Вертфоллен Франц

Берлинские заметки для ветреной Штази

I

Все-таки атлас был лишним.

Однозначно, стоило взять шелк, но атлас был лишним – теперь его надо дарить.

Кому?

РУДОЛЬФ фон ВЕРТФОЛЛЕН: Перестаньте дергать эту языческую погремушку!

Надо же, чтобы кричал…

Женщина остановилась.

Через полуоткрытую дверь кабинета в зеркале коридора маячило отражение белой рубашки с занятной деревянной трещоткой в руках.

Франц приехал!

РУДОЛЬФ фон ВЕРТФОЛЛЕН: Что это у вас за гадость?

ФРАНЦ фон ВЕРТФОЛЛЕН: Ритуальное нечто для изничтожения злых духов. Из Анд.

РУДОЛЬФ фон ВЕРТФОЛЛЕН: Вы опять все бросаете на полпути.

Подслушивание – невоспитанность, но неведение – зло.

Клэр постаралась поймать в зеркале лучший вид кабинета, чтоб было видно и отца, и сына.

ФРАНЦ: Я разобрался в основах…

РУДОЛЬФ: Забавно. Люди жизни свои на это кладут, вам оно удалось за три месяца.

ФРАНЦ: Пять. У меня был идеальный наставник, внимание и любознательность. Не волнуйтесь, я тщательно изучил корень нашего злата. Детали меняются от случая к случаю. Причем я оставил руку на…

РУДОЛЬФ: Хватит… с меня слов. Случаями, конечно, вы уже не займётесь?

ФРАНЦ: Я хотел! Вы не отправили меня в Африку.

РУДОЛЬФ: Чтобы получить вас обратно с сифилисом?

ФРАНЦ: Сифилис можно подхватить и поближе.

РУДОЛЬФ: Избавьте меня от подробностей… вашей жизни. С любой другой постыдной неизлечимой мерзостью.

ФРАНЦ: Ваше счастье, я бы вернулся и издох. А вашими молитвами, умер бы еще там.

РУДОЛЬФ: Благодарю покорно. И вся Вена полнилась бы слухами о ваших связях с обезьянами.

ФРАНЦ: Люди будут говорить, что это – гены.

РУДОЛЬФ: Кого? Грузчика или мясника?

ФРАНЦ: Мне так и передать матушке?

РУДОЛЬФ: Нет, сообщите лучше ей, что у вас нет ни воли, ни собранности, ни… да вообще хоть какая-то мысль иногда забредает вам в эту кудрявую голову? Вы оказываетесь не способным обучаться в Кембридже…

ФРАНЦ: Это они оказались неспособными!

РУДОЛЬФ: К чему, позвольте?

ФРАНЦ: К жизни!

Нервно крякнула трещотка.

РУДОЛЬФ: Оставьте эту дрянь.

ФРАНЦ: Я ведь получил свой диплом юриста…

РУДОЛЬФ: Именно, вы просто получили диплом. Зачем? Работа в правительстве вас не интересует, подождите, работа в наших структурах…

ФРАНЦ: Да почему я должен работать на брата?

РУДОЛЬФ: Потому что в жизни у каждого мужчины должно быть нечто большее, чем лошади, женщины, машины и путешествия.

Трещотка молчала.

Человек в белой рубашке разглядывал своего седого собеседника.

ФРАНЦ: Иногда, когда вы говорите, мой многоуважаемый отец, у меня такое ощущение, что вы мне вокзальный роман читаете.

РУДОЛЬФ: А что поделать, вы так живете! Откуда вы вчера вернулись?

ФРАНЦ: Из Норвегии.

РУДОЛЬФ: Там вы тоже купили и испортили автомобиль, сломав попутно руку вашей безмозглой попутчице?

ФРАНЦ: Нет…

РУДОЛЬФ: Вы опять снимали особняк для вакханалий?

ФРАНЦ: Если вы о недавних событиях, то это было в Венеции, вилла 16-го века и бывали там, в основном, одаренные музыканты.

РУДОЛЬФ: Вот, значит, как вы их называете.

ФРАНЦ: Вы столь упорно настаиваете на оргиях, что я уже пугаюсь за невинность моей биографии. В Норвегии я всего лишь подумывал купить самолет.

РУДОЛЬФ: М-м… чтобы разбиться наверняка? Трех автокатастроф вам не хватило?

ФРАНЦ: Ах, это все мое безволие. Я все бросаю на полпути, даже разбиться нормально не могу. Что за человек!

РУДОЛЬФ: Мое терпение к вашему зубоскальству из уважения к Амалии не безгранично.

ФРАНЦ: Да! Да! Давайте, мы опять…

Вязкое молчание

недоговоренной

из материальных побуждений

и практичных соображений

гадости,

обжигающей пищевод,

по которому она медленно,

тягостно медленно скатывается

обратно.

Усталость пожилого ругаться.

РУДОЛЬФ: Господин Флес из уважения предлагал выпустить книгу с какими-то вашими записками…

ФРАНЦ: Из уважения? Какими-то записками? Это путевые заметки о времени, проведенном мной в странах Ближнего Востока и Средиземноморья, и он с удовольствием провел над ними три ночи…

РУДОЛЬФ: Франц Вольфганг, это политес.

ФРАНЦ: Ну конечно! Ах я идиот! И как я не догадался! Вы сами вашим отношением показали, как это жалко, вот поэтому я их и не дописываю. Это жалко быть журналистом, и если у человека есть слог и вкус, это последнее, чем он будет заниматься. И заметки я писал вовсе не для публикаций, это вообще письма, которыми я развлекал Штази, пока был далеко, а она с чего-то решила, что я сплю и вижу собственную книгу.

РУДОЛЬФ: Видите, даже Анастази думает о вашем будущем больше, чем вы. Почему вам не стать хотя бы писателем?

ФРАНЦ: Хотя бы? Следующее, что вы мне предложите, будет что – ассенизатор? Что может быть более жалко, чем писать для тупой толпы вещи, которые она никогда не прочтет?

РУДОЛЬФ: Это невозможно, у вас на все какие-то отговорки.

ФРАНЦ: Нет! У меня на все есть причины. Вот открытие – какие-то мысли все же бывают в моей голове, хотя нет… это они из уважения к вам.

РУДОЛЬФ: Вас послушать, вы бы хотели, как в средневековье, только любви и войны.

ФРАНЦ: Да!

РУДОЛЬФ: Но когда я предлагал вам офицерский…

ФРАНЦ: Где?! В этом жалком сборище, которое принимает себя за австрийскую армию? Конечно! Конечно, отказался! И за что, чему служить – шаткому режимчику, который никак не определится – правый он, левый или вообще никакой? Да иметь звание в таких структурах – это плевать себе в глаза. Они же развалили даже остатки той империи, которой когда-то была Австро-Венгрия, они их развалили и отымели. Да дерьморубашечники на улицах и то лучше! У Гитлера есть хоть какая-то вера во что-то.

РУДОЛЬФ: Франц Вольфганг, в двадцать один год нельзя быть таким инфантильным…

ФРАНЦ: Вот. Вот оно то, что я ненавижу больше всего. Ваше праведное сытенькое мещанство. Я обожаю мещан, я люблю мещан, когда они тихи и не позволяют себе суждений, потому что на суждения они не способны. Стоит им только дать волю, и они заставят тлеть этот мир на робком лицемерном огне посредственности, уверяя всех и вся, что лишь посредственность и есть добродетель. Посредственность, вялость и теплотца.

РУДОЛЬФ: А, может, вы просто боитесь правильности? Съеживаетесь и выёживаетесь перед простой обычной правдой жизни?

ФРАНЦ: Правдой жизни? Большей банальщины вы не нашли? Перед правильностью ограниченного идиота, счастливого лишь своим тупоумием и леностью сердца, бесстрашного из глупости, как масай перед танком, не способный даже представить себе, что один танк разрушительнее всей его полуголой армии вместе взятой, это – ваша правда жизни? Я ее топтал, оплевывал и насиловал.

Звонкий всплеск пощечины.

Выплюнутое старшим:

РУДОЛЬФ: Останьтесь.

И тяжкая,

тяжкая борьба

между материальным интересом

и невероятным желанием,

пусть пафосно,

но хлопнуть дверью.

РУДОЛЬФ: Отрезвели?

Проглотил.

РУДОЛЬФ: Ни один мужчина никогда не стал бы так говорить с отцом кроме…

Не выдержал –

ФРАНЦ: Идите к черту с вашими бульварными пошлостями!

И нет, женщина не успела отпрыгнуть.

ФРАНЦ: Да что вы все под ноги… Клэр?

II

ШТАНДАРТЕНФЮРЕР: Значит, вы еще и пьяным прыгали в ледяную воду?

Полдень.

Поскрипывающая зала,

запах старого дерева,

лака

и стол,

торжественно прибранный белой, еще попахивающей паром скатертью.

ФРАНЦ: Господин штандартенфюрер, у меня вообще отсутствует желание до алкоголя. Я не стал бы портить себе увольнительную действиями мне неприятными.

ШТАНДАРТЕНФЮРЕР: Вы отрицаете, что в заказе был алкоголь?

ФРАНЦ: Нет. Но в желании моих товарищей в свой свободный день выпить пива, как и в моем нежелании к ним присоединяться, нет ничего наказуемого.

За столом разместился весь свежевыбритый высший состав управления училища.

В стороне скромно воевал с очками господин генерал-лейтенант, ответственный за все школы СС.

Красиво исключают.

Мелочь, а хорошо.

ШТАНДАРТЕНФЮРЕР: Это делает ваш поступок еще более непоследовательным, непонятным и неосознанным.

ФРАНЦ: Позвольте с вами не согласиться, господин штандартенфюрер. Я полностью осознаю, что поступив таким образом, поставил свою жизнь под угрозу, простите, не свою жизнь, а жизнь принадлежащую фюреру и рейху. Я абсолютно с вами согласен, что человек, рискующий чужим добром беспочвенно и неосознанно – глуп, безответственен и не достоин чести офицерского звания СС, но я не согласен, что мой поступок был бесплодным и неосознанным.

И она не смогла не вмешаться.

ФРАУ ХИРШ: Вы из фанфаронства перед гимназистками и вашими товарищами, еще и раскачавшись на веревке, сиганули в течение февральской реки, как можно дальше от берега, заработав себе бронхит, практически переходящий в пневмонию, с температурой под 40° и бред.

Зачем вообще брать в офицерское училище врача-женщину?

ФРАУ ХИРШ: Не вы ли в прошлом месяце в три часа ночи с горящим лбом уверяли сиделку, что проход в туалетный кабинет совершается только по определенным плиткам, а наступившего на неправильную фигуру ждет мучительная смерть?

ФРАНЦ: Я полагал, что клятва Гиппократа – это еще и клятва о неразглашении. Простите. Господин полковник, за обедом зашел разговор о способностях скандинавов, судя по сагам, переплывать ледяные фьорды. Разгорелся спор – это выдумка, воля или физическая предрасположенность. Я не принимал в нем никакого участия, пока не прозвучали слова, оскорбившие меня лично. А именно, что это невозможная выдумка пустоголовых фантазёров. Во-первых, по доктрине СС, это вообще оскорбляет моих предков, во-вторых, там не столько слова были оскорбительны, сколько их причина. Это утверждение было сказано человеком лишь из его смутного ощущения собственной убогости, трусости и безвольности в сравнении с героями саг. Он не подходил к вопросу объективно и не утверждал это как врач, историк или биолог, он подал это с позиции маленького жалкого мещанина, который хочет загадить все Великое и низвести все Великое до такого же узколобого мещанства, чтобы ничего больше не кололо ему глаза. Это я всегда признавал за личное оскорбление и намереваюсь так же относиться к подобному в дальнейшем. Личное оскорбление я не мог оставить без ответа.

ФРАУ ХИРШ: Слушая вас, господин Вертфоллен, остается только радоваться, что там не случилось поножовщины.

ФРАНЦ: Спасибо, госпожа Хирш, это очень важное медицинское заключение. Да, мне удалось не прибегнуть к крови. Спор был забыт до того момента, как мы собрались возвращаться и оказались у пирса. Там несколько товарищей, абсолютно не рискуя собственной жизнью, но веселья ради, решили забраться в воду – попробовать себя на прочность. Естественно, из-за судорог, вызываемых холодом, идея их не удалась.

ФРАУ ХИРШ: И вы решили довести ее до конца.

ФРАНЦ: Именно. Но не из-за провинциальных гимназисток. Видите ли, по моему глубочайшему убеждению, герои саг переплывают ледяные фьорды, держась на воле. Просто воля их гораздо больше, чем то её хилое подобие, доступное среднестатистическому примату.

ШТАНДАРТЕНФЮРЕР: Тварь я дрожащая…

ФРАНЦ: Или право имею. Но, на мой взгляд, это провальная книга русского писателя. Убедившись, что заходить с берега в воду практически невозможно без должного уровня стресса, то есть даже в сагах никто не прыгает во фьорды от невероятного счастья, я решил, что мне толпу врагов заменит веревка.

ФРАУ ХИРШ: Вы решили, канат спасет вас от судорог?

ФРАНЦ: От выбора, уважаемая. Когда стоишь в ледяной воде по колено, у тебя всегда есть соблазн и возможность выйти. Если ты находишься под ледяной водой в четырех метрах от берега, то выбора превозмочь судорогу или сдаться, у тебя уже нет. Господин полковник, я очень четко осознаю, что с момента принесения присяги моя жизнь будет принадлежать только фюреру и рейху, но ведь и жизнь Парцифаля принадлежала королю Артуру, и его поиски Святого Грааля, уверен, многими из его окружения расценивались как безумие. А потом, господин полковник, я глубоко убежден, что герой – герой, не потому что он убил дракона, а он убил дракона, потому что он – герой. Никто не знает, когда случается сознательный выбор в сторону нечеловеческого. Убийство хоть полчищ чудищ происходит ведь вовсе не в чащах, а каким-нибудь скучным днем при переходе невинной речушки вброд. Переходе, о котором завтра не вспомнит и сам герой.

ШТАНДАРТЕНФЮРЕР: Спасибо, господин Вертфоллен, за лекцию, но…

ГЕНЕРАЛ: Простите…

Впервые подал он голос.

ГЕНЕРАЛ: Что же такого нечеловеческого вы испытали?

ФРАНЦ: Ничего.

ГЕНЕРАЛ: Страх?

ФРАНЦ: Нет, мой фюрер. То чувство в моем позвоночнике, что было, когда я в полете отпускал канат, страхом как-то не назовешь. Всплыть было крайне тяжело, плыть еще тяжелее и, надо сказать, оно мне совсем не удавалось, пока…

ГЕНЕРАЛ: Пожалуйста, я весь – внимание.

ФРАНЦ: Пока я не заставил себя лечь на воду.

ГЕНЕРАЛ: Вы перестали плыть?

ФРАНЦ: Я перестал пытаться. Если и было что-то нечеловеческое, то это оно. Смерть – наиживительнейший источник.

ГЕНЕРАЛ: Ваше высшее образование связано с философией.

Чёрт!

ФРАНЦ: Так точно, мой фюрер. Но мне не удалось закончить обучение.

ГЕНЕРАЛ: Где?

ФРАНЦ: В Кембридже.

ГЕНЕРАЛ: Почему, позвольте полюбопытствовать.

ФРАНЦ: Из-за разногласий с администрацией университета.

ГЕНЕРАЛ: В моральном аспекте?

ФРАНЦ: В экзистенциальном.

А за окном играли в футбол.

Невидно, конечно, а слышно.

Обычнейшая игра,

но в апреле…

Неужели всё-таки исключат?

ФРАНЦ: Я ведь выплыл, мой фюрер. Я сам выплыл из реки. А бронхит начался лишь через неделю. Может я его вообще позже подхватил, в кинозале, например, в библиотеке, на сквозняке, да мало ли где подхватывают бронхит. Позвольте еще небольшую искренность, если бы не болтливость провинциальных, скучающих гимназисток, так вам бы и не пришлось тревожиться, проделывая весь этот путь из Берлина.

ГЕНЕРАЛ: Спасибо, господин Вертфоллен, для принятия окончательного решения вы нам больше не нужны.

Какая досада!

ФРАНЦ: Венский университет я…

ГЕНЕРАЛ: Спасибо, у меня есть ваше досье.

ФРАНЦ: Но…

ГЕНЕРАЛ: Пожалуйста. Я услышал достаточно для вердикта.

Генерал с облегчением снял очки.

ГЕНЕРАЛ: Господин Вертфоллен, вы позволите вам личный, не имеющий никакого отношения к делу вопрос? Вы нам так высокопарно все описывали, мне даже стало любопытно – чем же было то ваше чувство, не похожее на страх?

Мгновение раздумья.

ФРАНЦ: Одной огромной долбанной мурашкой.

III

ГРЕТА: Это точно не к добру. Ей-богу. Я сон видела, там ворона с плетня взлетает, как пить дать к смерти.

АННАБЕЛЬ: Фу, дура, что болтаешь!

ГРЕТА: Это вы их в столовой не видели, они там как в фильме ужасов, что скульптуры восковые ожили. А хозяин…

АННАБЕЛЬ: Неси, давай, и болтай поменьше.

Широкая спина, сопя, выплыла из кухни в коридор.

АННАБЕЛЬ: Видели, Фердинанд? А ведь я столько девушек отсмотрела. Сегодня прислугу нормальную – днем с огнем. Пропадем мы с этим коммунизмом… социализмом… боже мой, что ни год – то напасть. Может, вам еще супу? А правда исхудал сильно? Там чему худеть-то?

В столовой горели свечи.

Амалии хотелось торжественности.

К торжественности не хватало реквиема.

АННАБЕЛЬ: Вот и я говорю, подумаешь СС, молодой еще, образумится, живой бы только. Зачем его зря злить? Плохо, если до сладкого поругаются. Я ведь под него меню продумывала, такие десерты в варварской Пруссии не найдешь.

В кухню вплыли плечи.

ГРЕТА: Ей-богу, началось!

Плечи полнились затаенной радостью зрелища

и тихим счастьем важной роли очевидца.

ГРЕТА: Господин граф стал рассуждать о политике, все стали рассуждать о политике, но он молчал. Потом Гитлера ругали, он тоже молчал, а потом господин граф как скажет: «ну что еще ждать от людей, щеголявших в рубашках цвета экскрементов». А он как ответит, пусть, мол, эта мысль греет вас, уважаемый, когда люди в черных униформах пройдутся по вам сапогами. А тот повернулся к госпоже Вертфоллен: «Вот, Амалия, вот такой у нас благородный сын. Вы что ж тоже по мне хотите прогуляться?». А этот: «Я что должен ответить? Ах, боже мой, постесняюсь?». А тот – какую же подлую душонку… а этот – о, избавьте меня от вашей грошовой патетичности. И тут госпожа Вертфоллен – Франц, говорит, как вы можете такое отцу… А он – «да он хотя бы уверен, что он мне отец?». И вышел из-за стола. Да, я-то, в общем, за валерианкой.

Прохладная голубая гостиная, а печет.

ФРАНЦ: Извиниться?! А он, он передо мной извинялся, когда при тебе, при слугах называл меня бастардом, когда он, как будто мыльным операм подражая, своим наигранным баритоном фальшивил – «этот не может быть моим сыном, нет у меня такого сына», он извинялся?

АМАЛИЯ: Франц, он очень переживал…

ФРАНЦ: Уж представляю. Какая досада, я и в этот раз выжил. Сколько у меня было возможностей сдохнуть, а тут опять! Видишь, всё на полпути останавливаюсь.

АМАЛИЯ: Как вы можете так говорить?

ФРАНЦ: А вы как можете так врать мне, себе, всем? Да если б я сдох от бронхита в лазарете, вот счастье бы привалило. Можно было бы тихо и праведно запечатать меня в фамильном склепе.

АМАЛИЯ: Вы очень ошибаетесь…

ФРАНЦ: Да вы что? Вот новость!

АМАЛИЯ: Ну, знаете ли, когда пришло то скандальное письмо из Англии…

ФРАНЦ: Мама, пожалуйста…

АМАЛИЯ: Сложно было удивляться…

ФРАНЦ: Да! Странно было удивляться такому повороту событий. Беременность – это естественно, такое случается с женщинами, мама, и очень часто на них не женятся после этого, и будь она хоть дочерью английской королевы, я бы на ней не женился. И она это знала всегда. И ведь не она писала то письмо…

АМАЛИЯ: Я не могу такое слушать.

ФРАНЦ: Что, опять богохульство?

АМАЛИЯ: Франц, уймитесь и извинитесь перед отцом.

Так в пьесах ставят точки.

Следующая сцена должна была называться «покаяние».

Зря.

ФРАНЦ: Я не буду этого делать.

Ей не нравился неподходящий мизансцене спокойный тон.

ФРАНЦ: И мне плевать, что в столовой все слышно. У меня больше нет ни одного неоплаченного счета. Я достаточно насиловал себя.

АМАЛИЯ: Да как вы… Все это время вы бездарно прожигали его сост…

ФРАНЦ: Ошибаетесь, матушка, я со вкусом использовал его бездарные деньги. Он с ними в могилу хочет лечь? Я работал с нашими инвестиционными портфелями, я знаю все вклады, заводы, карьеры, недвижимость, не говоря уже о поместьях и винодельнях, и я знаю, что живи я десять раз так, как я жил, я не перевел бы и 30% наших стандартных доходов.

АМАЛИЯ: Вы, между прочим, не единственный сын. Ваши старшие братья, кстати…

ФРАНЦ: Скромнее? Да безусловно! В них жизни меньше, чем в дохлых устрицах! Вы вышли замуж за моллюска и рожали ему устриц. Зачем?

АМАЛИЯ: Я что?

ФРАНЦ: Ах, вы ослышались. Вы вышли замуж за моллюска и пятнадцать лет рожали ему устриц, с одним, дай Бог, исключением.

Из знакомых ей инструментов оставался лишь обморок.

Она грузно уронила свое тело в кресло.

Закатила глаза.

Обволокла их слезами.

Нет реакции.

АМАЛИЯ: Вы не представляете, как ранят ваши слова.

Встал, приоткрыл дверь.

ФРАНЦ: Магда! Принеси хозяйке успокоительного.

Ах, вот как.

Женщина смахнула слезы, подошла к секретеру, достала оттуда бумаги и практически бросила ими в сына.

Выписанные чеки, договора об аренде, покупке, найме.

АМАЛИЯ: Вами заинтересовался рейхсфюрер.

ФРАНЦ: Вы рекомендовали меня рейхсфюреру?! Зачем вы сделали это?

АМАЛИЯ: Мы не водим знакомство с рейхсфюрером СС. Но вероятно положение вашего отца не могло его не заинтересовать.

ФРАНЦ: Пожалуйста!

Тишина.

ФРАНЦ: Так это зачем? Подкупать Гиммлера?

АМАЛИЯ: Жить в Берлине. Уж не на зарплату ли адъютанта вы собрались там существовать?

Пожалуй, официальная годовая зарплата рейхсфюрера была слегка меньше указанной в чеке суммы.

ФРАНЦ: Я когда держу этот клочок, чувствую себя шлюхой, которой платят, чтобы с особенно изощренным садизмом ее насиловать.

АМАЛИЯ: Франц Вольфганг!

ФРАНЦ: Нет, простите, он возмущен невероятно, что я прожигаю деньги, и он же выписывает мне такие чеки, чтобы что – заставить меня мучиться жалостью, а потом опять оплевать мою душу?

АМАЛИЯ: Франц, он просто беспокоится за вас.

ФРАНЦ: Сыт я таким беспокойством, оно и в могилу сведет.

В комнате стало прохладней.

ФРАНЦ: Послушайте, извиняться я не буду. И денег этих не возьму. Дом, прислуга, автомобиль – это тоже все зря.

АМАЛИЯ: Вы видели ваше жалованье?

ФРАНЦ: Нет, о, всезнающие боги Олимпа. Я еще даже присягу не дал, мне до распределения жить и жить.

АМАЛИЯ: Милый мальчик, вы станете адъютантом рейхсфюрера СС, вам дадут звание унтерштурмфюрера или оберштурмфюрера и получать вы будете смехотворные…

ФРАНЦ: Не надо. Сколько дадут – всё моё. И вообще, где ваше католичество – божьей милостью.

АМАЛИЯ: Да в этой Пруссии даже есть нечего! Одна капуста и сосиски.

ФРАНЦ: В Ливане бывало похуже.

Она села к нему на софу.

АМАЛИЯ: Вон до чего вас СС довели.

ФРАНЦ: Мама, это бронхит.

АМАЛИЯ: А зачем вам понадобилось прыгать в реку?

ФРАНЦ: Пожалуйста…

Женщина развернула сына к себе.

АМАЛИЯ: Слова вам не скажи.

Притянула, сломав сопротивление, голову к груди.

Пахнуло сиренью.

Оброс.

Опять вон кудрявится.

АМАЛИЯ: Ой, дурачок.

Засыпает.

АМАЛИЯ: Франц, хоть напишите ему из училища. Он ведь месяц еще спать не будет. Шшш… знаю я, что вы мне скажете: даже если бы он вас и любил, то любил бы вовсе не вас, а свои конструкции, стереотипы, но это вы у нас юный Зигфрид, это вам никто и не нужен, вам и страхи – бесстрашие, а люди слабы, Франц. Они глупые, да, нечуткие, мелочные, но им, знаете, как им нужно, чтоб их хоть кто-то любил.

Смягчившиеся черты вспыхнули.

Он сел.

ФРАНЦ: Вы и не представляете, как гадко сейчас то, что вы говорите. Эта толпа оголтелых завистливых макак, готовых разорвать все, что хоть на капельку чище их, готовых выпотрошить вас, а потом еще и заявить для сохранения своей праведности – ничего, да, мы такие-сякие, но ведь мы просто хотели, так хотели, чтобы нас кто-то любил, и сыто облизнуть на этом свои хищнические близорукие морды. Это мерзко, Амалия! Мерзко и больно.

Непредвиденная импровизация.

И как отвечать?

ФРАНЦ: Я не позволю с собой так поступать. Ни с собой, ни с той трогательностью, которую, возможно, еще отыщу. Скажите водителю, что я уезжаю.

АМАЛИЯ: Ну, уж простите меня, старую макаку…

ФРАНЦ: Нет, не прощу. Вот уже за тон этот не прощу. В вас есть вообще хоть что-нибудь не поверхностное?

АМАЛИЯ: Я нашла синего зайца!

ФРАНЦ: Что?

АМАЛИЯ: Синего зайца, зэца, мягкую игрушку, которую вы любили в детстве. Помните?

ФРАНЦ: Смутно.

АМАЛИЯ: Я хотела отдать ее в ваш отъезд, пусть она будет с вами в Берлине. Вы можете даже не доставать ее из чемодана, как угодно, только возьмите.

ФРАНЦ: Господь, и эта ваша сентиментальность. Вы ею что компенсируете отсутствие настоящих чувств? Хорошо, давайте этого зайца и машину.

АМАЛИЯ: Аннабель для вас объездила все кондитерские и сама еще всю неделю упражнялась – пироги пекла. Может, вам положить?

ФРАНЦ: Ну зачем мне… а с чем?

АМАЛИЯ: Шоколадно-апельсиновый с майоркским миндалем, кокосовый с муссом, мятный из черного шоколада с перцем…

ФРАНЦ: Кладите уже.

АМАЛИЯ: Вы тут ждать собираетесь?

ФРАНЦ: Да, я только на пять минут прилягу.

АМАЛИЯ: Может, в спальню подниметесь.

ФРАНЦ: Мама, я не хочу оставаться на ночь.

АМАЛИЯ: Хорошо-хорошо, но если вы тут уснете, будить я вас не буду.

ФРАНЦ: Да, я только на пять минут.

Мирно щелкнул выключатель.

АМАЛИЯ: Магда! Принесите, пожалуйста, моему сыну плед.

IV

Каждая складка свитера на молодом человеке в дверях кричала, что он как раз и есть тот самый беззаботный и скучающий представитель тех остатков буржуазной аристократии или аристократичной буржуазии, которые пили кровь из немецких рабочих, не так сильно как евреи, конечно, но в газетах о них иногда писали.

Фрау Брюкер с радостной местью захлопнула дверь.

Вот нахалка! Что себе эта иностранка позволяет, они к ней уже сюда таскаются! Не приведи господь, и притон устроят!

Молодой хам настойчиво постучал опять.

ФРАНЦ: Простите, я насчет комнаты.

Комнаты? Зачем ему комната? Развратствовать?

ФРАУ БРЮКЕР: Комнаты не сдаю.

ФРАНЦ: Да, а мне в СС ваш адрес назвали.

Ой.

Тучная женщина приоткрыла дверь.

ФРАУ БРЮКЕР: Вы из СС?

ФРАНЦ: Унтерштурмфюрер Франц Вольфганг фон Вертфоллен.

И даже улыбка у него самоуверенная, буржуазно-аристократская… или аристократско-буржуйная?

Но в квартиру пришлось впустить.

ФРАУ БРЮКЕР: Вот телефон, ванная, туалет, кухня. Телефон чтоб больше пятнадцати минут не занимать.

ФРАНЦ: Что вы, мне на работе хватает.

ФРАУ БРЮКЕР: Вот ваша комната… Замок тугой. Проходите.

ФРАНЦ: А-а… какой… химический тут у вас запах.

ФРАУ БРЮКЕР: Это неделю назад крыс травили.

ФРАНЦ: Крыс?

ФРАУ БРЮКЕР: Да, в том году совсем нашествие крыс было, в этом полегче, теперь ни одной не осталось. Я просто окна зря не открываю. Это самая большая комната в квартире, она, видите, с каким оформлением. Даже постамент у кровати имеется.

ФРАНЦ: Простите, а еще шкафы у вас есть?

ФРАУ БРЮКЕР: А вам что этого мало?

ФРАНЦ: Ну…

ФРАУ БРЮКЕР: Вы что женаты? С детьми?

ФРАНЦ: Нет-нет, нет, что вы. Я просто пока багаж на работе оставил, но…

ФРАУ БРЮКЕР: И что в этот шкаф не влезет? Это самый большой мой…

ФРАНЦ: Я понял, простите.

ФРАУ БРЮКЕР: И что не влезет?

ФРАНЦ: Кажется, нет.

ФРАУ БРЮКЕР: Так, вы с кем тут жить собираетесь?

ФРАНЦ: Один, фрау Брюкер, честное слово. Это ничего. Распятие у вас какое… массивное.

Подобравшаяся уже было для боя женщина расслабила свои телеса.

Гордость.

ФРАУ БРЮКЕР: Это мне из Рима везли.

ФРАНЦ: Лаконично. Сразу видно тяжелое очень дерево.

ФРАУ БРЮКЕР: Добротное. Век прослужит.

ФРАНЦ: Да, так оно у вас над кроватью красиво висит, я вот только переживаю – не свалится ли. Такой у него гвоздик печальный.

ФРАУ БРЮКЕР: Вы что атеист?

ФРАНЦ: Нет, конечно, католик. Замечательный крест, его укрепить бы только, а то если ночью упадет… распятия жалко. Вы позволите?

ФРАУ БРЮКЕР: Я сама укреплю.

ФРАНЦ: Вот если бы еще до вечера.

ФРАУ БРЮКЕР: Посмотрим. Так, с вас будет…

ФРАНЦ: Вот. Мне уже назвали сумму, она в конверте. Комната с завтраком, со стиркой, но без уборки.

ФРАУ БРЮКЕР: За эти деньги?

ФРАНЦ: Вы полагаете, они ошиблись? Если позволите, я перезвоню коллегам. Как же там, у Гестапо…

ФРАУ БРЮКЕР: Стирки у меня больше нет.

ФРАНЦ: Досадно. Но ничего, я все равно предпочел бы профессиональные прачечные.

ФРАУ БРЮКЕР: Так. Значит, вы остаетесь. Женщин сюда не водить. Сидушку опускать, волосы после бритья убирать, после девяти вечера не шуметь, в десять дверь на щеколде.

ФРАНЦ: Фрау Брюкер, у меня ненормированный рабочий график.

ФРАУ БРЮКЕР: Так. И во сколько вы планируете приходить?

ФРАНЦ: Это зависит лишь от рейхсфюрера.

ФРАУ БРЮКЕР: После десяти не купаться.

ФРАНЦ: Так точно, мой генерал. Что с вами? Фрау Брюкер, это шутка.

ФРАУ БРЮКЕР: Шутник.

И раздув свои лиловые паруса, преисполнившись важностью древнеримских матрон, пожилая каравелла выплыла из своей самой большой комнаты.

Молодой человек распахнул оба окна настежь.

Комната ожила городом,

лихорадочно-веселым,

возбужденно-работящим,

как прусская язычница,

нескладная и некрасивая,

но украшенная столь яростной подготовкой

к великолепным

и печальным

обрядам.

ФРАУ БРЮКЕР: Ну, знаете ли, вам звонят! Женщина.

ФРАНЦ: Алло. Мама? Да… я немного замотался. Простите. Я обязательно позвонил бы… Да, пожалуй, тут и останусь. А что это они мой номер так раздают… мало ли кто может позвонить и представиться… Сложный вопрос. Тут двоякий подход, либо очень печальный, либо прям кабаре, я выбрал – метафизический.

V

ДЖЕННИ: Тут я ему и говорю, смотри, какие меха. А он мне взял и купил, прямо сразу. Настоящий мужчина. Нравится?

ФРАНЦ: Ты маслом сейчас замажешь.

Костистое длинное тело

в странном куске материи,

напоминавшем

не то расписную тогу,

не то пьяное кимоно,

суетилось.

С мехом на шее

едва заметно белее

несвежей кокосовой мякоти.

ДЖЕННИ: Я забыла, тебе с зеленью или без?

ФРАНЦ: С.

ДЖЕННИ: А какой он красивый! Просто невероятно. И даже не пристает, вот ничуточки.

ФРАНЦ: Ангел.

ДЖЕННИ: Да. А ты, кстати, не передумал?

Чуть вывернутые губы,

британский рот

породистой,

чистокровной

лошади.

ФРАНЦ: Я? Вернулся вчера поздно… недосып… и потом… ты же знаешь, как я дорожу твоей дружбой, а секс…

ДЖЕННИ: Да ладно, не хочешь, так и скажи. Всё у тебя – обиняками.

ФРАНЦ: Милая Дженни, блин подгорает.

ДЖЕННИ: Ааа, вот же мразь!

Блин не спасли.

ДЖЕННИ: Сирена! Франц, Сирена! Сирена Адамс – что тут сложного?

ФРАНЦ: Просто вне стен борделя так девушку называть неприлично.

ДЖЕННИ: Подумаешь, какой мещанин. Вкус тебе надо развивать.

ФРАНЦ: Да, вот и я думаю, чего ж мне в жизни моей не хватает.

ДЖЕННИ: А он меня кинопродюсерам представит. А ты – жлоб, с Брекером, оказывается, знаком, а меня – ни-ни.

Одно из типичнейших женских тел:

костистое сверху,

неизящное снизу

и с уже намечающимся

тестообразным

животиком.

ФРАНЦ: Он бы тебя изваял, так изваял.

ДЖЕННИ: А что нет что ли? Я бы не улыбалась. Тебе зелень класть?

ФРАНЦ: Клади.

ДЖЕННИ: А я, между прочим, тоже в оперу хожу. С ним ходила. Что-то такое про вакханок и кресты. А потом еще лебеди, не настоящие, конечно. Ой, долгая такая опера.

ФРАНЦ: Когда?

ДЖЕННИ: Да вот, в пятницу.

ФРАНЦ: Тангейзер.

ДЖЕННИ: Ага, Моцарта.

ФРАНЦ: Вагнера.

ДЖЕННИ: Нет, точно тебе говорю Моцарта. Вагнер – это где тетки воют, а тут – лебеди. Образовывайтесь, молодой человек.

ФРАНЦ: Блин, Дженни.

ДЖЕННИ: Тадаааам! Сыр и грибы, как заказывали!

ФРАНЦ: Без зелени?

ДЖЕННИ: Ааа! Ну давай я сверху посыплю. Вкусные у меня блины? Вкуснее фрау Брюкер?

Молодой человек, согласившись кивком, вслух для дальних слушателей отчетливо выразил несогласие и, удовлетворенный, с тарелкой поднялся со стула.

ФРАНЦ: Спасибо.

ДЖЕННИ: Как, ты к себе?

ФРАНЦ: У меня дела еще.

ДЖЕННИ: В воскресенье?

ФРАНЦ: Всегда.

ДЖЕННИ: Видишь, вот что породу выдает. Мой любимый, настоящий барон, никогда бы девушку одну завтракать не оставил. Вот стану баронессой…

ФРАНЦ: Дженни, на территории всего германского рейха не осталось больше титулов. Их упразднили. Они теперь не то, что формальность – политес и история. И даже если бы они были, когда он настоящий ариец и немец, он не может быть бароном, он может быть лишь freiherr. Титул барона можно было получить лишь от царя, французов или англичан. Балтийские фамилии…

ДЖЕННИ: Да ладно, не завидуй. Ты тоже хорошенький. Ну, подумаешь, не барон. Не волнуйся, как выйду за него замуж, и тебе кого-нибудь подберем.

ФРАНЦ: О, великодушная королевна, мне остается лишь припасть устами к вашим белоснежным ногам и возблагодарить господа за милость его в вас проявленную.

ДЖЕННИ: Ну, хватит! Мне же обидно!

Так, необходим более тщательный подбор слов.

ФРАНЦ: Дженни… ты охрененно здоровская.

Попал.

Радость скрасила черты…

ДЖЕННИ: Правда?

…истинно женским свечением.

ФРАНЦ: Прям как твои блины. Сирена.

Крохотное мгновение счастья

у поверхностного

и беспечального

существа

тоже может

улучшать аппетит.

VI

ГЕРБЕРТ: Оберштурмфюрер! Вы? В таком легкомысленном месте?

Миниатюрный,

исключительно

уютный

день.

С игристым чувством приятности,

застрявшим где-то в груди.

ФРАНЦ: Герберт!

Сверкающий холл был трижды сверкающим холлом.

Трижды бархатный бархат,

трижды мраморная подделка под мрамор

и трижды возбужденная приглаженная толпа,

жадная до развлечений.

Обнять брата

и встать под мохнатой,

разлапистой пальмой.

Общением наслаждаясь молча,

с редкими,

незначительными

словами.

ГЕРБЕРТ: По тебе И тоскует.

ФРАНЦ: Хорошая девочка.

Пауза.

ФРАНЦ: Я её не забыл. Я работал.

ГЕРБЕРТ: Когда в генералы?

ФРАНЦ: Брось.

ГЕРБЕРТ: Ты не рад повышению?

ФРАНЦ: Мелочь.

ГЕРБЕРТ: О, да тут все серьезно, господин Вертфоллен?

ФРАНЦ: Отставить разговоры. Расскажи лучше, что Штази? Как ты? Как Вена? Как твои… собрания поживают?

ГЕРБЕРТ: Печально, ты же на них не бываешь.

ФРАНЦ: Чтоб твоя азиатка меня до инфаркта довела?

ГЕРБЕРТ: Так у меня новые жемчужины в коллекции, с самого острова Пасхи.

ФРАНЦ: Ого, и что же эти твои жемчужины умеют?

ГЕРБЕРТ: Ну, словами не передать, приходи – узнаешь.

ФРАНЦ: Ты, змей-искуситель! Я, понимаешь, только встал на путь…

ГЕРБЕРТ: Вертфоллен, ты в СС работаешь или в Ватикане?

ФРАНЦ: Герберт, если б я работал в Ватикане…

ГЕРБЕРТ: На моей улице был бы праздник.

ФРАНЦ: Так, хватит. Что ты вообще тут делаешь?

ГЕРБЕРТ: Что я тут делаю? Известно – жизнь прожигаю. Вкусно ужинаю под извивающихся девочек лучшего кабаре в Берлине, а ты, новоиспеченный праведник, тебя что сюда занесло?

ФРАНЦ: Любопытство. Мне обещали «невидану зверушку», но появляются у меня смутные подозрения, что в природе её все-таки нет. Видишь ли, тот попугайчик, с которым я живу, прожужжал мне все уши неким сказочным принцем, что каждый день ей делает предложение, по гланды влюблен, но не спит, терпит, ангел, до свадьбы. Хотя в последнем пункте я с ним согласен, если даже треть того, о чем она мне плачется, поедая мой шоколад, окажется правдой, то там была добрая половина Вермахта. В конце концов, при ее пустоголовости, это просто опасно для здоровья.

ГЕРБЕРТ: Франц, да у вас бурные отношения! Немногие девушки вообще могли бы похвастать, что ты их слушаешь.

ФРАНЦ: Знаешь, я вдруг открыл, что женская болтовня здорово расслабляет мозг.

ГЕРБЕРТ: Вот! А я что тебе говорил тогда на Крите? А ты мне – скачки, скачки…

ФРАНЦ: Каюсь. Надо было слушать.

ГЕРБЕРТ: Я тоже люблю милых дурочек, они, как Моцарт, замечательно создают фон. Но, значит, ты полагаешь, что дама просто хотела раскрутить тебя на деньги?

ФРАНЦ: О, что ты! Для этого нужно логическое мышление хотя бы на шаг вперед.

ГЕРБЕРТ: Она и на это неспособна?

ФРАНЦ: Ты просто её не знаешь. Жадный ребенок с атрофированной памятью. Какие тут махинации? Ну, для себя она, конечно, женщина-вамп, femme fatale, Лорелея и далее по списку. Однажды она даже объявила себя Эринией. И ни я, ни энциклопедия, которая чудом нашлась у фрау Брюкер, не смогли ей доказать, что это не есть синоним сексуальной, притягательной женщины.

ГЕРБЕРТ: Любопытный экземпляр. До гарпий она не дошла? Ты нас познакомишь?

ФРАНЦ: Нет.

ГЕРБЕРТ: Отчего?

ФРАНЦ: Дураки опасны, Герберт.

ГЕРБЕРТ: Двойные стандарты. Вам можно, мне нельзя.

ФРАНЦ: На меня компромата меньше.

ГЕРБЕРТ: Опять эти гестаповские…

ФРАНЦ: ГРОМКО ОЧЕНЬ вы рассуждаете… о том, что Вена не есть Берлин. Глупый человек – это всегда проблема. И чем невиннее и безвреднее он кажется, тем больше будут неприятности. А потом у меня выбора нет, я так и так с ней живу.

ГЕРБЕРТ: Даа, вот хозяйка у вас Эриния так Эриния.

ФРАНЦ: Фрау Брюкер что ли? Брось, она легко смягчается парой чахлых букетиков и банальщин. Забавно, что Дженни и она живут в одной квартире, ругаются в 7.10 утра и 9.20 вечера и не могут увидеть, что они идеальное олицетворение прошлого и будущего друг друга.

ГЕРБЕРТ: А ты уверен, что не хочешь съехать из этого Аида? Я тут как раз подумывал снять…

ФРАНЦ: Герберт!

ГЕРБЕРТ: Понял. Я всё понял. Это твой крест и тебе…

ДЖЕННИ: Мальчики!

Розовое существо в блестках с декадентно вычерненными очками панды кинулось на Герберта.

Взасос.

Отлепилось.

ДЖЕННИ: А вы уже познакомились! Ужас! Там такое в туалете произошло! Какая-то блондинка нанюхалась порошка до смерти! Представляете? Я такая подхожу, ну стою, жду, жду, думаю – очередь, а там, оказывается, она унюхалась, у нее сопли, слюни, кровь. Всё растекается. Представляете? Глазища закатились, первый раз такое вижу. Что, может, уже в зал?

И Моцарт продолжил играть.

ДЖЕННИ: Ну, мальчики, что вы будете? Ой, Лео, я обязательно возьму фуа гра! Франц, попробуй, это такааааая вещь! Как икра, только французское. А икру мы возьмем? А, Лео, милый, тебе надо ему вернуть деньги за вход. Я ему говорила, что ты никогда не опаздываешь, разве что у тебя кто-то умер, а он не захотел ждать на улице и заплатил. Беспокоился, что замерзну. Ну не душка? Но ты ему верни, ему нужно. А что сказали кинопродюсеры? Я знала, знала, что мне надо делать тюрбан, а ты – нет-нет, так непонятно, надо волосы показать. Я не слишком много улыбалась? А он говорит, я, когда улыбаюсь, прямо как лошадь. Вот злыдень, да? Между прочим, у меня такие зубы, что вообще ни одного кариеса, никогда!

И Моцарт продолжил.

ГЕРБЕРТ: Франц?

ФРАНЦ: Мм?

ГЕРБЕРТ: Ты хочешь о себе узнать что-то новое?

ФРАНЦ: Изнываю.

ГЕРБЕРТ: Милая Ирен…

ФРАНЦ: Ирен? Ай! Дженни, не смей марать мне штаны своими пинками!

ДЖЕННИ: Ну, какая я тебе Дженни? Ирен, Ирен Адамс, разве это так сложно запомнить? Лео, я ему каждый день говорю – Ирен, а он вцепился в это «Дженни». Наверное, оно ему просто понятней.

ФРАНЦ: Уж простите великодушно, баронесса, нас, черный люд. Боимся мы, глупые, святые имена трепать языками своими нечистыми… ну всё, всё, я не буду больше, Дж… Ирен, то есть, не хмурься. Ты восхитительна.

ДЖЕННИ: Да хватит уже.

ФРАНЦ: Нет, правда, великолепна.

ДЖЕННИ: А что это ты тогда на меня так пялишься?

ФРАНЦ: Мне хорошо просто очень.

ГЕРБЕРТ: Это ты о себе, брат, еще многого не знаешь.

ФРАНЦ: Да я и о тебе столько узнаю, господин Леопольд.

ГЕРБЕРТ: Вот это ты зря. Леопольд, между прочим, мое седьмое имя по крещению. А ты, ты вообще гастарбайтер из Чехословакии. Детство провел на печи, на речных пароходах угольщиком подрабатывал, почему-то по России побирался…

ФРАНЦ: Это вольный пересказ фройляйн моего пересказа Горького.

ГЕРБЕРТ: И вот, наконец, в поисках лучшей доли, добрался ты, горемыка, до Берлина.

ФРАНЦ: А что, крайне правдивый рассказ, иносказательный. Метафора на метафоре.

Дженни заказала всё.

Танцовщицы извивались на сцене, одетые больше светом, чем блёстками.

Одна была особенно хороша,

вязкость её движений

гипнотизировала.

ФРАНЦ: Значит, И тоскует?

ГЕРБЕРТ: Не смей! Этот номер у тебя не пройдет. Мне так удовольствие обломать, а самому к И смыться?

ФРАНЦ: Она всегда может пригласить друга.

ГЕРБЕРТ: Ты просто не понимаешь, как Ирен мне прожужжала уши этим несчастным гастарбайтером, которого необходимо куда-нибудь пристроить, потому что у него такая жизнь была тяжелая, а сам он хорошенький, прям… как там Ирен, точно – прям херувимчик.

ФРАНЦ: Херувимчик?! Они маленькие, жирные и ляхастые! Дженни, что во мне от херувимчика?

ДЖЕННИ: Глаза.

ФРАНЦ: Глаза? Герберт, у меня выпученные, заплывшие щеками глаза?! Да как ты мог польститься на такое описание? Я подозревал в тебе лучший вкус.

ГЕРБЕРТ: Нет, мне еще сообщали, что ты рисунок Брекера и скульптура Дали.

ФРАНЦ: Ну, знаешь, после херувимчика, и автомобиль Пикассо не страшно.

ГЕРБЕРТ: Нет, мне еще такое рассказали, после чего я как честный джентльмен просто не мог оставаться в стороне. Как, где, сколько раз за раз и главное – сантиметры.

ФРАНЦ: Что?!

ДЖЕННИ: Лео, душа моя, не ревнуй, это еще до тебя было. Я тебя тогда не знала. И пестрый хоровод жизни закружил меня в буйных страстях…

ГЕРБЕРТ: Ну да, мне сразу сказали, что это было из жалости.

ФРАНЦ: Из жалости?! Ко мне?! Дженни! Я тебя пальцем не тронул!

ДЖЕННИ: И, может быть, зря. Но я-то знаю, как было.

ФРАНЦ: Ты о каком «было» вообще? Я, наивный, полагал, что наши самые эротические переживания, это когда ты, налопавшись десертов, присылаемых мне Амалией, бессвязно нашептываешь мне на ухо бесконечные любовные похождения какой-то несуществующей нимфоманки, окрещенной Сиреной.

ДЖЕННИ: Бла-бла-бла, я уже вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

ФРАНЦ: Дженни, как было?! Я что был бессознательный труп?

ГЕРБЕРТ: О, нет, судя по первоисточнику, тот чех был очень даже живёхонек и, я бы сказал, акробатичен.

ДЖЕННИ: Мальчики, порядочные люди не обсуждают такое с дамами.

ГЕРБЕРТ: Франц, это Эриния. Оставь надежду…

ДЖЕННИ: Вот! Вот, видишь! А я ему говорила, что Эриния просто не может быть плохим словом, а он мне доказывал, что это чучело пучеглазое. Лео – барон, он знает лучше, смирись. Правда же, родной, что Эриния – это такая жгучая брюнетка, такая женщина-вамп… Что?

ФРАНЦ: О, Дженни-Сирена-Ирен Адамс, ты – сногсшибательна… Почему ты решила, что я – чех?

ДЖЕННИ: Ну, я так не решала, то есть… конечно… ну, ты же не из Берлина.

ГЕРБЕРТ: Да, действительно, он…

ФРАНЦ: Тшшть… не мешай моему биографу, а скажи мне, милая девочка, чем это я в Берлине после бурлачества-то на Волге занимаюсь?

ДЖЕННИ: После чего?

ГЕРБЕРТ: Ты зачем используешь такие сложные слова?

ДЖЕННИ: Да, Франц, кончай уже умничать.

ФРАНЦ: Милый ребенок, чем я занимаюсь в Берлине?

ДЖЕННИ: Ну, я что знаю? На стройке работаешь.

Герберт хохотал заразительно.

Так, что люди за соседними столиками оборачивались

и улыбались.

ГЕРБЕРТ: Ир… Ире… а как он… в кителе на стройку ходит, да?

ДЖЕННИ: Ну, бывает такое, вон, у булочника тоже китель есть. Они ж там переодеваются.

ГЕРБЕРТ: Ирен, ты меня убьешь. Он – барон, и состояние, что он унаследует, если доживет, будет вдвое, втрое больше моего.

ДЖЕННИ: А он говорил, что баронов в Германии нет.

ГЕРБЕРТ: Это верно, потому что эквивалент этому титулу…

ФРАНЦ: Герберт, это бесполезно.

ГЕРБЕРТ: Ирен, он сын графа и работает он…

ДЖЕННИ: Лео, я что похожа на дуру? Я серьезно, вы что совсем меня идиоткой считаете? Вы правда считаете, что я такая тупая, чтобы не знать – графы в таких комнатах не живут!

Оставь надежду мысль сюда входящая.

ФРАНЦ: Герберт, я бы настойчиво советовал тебе раззнакомиться. Хотя она и права. По сути, я действительно работаю на стройке. Только кителя не переодеваю. Впахивую, как раб на галерах. Ну, что ж ты не ешь-то свой фуа гра, оракул ты мой дельфийский?

ДЖЕННИ: А вот и ни черта! В лотерею я не верю.

На округленные глаза Франца, у Герберта случился новый приступ.

ГЕРБЕРТ: Лотерея… есть такая… «Оракул».

ДЖЕННИ: Какие ж вы всё-таки зануды! Дельфийский, Дали, бурлачество, бла-бла-бла… Лео, любовь моя, положи ему икры, а то он её не попробует. А ты ешь, давай, Лео платит. Ааа, мальчики! У нас же шампанское пропадает! Наливай, давай, наливай!

VII

Особенно мерзли уши.

Отчаянно

не хотелось

отпускать сон.

Сон ушел.

Автомобиль медленно заполнялся туманом.

Рассвет в Вене,

особенно летней,

это – взлёт.

Предрассветная Вена тиха,

как богатая,

хорошенькая

и смутившаяся

невеста.

Но то был ноябрь и Пруссия,

где не знают рассветов,

так – короткое время,

пока все предметы серы

перед очередной примеркой

своих

не поражающих

воображения

красок.

Вода сонно причмокивала у берегов.

Одна серая тень подошла к другой,

та протянула ей чашку -

по заболоченным испарениям недо-озёр

разлился запах,

умопомрачающий

запах

липы.

ФРАНЦ: Герберт! Это же чудо!

ГЕРБЕРТ: И стоило торопить меня в баре?

Замерзшее очень

молчание.

ГЕРБЕРТ: Как твоя голова?

ФРАНЦ: Благодарствует.

ГЕРБЕРТ: То-то. Ты бы за пледом сходил.

Колебание.

ФРАНЦ: Лень.

Чашку забрали.

Полезли куда-то в чащу.

Лужи.

Невыспанность.

Сумерки.

Злость.

ФРАНЦ: Герберт!

ГЕРБЕРТ: Я здесь. Осторожно, там скользко.

ФРАНЦ: Ты бы лучше фонарик в машине держал.

ГЕРБЕРТ: Я держу.

Слякоть.

ГЕРБЕРТ: Видишь, добрался же.

И тишина.

ГЕРБЕРТ: Франц?

ФРАНЦ: Тшшшь… Я наслаждаюсь.

ГЕРБЕРТ: Чем именно?

ФРАНЦ: Совокупностью.

Подчас

у Бетховена или Вагнера

все сорок минут симфонии

могут служить

лишь тридцати секундам

полёта,

оглушающим

где-то в конце.

Привкус липы

в чернёном

ноябрьском

серебре

предметов,

река,

разлившаяся

тяжелым,

окаменевшим светом,

померцивающим

тускло,

как не блестят

легкомысленные речушки

юга.

Но больше всего запах -

ясеневый,

свежий

и мрачный

запах утра,

которое всё никак

не может прорваться

на варварские

поля.

Коряга,

фантастическая вода,

расплывчатый

противоположенный берег

и чернота

справа –

сосущее, как зрачок – свет,

вглядывающееся

пространство,

населенное мозгом

наркотиком

собственной молодости

и жажды.

ГЕРБЕРТ: Сигарету?

ФРАНЦ: Рейхсфюрер косится.

ГЕРБЕРТ: А как же опиум?

ФРАНЦ: Давно бросил. «I don’t know when you’re higher, Franz, when you’re high or not». And her mother adds, «definitely when he’s not». And I thought it was the unique point in which Alice’s mother may be not that wrong. So why bother myself?

ГЕРБЕРТ: Философ.

Кажется, совы.

ГЕРБЕРТ: Значит, у вас все серьезно с национал-социализмом, господин Вертфоллен?

Господь!

ФРАНЦ: Ты обращал внимание на здания?

ГЕРБЕРТ: Новые?

ФРАНЦ: Они тебе нравятся?

Раздумье.

ГЕРБЕРТ: В целом… да. А вообще… да-а… вообще впечатляют.

ФРАНЦ: Окрыляют, Герберт. Лаконичность, строгость и мощь. Ты думаешь, толпа это замечает? Думаешь, она чувствует благодарность, что живет в красоте или рядом? Думаешь, ей сильно заметна разница между румынским хлевом и рейхсканцелярией? Но это не печально, так было всегда. Печально иное. Слова «строгость», «мощь», «величие»  уже оплеваны и упрощены толпой. Она их не выносит, она не способна на их проживание и потому их кастрирует, превращая в безвредный набор звуков, в который можно даже не вслушиваться, а так – всезнающе хмыкнуть: «пфф, национал-социализм, пропаганда». Ты знаешь, что я до сих пор беспартийный?

ГЕРБЕРТ: И он не косится?

ФРАНЦ: Нет. Это право выбора. И Гиммлер его уважает, если ты, конечно, человек, а не обезьяна.

ГЕРБЕРТ: Даже не спросил?

ФРАНЦ: Слегка.

ГЕРБЕРТ: Что ты ответил?

ФРАНЦ: Правду. Фюрер – всё, кроме национал-социалиста. Недочеловек ведь – это не вопрос национальности, расы или класса. Это вопрос сути. Будь ты славянин, негр, семит, да хоть румынский цыган, будь ты немец, не за это топтать должно – за обезьянство. И Фюрер – единственный, кто вообще набрался смелости или безумия официально объявить войну недолюдям. И мне нет дела до того, как политики, а затем историки окрестят очередные велеречивые утопии какой-нибудь кабинетной крысы. Я вообще не верю ни в патриотизм, ни в человечество, но я верю в преданность лучшему.

ГЕРБЕРТ: Убедительно.

ФРАНЦ: Ты помнишь, как я попал в СС?

ГЕРБЕРТ: Вы всех тогда удивили, Вертфоллен.

ФРАНЦ: Да уж, особенно себя. Я вообще полагал, что это самый несчастный случай во всей моей жизни… первые сутки. За последние три месяца я как-то часто бывал с Фюрером в опере. Мы, оказывается, одинаково влюблены в «Золото Рейна» и « Сумерки богов», вообще в Вагнера. А он… он очень любит делиться радостью, Герберт. Так вот он как-то прознал, что я беспартийный, и после оперы угостил меня чаем с полуторачасовой речью, в тот день он дал какую-то адскую бездну интервью и, я так полагаю, его еще не совсем отпустило. Он говорил со мной языком газет: рабочие, крестьяне, народ, масса, народ, благосостояние. По понятным причинам, ему очень не хватало от меня отдачи. И вот он останавливается и – «ну, что вы скажете?». А что я мог сказать на полтора часа сердцеразрывающего действа, в котором один из рыцарей Вагнера так хочет видеть людей в крысах, что делает крыс людьми.

ГЕРБЕРТ: И что ты ответил?

ФРАНЦ: Правду. Что с этой его речью я так не согласен, так не согласен, но за него умру.

ГЕРБЕРТ: А он?

ФРАНЦ: Сел и сказал, что для него это – честь.

С ветки капнула роса.

ФРАНЦ: Не надо больше со мной – газетными вырезками. Ты, кстати, заметил, наши СМИ перестают быть сточной канавой. Топорно, конечно, но иди, срази кабана отточенной мыслью. Боже, ты не представляешь, как я затрахался говорить с дебилами! Герберт, я никогда не был так кровожаден, как сегодня. Пока ты с напыщенным видом сельского идиота рассуждаешь с ними об интересах рабочих, крестьян, буржуазии – социализм, большевизм, капиталы – пока ты пересыпаешь свою речь пустыми терминами, аллилуйя, оно тебя слушает и искренне считает, что оно не дебил, которого усыплять надо, а утонченнейшее из всех существ. Мыслящее. И не дай бог тебе даже упомянуть слова вроде верности, долга или чести! Его узенькие бесцветные глазки тут же заволокутся курячьим сном, и оно хмыкнет про себя – «пропаганда». Ну и как, скажи мне, с такой заспанной ордой не облекать свои идеи во что-нибудь примитивно-пошлое, зато доступное их рахитичному пониманию. Должна же эта тупая орда тебя хоть как-то учуять, чтобы отдать тебе должное. А ведь как невовлекаем этот скот! Они ж не терпят гениев при жизни, им нравятся мощи. Сладкий, безвредный душок истлевшего. Склепики, могилки… И эта их любовь к доброте! Какое же гнусное, липкое слово! Им же и в смерти не откроется, что важно не то, против чего ты, а то, ЗА что ты. Фюрер за красоту. И не германцев, а сверхчеловека. За право совершенства на существование в этом убогом людском болотце. И добро здесь, сентиментальная жалостливость, которую сброд обожает – это самоубийство. Позорное и постыдное, потому что, сбегая отсюда через смерть, ты оставляешь этим косоглазым на растерзание трепетность и чистоту. Герберт, как смотреть в сытую харю бандерлога, считающего, что он – праведен, и сидящего своей немытой дырой на руинах великого?

ГЕРБЕРТ: Ты поэтому веришь в тысячелетие Рейха?

ФРАНЦ: Ну конечно нет. Я вообще верю в скорую победу Томми. Я, кстати, увел-таки у министерства тот заказ из под носа. Можешь поздравить, теперь все их поставки будут идти только через СС.

ГЕРБЕРТ: Это случай с человеком-невидимкой?

ФРАНЦ: Неслышинкой, скорее. Замечательный метод. Контракт чуть ли не 33-го года, обязательства, а человек Рокфеллера просто не поднимал трубку. Клал он на суд. Бюрократы из министерства замучили его секретарей всякими письмами, звонками и прочей белибердой. Я был кратче. Я сказал, что хочу сделать себя в три раза богаче, а его – в пять. Он перезвонил через час. Я верю в победу таких людей. Верю в победу их демократичности. Это ты или я требуем от сброда идеальности, чтоб они были хотя бы людьми, а не двуногим убожеством. Те такого не просят, они любят толпу такой, какой она есть – биологической массой. Наивные, они полагают, что в толпе можно пробудить жадность. Зря. Обезьяна способна на жадность мимолетную. На жадность, как эмоцию – хоть сто раз, но на жадность, как чувство – никогда. У нее памяти не хватит. И души тоже. И когда Томми, наконец, в этом удостоверятся, они прибегнут к одному – к страху. Я верю в их победу. Девиз нового мира будет прост и демократичен: стань жадным или умри пытаясь. И, положа руку на сердце, это единственное, что подходит толпе. Не подумай, я люблю жадность – жадность до всего, голод, постоянный, невыразимый голод до большего. Но, видишь, это опять требование сверхчеловеческого, Томми попроще – они хотят жадности к деньгам. Помнишь Париж? Это у нас с тобой может быть коммунизм. Ты, я и Штази – коммунизм уже шатается, а вот между тобой, мной и мирно похрапывающей сиреной Дженни, какой тут на хер коммунизм? Люди на него не способны. Только на идеи Гитлера они не способны еще больше. Я вообще убежден, если бы наши предки не дрессировали веками эту толпу, мы бы жили сейчас, как Советы – в вонючих, тараканистых избах. Ох насидится еще Сталин по шее в навозе своих доярок. Жалко даже. Все-таки неплохой человек.

Сигарета погасла.

ГЕРБЕРТ: И ребенок родился мертвым. Не надоест?

Округленность

глаз.

ФРАНЦ: Я тебе кто, еврей? Всё теоретически выполнимо, лишь Фюрер недостаточно твёрд. О, это не осуждение, я не знаю никого в истории человечества, кто обладал бы достаточной стойкостью для такого размаха. Сталин чуть тверже, пожалуй, потому что озлобленней – бурлаков навидался. Но у него и мечты поменьше. Его идеи осилят и недолюди, если их хорошенечко припугнуть. Но рано или поздно, и его детище свалиться – демократичность, как ржавчина, проедает всё. И знаешь, этим по-своему мне даже нравятся Томми, они же не виноваты, что люди такие. Муравьев больше, чем львов, и, в конечном итоге, они доедают львиные туши. Доедают с долей насекомой гордости – такой хищник великий был, а они такие ничтожные, такие ничтожные, а съели, ура – еще грацией, силой и смелостью стало меньше! Такие вот обычные люди – трусливая храбрость с отдушинкой падали.

Что-то волнующее было в шепчущей черноте,

требующее

и древнее –

обещающее,

наверное,

бога.

ФРАНЦ: И вообще, что за странный вопрос! Неужели я откажусь от полета лишь оттого, что он будет недолог?

Волнистая

целостность

жидкого серебра

мечтала

быть потревоженной.

Брошенный камень сказал «уп».

Случайный,

глуховатый «уп»,

в котором нашлось вдруг

столько Германии.

Столько

глубокого,

серебристого мира.

Свинцового,

свежего,

звонкого –

настолько языческого,

что даже христианство сделалось здесь

твердым

и яростным,

непрощающим

пакостей.

Спокойнейший,

непоколебимый «уп»,

мило мечтающий

о своём Рагнарёке.

ФРАНЦ: Герберт! Он стоял здесь. Он не мог тут не стоять.

ГЕРБЕРТ: Кто?

ФРАНЦ: Герхард! Герхард Маттиас Людвиг фон Вертфоллен. Тевтонец, побывавший в крестовых походах, а затем… решающий прусский вопрос. Я точно знаю, он стоял на этом вот месте, только на каких-то семьсот лет раньше, смотрел на эти синеющие тени и тоже думал, что дикари – неистребимы.

Похоже, природе

подобные воспоминания

тоже

отогревали

её замерзшую кожу.

ФРАНЦ: Меня в пять лет поразило его надгробие. Мастерская лепка! Ты думаешь я… я бы так… если у меня и был бы кумир, то это он. Спокойствие, собранность в прозрачнейших веках, в губах. Живой, сейчас встанет. И юный. Звонкий от неостановимой воли собственной. Тяжелой – сталь, а свежей – колокола. Ты думаешь, мы хоть немного похожи?

ГЕРБЕРТ: Не отличить. Только кудри отпусти.

Тишина.

ГЕРБЕРТ: Я не шучу.

Роса.

И желание

встряхивать,

стряхивать,

очищать –

ваять, отсекая всё лишнее.

А затем – ощущение величия

и тихого,

всеобъемлющего

наслаждения большим.

Господи, как же хочется…

И как допустил ты

все эти картины, истории, песни –

пугливые изображения

упитанных и нестрашных людей,

бездумно позастывавших в латах

перед невозможно неодушевленными дамами

или алтарями –

всяческим хламом.

Прав был Коран –

нельзя идиотам

представлять бога.

Никогда святые моменты

не должны

оказаться

в руках у черни.

Там, где был бог

останется

нечто смешное и жалкое,

голые мумии когда-то великих святых.

А что чище

полета и ярости,

после которых так неизбавимо надо

воткнуть желательно ещё окровавленное лезвие в землю,

на мгновение сделав его

символом веры

во всё

столь простое,

что невыразимое –

символом

страданий,

креста

и победы,

у которого остается лишь пасть на колени

и молить –

Господи,

дай же мне сил!

Дай мне силы и твердости.

Рассвело.

Листья шумели вкрадчивым

крайне

дождем.

ФРАНЦ: Что, завтракаем у И?

ГЕРБЕРТ: Лучше. Оставим Дженни, заберем И, позавтракаем у меня.

ФРАНЦ: С твоими жемчужинами?

ГЕРБЕРТ: Именно.

ФРАНЦ: Ты читаешь мои мысли.

Конец

Content

Вертфоллен Франц Берлинские заметки для ветреной Штази

I

II

III

IV

V

VI

VII