в собственном даре, хотя и не опубликовал ни строчки. «У Высоцкого при жизни напечатали одно стихотворение, а у меня – ноль», – говорил он не без гордости. Его оды и плачи заучивались, перепечатывались и размножались на ксероксах. Особенно знаменитыми были «Ода крепкому хрену» и «Плач сиротливого сперматозоида». Официальных поэтов знали по фамилиям, но стихов их не помнил никто, включая родственников, а его цитировали в каждой интеллигентной компании. Небольшой, но жаркий костерок для подогрева честолюбия не гас и не требовал для поддержания огня ни газет, ни журналов. Когда-то, в юные годы, он сочинил «паровоз» о космонавтах, но все равно не напечатали да еще и конъюнктурщиком обозвали, с тех пор он никуда ничего не предлагал, а чтобы не было соблазна, писал стихи, заведомо не пригодные для печати. «Зачем продавать душу ради копеечных гонораров, когда можно легко заработать фотоаппаратом», – объяснял он друзьям. Пускай и не так легко, зато надежно верный «Никон» помогал добывать денежки и завлекать девушек. Неплохие денежки и хорошеньких девочек. У Лени не было ни того ни другого. Ничего, кроме апломба и завистливой обозленности на жизнь. Стихи, конечно, были. Не такие гениальные, как ему казалось, но все-таки поприличнее тех, что проползали в печать. Подражающий Пастернаку выглядит значительнее подражающего Безыменскому. Опять же для своих, а не для редакционных ценителей. Леню тоже почти не печатали. А тут вдруг издательство ослабило гайки, с Леней заключили договор… И полезло из мужика. Наконец-то разогнулся. Но вместо спинного горба появился – грудной.

– Ну и что с того, что я примитивист? Хотите сказать, что дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие.

Не оценили шуточку. Не так поняли. Андрюшка наверняка вообразил, что пленка сделана по заказу конторы глубокого бурения. Если не Леня, значит, Калмыков, но один-то из них обязательно оттуда. Теперь он будет подозревать всех. Еще пара-тройка подобных пьянок, и он заподозрит самого себя. Вон как быстренько домой засобирался, и язык прикусил, хитрить надумал. Боженька отвалил парню талантище на двоих, а ума недодал. Наверное, знал, что делал. Хорошему живописцу ум не помощник, пусть думают те, которые не умеют рисовать.

– Ну и хрен с вами. Леня вас продал, а Калмыков остался виноват.

Бедненький гений струсил, а Володька стал его оправдывать. Ему показалось, что испытание слишком жестоко. Что бы понимал в жестокости этот библиотечный мальчик. Но бог с ним, дело совсем в другом, получается, что предавший друзей Леня заслуживает защиты, а разоблачивший его Калмыков – нет. Жестокий Калмыков отвергнут друзьями. Но любители умненьких афоризмов заявляют, что трусость и жестокость – две стороны одной медали, интересно, какой именно? Может быть, медали «За отвагу»? Значит, они с Леней родственные души. За обретение нового родственника положено поднять бокал. Калмыкову льстит такое родство. Поэтому надо наливать до краев. А если через край – еще лучше. Он выпьет и за себя, и за родственную душу. А стоит ли ерничать?

– Стоит ли ерничать, Калмыков? – закричал и тут же оглянулся на дверь – не проснулась ли Иришка.

Давно, вроде при Андропове, а может, даже и при Брежневе – при ком сбили корейский самолет? – впрочем, не важно при ком. Важно, что случилось это именно с Калмыковым.

В самое настоящее бабье лето его пригласили на курорт поснимать отдыхающих на фоне багряной осени и солнечных лиственниц. Почему бы не съездить на все готовое, отдохнуть и заработать одновременно? Подселили его к солидному дядечке не очень болезненного вида. Но процедуры дядечка посещал, значит, все-таки лечился. На тумбочке у него лежал сборник стихов Ивана Лысцова. Со стихов-то и начался разговор. Не ожидал Калмыков, что подобные товарищи читают стихи неизвестных поэтов, и, будучи в легком подпитии, высказал свое удивление, а заодно и разнес поэта Лысцова и всю эту ряженую братию плакальщиков, собирающих обильные гонорары с полей, которые сами не пашут и не засевают, от которых сбежали в ранней молодости и, пристроившись в городе, клянут его разврат. Потом начал ругать колхозы, потом гидростанции… Сосед изредка и с достоинством пытался возражать, но выговориться не мешал и, только изрядно подустав от наскоков, спокойненько предупредил, что за такие речи можно угодить на беседу в серое здание возле универмага. Калмыков тут же прокрутил в памяти все вопросы и реплики соседа, который так и не признался, где работает. Производственники обычно не скрывают своих чинов, а если ухоженный дяденька темнит, значит, он из партийных органов или из тех, что заседают в сером доме. И поплыл герой, завел тягомотину о победах в космосе – противно было слушать этот лепет, однако остановиться он не мог, несло, как под горку. И только после ночных самоиздеваний и утренней симуляции сна в ожидании ухода соседа он позволил себе проявить смелость, вернее – хамство. Ушел на съемки и унес ключ от комнаты. Фотографировал озабоченные лица отдыхающих и представлял, как этот фрукт возвращается в предвкушении послепроцедурного отдыха с книжицей стихов, как дергает запертую дверь сначала с удивлением, потом с раздражением, перерастающим в бешенство. Пусть понервничает, может, вспомнит время, когда и перед его носом хлопали всевозможные двери, ведь не с рождения попал он на службу в органы. Только вот в какие? В партийные? Или в те, из трех букв, которые стараются произносить как можно реже? Он внушил себе, что сосед именно оттуда, и в то же время надеялся, что дяденька всего лишь партийный чиновник. Надеялся втайне от себя, если подобная тайна возможна. Хотелось быть героем, но больших осложнений не хотелось. И все-таки заставлял себя работать как можно медленнее. Подолгу возился с каждым клиентом: то усаживал на пенек, то заставлял обнять дерево или прислониться к нему спиной. Отодвигал момент открытия двери. Давал интриге вызреть, чтобы сполна отомстить за вчерашний позор и дяденьке, и себе. Но ухищрения оказались напрасными. На крыльце корпуса его поджидала обыкновенная кастелянша и сумка, раздутая от беспорядочно натолканных вещей. Объяснять ему ничего не стали, просто сказали, что переселяют в другую палату. И он не расспрашивал о причинах. На том и успокоились.

– Барин тебя простил. Нет, Калмыков, это ты простил барина. Ты великодушен, Калмыков.

Он зашел в спальню и забрал с кровати кошку, усадил ее на угол стола и придвинул к ней блюдце с колбасой.

– Давай, Светка, выпьем.

Кошка зевнула, потом искоса посмотрела на блюдце и недоверчиво тронула колбасный кружок лапой, но есть не стала и спрыгнула на пол.

– Брезгуешь со мной пить. Думаешь, я испугался на курорте. Дура ты, Светка. И ты ненавидишь меня. Недаром я назвал тебя в честь главной редакторши нашего издательства.

Он хотел налить и себе, и кошке, но водки хватило только на полрюмки. Часы на руке стояли. Будильник жена унесла к себе. Он прислушался к улице. Сначала ему показалось, что и машины перестали ходить. Но вскоре проурчал мотор, потом выполз встречный звук. В домашних тапочках и в плаще, накинутом на рубашку, он выбрался к перекрестку. Первое же такси шло с зеленым светом. И остановилось оно ровнехонько возле него. Оставалось протянуть руку и открыть дверцу. У такого вежливого работника обязательно должна быть водка, услужливость – отличительная черта профессионала.

– Пузырь.

– А больше ничего не потребуешь? – почему-то взъелся таксист.

– Попробуй, предложи.

Таксист внимательно посмотрел на него, но, увидев готовность к продолжению любой беседы, вылезать из машины не решился, дернул дверцу на себя и одновременно включил скорость. Довольный собой, Калмыков захохотал ему вслед. Со вторым таксистом до провоцирования драки не дошло. Тот почему-то сразу определил, что голосует не пассажир, а покупатель, и, не дожидаясь вопроса, протянул ладонь за деньгами. Бутылка приятно оттягивала карман, однако спокойствия не было. Специально удлиняя путь домой, он прошел мимо переговорного пункта и встретил-таки двух парней и обрадовался, что их именно двое – приставать к троим было страшновато, цепляться к одинокому – стыдно, а тут вроде как и перевес на их стороне, но перевес разумный.

– Закурить не найдется?

Ближний к нему парень протянул пачку.

– А можно три?

– Разумеется, пьяному без курева – смерть, по себе знаю.

И пришлось благодарить, говорить, какие они хорошие парни, и просить прощения за беспокойство. Он чуть было не пригласил их к себе, но посчитал, что бутылки на троих будет мало. А дома, выпив первую рюмку, пожалел, что не позвал их. Пить в одиночестве стало скучно, а сил на поиски собутыльника не осталось. Был бы в квартире телефон… но телефоны ставят только общественно полезным людям, а он для этого общества личность лишняя, он никому не нужен. Разве что жене. Но Иришка спала. Он снова налил в две рюмки. Потом стали наборматываться стихи. Сколько раз он пытался во хмелю записывать свои шедевры, а наутро оказывалось, что написаны они китайскими иероглифами, расшифровать которые невозможно. А теперь вдруг четко увидел, как можно перехитрить водку. Достал из шкафа машинку и, чтобы не убирать тарелки, установил ее на стул, вставил чистый лист и отпечатал:

Пожалуйста, поверьте,

Теперь не обману

За пять секунд до смерти

Я подошел к окну.

Было еще четыре строки, но пока готовился, они куда-то потерялись. Он выпил еще рюмку и подошел к окну. Перед тем как открыть раму, надо было снять кактусы, которыми был уставлен весь подоконник. Но не таскаться же по комнате с горшочками перед таким ответственным шагом. И не управиться с ними за обещанные пять секунд. А о чем были следующие четыре строчки, так и не вспоминалось. Какой-то свеженький образ в них все-таки промелькнул. Какой? По дороге проползла машина «Скорой помощи», словно катафалк. И ехала она почему-то очень медленно. Он провел рукой по стеклу и нечаянно задел локтем за кактусовые иголки. Увидеть занозы было нельзя, только на ощупь – близок локоток… – убийственная и неопровержимая, как жизнь, банальщина. А с потерянной строфой пропало нечто свеженькое, нечто от предутреннего воздуха, за глотком которого можно выйти на балкон. Выйти очень просто, потому что дверь туда сделана в кухне. Несколько шагов, и можно, положив руки на перила, вздохнуть полной грудью, и никаких горшочков с колючими уродцами.

4

Утром жена увидела раскрытую балконную дверь. Раздетый догола Калмыков спал, стоя на коленях и навалившись грудью на опрокинутый ящик.

– Ты что, заблудился?

– Да вроде того.

– Перебирайся в постель, пока не остыла, только в зеркало не заглядывай.

Ни в зеркало, ни на жену – скорее в спальню и с головой под одеяло. Залег и затаился, тужась вспомнить, почему оказался голым на балконе и осталось ли что-нибудь в бутылке, купленной у таксиста. Если осталось, то Иришка прятать не будет. Только нужно дождаться, когда она уйдет на службу. Но не дождался, задремал.

Разбудил его длинный звонок. Прежде чем найти сброшенную ночью одежду, он подошел к двери и заглянул в глазок.

На площадке стоял Леня и улыбался. Бутылка в его руке была поднята на уровень глазка.

Поэтесса С.

1

А так ли виноват мужчина, этот горбоносый баловень удачи, демон жен преуспевающих чиновников и городских интеллектуалок, которые принесли ему славы больше, чем многочисленные статьи, распечатанные по всей стране и даже переведенные в Европе, мужчина, из-за которого подспудно враждуют местные и заезжие соблазнительницы, а их свахи и сводницы, устроив романчик, пишут злорадные анонимки обманутым мужьям своих приятельниц – так ли виноват этот мужчина и виноват ли вообще?

Ни в чем – уверена женщина.

Во всем – убеждена поэтесса.

Женщина влюбилась в него издалека, молчаливо и тайно, ходила на его выступления и лекции, прогуливалась по вечерам возле здания, в котором он работал, искала знакомства с его собутыльниками, подружилась с одной из бывших приближенных, но из рассказов ее о мужчине поняла, что связь, если она вообще существовала, была очень короткой и легкой, – воспоминания слишком походили на мечты, чтобы им верить, но слушать их было все равно приятно – легкий хмель и плывущая расслабленность, как от сигареты, единственной за неделю.

И все-таки она отыскала возможность встретиться в одном из трех домов, мосты к которым наводила одновременно, узнав, что он там бывает, – поставила на три карты, и одна оказалась козырной.

Она подошла к мужчине и заговорила, но не о себе, не уверенная, что будет ему интересна, женщина заговорила о поэтессе и убедила, что ему надо обязательно послушать ее стихи. Выманила приглашение, но радости не случилось. Мужчина позвал не ее, а поэтессу, уже наслышанный о стихах, он даже цитатой щегольнул, вспомнил две строчки из поэмы «Аборт». Но не объяснять же интеллигентному человеку, что поэму эту сначала пережила она, женщина, а потом, с ее слов, самоуверенная девчонка зарифмовала чужой кошмар и бесстыдно выставила на потеху другим. Зачем? Чтобы привлечь внимание мужчин? Поэтесса никогда не сознавалась в этом, заверяла, что стихи появляются помимо ее воли, даже вопреки ей, и сами ищут уязвимые души. И тем не менее – стрела, выпущенная наугад, попала именно в того, которого любила женщина – непреднамеренная помощь. Мужчина пригласил и ее, разумеется, из вежливости и, конечно, заботясь о поэтессе, желая смягчить ей неловкость первой встречи, щадя ее, а может, и догадываясь, что женщина не отпустит поэтессу одну, не доверит щепетильную встречу неуравновешенному существу, не оставит глупышку без защиты.

2

– Не пойму, кого все-таки пригласили, тебя или меня?

– И тебя, и меня.

– Вместе?

– Да.

– Зачем ему две? Он что – любитель групповухи?

– Замолчи! Не понимаю, как ты можешь, при твоей чувствительности к слову, говорить такие…

– Ну что же ты засмущалась, договаривай.

– И скажу. Тебе не стыдно произносить подобные пошлости?

– Нисколечко. Произносила и буду произносить, потому что, как ты изволила заметить, у меня повышенная чувствительность к слову… и требовательность – тоже повышенная. Моя речь полностью отражает мою сущность.

– А тебе не кажется, что для дамы не всегда полезно, да и неприлично, обнажать свою сущность?

– Это ты стараешься казаться дамой. А я – баба! Самка! Полагаю, ты знаешь, что означает это слово?

– Знаю, и не хуже тебя.

– Ну вот и договорились.

– Так мы едем?

– А почему бы и нет?

Хрупкое женское перемирие. Очень хрупкое. Как стекло. С ним надо быть особенно осторожным. Стекло может разбиться и поранить острыми осколками. Стекло может давать отражение. Отражение способно ранить тяжелее, чем самый острый осколок. Стекло, покрытое серебром, называется зеркалом. Перед визитом к мужчине мимо зеркала пройти невозможно. Отражение в зеркале яркое до безжалостности.

Одно лицо и два разных человека – уверена женщина.

Одно лицо и два разных человека – убеждена поэтесса.

– Ну разве можно так одеваться?

– А почему бы и нет?

– Замолчи! Не понимаю, как могут уживаться изысканный литературный вкус и вульгарная безвкусица в одежде?

– А что в ней вульгарного?

– Да все: и цвет не твой, и висит на тебе, как чужая, – мы же к мужчине идем.

– Я ему и такая понравлюсь.

– Вы полюбуйтесь, какие мы самоуверенные!

– А хотя бы и так.

– Не надо. Сыта я этими сказками. Послушайся меня хоть раз.

– И два, и три, и четыре – сколько прикажешь.

– Как будто у нас нечего надеть.

– А разве есть? Эти жалкие пародии ты называешь одеждой? Одеваться надо или у самых дорогих модельеров, или в спецовку. А все твои попытки выдать кошку за соболя…

– Замолчи, дура!

– Ну вот и дождалась. Давно подозревала, что ты считаешь меня бездарной графоманкой. Тогда зачем тащить в гости к своему самцу?

– Что ты делаешь?

– Разве не видишь? Раздеваюсь.

– Зачем?

– Приму душ и лягу спать.

– Но мы должны идти. Я обещала.

– А я здесь при чем? Мне никто не нужен, я могу вообразить, что ко мне в гости пришел Челентано, и мне будет достаточно.

– Почему Челентано, что за дурацкие фантазии?

– Итальянец все-таки, фирма. Но если ты такая патриотка – вместо воображаемого Челентано могу сходить к реальному Андрюше: выпьем, поговорим и так далее.

– Замолчи! Даже имени его слышать не могу, меня тошнит от дешевого портвейна, от его стишков… Разве это мужчина? Ты же сама говорила, что связь двух поэтов – извращение хуже инцеста и гомосексуализма. Говорила или нет?

– Говорила. Но с тоски и не в такое вляпаешься. И вообще – пошли вы все…

– Ну успокойся, зачем ты плачешь. Сейчас и я зареву.

– Да ты уже давно ревешь, вон тушь плывет.

– Ой, правда, пойду умоюсь.

– Загляни заодно в холодильник, там полбутылки вина должно остаться.

– А хуже не будет?

– А разве может быть хуже?

– Значит, мир?

– Мир.

– Вместо того чтобы нервировать меня, взяла бы и написала нечто этакое – на удивление и на зависть.

– С тобой, озабоченной, напишешь. Думаешь, мне самой не хочется, но ты же всю душу измотала, а Муза этого не любит. Впрочем, подожди, опять какой-то гомосексуализм получается, Муза – она ведь женского пола. Нет, я не лесбиянка. Муза не нужна, нужен Муз. Он. Жду, когда прилетит Муз.

– Поэтессе необходим Муз.

– А женщине – муж.

– Вот и развеселилась. Ожила. Теперь поехали, пока снова не поругались. А то уже опаздываем.

– Никаких опозданий, брось эти дамские фокусы. Берем такси… и с точностью до секунды. Но сначала по рюмочке для храбрости, тебе это нужнее.

3

Таксист пошлее и прилизаннее конферансье заштатной филармонии. Рот его вымощен золотом, но все равно кажется беззубым. Он сыплет комплиментами и шуточками, как неопрятно жующий старик слюной и крошками. Поэтессу он не замечает, и женщина его не интересует, а свою болтовню расценивает, как платную услугу, ему нет дела до того, что зажатая в кулачке ассигнация – последняя. Но женщина обязана об этом помнить, и все-таки прощает поэтессе широкий жест, боится обвинений в мелочности, боится новой ссоры – не время. Другое дело уже в подъезде, перед дверью, здесь можно позволить некоторую психологическую игру. Очень важно, кому входить первой. Она специально подзуживает поэтессу, надеясь, что девчонка из вредности спрячется за ее спину. И ошибается. Поэтесса требовательно давит на кнопку звонка, плечи ее расправлены, подбородок надменно вздернут.

«Зря все-таки подпустила ее к холодильнику».

Мужчина в дверном проеме, как в раме – портрет кисти классического живописца, – влюбленной женщине хочется задержаться перед ним, чтобы всмотреться в мужчину и на всякий случай запомнить его позу, его лицо, его мягкую, очень естественную улыбку, но самоуверенная поэтесса, не задумываясь, входит в квартиру.

– Вы рассчитывали, что я не приеду?

– Ни в коем случае, но опасался, что забудете.

– А я приехала. Только не вздумайте вести меня на кухню, осмотр мужских квартир я предпочитаю начинать со спальни.

«Ну что, получила? Такого шокирующими манерами не испугаешь, он даже не удивился».

– Прекрасно. Вы успокоили мою совесть, потому что спальня у меня намного уютнее кухни.

«Растерялась, дурочка, и обижаться не на кого, сама напросилась, теперь следуй за ним, можешь даже присесть на кровать, показывай, какая ты смелая».

– Пружины перетружены, но терпимо, спать можно.

– Я и сам не из легковесов, и характер у меня тяжелый, и ночую постоянно дома.

«Какой он все-таки молодец! Ни суетливых движений, ни хвастовства. Единственное, чем можно погасить глупое самомнение, – это достоинство».

– А где же шампанское?

– Сюда, в спальню? Или?

– Или.

– Прекрасно. Тогда прошу к столу.

«Сейчас она выпьет полный фужер и потребует второй».

– После первой, как писал классик, я не закусываю, а кушать хочется.

– Если хочется, зачем себе отказывать, мне кажется, что классик на вас не рассердится.

«Теперь она замолчит, якобы углубится в себя, потом сама себе нальет, усмехнется и небрежно поинтересуется, почему ее не просят читать стихи».

– А почему меня не просят почитать?

– Не могу отважиться.

«Не слишком ли подобострастно? Хотя стихи у нее изумительные. Повезло дурочке. А как он красиво слушает. Неужели не притворяется? Конечно, притворяется. Разве можно серьезно воспринимать подобный цирк. И эта хороша. Ясно, что волнуется. Сердечко-то чувствительное, но все равно не стоит устраивать балаган и превращать все в пародию, зачем такие театральные жесты? А стихи все-таки выбирает самые звонкие, хочет понравиться».

– Дальше читать?

– Обязательно.

«Нет, не притворяется, да разве можно притворяться, слушая такое? Но зачем придвигать стул? И руку на плечо – зачем? А она вроде как и не замечает. Бессовестная. Смотреть противно. Лучше уйти на кухню и слушать оттуда».

– Читай еще.

– Сейчас. Никак не могу вспомнить первую строчку.

«Ишь, разволновалась. Но почему она замолчала? Целуются. Не терпится ей. Войти, что ли, и устроить скандал глупой девчонке? А какая польза? Кто выиграет в этом скандале? Только не я. Нельзя вмешиваться, нельзя себя обнаруживать, не время еще».

Когда в комнате потух свет, женщина на цыпочках подошла к неубранному столу, села на место поэтессы, взяла недопитый бокал и попыталась представить, каким красивым был бы он на свету, но ей не хватило воображения, а щелкнуть выключателем она не решилась. Сидела в темноте, медленно, по глоточку, допивала шампанское и прислушивалась – что же там в соседней комнате. Все слышала, все понимала…

«Нельзя же так. Сколько я об этом мечтала. Но не сегодня. Хотя бы завтра. Надо было уйти и увести ее. Не решилась. И теперь эта распутная дуреха может все испортить своей спешкой. Стыдно. Ох как стыдно и горько. Единственное спасение – свалить все на поэтический темперамент».

4

Утром, пока были в его квартире, кое-как еще сдерживали себя, но стоило выйти на улицу, и начался скандал. Возвращались пешком и ругались всю дорогу. Дома, уставшие, решили поспать и даже выпили за примирение, но сна не было, а взаимных претензий больше, чем хотелось бы. И снова – упреки, оскорбления, слезы – час, два, три… До изнеможения. На другой день поэтесса почти не вставала с дивана, то и дело проваливаясь в тяжелый потный сон. А потом пошли стихи, после изнурительного, почти полугодового молчания, вдруг словно прорвало, стихи рождались сами, казалось, что Кто-то оттуда, из-за облаков, подсказывал не отдельные слова, а готовые строфы, оставалось только вслушиваться и записывать, но ни в коем случае не отвлекаться, не отлучаться из этого волшебного полусна, потому что обратную дорогу потерять очень просто, а найти – почти невозможно, отвлечешься, и снова начнутся бесконечные и бесплодные блуждания в дебрях черновиков.

А женщина нависала над плечом и нашептывала, заманивала в гости. Поэтесса отмахивалась, умоляла замолчать, гнала искусительницу из дома, и та вроде бы исчезала, обиженно надув губы, но быстренько возвращалась и продолжала уговаривать сходить к мужчине, хотя бы ради новых стихов, которые могут зачахнуть без читателя или слушателя, ее снова гнали, она с показной покорностью отступалась, но подыскав новые доводы, продолжала уговоры. Бесхитростной, детской бесцеремонности поэтессы противостояла утонченная и вкрадчивая бесцеремонность женщины. И нашлась-таки подходящая минута и необходимые для нее слова, от которых поэтесса не смогла отмахнуться. А как отмахнешься, если стихи действительно явились к ней после встречи с мужчиной, встречи, перед которой так же эгоистично капризничала.

И снова был стол с хорошим вином, стихи при свечах, красивый, уверенный в себе хозяин, хмельная поэтесса и притаившаяся женщина, хладнокровная созерцательница с рассчитанными жестами и взвешенными словами, женщина, присутствие которой почти не обнаруживалось. До поры. Когда мужчина подошел к канделябру, чтобы задуть свечи, она вывела поэтессу на кухню, поставила перед ней бутылку крепленого вина, а сама впорхнула в спальню. В молчании они были неотличимы, разве что тело женщины было более гибким, руки – сильнее, а губы – мягче, но эти перемены разрешалось расценивать мужчине как собственную заслугу. Под утро женщина привела к нему полусонную поэтессу. Подмена осталась незамеченной. Мужчина ничего не заподозрил. Поэтесса все заспала, да и мысли ее были заняты единственным желанием – скорее возвратиться в то волшебное облако, из которого она так не хотела отлучаться, и теперь уже каялась, что сдалась на уговоры.

Чего боялась, то и случилось. Настоящие стихи перестали приходить. Дома поэтесса нервничала, в гостях капризничала. Выпив лишний бокал, она пыталась что-нибудь прочесть из старого, но путалась в строчках, требовала, чтобы мужчина подсказывал, и обижалась, если тот не мог вспомнить стихов. Ее простодушный эгоизм сначала забавлял его, но когда капризы стали повторяться с удручающей однообразностью, он заскучал. И тогда в игру вступила женщина. Она незаметно уводила поэтессу в чулан, закрывала ее там с бутылкой вина, потом возвращалась в комнату и начинала читать сама. Все написанное поэтессой женщина знала наизусть. Еще до появления мужчины она с удовольствием читала в компаниях друзей. Но мужчина не был ее другом. Она его любила. И еще сильнее, чем любила сама, хотела, чтобы мужчина полюбил ее. Хотела и знала, что тем и закончится… если она не будет спешить. Поэтому приходилось проникновенно читать стихи соперницы, выдавая себя за поэтессу. Но стихотворная доза с каждым разом становилась все меньше и меньше. Она старательно искала плавный переход к бытовой болтовне, каждый раз новый, чтобы не насторожить любимого повторами, и обязательно своевременный, предугадывающий его желание спуститься на землю. И женщина находила и угадывала, а поэтесса все дольше и дольше просиживала в темном чулане, засыпала на картонном ящике с туристской одеждой, а проснувшись, старалась как можно бесшумнее отыскать недопитое вино и радовалась, что бутылка не кончалась и ее не надо ни с кем делить.

5

Когда женщина узнала, что скоро станет матерью, терпеть присутствие поэтессы в доме мужчины стало намного труднее. Не единожды удостоверившись, что нисхождение с высот поэзии тяготит мужчину намного меньше, нежели пребывание на этих высотах с поэтессой (или с ней), женщина поняла, что может существовать в этом доме без помощи экстравагантной девицы, и лишь из врожденной осторожности не спешила сказать о ребенке, дождалась, когда он поедет в командировку, и на перроне за минуту до отхода поезда, чтобы не заставлять его стыдиться за невольную растерянность, уверенная, что потом, когда отступит страх и успокоятся нервы, мужчина оценит ее заботу. А пока он в одиночестве привыкал к новой роли, женщина решила разобраться с поэтессой, тратить душевные силы на ее капризы стало уже непозволительно: и любовь, и нежность, и терпение – все должно принадлежать ребенку. Избавиться от нее? Но как? Как разговаривать с человеком, который не желает понимать и даже слушать не желает. Пришла в дом мужчины и сразу же за сигарету. Ну сколько можно терпеть…

– Перестань курить.

– Мне хочется.

– Мало ли, что тебе хочется.

– В сущности – не много, но в данный момент не отказалась бы от хорошего стакана вина. Может, сходим в магазин?

– Никуда мы не пойдем.

– Но ведь хочется.

– Когда ты перестанешь быть такой эгоисткой, ты думаешь только о себе.

– Я думаю о душе, это она просит выпить.

– Никакой выпивки, и потуши сигарету. Это вредно, сколько можно повторять?

– Для меня вредно слушать твои ханжеские разговоры.

– Так почему бы тебе не уйти?

– А почему не уйти тебе?

– Я люблю этого мужчину.

– А он любит меня.

– Тебе так кажется.

– А тебе, случайно, не кажется, что и твое чувство не любовь, а нечто другое?

– Замолчи, дура.

– Интересный поворот.

– Не зли меня, мне вредно злиться.

– Тогда пойдем в магазин и вспомним старые добрые времена, когда не было этого самца.

– Хватит болтать глупости, и выкинь наконец-то сигарету.

– Выкину, если сходим за вином.

– Никакого вина, будем пить сок.

– Сначала сок, а потом вино.

Женщина пошла на кухню, достала из холодильника сок и подмешала в стакан поэтессы снотворное, подмешала с единственной целью – отдохнуть от надоевшей собеседницы, остальное произошло словно по наитию: она заглянула в темнушку, в которой уже доводилось держать подвыпившую соперницу, увидела стеллаж возле задней стенки, освободила нижние полки и усадила туда сонную поэтессу, потом принесла с балкона обрезки досок и наглухо загородила стеллаж. Чулан уменьшился, но когда были наклеены новые светлые обои и выброшен ненужный хлам, он стал казаться свободнее, чем был.

К приезду мужчины она успела отремонтировать и кухню.

6

Первое время, заходя в чулан, женщина слышала ритмическое бормотание, она угадывала некоторые слова, записывала их в тетрадь, но в стихотворение эти слова не выстраивались, постепенно бормотание становилось все глуше и невнятнее, а потом исчезло совсем.

Поэт Т.

В кои-то веки столичная газета расщедрилась и выделила поэтам сибирского околотка свою драгоценную полосу. Но его фамилия была обведена черной рамкой.

Газету я купил по дороге в аэропорт, а развернул уже в самолете. Пять фотографий, под ними – столбики стихов неодинаковой высоты и неодинакового достоинства. Четыре замшелых классика областного розлива, и он, пусть и не «красивый двадцатидвухлетний», но относительно молодой.

Я часто бывал в том городе и знал всех пятерых: с кем-то доводилось выпивать, кого-то показывали издалека. В городе имелся свой толстый журнал, и дверь в отдел поэзии была открыта для многих, дверь кабинета, но не страницы журнала. Редактор отдела, полысевший романтик молодежно-комсомольских строек, любил поговорить о поэзии вообще: о Гумилеве и Ходасевиче, о Цветаевой и Шкапской, но не о своих и тем более о наших творениях. При виде рукописи он скучнел и хватался за телефон, но всегда оживал, если в сумке у гостя что-то позванивало. «Старик, ты же умный человек, должен понимать, что хорошие стихи сейчас не печатают, особенно здесь, в перепуганной провинции, а изуродованная публикация ни радости, ни пользы, поверь, не принесет», – кто из нас не слышал этих увещеваний. Однако сам он регулярно печатался, где только мог, и обязательно с портретами двадцатилетней давности, напоминая поклонницам, что когда-то был и красив, и кудряв. А поклонницы имелись. На встречах с читателями, если и случались редкие записки из зала, адресовались они, как правило, ему. И нечему удивляться – самый известный в городе поэт, обаятельный мужчина и, кстати, действительно беззлобный человек. Поэт Т. его не любил, можно даже сказать – презирал, но тем не менее чаще и дольше, чем кто-либо другой, засиживался в задымленном редакторском кабинете.

Там мы и познакомились.

Пытаюсь теперь вспомнить его лицо в ту, лучшую для него, пору и не могу. Вижу тонкие, цвета линялой джинсовки губы, щербатый рот, серые слипшиеся волосы. В памяти – нервный, безостановочно говорящий человек в несвежей одежде. Но не всегда же он таким был? По крайней мере отсутствие двух передних зубов не бросалось в глаза. Но говорил много уже тогда. И джинсовый костюм, кажется, был один и тот же, и при первой встрече, и при последней, а между ними промелькнуло около десяти лет.

Сказал, что познакомился, но, наверное, преувеличил, это даже и встречей назвать нельзя. Точнее будет сказать: я увидел его, а он меня – нет. У него только что вышел первый сборник, тоненькая, как блин, книжица в серии «Молодые голоса», ничего не стоящая на взгляд непосвященного. Но завсегдатаи кабинета и даже преуспевающий хозяин слишком хорошо знали, что значит для поэта этот «блин», вышедший комом. Прыжок «через голову» местного издательства автоматически снимал с автора подозрения в кипучей деятельности по оказанию мелких бытовых услуг областным классикам. Книжка переходила из рук в руки, пьяный именинник то и дело выхватывал ее, зачитывал ту или иную строфу, изуродованную трусливым редактором, потом цитировал истинный вариант и объяснял подтекст, разумеется, антисоветский, и объяснения находили понимание и сочувствие. А как же иначе: все мы в ту пору наивно верили, что настоящая поэзия должна таить в себе обязательный кукиш ханжеским властям. Правда, не все считали разумным пускаться в подобные откровения с малознакомыми. Но триумфатор рубил наотмашь, безоглядно. Впрочем, выглядело это вполне естественно: головокружение от успеха, головокружение от дешевого, но обильного портвейна, интимность густо прокуренного кабинета – даже самый осторожный язык не усидит за крепкими зубами.

Следом, буквально наступая на пятки московской книжице, выскочил сборник и в родном городе. И неплохой, кстати, сборничек. По крайней мере – заметный. И поэт Т. уверенно перешел на «ты» с местной литературной знатью.

К своим, вернее, уже к бывшим своим, к тем, кто продолжал безуспешно стучаться или биться лбом в бронированные издательские двери, его отношение осталось прежним – умеренно надменным.

После первой встречи, на протяжении года, мы виделись еще раза три, и он упорно не узнавал меня. Казалось бы, я и сам не отличался особой почтительностью к собратьям, и не нами, грешными, заведено: «…и каждый встречал другого надменной улыбкой», но самолюбие мое взыграло и до задушевных бесед не дошло.

И вот очередная командировка с пересадкой в их городе. Перевез вещи из аэропорта на железнодорожный вокзал, купил билет, позволяющий задержаться на сутки. Приученный многолетним опытом разъездов заботиться о ночлеге, позвонил старому приятелю Юре, заручился приглашением и отправился пообщаться с поэтами. Словечко «общаться» в ту пору как раз начинало входить в моду.

Поэта Т. встретил на подходе к редакции журнала. На этот раз он не просто узнал меня, но вроде как бы и обрадовался. Давно растерявший юношеское простодушие, я, не без внутренней ухмылки, объяснил его порыв желанием опохмелиться. И он, подтверждая мою прозорливость, предложил, не поднимаясь в контору, заглянуть в магазин. У меня с собой было, но составить компанию не отказался. Однако за вино он расплатился сам, и мне, чтобы подчеркнуть независимость, пришлось брать закуску. По дороге он сообщил, что звонил в отдел поэзии час назад, там были гости и товарищ редактор, по всей вероятности, уже тяжелый. Гостей мы не застали, а хозяин кабинета встретил нас без особого радушия. Но раздеться предложил. Впрочем, Т. не очень-то и дожидался приглашения. Сходил, вымыл посуду, с претензией на изящность распределил по тарелкам закуску, что было в общем-то не принято; начальство, разумеется, знало, чем занимаются в отделе поэзии, но приличие старались блюсти, бутылки стояли в портфелях, а закуска, если таковая нечаянно присутствовала, пряталась в выдвижном ящике стола. С подчеркнутой раскованностью он разлил вино по стаканам и предложил содвинуть их, дабы извлечь малиновый звон. «Праздничный, веселый, бесноватый…» – нормальное состояние для удачливого парня. Говорил он по-прежнему много, но теперь позволял себе роскошь отвлечься от «себя, любимого». И этому доброкачественному сдвигу у меня нашлись логические объяснения – у человека отпала нужда в самоутверждении, он уже признан и считает ниже своего достоинства доказывать доказанное. Теперь его волновал Астафьев, у которого вышла книга новых «Затесей», напичканная острыми выпадами. Выяснилось, что сибирский классик побывал недавно в их краях и на одном из выступлений заявил, что никогда не был членом партии и гордится этим.

– Надо же так напиться, – усмехнулся редактор.

– А я с ним полностью согласен, – подскочил он. – Я тоже не вступил и не собираюсь в нее вступать и так же, как он, горжусь беспартийностью.

– Только ты пока еще не Астафьев.

Отвечать на укол он не стал. Не удосужился опуститься до выяснения отношений с бездарностью, а в отсутствии таланта у хозяина кабинета он не сомневался. В отсутствии таланта у меня – наверное, тоже. Но я был для него человеком свежим и относительно трезвым, способным воспринимать его красноречие. А редактор от каждого глотка пьянел все сильнее и сильнее. Рабочий день уже закончился. Мне пора было ехать к другу. Юра наверняка успел вернуться со службы и маялся, бедняга, в ожидании ужина, который жена выставит только после прихода гостя. Я начал собираться. Мои собутыльники тоже решили идти по домам. Редактор попытался встать, но его сразу мотнуло вперед, пытаясь опереться о стол, он выставил руки, но листок, попавший под ладонь, скользнул по столешнице, мужика развернуло боком, и никто из нас не успел его подхватить.

Вести пьяного одному очень рискованно. Ослабшего кидает из стороны в сторону, и любая встреча с милицией заканчивается ночевкой в самом дорогом российском отеле. А если крепко поддерживать его за руки с двух сторон, можно пройти, не привлекая внимания. Передвигались вполне прилично, но у редактора проснулись вокальные таланты и любовь к революционным песням. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы еще до выхода на главную улицу нам не подвернулось такси. Нужный дом и квартиру нашли, как ни странно, без долгих блужданий. Сдали полусонного жене, у которой хватило выдержки не устраивать скандала. Она даже поблагодарила за проявленную заботу.

Дань мужской солидарности отдали, недопитое вино лежало в его сумке, и я с чистой совестью стал прощаться, оправдываясь, что меня заждался Юра. И тогда он заявил, что давно собирался заехать к нему, даже похвастался, что жена Юры считает его самым серьезным поэтом. Что мне оставалось? В те годы шлялись по гостям без приглашений, не обращая внимания на время суток. Снова поймали такси, а по дороге тормознулись возле гастронома и пополнили запас портвейна.

Честно признаться, я не заметил, что приняли нас прохладно. Юра, в отличие от большинства газетчиков, парень тактичный и очень мягкий, а я был все-таки под хмельком, так что – ничего удивительного. Но утром он заявил:

– Старик, ты стукачка в дом привел.

Я растерялся. Естественно, все мы знали, что сия популяция густо растворена в массах, но знания были абстрактными. А так вот, конкретно, о человеке, с которым выпивал и болтал чуть ли не целый день, я услышал впервые. Может быть, потому, что варился в основном среди технарей-производственников, которым в отличие от тех же проектировщиков и прочей технической интеллигенции некогда было заниматься крамольными разговорами. А если по справедливости – времени на болтовню хватало у всех, но вязкий производственный быт не отпускал от себя даже в бане и на рыбалке. Да и читали они намного меньше – это, пожалуй, существеннее.

В общем, я опешил и даже высказал сомнение. Но мой старый приятель кисло улыбнулся и покачал головой:

– Источники самые надежные.

Юре я доверял, защищать полузнакомого и не очень симпатичного мне человека особого желания не возникало, в конце концов, это могло обидеть друга. А если уж совсем честно – страшновато защищать обвиняемого в таком щекотливом грехе – как бы о самом чего дурного не подумали. Хотя пример, который Юра привел в качестве неоспоримого доказательства, на мой взгляд, был не совсем убедительным. Дело в том, что после громкого разгона «Метрополя» и заявления кумира нашей молодости Василия Павловича Аксенова о выходе из Союза писателей одна немолодая поэтесса из нашего города решила присоединиться к акции протеста и тоже написала заявление о выходе из «порочной и продажной» организации. Поступок на чей-то взгляд героический, на чей-то – истеричный, но в итоге – бессмысленный; хотя бы потому, что никто о ее героизме не услышал, мало того что скандал старательно глушили власти, но и друзья-то не очень вслушивались, равно как и в ее стихи. Для громкого заявления необходимо громкое имя. И завершился инцидент совсем некрасивой сделкой: изданием тощенького «избранного» в обмен на порванное заявление. Уверен, что сыр-бор затевался не ради внеочередной книжицы, торговаться она не планировала, но уговорили-таки речистые. Никаких официальных бумаг по линии Союза писателей в их город не приходило, а поэт Т. о скандале узнал. Юра был уверен, что ему дали информацию в «конторе глубокого бурения». Может, и так. А может, постаралось частное лицо с длинным языком. Мало ли у нас любителей пошептаться.

Подозрение, если не сказать – уверенность, в том, что поэту Т. помогают органы, особенно укрепилось, когда у него в Москве и в родном городе одна за другой вышли еще две книжки. Чем объяснить благосклонность к молодому автору наших безжалостных в своей трусливости издателей? Проще всего – вмешательством «нечистой силы». Поверить в обыкновенное везение намного труднее. И все-таки, а вдруг? Ведь и такое случалось. Даже без личных симпатий. Слепая поэтическая строка негаданно пробивалась к самым потаенным струнам суровой редакторской души, и происходило нечто сверхъестественное. Все мог решить простой редактор, а точнее, редакторша, потому как женщина импульсивнее, более склонна к увлеченности, а если надо, и смелее, плюс ко всему не стоит забывать и про материнский инстинкт, многократно усиливающий все перечисленные качества. Такая дама способна вытащить самую безнадежную рукопись. Вообразит себя первооткрывательницей таланта, и начинаются походы по начальственным кабинетам, телефонные звонки авторитетным знакомым, восторженные междометия, возмущения глухотой, черствостью, и, надо заметить, очень искренние, потому и убедительные, и результативные. В такое поверить трудно. Особенно если не хочешь, да еще и завидуешь везунчику. Но редактором его московских книжек была женщина, я смотрел, хотя это, разумеется, не довод, чтобы исключить вмешательство извне. Но нельзя сбрасывать со счетов и примитивную сплетню, подпущенную каким-нибудь сочинителем, обиженным на жизнь вообще или на поэта Т. в частности. А обидеться на человека, не отягощенного вниманием к окружающим, поводов предостаточно. Лишенный гибкости не только холуйской, но и обыкновенной человеческой, без которой невозможно нормальное общение, любящий говорить и не умеющий слушать, изрядно завышающий собственную значимость, – такой человек постоянно плодит не только недоброжелателей, но и заклятых врагов. Так что почва для рождения сплетни была и вспахана, и удобрена. И слух пошел. Слух, который практически невозможно опровергнуть. Не идти же в эти самые органы за справкой, удостоверяющей непричастность к ним, в органы, которые и сами могли запустить дезинформацию, дабы отвести подозрения от истинного стукача. А что? Запросто!

Деньги к деньгам. Подозрения к подозрениям. Жил в городе прозаик, сочиняющий о деревенских жителях, но имеющий в столе повесть о женской бригаде Валентины Хетагуровой, приехавшей на строительство Комсомольска-на-Амуре, чтобы скрасить суровые будни комсомольцев-добровольцев. Надежды на публикацию у повести были весьма призрачные, но автор благодаря ей, пусть и в узком кругу, стал достаточно уважаемым писателем. Умеренное диссидентство ничуть не мешало ему иметь хорошего приятеля в горкоме партии. А работник горкома, возвратясь после трудов праведных в просторную квартиру «сталинской» планировки, любил уединиться в своем кабинете и послушать Галича. Записи, сделанные на хорошей аппаратуре, естественно, отличало повышенное качество. Прозаик переписал у него две кассеты. И через какое-то время партийное начальство погрозило своему забывчивому работнику строгим пальчиком. А когда пошел слух, что поэт Т. стучит, прозаик сразу же вспомнил, что хвастался перед ним «чистым» Галичем и даже вроде бы давал переписать. Горкомовец отделался легким испугом, а против поэта Т. появилась неопровержимая улика. Хотя записи наверняка слушали десятки людей, а дружбу с работником горкома прозаик не скрывал и даже гордился ей.

Не последнюю роль сыграла и жена поэта. Сколько они прожили – не знаю. Год, два, три? Но годы эти совпали с выходом первых книг. И если можно говорить о каком-то успехе, то лепта ее весьма значительна. Вместе я не видел их ни разу, но с ней встречаться доводилось и в мастерской знакомого художника, и в скверике на берегу в компании журналистов, распивающих портвейн. Она тоже работала в газете. Типичная до пародийности представительница профессии: бесцеремонная, знающая всех и вся и судящая обо всем. Некрасивая, но довольно-таки яркая. Запоминающаяся. Какие гимны пела она своему избраннику! Безапелляционно выносила приговоры другим, чтобы возвысить его. Комсомолка «тридцатого года», рожденная в конце сороковых, умудрилась-таки унаследовать максимализм бабушки и соединить его с конформизмом матери. По утрам строчила агитки, а вечерами в дружеских застольях издевалась над глупой советской властью, и я подозреваю, что делала она это с одинаковой искренностью. Утренние начальники были несравненно занудливее вечерних собутыльников, но жизнь без ощущения причастности к властьимущим казалась ей ущербной. Она упрямо рвалась к успеху и, не жалея сил, тащила за собой мужа или, если точнее, толкала перед собой того, кого объявила одним из крупнейших поэтов современности. Сомневаться в ее правоте было небезопасно, а в ее убежденности – невозможно. Не пропуская ни повода, ни случая; где удобно и где не очень, она упорно трубила о его таланте. Даже в некролог об усопшем местном классике не постеснялась вклинить абзац, посвященный заслугам поэта Т. перед отечественной словесностью. И с не меньшим энтузиазмом принялась поливать его помоями, когда расстались. Но причиной разрыва стало вовсе не позорное клеймо. Не она бросила его. Это он, неблагодарный, захмелев от славы, нашел себе молодую и покорную. И кто знает, может, ее слово и стало началом? Или, хитрее того, подвела под удар потерянного, а следовательно, и бесполезного для нее мужичонку, прикрывая себя. Домысел, конечно, спорный, но имеет такое же право. Истину знают только заинтересованные лица.

Хорошо помню последнюю встречу. Я прилетел рано утром. Самолет, на котором предстояло добираться дальше, улетал в семь вечера, но билетов на него не было. В журнал поехал с надеждой, что у кого-нибудь отыщутся знакомые в аэрофлоте. Гостеприимный редактор на мою беду неделю назад отбыл в Дом творчества, и его временно замещал поэт Т. Быть чем-то обязанным ему не хотелось. Позвонил Юре, объяснил ситуацию. Я знал, что он слишком щепетилен для таких дел, но надеялся, что приятель переведет стрелку на какого-нибудь изворотливого знакомого, но Юра поднял трубку, будучи на ходу, его срочно увозили в какой-то районный центр. Поэт Т. сам предложил помощь. Отказаться от того, о чем только что просил, у меня не хватило мужества.

В аэропорт мы не поехали. Он привел меня к какой-то хитрой гостинице, в которой, по его словам, останавливалось высшее начальство, и там же постоянно сидел специальный кассир. Он сказал, что и буфет там круглосуточный и дешевый, только беседовать в нем не очень уютно. Наверное, так и было. Здесь я доверял ему абсолютно. Идти с ним в гостиницу он не советовал, хотя вид у меня был вполне респектабельный, его внешность скорее бы вызвала подозрения у вышколенных вахтеров. Но я решил, что ему виднее, отдал деньги и паспорт, а сам, чтобы не дразнить гусей, даже на крыльце не остался, спустился на тротуар. Все выстраивалось очень логично, все вписывалось в готовую схему. Постороннему человеку видеть лишнего не полагалось, а напоминание о буфете следовало воспринимать как тонкий намек на гонорар за хлопоты. Но, получив билет, я и без намека побежал бы в гастроном. Вот только пить с ним особого желания не испытывал. Похожие ситуации возникают при знакомстве с гомосексуалистом. Ты, конечно, не шарахаешься от него, как от чумного, но если он между делом предлагает тебе выпить, и ты нисколечко не сомневаешься, что в собутыльнике найдешь интересного собеседника, то все-таки побаиваешься, а вдруг после второй бутылки он начнет домогаться. К тому же наше извечное: «А что же будет говорить княгиня Марья Алексевна?» – эти княгини вряд ли удержатся, чтобы не досочинить к нормальной поэтической пьянке пикантный финальчик, и вовсе не обязательно от злопыхательства и желания проиллюстрировать твою распущенность; могут и по широте душевной, намереваясь подчеркнуть твою неординарность, или же просто от скуки; бросить камень и любоваться кругами, расходящимися по стоячей воде.

Гонец исчез в лабиринтах сверхсерьезного дома, а я, терзаемый сомнениями, прогуливался по тротуару и бормотал: «Вот парадный подъезд, по торжественным дням, одержимый холопским недугом, целый город с каким-то испугом подъезжает…» Впрочем, картинка вырисовывалась почти противоположная. Никакого столпотворения у парадного не наблюдалось. Дверь ни разу не хлопнула. Может, горожане текли мимо «с каким-то испугом», да и то – вряд ли. Скорее всего какой-то испуг блуждал во мне. Может, и не испуг, но некоторая неловкость, наверняка зудела.

Ждать пришлось минут двадцать. Вышел он мрачный. Первое, что пришло в голову, – не достал билета и злится, что потерял право на законное угощение. Но билет он все-таки принес, просто кассирша слишком долго оформляла какие-то свои бумаги. Наверное, не выказала должного уважения. Но тем не менее обслужила. Значит, он имел на это право и, следовательно, разговоры о его «сотрудничестве», может быть, и не беспочвенны. Тогда получалось, что стукач лишний раз выдал себя. Но с другой стороны, один из моих приятелей умудрялся проникать за пивом в буфет крайкома партии. Правда, внешность у приятеля вполне соответствовала серому дому, и он постоянно ходил при галстуке. А поэт Т. даже для привокзального буфета выглядел плохо.

Портвейн пришлось пить между штабелями железобетонных плит на законсервированной стройке.

– Вот уже год ничего не пишу, – сказал он, причем не пожаловался, а чуть ли не с гордостью вымолвил.

– У меня тоже случаются долгие простои, – успокоил я.

– Ты совсем другое. У тебя есть надежная земная профессия. Поэзия для тебя хобби. А я бросил ей под ноги всего себя без остатка.

Прозвучало несколько театрально, а дешевого актерства в прежние встречи я в нем не замечал. Неужели от боли? Когда она тупа и бесконечно длинна, ее изнуряющая беспросветность способна довести человека до такой обостренной жалости к себе, что он уже перестает стесняться собственного безволия.

– Не пишу. После того как пролистал последний изуродованный сборник, даже перо в руки брать противно. Стоит только представить, как сволочь какая-то водит мерзким карандашиком по твоему живому тексту и ухмыляется… И все… Воротит до блевотины…

Он заглядывал в лицо. Ждал сочувствия. А я не находил, что ему сказать. Я даже верил, что надрыв его не провокация, не желание вызвать на откровенный (читай – опасный) разговор, верил, а поддержать не мог: побаивался, наверное, не без этого, но было и нечто другое: может – брезгливость, может – мстительность, может – злорадство. Но правильнее сказать: всего понемногу, с добавлением прочих, не очень благородных чувств. Хотелось напомнить, что у него пусть и в кастрированном виде, но все-таки выходят книжки, причем одна за другой, а у нас не выходит никаких, и неизвестно – будут ли. Язык прямо-таки чесался, но слишком уж плаксиво звучали его жалобы, а добивать лежачего было противно. Так мне думалось тогда. А теперь я почти уверен, что мои упреки до него не дошли бы. Потому что плохое отношение издателей к нам он считал само собой разумеющимся, подспудно уверенный, что иного мы и не заслуживаем. Кого я имею в виду, говоря «мы»? И себя, разумеется, но не только себя, были среди нас и поталантливее (и меня, и его), но книг у них не выходило.

– Год не пишу и почти год не получаю никаких гонораров.

– А на что живешь? – спросил я.

– Беру в издательстве чужие рукописи на рецензии.

А там, естественно, знали, с кем имеют дело, потому и давали возможность заработать. Боялись рассердить. Боялись, но о своих делишках не забывали. Подставляли «на убой» неугодных авторов. И со всей строгостью, повинуясь тому же страху потерять хлебное местечко, кромсали его собственные стихи, демонстрируя бдительность и благонадежность.

– И хорошо платят? – не удержался я и съязвил.

– Лучше, чем за стихи, – бодро ответил и засмеялся, давая понять, что смысл моей издевки уловил. – Кстати, о стихах, я тебя обманул, что за весь год не сочинил ни строчки. Недавно родилось в часы бессонницы:

Не хочу, не хочу, не хочу

пить вонючую вашу мочу,

но парашу обуть на мурло стукачу,

пусть в убыток себе, но, простите, хочу.

Прочел и уставился на меня, чуть ли не требуя моментального ответа.

– А почему «обуть на мурло»? Мне кажется, обувают только ноги, а на остальные части тела – надевают.

– Я знал, что ты спросишь именно об этом.

И тут я впервые задал себе вопрос: «А знает ли он о молве, которая преследует его?» И сразу же ответил: «Да, знает». Потому и прочел этот стишок. Хотел проверить реакцию. Потому и замечание мое назвал ожидаемым. А что же он хотел? Чтобы я пустился с ним в рассуждения о тяжелой доле советского стукача? Тогда бы и спрашивал без обиняков. И ведь наверняка спрашивал. Находил тех, до кого не дошла молва, например, соседа по гостиничному номеру или случайного собутыльника. Спрашивал, получал обобщенные стандартные ответы, которые только разжигали желание «пусть в убыток себе» задавать и задавать больной вопрос, подспудно надеясь нарваться на человека, который не сомневается в его причастности.

Но я-то – сомневался. Сомневаюсь и теперь, хотя и не исключаю возможности. Хорошо помню его постоянное затягивание собеседника на скользкую обочину.

– Значит, дерьмовый стишок? – спросил он, не найдя в моем ответе ничего интересного для себя.

– Почему дерьмовый, – завилял я. – Есть напряжение, чувствуется горячее дыхание, а для меня это важнее дистиллированной техники.

– Не напрягайся. Я тебя разыграл. Это чужие стихи. Неужели не понял, что я такого написать не мог? – Губы у него кривились в вымученной улыбке, а глаза напряженно следили за моей реакцией.

До меня не сразу дошел второй смысл вопроса. Точнее, главный смысл. Он же имел в виду собственное клеймо стукача. А я заговорил о стихах, дескать, он тяготеет к холодноватой питерской школе и прочитанное четверостишие, пожалуй, и впрямь не характерно для него, слишком импульсивно.

– Да ладно тебе, – перебил он. – Все это политика и суета. Настоящие стихи должны живописать любовь.

И он рассказал, как неделю назад, совершенно пьяный, подцепил на улице фэзэушницу, довел ее до своего подъезда, но в квартиру пускать не захотел, и не потому что испугался, украсть у него все равно нечего, и даже не из брезгливости, а просто захотелось поиметь ее на лестничной площадке. И она согласилась.

Когда он рассказывал о приключении, я облегченно вздохнул, потому что устал от напряжения. Но он вдруг спросил, как я отношусь к сифилитикам. И опять вверг в сомнения. Может, и любовная история придумалась только для того, чтобы подменить незаданный вопрос параллельным? Я сделал вид, что не разгадал его уловку, и начал успокаивать: дескать, не надо пугаться раньше времени, может, все обойдется, у меня, мол, случались и более рискованные ситуации, но он все же настаивал на прямом ответе:

– Я не свой случай имею в виду, а вообще. Тебе не кажется, что нельзя их презирать, это слишком жестоко по отношению к попавшим в беду. Ты согласен, что подобное с каждым может произойти?

– Разумеется, только идиот или последний ханжа станет уверять, что застрахован от сифилиса. – На слове «сифилис» я помимо воли сделал ударение, наверное, взвинченные нервы заставили глупый язык подчеркнуть, что другой «болезни» мои слова не касаются, потом спохватился и добавил, что способен и понять, и посочувствовать, но лишь до той поры, пока сифилитик далек от моих любовниц.

На последнее предупреждение он не обратил внимания, может, и вовсе не расслышал, ему хватило слов о сочувствии. У него даже лицо после них посветлело. А выглядел он неважно, да и с чего бы ему хорошо выглядеть.

Потом он заторопился, и я не успел выяснить, почему он считает, что настоящие стихи должны быть непременно о любви. Странное заявление. Собственные стихи он ставил очень высоко, но о любви в них не было ни слова, ни намека. Может, пересмотрел отношение к себе? Вряд ли. Скорее всего пытался уйти от больного вопроса, на который сам же и пытался спровоцировать.

Больше мы не встречались. Началась перестройка. Начальство на предприятиях быстро сообразило, что монтаж новой техники лично им быстрых доходов не сулит, и мои командировки прекратились. Не стану утверждать, что к рассказанной истории это не имеет отношения, время показало, насколько все взаимосвязано, однако не буду отвлекаться.

Когда, сидя в самолете, увидел знакомую фамилию в черной рамке, первое, что подумал – повесился. В Москве позвонил общему знакомому, бывшему земляку поэта, оказалось, и он, прочитав газету, подумал то же самое. Земляк не забыл напомнить мне о дурной славе покойника и высказал предположение, что в петлю загнал его страх перед оглаской. Кстати, говорил он довольно-таки долго, однако в гости не пригласил и даже о встрече не заикнулся. Еще одна бывшая землячка, поэтесса Оля, будучи романтичной натурой, поведала другую версию: поэт якобы сидел в ресторане, увидел, что за соседним столиком ударили девушку, вступился за нее и был до смерти забит кооператорами. Тогда еще не появилось словосочетание «новые русские». Представить его заступающимся за честь дамы я не мог, по его мнению, они не стоили того. Но Оля об этом не подозревала, до нее, может быть, и слухи о стукачестве не докатились.

Все прояснилось после письма Юры. В нем он, между прочим, пересказал интересный случай. Поэт Т. с каким-то газетчиком подцепили на улице двух девиц и напросились в гости. Хозяйка квартиры работала дворничихой. В разгар застолья в квартире появился мужик, коллега хозяйки. Узнав об этом, поэт начал допытываться не являются ли они секретными сотрудниками, поскольку дворники еще с царских времен обязаны были отчитываться обо всем подозрительном на их территории. Вопросы, и особенно их агрессивный тон, естественно, не понравились. Первой раскипятилась хозяйка, потом и мужика раззудила. Если бы газетчик вовремя не увел бесцеремонного поэта, драки бы не миновать. Случилось это примерно за месяц до смерти. Но труп нашли совсем в другом районе, на заброшенной стройке. Не думаю, что была чья-то месть или чья-то «черная» благодарность. Убивать его скорее всего не хотели. Но, видимо, сильно выпрашивал у случайных собутыльников, очень сильно. В принципе – та же самая петля. Только петля – грех. А тут принял мученическую смерть. Может, надеялся, что на небесах зачтется? Правда, я ни разу не слышал, чтобы он рассуждал о Боге.

И все-таки?

Сомнения, сомнения и еще раз сомнения. Уверен лишь в том, что поэт Т. был глубоко несчастным человеком.

Поэт Ч.

Образование у него по тем временам было самое что ни есть поэтическое. Не филфак, разумеется. И, уж конечно, не Литинститут. Он окончил Ленинградский горный. Дипломированный геолог-поисковик. При этом ничего романтически-бродяжьего ни во внешности, ни в поведении. Бороду запускал только в поле, а в город возвращался чисто выбритым. Никто не слышал от него ни мата, ни «фени», которыми любили щегольнуть тогдашние интеллектуалы, взращенные на асфальте. Чтобы сбить остатки романтического тумана, он и выбор института объяснял надбавкой к стипендии, которую доплачивали будущим разведчикам недр органы госбезопасности. Ему не верили, особо возвышенные натуры вообще сомневались в возможности существования подобной надбавки, он не пускался в убеждения, ограничивался улыбкой, скорее загадочной, нежели насмешливой.

Поэтическое в его облике тоже не проглядывалось. Особенно в одежде: всегда строгий костюм и обязательный галстук. Собственно, с разговоров о галстуке и началось наше более-менее близкое знакомство. Один журналист пожаловался мне, что с ужасом ждет наступления лета. И после значительной паузы, рассчитанной на мое наивное удивление, пояснил, что ради квартиры пошел работать в «Блокнот агитатора». Я продолжал смотреть на него непонимающе. Он снова выдержал паузу и принялся разжевывать, что сей печатный орган курирует крайком партии. Об этом я догадывался и без его многозначительности, но при чем здесь ужас перед приходом короткого сибирского лета, понять не мог. Разгадка оказалась весьма простой, но меня она ввергла сначала в хохот, а потом в уныние. Выяснилось, что в крайком партии даже в лютую жару нельзя входить без галстука. Правило, естественно, неписаное. Может, журналист и сам придумал его для себя. Но галстуки носить я перестал.

Пересказал геологу эту историю, но у него нашлась своя. Пьянствуя на окраине Ленинграда в компании непризнанных гениев, услышал он, что Андрей Вознесенский громко продекларировал свое неприятие галстуков, и он в пику модному поэту решил украсить себя этим чиновничьим атрибутом. Сам по себе жест выглядел несколько легковесно, требовался психологический подтекст, и он разыскал номер «Юности», в котором певческое горло неосторожного на заявления поэта украшено презираемой им «собачьей радостью». Показывал мне потрепанный журнал за 1964 год и с пафосом цитировал Бальмонта: «Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды…»

И, как последний довод в защиту галстука, заявил, что вешаться на нем удобнее, чем на ремне, а русскому поэту всегда необходимо иметь при себе средство для написания последней строки. Впрочем, спустя какое-то время он утверждал, что висельник выглядит, может, и лучше выпавшего из окна, но все равно неэстетично.

За мрачноватые шуточки, пристрастие к оценкам, пугающим наивные души, насмешливость, доходящую до снобизма, многие считали его позером. Но тут ведь как посмотреть: во‑первых – все мы не без греха, а во‑вторых – позерство свое он всегда оправдывал поведением, и если уж выставлял напоказ драгоценную независимость, то делал это не перед мелкой шпаной. К слабеньким, если они не наглели, относился благодушно. В молодости мы оба захаживали в городское литобъединение. Царила в нем пусть и не настоящая, можно сказать – детская, но все-таки жестокость. Всегда возникали желающие потоптаться на чужих творениях. Иные делали это с удовольствием почти садистским. Но он никогда не участвовал в массовых избиениях. Чаще всего вставал на защиту и отыскивал приличные строчки или какой-то скрытый смысл там, где резвые критиканы ничего не видели, кроме наивной неумелости. Зато не спускал явным запевалам, которые, успев где-нибудь напечататься, мнили себя верховными судьями, знающими, в чем суть поэзии. Свое он читал редко. Стихи его, на мой вкус, были суховаты, но свежая, зачастую шокирующая, мысль заставляла дослушивать или дочитывать их. Обращала на себя внимание и чистота отделки: ударения не плавали, слова не слипались. Аккуратные, мужественные, ироничные – вылитая копия автора. Или его маски? Вопрос вроде и очевидный, но его почему-то забывают задать. Стихи могут выражать и то, что под маской, открывать истинное лицо, если оно, конечно, имеется. У него имелось. Но он предпочитал дорисовывать маску. Добавлял завершающие штрихи к образу, призванному смущать молоденьких поэтесс. Собственно, ради них он и ходил туда. И небезуспешно. Но женился на потомственной пианистке и сразу охладел к литературным посиделкам.

Года на три он потерялся из виду. Встретились в пасмурный понедельник на подходе к одному из «хитрых» буфетов с более-менее регулярным пивом. Большими друзьями не были, но принадлежность к бродячим профессиям выделяла нас из поэтической братии, подталкивая друг к другу. С пивом нам не повезло, пришлось пить водку. В разговоре обмолвился, что успел развестись. Жаловаться на судьбу он не любил, но не надо большого ума, чтобы догадаться, как непросто жилось вольному человеку в квартире интеллигентной тещи. Как бы между делом поинтересовался, чем дышит литобъединение, не появились ли молоденькие поэтессы. Сказать мне было нечего, там сменился руководитель, начал учить, как жить, о чем писать, и я самоустранился, но коли зашла речь о стихах, а бутылка почти опустела, меня, естественно, потянуло почитать новенькое человеку, мнение которого всегда уважал. Не куражился, не ерничал и даже дал какие-то дельные советы, но на мою готовность послушать его заявил, что семейная жизнь излечила от юношеского недуга. Не скажу, что я поверил. Все мы периодически обещали завязать с этим гиблым делом: возможности напечатать наболевшее практически не было, оставалось или конструировать «паровозы», или пристраиваться в хвост холуйской очереди на поцелуй ручки какого-нибудь влиятельного дядюшки, но для этого требовались определенные способности, желающим сохранить видимость достоинства проще было объявить о сходе с дистанции. И продолжать потихоньку пописывать в стол или в чемодан.

Удивил он чуть позже, когда ушел из геологии. Что бы он ни говорил на людях, сколько бы ни иронизировал, называя геологов «геолухами», но профессию он любил. Если иронию, подобно нефти, подвергнуть ректификации, то в кубовый остаток выпадет постыдное дерьмо, средние фракции будут состоять из желчи, а в самых высоких – обнаружится глубоко запрятанная нежность. Процентное соотношение того или иного компонента заложено в природе человека. У некоторых особей, в зависимости от окружающей среды (везения, удачи и прочих небесных сил), это соотношение может значительно меняться с возрастом. В иронии моего приятеля вся желчь лилась все-таки на «филолухов», а «геолухам» оставалась нежность.

Легко менять профессию верхушечникам, тем, кто, по сути, и не имеет ее, а хорошие специалисты редко вписываются в крутые виражи, если и умудряются не разбиться, то болеют очень долго. Груз накопленного опыта порхать не позволяет. Но бывший геолог делал вид, что ничего страшного не случилось. Причина ухода была простая и понятная – пообещали квартиру. На прежнем месте, пусть и нужному, но холостому, ничего не светило. А жить под присмотром общежитьевских вахтерш в какой-то момент становится не то чтобы невыносимо (советский человек все может вынести), но сил на это приходится тратить слишком много, и траты эти не только бесполезны, но и плохо восстанавливаются, на вытоптанной земле долго ничего не растет. Я и сам предпринимал попытку «продаться за ордер», однако меня надули. А у него получилось. Может, потому, что я уходил в смежную контору, практически ничего не теряя, даже в зарплате выиграл. А он, если перейти на возвышенный язык, заплатил изменой профессии. Сменил работу, и года не минуло как пригласил обмывать углы. Умиротворенный был, разомлевший. До банальных рассуждений, что наконец-то обрел берлогу, в которой сам себе хозяин, не опустился, но восторгов, а может, даже и зависти все-таки ждал. Да и грех было не позавидовать: квартирка уютная и от центра недалеко, и горы перед глазами, а лиственницы стояли в самой золотой поре – красотища. Я бы и гостинке в задымленном районе обрадовался. Бездомному сочинителю всегда кажется, что, будь у него угол со столом, шедевры сами писаться начнут. Но стоило напомнить о стихах, и счастливый новосел сразу же возвратился в привычный образ.

– Самый главный предмет в этой квартире не письменный стол, а диван. Наличие собственной жилтары позволило не только расширить диапазон, но и снизить возраст любовниц как минимум на десять лет.

Без бравады он не мог. Человек в зеркальных очках. Если попытаешься заглянуть в глаза, увидишь собственное отражение. Причем тебе оно покажется искаженным, но тут уж решай сам: обижаться или благодарить за напоминание.

Встречались мы все реже и реже. Я наконец-то отважился жениться и резко сократил посещение пивных. Потом он снова потерялся. У меня даже появилась мыслишка, что он обменял квартиру на другой город, ему всегда нравился Питер, только непонятно было, почему не зашел проститься, приятельствовали все-таки.

Напрасно обижался. Никуда он не уехал. Позвонил и сказал, что не мешало бы встретиться. Я спросил, не случилось ли чего. Успокоил: у него все нормально, просто вернулся из отпуска, удачно побраконьерил, хочет угостить северной рыбкой ну и поболтать о жизни.

Когда пришел, он, чуть ли не на пороге, протянул лист со стихами и попросил посмотреть, пока он делает строганину.

– Извини, но ее заранее готовить нельзя. Остальное все на столе, если душа просит, можешь принять.

Дело, конечно, не в строганине, мог бы нарезать и поставить в морозилку, но, видимо, надо было оставить меня одного с его новыми стихами.

Я успел прочесть два раза, и подумать время осталось.

Партизаны

Фашистский тыл, но ведь земля-то наша.

Елкой неожиданно упавшей,

Деревом, бессмысленным на вид,

Офицер гестаповский убит.

Ряскою болотной между кочек

Офицер из абвера проглочен.

Высыпали дружные опята,

И четыре вражеских солдата

Дуба дали – ложные грибки

Им послали наши лешаки…

Отставать не хочет от народа

Темная (на чей-то взгляд) природа.

Форма и содержание

Форма повышает дисциплину,

Если это даже лишь игра.

Долго мяли озорную глину

Опытные руки гончара.

Руки знали толк и знали дело,

Оттого и глина поумнела,

Выросла в прекраснейший кувшин.

Мастер знает, как достичь вершин.

Умными и сильными руками

Делом развенчает старый миф.

А ведь где-то непокорный камень

Катит в гору проклятый Сизиф.

Стихи резко отличались от прежних. Удивили меня. Но понравились ли? Впрочем, о партизанах показалось довольно-таки забавным. Оригинально придуманный ход гарантировал ему заметное место в любом сборнике на военную тему. Сбой ритма в первых строчках скорее всего не случаен, но оправдан ли? Небрежности мой приятель старался не допускать, значит, что-то хотел подчеркнуть, но это уж его дело, хозяин – барин. И все-таки не оставляло недоумение – с чего бы вдруг написал о войне. Второе стихотворение с многозначительным заголовком поразило еще сильнее. В нем явно проглядывалась тоска по твердой руке, совсем не характерная для вольнодумца. Откуда она взялась? На чем выросла? И в завершении – Сизиф! Его-то зачем впрягать в непонятную повозку с кувшинами?

Ругать стихи преуспевающего поэта или наглого графомана – это одно, а указывать на недостатки человеку, к которому хорошо относишься, – совсем другое. Особенно если он давно ничего не показывал, может, едва начал расписываться после кризиса, вымучил со скрипом, измаялся в сомнениях, но все-таки надеется на добрые слова – уместно ли здесь критическое занудство? Как себя вести, чтобы не разрушить хрупкое состояние, усугубленное скрытым самоедством и показной гордыней. Я с тоской посмотрел на бутылку – не принять ли для… Не определился для чего.

– Вот и строганинка подоспела, – сказал он, пародируя поповский голос.

Выпили под строганину. Заставил меня угадывать, из какой рыбы приготовлена. Я ошибся. Он стал объяснять, почему не любит летнего сига. А потом без перехода спросил о стихах. Я говорил путано. Он терпеливо слушал. Видно было, что ему интересно мое толкование и оно устраивает его. Дал выговориться, поблагодарил и огорошил:

– Извини, что не признался сразу, но это акростихи.

Я пробежал глазами по первым буквам, но не мог понять, какому Федорову они адресованы. Если имеется в виду Василий, то стоит ли беспокоить прах не самого плохого поэта из наших классиков, ему от подобных обвинений ни жарко ни холодно. О том, что в городе имеется свой Федоров, я как-то не подумал, в стихи его не заглядывал и не собирался заниматься этим. Удивительно было, откуда он знает о существовании такого поэта.

– Знаю, даже выпивал с ним не единожды и, представь себе, очень хорошо знаком с его творчеством. Можно сказать, что я самый большой специалист по его стихам.

А далее на мою наивную голову обрушилась фантастическая история.

В литобъединение, где мы витийствовали в молодые годы, ходил милиционер. Нормальный в общем-то мужик. Если кто-то из наших попадал в вытрезвитель, всегда помогал выбраться на свободу без лишней огласки. Но стихи писал ужасные и никак не мог понять, чем же они плохи, впрочем, подобное случается и с преподавателями словесности. Кстати, печататься милиционер начал значительно раньше нас, пусть не густо, но довольно-таки регулярно и не только в подведомственных органах. Приятель мой после развода пустился в долгий загул и в какое-то хмурое утро, собираясь в командировку, не смог найти паспорт. Перерыл все вещи, обошел подруг, чьи адреса сумели застрять в памяти, и пришел к невеселому выводу, что надо выправлять новый документ. Чтобы ускорить процедуру, отправился на поклон к милицейскому собрату по перу. Обещание помочь прозвучало незамедлительно и без каких-то оговорок. Отдал необходимые справки, заполнил бланки, а взамен получил стихотворную рукопись и смущенную просьбу слегка подредактировать. Один – без всяких проволочек выхлопотал новый паспорт. Другой – основательно переработал и довел до товарного вида чужие стишки. Оба остались довольны. Через какое-то время милиционер пригласил старательного редактора в ресторан. А там уже к их столику подсел знакомый милиционера. Мужчина в годах, однако еще крепкий; солидный, но без намека на чванство; умеющий не только говорить, но и слушать. Способность безболезненно вписываться в чужую компанию оказалась весьма кстати, потому что милиционер высмотрел брюнетку лет тридцати и не пропускал ни одного танца. Под рев ресторанной музыки особо не разговоришься, но мужчина исхитрился поведать, что родом он из Приморья и в ранней юности оказался сыном полка на японском фронте, отслужил двадцать пять лет и, уйдя в отставку, пошел по профсоюзной линии. Представился сам и ненавязчиво выспросил: чем занимается молодой человек, где живет и не надоела ли бродячая жизнь. Посетовал, что умные взрослые парни вынуждены обитать в общежитиях без возможности уединиться. Вспомнил свою молодость, потерянную в казармах. И, как бы между прочим, сказал, что может помочь получить квартиру.

Интригующее обещание прозвучало как раз в тот момент, когда мой любвеобильный геолог вслед за милиционером высмотрел симпатичную жертву и для себя. Посул был слишком заманчив, чтобы воспринимать его всерьез, а женщина успела заметить его интерес и бросала вызывающие взгляды. Он извинился перед мужчиной и пошел танцевать. У него была разработана система невинных вопросов, позволяющая незаметно выведать у партнерши, какие у нее планы на грядущую ночь и есть ли у нее место для воплощения желаний. К ночному приключению дамочка была готова, но надеялась, что о месте позаботится кавалер. А была она хороша и заманчива, как все проплывающее мимо рук. Как тут не спохватиться и не поспешить к прерванному разговору с представительным дяденькой.

Если опустить витиеватую дипломатию предварительных недомолвок, окончательные условия договора были сформулированы уже на крыльце ресторана.

Подрядчик должен в течение года провести квалифицированное редактирование и подготовить к изданию стихотворную рукопись заказчика, а заказчик в этот же срок обязуется организовать для подрядчика получение квартиры в одном из центральных районов города.

– Обращаю особое внимание, – усмехнулся бывший геолог, – район уточнялся по его инициативе, мне тогда и Черемушки раем казались, но товарищ Федоров мужчина основательный и сразу давал понять, что его фирма веников не вяжет. Он даже уточнил, что свои обязательства выполнит первым, чтобы снять всяческие сомнения, мешающие творческому процессу. Правда, когда я прочел так называемую рукопись, впору было задуматься – не продешевил ли. Если у милиционера правил строчки, то здесь надо было не переписывать, а писать. Автор ограничился перечислением тем и наметками сюжетов; типа того что идет мальчишка в бой, ничего не боится, а страх приходит уже потом, когда мальчишка помогает санитарке нести сержанта с оторванной ногой; или, например, просит юный солдатик у китайской девушки напиться, а она вместо воды выносит ароматного чая, глаза у нее узкие, но игривые, откровенно зазывающие глаза, но солдатик не догадывается, что его соблазняют, потому что еще ребенок. Были темы и про войну с фашистами, возвращение солдат к неверным невестам варьировалось на разные лады. Кстати, навязчивой патетики почти не попадалось. Наболевшее записывал. Иногда мелькали милые пейзажики. Один передаю дословно: «Какая прекрасная осень в Приморье, сколько в ней перемешалось акварельных красок». Все его чувства и размышления уместились в тоненькую школьную тетрадку. Я сначала думал, что мне предлагается пробный камень, но оказалось, двенадцати страниц, исписанных крупным почерком, хватило для полного собрания сочинений.

– А зачем ему все это? – не понял я.

– Подожди, потом объясню всю эволюцию, а пока давай выпьем.

Выпили, заели строганиной, уже оттаявшей, но еще вкусной, впрочем, даже мне было не до гурманства, а ему, полагаю, и подавно.

– Тетрадка у него была при себе. На обложке четкими цифрами выведен номер домашнего телефона. Тетрадка новая, не поленился переписать, чтобы оригинал у себя оставить. С ответом он не торопил. Угадай, сколько времени я потратил на раздумье?

Пока я колебался между неделей и месяцем, он, не дожидаясь ответа, признался:

– Ровно сутки. А позвонил через трое, чтобы не казаться слишком обрадованным. Но почему ты не удивляешься?

Пришлось признаваться, что я настолько ошарашен его историей, даже пролог не успел переварить. Хитросплетения, слишком далекие от моего жизненного опыта, застали врасплох и с трудом укладываются в голове, а что касается желания получить квартиру, так тут и удивляться нечему, сам настрадался.

– Если я скажу, что квартира в моем решении стояла не на первом месте, ты, разумеется, не поверишь. И будешь прав. Но появился и второй стимул. Его тетрадка разбудила во мне графоманский азарт. Захотелось доказать себе, что смогу скроить приличный кафтан из кучки обрезков. Сколько раз я заявлял пишущей братии, что в стихотворчестве прежде всего нужны математические способности. В математике есть закон, определяющий возможное количество перестановок из конкретного количества цифр. В поэзии цифры заменены словами. Но принцип остается. От поэта требуется прокрутить в мозгу доступные слова и расставить в оптимальном порядке. Помнишь, наверное, мои теоретизирования?

Я хорошо помнил те заявления и споры. Я доказывал, что настоящая поэзия начинается после того, как найден порядок слов. Но это были юношеские игры, от которых мы оба успели устать.

Но он продолжал:

– Когда я сообщал о своем согласии, у меня было готово уже пять стихотворений. Компаньон мой, а можно сказать и подельник, не ожидал подобной прыти. Но работа ему понравилась, даже растрогался: «Друзьям покажу, то-то удивятся, как ловко и оригинально у меня получилось».

– У кого получилось? – переспросил я.

– У него, разумеется. Вне всяких сомнений, с его стороны. Но это входило в условия договора. Претензий не возникло, ударили по рукам, распили бутылку коньяка, и через месяц я уже работал в природоохранной инспекции. Сам он квартиру выделить не мог, поэтому устроил под крылышко старого друга. Платили там гроши. Да, собственно, и платить было не за что. Наш мудрый шеф просидел на своем посту до глубокой старости, и все потому, что искусно создавал видимость кипучей деятельности, а вздумал бы защищать матушку-природу, и пятилетки не продержался бы. Квартиру я получил через семь месяцев. К этому времени был готов сборник из семидесяти пяти стихотворений. Не люблю ходить в должниках, но и он, как видишь, свою часть договора выполнил четко. Можно было помахать дяде ручкой. Что я и попытался сделать. Даже был уверен, что сделал: очень вежливо поблагодарил за помощь, сказал, что сотрудничество было не только полезным, но и приятным, получил полторы порции ответной благодарности. Вроде как подошли к развилке, после которой одному налево, другому направо. Однако заболтались и развилку эту якобы не заметили. Так ведь не последняя, думал.

– Полагаю, что книгу ждал как свою? – попытался пошутить я.

– Напрасно иронизируешь. Я же говорил, что отнесся к работе с азартом, и неудивительно, что в процессе возникли какие-то родственные чувства. Представь, что у тебя есть замужняя любовница и она рожает от тебя ребенка. Ты приходишь к ограде детского садика, наблюдаешь за ним, находишь в нем свои черты, свои повадки. Но потом появляется мужчина, чью фамилию носит ребенок, и уводит его домой. И, представь себе, тоже находит в нем свои черты и свои повадки. При желании все можно высмотреть. Но это отвлеченный образ, информация к размышлению. А что касается книжки, если честно, я не верил в реальность ее выхода. Мало ли неизданных книг преет в столах. Но я недооценил способности товарища Федорова. Книга вышла в столичном военном издательстве. И не долго там прорастала, меньше двух лет. За это время он раз пять заглядывал ко мне на работу под предлогом визита к шефу и обязательно находил меня. Чтобы не ставить в неловкое положение, выпивать в кабинете начальника не приглашал, но лишний раз побеседовать, по его признанию, считал за честь. Я о книжке не спрашивал. Он до поры помалкивал. Потом я ушел в геодезическую службу. Не то чтобы следы заметал, но сколько можно валять дурака.

– И к профессии поближе.

– Типичное заблуждение. В геодезии на учете каждый сантиметр, а в геологии: если на карте, то плюс-минус лапоть; а если на местности, то плюс-минус сельсовет. Так что пришлось подучиться. А ушел поближе к конкретному делу. Можно сказать, что надоело заниматься очковтирательством, и это будет правдой, не по нутру мне подобная деятельность, и все-таки надо признаться, что не давала покоя потребность скрыться с места преступления. Было желание вернуться в геологию, оно и сейчас есть, но пересилить себя не могу. Не умею возвращаться. Только речь не об этом. В одно прекрасное воскресное утро в берлогу мою постучал гость с полным портфелем даров. Я как раз ночевал не один, так что коньячок и цитрусовые оказались весьма кстати. А когда юная особа, выпив рюмочку на посошок, отправилась рассказывать мамочке, как засиделась допоздна у подружки, на мой стол торжественно легла книжка стихов. Предстать поэтом перед девушкой не то чтобы постеснялся, приберег радость для более интимной обстановки. А после оптимистических тостов прозвучало предложение приступить к работе над новой рукописью. Но с тобой-то мы за мою первую книжку пока еще не выпили. Так что давай поздравляй.

Выпили молча, и он пошел готовить свежую строганину. Я слышал, как на кухне открывается и закрывается холодильник, льется вода, стучит о доску нож. Конечно же, он специально тянул время, давая мне возможность разобраться в услышанном и подготовить наводящие вопросы. Или уводящие? А что было спрашивать? Нетрудно догадаться, что вторая книга понадобилась Федорову для вступления в Союз писателей, но надо было чем-то заинтересовать исполнителя, вдохновить на повторение трюка. А чем, кроме денег? История, как я полагал, приближалась к развязке и обязательной в таких случаях ссоре. Такие, как Федоров, привыкли расплачиваться из чужого кармана, но что-то, видимо, не сработало, и он решил, что его цена за тоненький сборник была слишком щедрой, и стал торговаться. А может, и того наглее: пообещал, но не заплатил. Однако, зная своего приятеля и его отношение к деньгам, подозревал, что причины ссоры могут оказаться гораздо глубже.

– Тебе, наверное, хочется, но стесняешься спросить, храню ли я эту книжку. Храню, мой дорогой, как не хранить, первая все-таки! – Он сунул руку в ящик стола и, не глядя, достал книжицу в красной обложке. – Вот она, разлюбезная. Можешь поинтересоваться дарственной надписью, весьма трогательной.

Первое, что я отметил: красивый четкий почерк и витиеватая подпись.

«Человеку с тончайшим литературным вкусом от благодарного автора!»

– Но автор оказался не очень благодарным?

– Ты кого имеешь в виду? Автор все-таки я. И я действительно оказался не очень благодарным. А если говорить о товарище Федорове, то по своим канонам он человек глубоко порядочный. Для него «честное купеческое» – не пустые слова, а, представь себе, клятва. Не расплатиться за работу для него самый страшный грех.

Мне стало неудобно, и я поспешил признаться, что упростил причины их ссоры, но он в моих извинениях вроде как не очень нуждался.

– Федоров вел дело с бухгалтерской педантичностью. Более того, в местном издательстве члену Союза платят за строчку больше, чем не члену, так вот он считал, что я хоть и не имею чести состоять, но пишу лучше, поэтому и гонорар должен соответствовать. Он даже аванс давал, все как положено по настоящему договору. Вот только за вредность не доплачивал. Я не напомнил, а сам не догадался. Он уверен, что, если птичку кормят, она должна чирикать, потому что рождена для этого. А он рожден, чтобы при настроении наслаждаться чириканьем. Ты спрашивал: зачем ему нужна книга. Я сначала думал, что элементарная блажь. Захотелось удивить ближайшее окружение, и случай подвернулся – почему бы не воспользоваться. Но какой-то художественный червячок в нем жил с рождения. В первой тетрадке был у него забавный сюжетец: стоит пограничник в наряде, смотрит на облако, пересекающее нейтральную полосу, и очень хочется ему задержать это облако. Зачем, почему – никаких объяснений. Просто хочется, и все. Я долго бился над этой записью, но стихотворения из нее так и не скроил. А для товарища Федорова она программна, хотя, может быть, и не совсем осознанна. Программа не литературная, а жизненная. Он из тех людей, которые не могут смириться с достигнутым. Ему всегда чего-то хочется. Но в отличие от юного пограничника он не замахивается на облака. Соизмеряет желания с возможностями, и тем не менее со ступенечки на ступенечку, все выше и выше. Выпустил сборник – захотелось вступить в Союз писателей; вступил – родилось желание возглавить местное отделение. А должность-то выборная. Как ты думаешь, проголосуют за него?

– Могут, – сказал я и хотел пояснить, по каким причинам, но ему снова не потребовались мои доводы.

– Правильно думаешь, он прекрасный мастер по организации маленьких побед. Более того, сумеет принести немало пользы. Местные графоманы будут довольны им, потому что, когда гребет под себя, не забывает и ближайшее окружение, создавая видимость заботливого отца-командира. Получается, что мой скромный труд пошел на общее благо. Но я не хочу быть ни благодетелем, ни спасителем, ни героем. Только что вышла наша третья книга, заминированная акростихами, с которыми ты имел счастье познакомиться. Кстати, самому герою они очень понравились, особенно грел его наивную душу намек о «сильной руке». Он же, как большинство военных, глубоко уважал Джугашвили. Удивлялся, как я сумел углубиться в его сокровенные чаянья, но сомневался, что редактор пропустит стихотворение. Редактор ничего не понял или не захотел понять, но прошло. А байка о партизанах печаталась и в газете, и в журнале, и даже в хвалебную рецензию попала.

– И мне понравилось, – вставил я, пользуясь случаем разбавить горечь исповеди. – Когда читаешь, вряд ли кому придет в голову искать подвох.

И не было нужды лукавить. Приди в мою голову такой сюжет, я бы, может, и пожалел испортить его на… А на что? Я так и не придумал, как обозвать его затею. Не хулиганством же? Но о том, что не жалко ли разбазаривать удачные находки, я все-таки спросил.

– Сегодня я составил короткий, но емкий комментарий к этой книжке, напечатал шесть экземпляров и разослал по инстанциям. В общем-то, я совершил предательство. Федоров меня чуть ли не другом считал. Ушлый мужик, и в людях разбирается, без этого он бы пропал, но во мне ошибся. Почему-то решил, что я падок на лесть. Гениальным поэтом называл. Я слишком трезв для подобных слабостей. У гения должна быть психология лидера или изгоя. Ни тем ни другим я не являюсь. Гений подслеповат перед зеркалом, да и не любит он зеркал, зачем они, если уверен в своей исключительности. А я окружил себя зеркалами и постоянно всматриваюсь в отражения. Но не любуюсь, как некоторым кажется, а контролирую. Не нарцисс я. Вот ты спрашиваешь, не жалко ли разбазаривать. В первой книге было кое-что. Но надеялся, что лучшее остается в собственных кладовых. Первую делал играючи, вторую дотягивал с ужасным скрипом, а для третьей вымучил только акростихи, остальной объем заполнял своей пейзажной и любовной лирикой, написанной в студенчестве. Юношеские сопли не жалко, столько лет валялись в чемодане, хоть на что-то сгодились. Но своих стихов я не пишу с того самого дня, как начал работать на товарища Федорова. Не мо-гу. Впрочем, живут же люди и не сочиняя стихов, нормальные люди. За это, пожалуй, и выпьем. По полной и до дна!

Выпить до дна я могу и не один раз. Найти нужные слова, чтобы помочь – намного труднее, особенно если человек не нуждается в твоих словах и пригласил тебя, чтобы выговориться самому.

Утром проснулся с тяжелой головой. Надо было ехать на пригородный объект. Отмаялся полтора часа в автобусе. Переговорил с местным начальством, внушил ему, что подготовительные работы еще не закончены, указал на пару якобы очень важных недоделок и, пообещав заглянуть через неделю, поспешил на автобус. По дороге повезло – сумел купить бутылочного пива. Когда проезжал мимо дома своего приятеля, мелькнула мысль, что надо бы проведать и опохмелить. Но во‑первых, – не уверен был, что он хочет кого-то видеть, а во‑вторых, – и самому страшновато было повторно окунаться в ядовитые пары тяжелой исповеди.

Это называется: пронумеровал причины в удобном для себя порядке. А может, честнее – переставить их местами?

Все может быть. Но если бы искал для себя оправданий, напомнил бы и о третьей причине. К тому времени у меня было выработано жесткое правило: если не хочешь попасть в запой – опохмеляйся в одиночку.

О случившемся я узнал уже после похорон. Его бывшая жена пыталась меня найти, позвонила на работу, но ей сказали, что я на объекте.

Он застрелился из обреза. Когда мы выпивали, стволы у ружья были уже отпилены, потому что для этого нужны трезвые руки. Я видел ножовку на тумбочке. Помню, еще удивился, что болезненно аккуратный парень стал вдруг разбрасывать инструменты. Сколько раз пускался он в рассуждения о суициде, и я, дурак, поддерживал беседу, соглашался, что петля, рельсы или прыжок из окна дают слишком неэстетичный результат. Он говорил, что предпочел бы пистолет, и уверял, что в не очень давние времена геологам оружие полагалось по штату. Куда только не заведет безответственная мальчишеская болтовня. Я и представить не мог, что ответ найдется и прозвучит так громко. Есть классический метод самоубийства из ружья: стволы вставляются в рот, а спусковой крючок нажимается большим пальцем ноги. Выстрел сносит полголовы, а он слишком долго думал об «эстетичности продукта» и отпилил стволы, чтобы выстрелить в сердце. Не забыл учесть и вероятность залежаться в холостяцкой квартире. Сделал предварительный звонок бывшей жене и назначил время встречи, а дверь оставил приоткрытой. Она пришла утром. Обещанный подарок для дочки стоял на столе. Остается гадать, почему эта миссия не досталась мне? Неужели распределял нагрузки?

Его письма, отправленные по инстанциям, большого шума не наделали. Литературным начальником Федоров не стал по собственной воле. Сослался на возраст и болезни. Присутствие в его книге хулиганских акростихов объяснил склонностью к нездоровому юмору сильно пьющего и психически неуравновешенного молодого человека, которого попросил перепечатать рукопись. Хотел ненавязчиво помочь, дал возможность заработать, а в результате в очередной раз убедился, что добрые дела не остаются безнаказанными. Покаялся, что не вычитал рукопись, но человек он занятой, текучка заела и, главное, привык доверять людям. Сомневаться в искренности заслуженного и обаятельного мужчины местным литераторам было неудобно, а имя моего приятеля большинству из них ничего не говорило.

Когда в конце восьмидесятых партийные идеологи ослабили цензурные гайки, а редакторы журналов начали щеголять умопомрачительной смелостью, в «Юности» появились легенды Юрия Беликова о Влодове, который тем же самым методом давно поставил производство искусственных поэтов на поток. Портрет получился очень яркий. Не знаю, чья заслуга больше: портретиста или героя. Впрочем, на то они и легенды. А я честно признаюсь, что не совсем понимаю, как Влодова хватало на собственные стихи. Можно, конечно, сослаться на опыт поэтов-переводчиков. Ситуация схожая, но нагрузка на психику совсем другая. И работа переводчика все-таки не анонимна. Нет, схожесть только внешняя, и анонимность не самая главная тяжесть в этой ситуации.

Не могу представить, чтобы подобным промыслом занимались Блок или Есенин…

А Брюсов бы, пожалуй, потянул.

Не знаю. Не знаю. Сам не пробовал. Могу лишь сказать: то, что для Влодова являлось игрой, для моего приятеля обернулось трагедией. Трагедией со смертельным исходом.

Примечания

1

Из песни «Не расстанусь с комсомолом», автор текста Н. Добронравов.

2

Из песни «Комсомольцы двадцатого года», автор текста В. Войнович.

3

«Война с Днепром», стихотворение С. Маршака.

Content

Сергей Кузнечихин
Седьмая жена Есенина

Санитарный вариант, или Седьмая жена поэта Есенина

Послушай меня, санитар

Бенедиктов и Белинский

Большая дуэль

Пушкин и Маяковский

Лермонтов на Кавказе

Сталинская премия

Блок, Ахматова и другие

Другая Анна

Платонов и Фадеев

Поиски автора «Тихого Дона»

Отделение Фурмановых

Ленинские Субботники

Сталинские субботники

Верлен и Рембо

Теперь о главном

«Там гибли поэты»

Поэты А. и Я.

Поэт В.

Поэт Г.

Поэт Д.

Поэт З.

Поэт К.

Поэт Н.

Поэт С.

Поэтесса С.

Поэт Т.

Поэт Ч.

Партизаны

Форма и содержание

Примечания