Борис Раевский

УДАР! ЕЩЕ УДАР!..

Рассказы

ПОСЛЕДНИЙ СТОПЯТИДЕСЯТЫЙ

Виктор Иннокентьевич подошел к доске и написал условие задачи. Когда он, привычным движением отряхнув меловые крошки с пальцев, вернулся к столу, на видном месте — поверх классного журнала — лежал листок бумаги.

«Даешь нокаут!» — требовали крупные печатные буквы. И после них выстроился целый частокол восклицательных знаков.

Виктор Иннокентьевич неторопливо прикрыл листок учебником физики. И начал пояснять задачу. Да, именно так. Будто и не было никаких «даешь нокаут».

Но семиклассники — народ упрямый.

— А верно, что ваш удар правой весит триста пятьдесят килограммов? — спросил Коля Уточкин, щуплый, вихрастый парнишка с последней парты.

— Верно лишь то, что ты все еще не переписал условие задачи, — сказал Виктор Иннокентьевич. — И завтра этой самой правой я тебе поставлю двойку.

Класс коротко хохотнул.

— А у меня — пари с Уточкиным! — крикнул его сосед по парте, Женя Богомазов. — Я поставил бутылку кефира, что вы победите еще во втором раунде!

— Разговорчики! — перебил Виктор Иннокентьевич. — Богомазов, к доске.

— Вот тебе и кефир! — тихонько прыснул кто-то.

Но тут прозвенел звонок.

— Гонг! — всплеснув руками, радостно воскликнул Богомазов. — «О, как приятен твой медный звон!»

Это была строчка из стихов школьного поэта.

— Да, спас тебя медный звон! — усмехнулся Виктор Иннокентьевич.

…Придя домой, он пообедал и взялся за газеты.

О предстоящем бое старался не думать. Это было его правило. В день боя — забыть о бое. Не так-то просто. Но необходимо.

Он удобно устроился в кресле с целым ворохом газет. Много накопилось их, непрочитанных, за последние суетливые три дня.

Виктор Иннокентьевич, или, как зовут его на ринге, Виктор Ладыгин (у боксеров, как и у поэтов, нет отчества) — невысокий, плотный, на голове — короткий «ежик». Боксеры сейчас почти все с челками. А у Ладыгина — по-прежнему «ежик». Глаза серые, чуть прищуренные, внимательные. Говорит Ладыгин спокойно, громко и уверенно. Но вовсе не от излишней важности или самодовольства. Нет, просто — профессиональная черта большинства учителей (как, например, и врачей), привыкших часто объяснять, внушать, доказывать. Тем более, что Ладыгин, как он сам шутил, был «учителем в квадрате»: преподавал физику в школе и бокс в «Искре».

…Вечером, сидя в раздевалке, в трусах и майке, Виктор Ладыгин привычными движениями левой руки забинтовывал кисть и пальцы правой. Неширокий эластичный бинт плотно стягивал суставы, чтобы в бою предохранить их от вывихов и повреждений.

В раздевалке — большой комнате с длинными скамьями и узкими, высокими белыми шкафчиками — расположилось десятка два боксеров и секундантов. На скамейках лежали маленькие фибровые и кожаные чемоданчики, разноцветные махровые халаты, трусы, майки, носки, бинты, туфли-«боксерки», полотенца, круглые плоские пластмассовые коробочки с завинчивающейся крышкой, в которых боксеры носят капу — пластинку, защищающую зубы во время боя.

То и дело дверь из зала открывалась, пропуская судью, тренера или врача, и тогда в раздевалку врывался шум трибун, крики, аплодисменты, звук гонга.

Слева, из-за чуть приоткрытой двери душа, доносился плеск и звон тугих струй воды и голоса моющихся боксеров, только что закончивших выступление.

Уже сто сорок девять раз в своей жизни Виктор Ладыгин так же сидел в раздевалке и бинтовал руки, готовясь выйти на ринг. Привычное занятие не отвлекало его мыслей.

Через несколько минут он начнет свой стопятидесятый бой. Честное слово, неплохой боевой список, особенно если учесть, что сто семнадцать встреч он выиграл, причем шестьдесят две — нокаутом.

Сегодня — юбилейный день: сразу три знаменательные даты.

Во-первых, можно поздравить себя с днем рождения.

Виктор усмехнулся, мысленно приподнялся со скамьи и отвесил поклон воображаемым поздравителям. «Благодарю, сеньоры!» Впрочем, откровенно говоря, поздравлять не с чем: как-никак стукнуло уже тридцать четыре. Вообще тридцатичетырехлетний мужчина — в самом расцвете сил. Но бокс любит молодых. Можно до старости играть в теннис, ходить на лыжах. Нередко встречаются пятидесяти- и даже шестидесятилетние гребцы, конькобежцы, метатели, бегуны. Но нет пятидесятилетних боксеров. Даже сорокалетнего не увидишь на ринге.

Да, несправедливо устроена жизнь…

Виктор Ладыгин уже давно и твердо решил: стопятидесятый бой — независимо от результата — станет его последним боем. Ладыгин не воспринимал это трагически. Он прекратит выступления, но, конечно, не покинет ринга. У него остаются ученики. По-прежнему будет он тренировать молодых боксеров.

Вообще в последнее время его не покидало хорошее настроение. На днях директор, наконец, достал деньги на капитальное переоборудование кабинета физики и закупку новых приборов. Вот теперь можно будет развернуться по-настоящему!

Зрители, конечно, не знали о его решении. Не ведали этого и друзья — тренеры, спортсмены. Но сам Ладыгин чувствовал — исчезает быстрота, резкость ударов, нет уже прежней молниеносной реакции.

Сидя в раздевалке, он все время помнил, что сегодня последний раз поднимется на залитый светом, белый брезентовый четырехугольник ринга. Это вторая знаменательная дата.

И, наконец, третья. Сегодня в финале первенства «Искры» он встречается не с кем-нибудь, а со своим учеником Валерием Чутких. Надо же!.. Именно они — учитель и ученик — будут через несколько минут оспаривать звание чемпиона общества.

Ладыгин кончил бинтовать правую руку, оглядел свою работу и принялся за левую.

Из зала донеслись шумные аплодисменты и крики.

— Твой Чернов бьет Малинина, — сказал секундант.

Ладыгин кивнул.

На несколько секунд наступила тишина, потом раздался новый взрыв криков — и сразу же весь зал замер. Секундант быстро приоткрыл дверь и взглянул на ринг.

— Малинин в нокдауне,[1] — сообщил он Ладыгину. — Силен твой ученичок!

Ладыгин снова кивнул, и мысли его тотчас возвратились к предстоящему бою.

Итак, сегодня он встречается с Валерием, Леркой, как его называют товарищи. Ладыгин улыбнулся. Он вспомнил, как шестнадцатилетним парнишкой, смешным, угловатым, Валерий впервые пришел в зал бокса.

Ладыгин сразу обратил внимание на его ноги — длинные, сухие, мускулистые. Хорошие ноги! Паренек обладал отличной реакцией, был подвижен, но мускулы дряблые и сутуловат. Вскоре выявились и другие недостатки. Валерию не хватало упорства, и, главное, он был очень чувствителен к ударам.

— Не любит, когда его бьют! — шутили ребята.

Лерка действительно предпочитал кружиться и танцевать вокруг противника; казалось, он готов сам не наносить ударов, лишь бы не получать ответных. Но в боксе это невозможно.

Впоследствии выяснилось, что Лерка не любит получать удары еще и потому, что дома ему надо тщательно скрывать синяки от матери. Она не знала, что сын увлекся боксом.

И все-таки однажды, совершенно неожиданно, гражданка Чутких явилась прямо в тренировочный зал.

Лерка смутился.

Мамаша, не глядя в его сторону, представилась Ладыгину и попросила разрешения посмотреть тренировку. Говорила она низким, грудным голосом. Позже Ладыгин узнал, что она работает бухгалтером в банке и зовут ее Софья Андреевна.

Полная, красивая, тщательно одетая женщина с тяжелым узлом волос на затылке опустилась на низкую гимнастическую скамью. Она не говорила ни слова. Сидеть ей было неловко, и Ладыгин приказал одному из учеников принести для нее с ринга табурет.

Пока девятнадцать ребят в трусиках бегали по залу, прыгали через скакалки, вели бой с «тенью», отрабатывали удары на свисающих с потолка огромных кожаных мешках, набитых песком, и «грушах», она соблюдала спокойствие.

Но когда Лерка вышел на ринг для тренировочного боя и противник сразу же нанес ему два сильных удара по лицу огромными, тяжелыми, как утюги, черными перчатками, Софья Андреевна побледнела и крепко стиснула руки.

— Кошмар!

Женщина сказала это тихо, но и Ладыгин, и ученики услышали. Бой сразу прекратился.

Софья Андреевна молча встала, не глядя на тренера, подошла к сыну и увела его с собой.

«Все! Не видать нам Лерки!» — решили товарищи.

Ладыгин не знал, что Чутких ходит на занятия тайком от родителей, и тоже подумал, что ученик потерян.

Но через две недели Валерий пришел и принес записку, написанную красными чернилами на оборотной стороне приходо-расходного ордера. Мать просила Ладыгина, чтобы тренер хоть не разрешал так сильно бить ее сына по лицу: «У него нос слабый; в детстве, бывало, ударится — и сразу кровь».

Всего через полгода Лерку стало уже не узнать: исчезла сутулость, наладилось дыхание, грудь распрямилась.

Софья Андреевна больше не появлялась, но однажды в зал пришел высокий сухощавый мужчина, отец Валерия.

— Мамаша беспокоится… — виновато объяснил он Ладыгину.

«Так! Второй акт трагедии», — подумал тренер.

Но выяснилось, что с отцом нетрудно договориться. Он сразу стал азартно переживать все происходящее на ринге и даже кричал сыну:

— Лупи! В угол! В угол гони!

Однако Лерка все еще не мог называться боксером. Чего уж греха таить — дело прошлое — парень оказался трусоват. Упорной атаки противника не выдерживал — терялся. Немало пришлось с ним помучиться тренеру.

«Воспитание воли, выдержки, упорства» — в теории все выглядит довольно просто, но практически — попробуй перевоспитать человека! К каким только хитростям не прибегал тренер. Сперва Ладыгин подбирал Валерию слабых противников. Паренек побеждал, и постепенно в нем крепла вера в себя. Потом тренер ставил его против заведомо более сильных боксеров. Задание — выдержать все три раунда, сопротивляться до конца. И Лерка приучился не складывать оружия до последнего удара гонга. Через год он уже встречал удары с открытыми глазами, у него стал пристальный, спокойный взгляд бойца.

Да разве только на ринге работал тренер со своими учениками?!

«Что такое смелость?» — так назывался первый доклад, порученный Ладыгиным Валерию. Паренек готовился упорно и тщательно. После доклада завязался горячий спор. Есть ли врожденная смелость? Бывает ли страшно герою?

…Тут воспоминания Ладыгина прервались. Он кончил бинтовать руку.

Секундант взял у судьи перчатки, надел их на руки Ладыгину и стал зашнуровывать.

Проплыл медный звук гонга. Дралась новая пара.

…Смешно вспомнить первое ответственное выступление Лерки. Оно состоялось через два года после его появления в тренировочном зале. Лерка уже учился в Театральном институте.

Шли всесоюзные юношеские соревнования. Ладыгин поднимался на ринг — он всегда сам секундировал своим ученикам — и в третьем ряду, среди мужчин, заполнявших трибуны, вдруг увидел красивую полную женщину с тугим узлом волос и длинными сверкающими серьгами. Мать Валерия!

Признаться, он тогда малость струхнул. Чего доброго, упадет в обморок, как только ее сыночка стукнут покрепче. На всякий случай он даже не сказал Лерке, что мать в зале, чтобы заранее не волновать его.

Лерка дрался хорошо.

Изредка во время боя Ладыгин настороженно поглядывал на Софью Андреевну. Зрители шумели, кричали, а она сидела молча, напряженно подавшись вперед. Глаза ее блестели.

После схватки Ладыгин накинул халат на плечи Валерия и, провожая паренька в раздевалку, глазами указал ему на мать.

— Она теперь болельщица, — усмехнулся Валерий. — Все мои боксерские книги изучила!

Когда же проходили всесоюзные юношеские соревнования? Полтора, нет, два года назад. Но какой большой путь прошел за это время Валерий! В его боевом списке теперь двадцать семь встреч, из них двадцать одна победа. Чем-то кончится сегодняшний бой? По тренерской привычке Ладыгин мысленно пожелал победы ученику, но тут же усмехнулся — ведь это означает его поражение.

— Готово! — сказал секундант.

Ладыгин похлопал перчаткой о перчатку, проверяя, хорошо ли они надеты, и начал разминку.

Провел несколько серий ударов по мешку. Мешок был кожаный, тяжелый. На тугой черной коже намалевана белой краской лопоухая голова. «Противник». И Ладыгин, как всегда, целился ему в неприкрытую челюсть.

Он бил по этой белой голове, а сам мысленно повторял:

Ехал грека через реку.

Видит грека — в реке рак.

Сунул грека руку в реку,

Рак за руку грека — цап!

Наивный стишок прилепился еще в детском саду. Давно пора бы забыть. Но Ладыгин повторял скороговорку перед каждым боем. Как заклинание. Как молитву.

Глупо, конечно. И Ладыгин ни за что не признался бы в этом даже самым близким своим друзьям, тем более — ученикам. Стыд-позор! Он, Ладыгин, физик и боксер, верит в какие-то приметы! Вот повеселились бы его семиклассники! И все-таки каждый раз перед выходом на ринг Ладыгин обязательно повторял стишок про грека. Словно тот обеспечивал ему победу.

Вскоре Ладыгин уже стоял на ринге. Боевая площадка была ярко освещена. Своей геометрически четкой формой, сверкающими металлическими стойками по бокам и туго натянутыми канатами ринг напоминал мостик корабля. Ряды зрителей, амфитеатром уходя вдаль и вверх, тонули в полумраке и глухо, как море, шумели. Шум волнами скатывался к рингу и, казалось, разбивался о него.

В противоположном от Ладыгина углу стоял Лерка. Секундант снял с него халат и шепотом давал последние советы. Лерка послушно кивал головой.

Ладыгин на секунду залюбовался ладным, мускулистым телом ученика.

— Встреча средневесов, — гулко объявил диктор, склонившись к микрофону. — В «синем» углу — Виктор Ладыгин, сто сорок девять боев, из них сто семнадцать побед.

Ладыгин сделал шаг вперед из своего угла, в котором канаты и подушка были обшиты синей материей. Зал шумно приветствовал его.

Особенно долго, громко и радостно хлопали в ладоши и кричали во всю силу своих молодых легких мальчишки, густо заполнявшие все первые ряды и даже проходы между секторами возле ладыгинского «синего» угла. Это были ученики седьмых и восьмых классов, где Ладыгин вел физику. Многие из них не пропускали ни одного выступления своего учителя на ринге.

— В «красном» углу — Валерий Чутких, двадцать семь боев, двадцать одна победа, — дождавшись тишины, объявил диктор.

Лерка тоже шагнул вперед и неловко, как деревянный, кивнул головой зрителям.

Зал загудел. Слишком неравными по своему опыту были противники.

На середине ринга они сошлись, пожали руки, — вернее, коснулись друг друга перчатками. Ладыгин чувствовал: произнесенные рядом несоизмеримые цифры их боев и гул публики взволновали Лерку. Опытный боксер приветливо подмигнул ученику.

Лерка и в самом деле растерялся. Бой уже начался, и только сейчас он с полной ясностью понял, кто стоит перед ним. Валерий не раз встречался с грозными противниками и побеждал многих. Однако сейчас на ринге перед ним впервые находился учитель, Виктор Иннокентьевич, каждое слово которого Лерка считал для себя законом; Виктор Иннокентьевич, обучивший Лерку всей мудрости боя, человек, которого Лерка безмерно любил и уважал.

И это сковало Леркины мускулы. Как может он бить учителя, бить теми самыми ударами, которым Ладыгин так долго и терпеливо обучал его?

Обычно бой начинается осторожной разведкой. Бойцы «прощупывают» друг друга, определяют сильные и слабые стороны противника. Ладыгину это не требовалось: он отлично знал своего питомца. Сильным прямым левой он сразу начал атаку. Ладыгин знал заранее, как ответит на нее Лерка. Тренер воспитал его бойцом наступательного склада, Лерка редко делал шаг назад. Уклон… нырок… стремительная контратака — вот его стиль.

Но сейчас Лерку было не узнать. Он не отвечал ударами на удар, а только прикрывал наиболее уязвимые места своего тела, уклонялся и подставлял кулакам противника локти и перчатки.

Лерка, обычно наступающий Лерка, ушел в защиту!

Ладыгин сперва подумал, что противник хитрит, хочет ошарашить его новым, необычным стилем боя. Но вскоре он понял, что лучший ученик просто «потерял себя», увял.

«Так… — подумал Ладыгин. — Значит, так…»

Казалось, он должен бы радоваться: противник скис, пал духом. Но радости не было. Наоборот. Леркина вялость больно резанула тренера.

«Как же?.. А все мои уроки? Впустую?..»

Тотчас Ладыгин обрушил на Лерку серию коротких резких ударов. Может, хоть это образумит его?

И действительно, Лерка привычно подхватил конец серии и сам ответил прямым левой и «крюком» правой в голову. Но потом он опять закрылся.

«Нет, очевидно, плохо я тебя учил», — сердито подумал Ладыгин.

Он, казалось, совсем забыл, что они находятся не в тренировочном зале, что сейчас они — противники, оспаривающие звание чемпиона «Искры». Обида за своего любимого питомца охватила Ладыгина. Он даже отчитал бы его, да жаль — на ринге говорить запрещено.

Легко, словно танцуя, он кружился вокруг Валерия, обманными движениями левой руки раскрывая его защиту, и наносил быстрые прямые удары правой, вкладывая в них всю тяжесть своего тела.

Лерка продолжал обороняться. Он был свеж, но, казалось, у него не возникает даже мысли о том, что можно самому перейти в атаку.

Гонг. Конец первого раунда.

Школьники на трибуне словно только и ждали этого сигнала: сразу зашумели, захлопали. А трое мальчишек во главе с Колей Уточкиным весело прокричали хором:

— Виктору Иннокентьевичу — ур-р-р-а!

И тут Ладыгин не удержался: впервые за все свои сто пятьдесят боев нарушил правила ринга.

— Спишь! — сердито бросил он Валерию (хотя капа мешала говорить) и направился в угол.

— Разговоры! — строго перебил судья, хотел сделать еще какое-то замечание, но воздержался.

Боксер не имеет права угрожать другому, запугивать его или ругать. Но тут происходило необычное — боец явно хотел помочь противнику. И поэтому удивленный судья ограничился коротким предупреждением.

Валерий прошел в свой угол, сел на табурет. Секундант стал быстро и резко махать полотенцем перед его разгоряченным лицом, потом смочил губкой его грудь и оттянул резинку на трусах, чтобы легче было дышать.

Валерию было не по себе: первый раунд проигран. И как! Глупо, бездарно!

«Позор! Наверно, Виктору Иннокентьевичу стыдно за меня».

И, словно угадав его мысли, секундант хмуро сказал:

— Ох, и попадет тебе завтра от тренера!

«Еще как!» — подумал Валерий.

Он сполоснул рот. Секундант снова подал ему капу, и с ударом гонга Валерий встал.

«Нет, это не дело!» — решил он и быстро шагнул навстречу противнику.

«Вот так! Вот так! — думал он, войдя в ближний бой и „пулеметной серией“ нанося удары Ладыгину. — Вы же сами учили меня: боксер без инициативы — не боксер!»

«Не боксер, не боксер», — мысленно повторял он, делая быстрый шаг влево и тотчас обрушивая на противника два сильных удара.

Лерка ожил. Сейчас Ладыгин снова узнавал в нем своего лучшего ученика. Легко и быстро передвигался юноша по рингу, осыпая противника градом ударов. Стремительным, почти неуловимым в своей быстроте «крюком» правой в голову Лерка чуть не свалил его на брезент.

«Ага! Таким же ударом он нокаутировал Дмитриева», — сквозь звон в ушах мелькнуло у Ладыгина.

Он все же удержался на ногах и, шатаясь, принял защитную стойку.

Бой становился ожесточеннее. Когда прозвучал гонг, секундант, размахивая полотенцем, радостно сказал Лерке:

— Раунд твой!

Лерка и сам это знал. Он был возбужден и готов к последней схватке — три минуты третьего раунда должны окончательно решить, кто сильнее: учитель или ученик.

А Ладыгин сидел на табурете, раскинув руки на канаты, и широко открытым ртом жадно глотал воздух. Быстрее, быстрее восстановить силы! Сердце стучало часто, гулко и прерывисто.

«Лерка оправился. Молодец! Но как легко мальчишка выиграл второй раунд! Обидно! Где же прежняя стремительность, резкость моих ударов? А главное — стопятидесятый, последний! Лерке, конечно, и невдомек. Надо победить! Обязательно. Неужели не смогу? Никаких „не смогу“! Должен, должен выиграть!»

Со звоном гонга Лерка рванулся вперед, быстро пересек по диагонали площадку и, не давая Ладыгину выйти из угла, сразу начал атаку. Уже через несколько секунд ему удалось провести резкий, чистый «крюк» в грудь.

«Перенял! Мой любимый удар перенял!» — тяжело дыша, подумал тренер, всем телом ощущая силу Леркиного кулака.

Ладыгин попробовал перехватить инициативу, но безуспешно. Лерка оказался свежее его и уже стал хозяином ринга. Он прижимал противника к канатам, и сквозь его удары никак не удавалось прорваться.

Школьники давно уже замерли, насупились. Но они все еще упорно не хотели верить в поражение своего учителя.

— Да ну же, ну же, Виктор Иннокентьевич! — умоляюще вскрикивал Коля Уточкин.

— Крюк справа! Ударьте его крюком справа, — быстро, азартно шептал другой паренек, не понимая, что в гуле и громе трибун учитель, конечно, не расслышит его подсказки.

«Проигрываю! — тревожно подумал Ладыгин. — Проигрываю свой последний, стопятидесятый!»

Собрав все силы, он сделал два быстрых шага вперед и нанес удар. Но кулак скользнул в пустоту. Лерка «нырнул» и тотчас ответил стремительной серией ударов по туловищу. И только гонг остановил его.

В зале стояла тишина.

Но вот на столиках пяти боковых судей разом вспыхнули красные лампочки: все судьи признали победителем «красного» боксера. Рефери поднял вверх правую руку Валерия.

В раздевалке, снимая перчатки, Ладыгин старался сосредоточиться и разобраться в переполнявших его сложных мыслях и чувствах. Казалось, чья-то властная, сильная рука схватила сердце и сжала в маленький тугой комок. Но мозг работал удивительно быстро и отчетливо.

Проигрывать никогда не сладко. А уж если ты навсегда уходишь с ринга… Да, конечно, сегодня следовало бы выиграть!

И все-таки… Все-таки нынче Ладыгин чувствовал себя необычно. Он не ощущал непременной, все захлестывающей, до боли острой горечи поражения. Горечи и обиды. Той нестерпимо злой обиды, которая иногда даже выжимает слезы из глаз видавших виды боксеров.

Победа ученика — это всегда и победа тренера. Прав секундант, сказавший ему после боя:

— Отлично дрался твой-то! Поздравляю!

А побежденных не поздравляют.

Ладыгину вспомнился знаменитый рассказ Джека Лондона. Старый боксер покидает ринг… Страшный рассказ. Голодный, нищий боксер мечтает о куске мяса. Об одном только маленьком сочном куске мяса. Бифштекс помог бы ему восстановить силы. Жизнь этого состарившегося боксера кончена. Впереди — тьма, гибель.

Ладыгин усмехнулся. Он вот тоже ушел с ринга. Но у Джека Лондона — не про него. Нет. Его жизнь продолжается. Да, продолжается.

Кстати, не забыть завтра же на уроке физики накрепко внушить паренькам из седьмого «б», что орать и свистеть на матче — неприлично. А давать советы боксеру во время боя — вообще запрещено.

Разматывая бинты, Ладыгин вспоминал третий раунда с удивительной пронзительной четкостью узнавал в молодом, полном сил и отваги Валерии Чутких себя. Та же стремительность, тот же сокрушительный «крюк» правой, тот же напористый, атакующий стиль. Однако с учеником придется еще повозиться. А за первый раунд надо дать ему основательную взбучку.

Да, пройдет еще год-два, и парень станет вполне сложившимся, зрелым бойцом.

И конечно, тренером и секундантом Валерия останется он, Ладыгин.

…В дверь раздевалки постучали.

— Можно?

Ладыгин и секундант переглянулись. Женский голос?

— Можно? — нетерпеливо переспросили за дверью.

— Пожалуйста! — крикнул секундант.

В раздевалку вошла мать Валерия.

— О, как я вам благодарна! — воскликнула она, бросаясь к Ладыгину и пытаясь своей маленькой рукой сжать широкую ладонь боксера. — Чудесный бой, не правда ли? А какой сокрушительный «крюк» провел Лерик во втором раунде! Блестяще!

— Неплохой удар, — сдержанно согласился Ладыгин, вспоминая гул в ушах после этого крюка.

— Нет, подумать только! Мальчик стал настоящим мужчиной. А ведь недавно Лерик — такой хилый — боялся всего на свете… Да, да! Весь в отца был… Спасибо вам, спасибо!

ОДНА СЕКУНДА

В этот день с самого утра у Кости Темрюка трезвонил телефон.

— Ну, как? Не подведут?

— Твое мнение? Вмажем?

— Слушай! А говорят, Названов немного того… Насморк. Правда?

Голоса болельщиков — тревожные и уверенные, робкие и начальственно маститые, детски торопливые и по-стариковски медлительные, — как всегда, будоражили и радовали Костю.

Костя Темрюк — судья по хоккею. Судья — это звучит жестко и холодно. Сразу видится пожилой человек, бесстрастный, неприступно суровый, похожий на неколебимый гранитный утес.

Костя вовсе не напоминал такого судью.

Во-первых, он был молод.

Во-вторых, смешлив.

В-третьих, весь в веснушках.

Больше всего на свете Костя любил хоккей. И сегодня, в день такого важного матча, Костя волновался, как и все звонившие ему друзья. Он и сам принадлежал к этой славной семье, к этому всемирному племени болельщиков, члены которого узнают друг друга тотчас же: по двум-трем репликам, по азарту в глазах, по удивительной для постороннего осведомленности во всем, что касается «своей» команды.

Соседи по квартире в дни таких вот крупных хоккейных матчей знали: к телефону не подходи! Звонят Косте. К счастью, соседи тоже «болели» и не жаловались на этот сумасшедший трезвон.

Костя не раз хвалился друзьям: с соседями ему сказочно повезло. Сплошные болельщики. Даже старенькая бабушка, хоть на ледяное поле и не ходит, но по телевизору регулярно смотрит хоккей. Правда, бабушка исправно смотрела по телевизору все подряд, без каких-либо прогулов и опозданий.

А ее восьмилетний внук уже был подлинным болельщиком. И бабушкину клюку звал не иначе как «клюшкой». «Старушка с клюшкой», — в рифму дразнился он. Взрослые смеялись, а находчивый внучек радостно повторял: «Старушка с клюшкой, старушка с клюшкой».

Когда положение на поле слишком уж накалялось, бабка тихонько покидала затемненную комнату, выползала на кухню и тут драматическим шепотом оповещала всех:

— Наши-то… проигрывают… Три-один… — и потихоньку совала под язык огромную белую таблетку.

…Под вечер Костя Темрюк поехал на стадион.

До начала матча было еще больше часа. Но автобус — уже битком. Пассажиры только и говорили о хоккее.

С редким единодушием весь автобус болел за одну команду, за «Авангард».

Впрочем, это понятно.

Матч предстоял удивительный. Принципиальный. Решающий.

Местная, верхнереченская команда «Авангард» в последние два года совершила сказочный рывок. Если бывают чудеса, — то сейчас, на глазах у всех болельщиков, происходило именно чудо.

Еще три года назад верхнереченский «Авангард» ничем не выделялся. Команда как команда. Группа «Б». Середнячок. Без особых взлетов и перспектив.

Но в прошлом году эта серенькая команда неожиданно захватила первое место в своей группе и перешла в класс «А».

А сейчас, играя в чемпионате страны, этот никому неведомый новичок внезапно стал одерживать победу за победой и даже вырвался в лидирующую тройку.

Это «Авангард»-то! Тот самый «Авангард»!

Во всей стране хоккейные болельщики были потрясены. Но особенно — верхнереченцы. Еще бы! Их команда, их родная, милая, замечательная, великолепная команда, впервые за всю историю хоккея уверенно пробивалась к золотым медалям.

Это было чудо! И каждый из болельщиков по-своему объяснял его.

Одни утверждали, что всему причиной — Названов. Как только его ввели в тройку вместо Филатова, тройка преобразилась и стала играть с удивительной результативностью.

Названов — игрок мужественный, резкий, большой любитель силовых приемов. И вес, учтите, — 98 килограммов! Почти центнер! С таким столкнуться на третьей скорости — не шутка!

Другие, горячась, доказывали, что Названов — это, конечно… Названов — это класс. Но главный козырь — новый старший тренер Морозов. Он сумел вдохнуть веру в игроков, как-то уже привыкших к поражениям. Он заразил команду своим мужеством, своей непреклонностью.

Третьи говорили, что и Названов, и Морозов — это, конечно… Но главное — сами «мальчики», сами игроки как-то встряхнулись. И всем нутром впитали «канадскую» манеру: смелую, боевую, хоть иногда и чересчур грубую. Впрочем, хоккей — это хоккей. Эта игра — не для трусов. И не для кисейных барышень.

И сейчас, пока Костя ехал на стадион, весь автобус гудел о том же.

— Названов-то… В прошлом матче… Сам от ворот и до ворот прошел. И сам заложил шайбу!

— О, Названов — сила!

— А Варламов?! Как выкладывает на «пятачок»?! Только добивай!.

И все сходились на одном:

— Эх, если бы и сегодня наши навтыкали!

Да, сегодняшняя игра была, по существу, решающей.

«Авангард» шел в лидирующей тройке. Выиграй он сегодня у главного своего конкурента — у ЦСКА, и до золотых медалей — рукой подать!

Останется всего одна игра, и притом — с не очень-то сильными ростовчанами.

А проиграй «Авангард» — и сразу отвалится на шестое-седьмое место. Команды в голове таблицы расположены кучно. Как всегда на финише, каждое очко стало очень весомым.

Костя Темрюк слушал разноголосый гомон автобусных пассажиров и молчал. Судье неловко выказывать пристрастие к какой-либо команде.

А как быть, если судья — тоже верхнереченец и тоже болельщик? И тоже больше всего на свете жаждет, чтобы «Авангард» выиграл?

«Раздвоение личности!» — усмехнулся Костя.

Вскоре матч начался.

На ледяной четырехугольник, окантованный четкими деревянными бортами, плавно выкатились хоккеисты.

В своих боевых доспехах они всегда напоминали Косте старинных рыцарей, — такими еще с детства запомнились они ему по красочным иллюстрациям к «Дон-Кихоту». А неуклюжий вратарь в огромных щитках, в нагруднике, в нескольких одетых одна на другую защитных «кольчугах» и в шлеме с забралом, опущенным на лицо, походил не то на космонавта в ракете, не то на таинственного пришельца с другой планеты.

Костя Темрюк сидел за столиком, расположенным очень удобно, на возвышении, рядом с ледяным полем. В руке он держал секундомер, а на столе перед ним лежал еще один секундомер. На всякий случай. Машинка точная, но… Вдруг закапризничает?

Судьи бывают разные. Есть знаменитые, чьи имена известны всем болельщикам. Они вихрем мелькают по полю, и их грозный свисток быстро гасит страсти, когда хоккеисты не на шутку разгорячатся.

А есть судьи неприметные. Зрители не обращают на них внимания. Они — не на поле, а где-то в стороне, сидят за столиком и аккуратно что-то пишут, пишут. Пишут и считают. Как бухгалтеры.

Один из таких судей ведет протокол матча. На форменном бланке он скрупулезно точно записывает все: когда и кто из игроков был оштрафован и за что; кто забил гол, на какой минуте и с чьей подачи.

Костя был одним из таких неприметных судей. Официально он именовался так: судья-хронометрист. Его обязанность — следить за временем. Точно учитывать, сколько длились всякие остановки, перерывы в игре, вычитать это время из игрового. Каждый из трех периодов должен продолжаться ровно двадцать минут. «Чистых» двадцать минут. Ни на секунду больше, ни на секунду меньше. И вот древним Хроносом — богом времени — и был на матче Костя.

Матч начался, и сразу стадион забурлил, закипел, загремел. Еще бы! На трибунах сидели верхнереченцы. И они уж вовсю старались помочь своей команде. Не щадили ни голосовых связок, ни легких, ни нервов. Недаром говорят, что «хороший» болельщик теряет за матч до полутора килограммов собственного веса!

Каждую атаку верхнереченцев стадион тотчас подхватывал все нарастающим криком, и этот мощный крик, как гигантская вздыбившаяся волна, нес нападающих «Авангарда» на ворота москвичей. А когда атака разбивалась, тотчас затухал и крик, будто опадала эта волна. Но ненадолго.

Костя за своим столиком старался сохранять спокойствие. Вот был бы номер, если бы он, судья, тоже стал кричать и плясать, как вон тот толстенький гражданин в роговых очках. Или сунул бы пальцы в рот и засвистел, как вон тот морячок в бушлате. Лихо свистит! Аж в ушах резь…

Но хотя Костя и сдерживался, и делал строгое, бесстрастное лицо, и не забывал ни на миг о секундомере, — всеми мыслями, всей душой он был заодно с болельщиками.

Что за черт! Седьмая минута, а счет все еще не открыт! Шайбу! Нужна шайба!

— Шайбу! — заорал кто-то сзади.

— Шайбу! — взревели трибуны.

— Шайбу!

Это Названов, подхватив черную литую шайбу, рванулся к воротам противника.

«Шайбу!» — чуть не закричал Костя, но тотчас опомнился и сделал чинное лицо.

— Шайбу!

— Шайбу!

— Шай-бу!

Трибуны просили, требовали, умоляли.

И вдруг все зрители разом удрученно выдохнули: «Э-э-эх!»

Это защитник самоотверженно принял на себя могучего Названова. Они оба упали, а шайбу уже подхватил другой защитник и тотчас отпасовал своему нападающему.

В обоюдных атаках прошло еще четыре минуты. А счет по-прежнему не был открыт.

«Ну, Вадимушка! Названчик! — ласково упрашивал Костя. — Ну, постарайся, милый!»

Вообще-то он недолюбливал Вадима Названова. Тот был высокомерен и грубоват. И имел противную привычку: то и дело хохотал. Гулко. Как в бочку. Но сейчас Костя обо всем этом забыл.

Вот Названов снова прорвался в зону противника. Стремительно обошел ворота сзади и хорошо выложил шайбу на «пятачок».

— Э-эх!

Казалось, весь стадион схватился за голову, закачался из стороны в сторону, горестно запричитал, застонал.

— Шляпы!

— Мазилы!

— Пен-тю-хи!

Вот обида! Такой удобный момент для взятия ворот — и никого! Как назло! Никто из верхнереченцев не подоспел к шайбе.

«Бывает, — сам себя успокаивал Костя. — И не то еще случается. Игра есть игра».

Он посматривал на секундомер. Почти четырнадцать минут прошло! Неужели первый период так и кончится нулями?

И едва он так подумал, как Демидов — самый опасный форвард москвичей — вдруг пулей проскочил в зону и «щелкнул» издалека.

Это был любимый бросок Демидова. Далекий, но зато неожиданный, резкий и мгновенный, как выстрел.

И вратарь не успел среагировать. Гол!

Все случилось так внезапно, — болельщики даже разглядеть толком не успели и очнулись, лишь когда москвичи бросились обнимать и целовать Демидова.

Трибуны, и без того возбужденные, теперь совсем разволновались.

— На-зва-нов!

— Вадимчик!

— Шайбу!

— Шай-бу!

Гол, как это часто бывает, подхлестнул верхнереченцев. Они рванулись в атаку.

И раз, и два, и три бросали по воротам. Но все напрасно.

Чугунно неподвижный вратарь москвичей, казалось бы, неповоротливый, как тумба, наглухо закрыл ворота.

Костя краем глаза смотрел на секундомер. Тонкая черная стрелочка короткими прыжками перескакивала с секунды на секунду.

Вскоре первый период кончился. Один-ноль.

В перерыве к Косте подошел знакомый инженер. Глаза у инженера были жалостливые, обиженные. Они будто говорили:

«Как же это, Костя? Ой, нехорошо! И куда только ты, Костя, смотришь?»

Словно он мог помочь верхнереченцам и не помог.

Потом подошел еще один знакомый парень. И еще. Подошел и главный технолог с Костиного завода. И сосед по квартире. И все смотрели на Костю…

Нет, они не обвиняли его, но глаза… Глаза у всех были укоряющие. Или это только казалось Косте?

Второй период начался бурно. Команды сразу же обменялись голами. Потом верхнереченцы в суматошной свалке У ворот сумели пропихнуть еще шайбу. Уже на четвертой минуте счет стал два-два.

Трибуны ликовали.

Чувствовалось: «Авангард» оправился и теперь полон желания победить. И надо тут же, немедленно, поддержать этот боевой порыв.

О, болельщики тонко чувствуют те психологические нюансы, когда игрокам особенно требуется их моральная помощь.

— На-зва-нов!

— Вар-ла-мов!

— Ми-шень-ка!

Трибуны бесновались, орали, выли, свистели.

Однако кончился второй период, а счет не изменился.

В перерыве Костя прошел в раздевалку. В большой комнате, где расположились на отдых верхнереченцы, слышался хрипловатый голос старшего тренера. Даже не разобрав слов, по одному лишь голосу — напряженному, нервному — было понятно: тренер требует нажать, усилить натиск, во что бы то ни стало вырвать победу.

Костя оглядел игроков. Некоторые сидели устало откинувшись. Кто-то, сняв коньки, натягивал другие носки. Кто-то маленькими глотками отхлебывал боржом. Названов полулежал в углу и в такт словам тренера тихонько постукивал коньком по полу.

«Да, — подумал Костя. — Вырвать победу. А как?»

И еще он подумал, что в соседней раздевалке, вот тут, рядом, за стенкой, тренер москвичей сейчас, конечно, так же жмет на своих парней. И так же твердит им: «Вырвать победу во что бы то ни стало». Может быть, даже теми же словами.

Костя вздохнул. Да, сейчас победа нужна просто позарез. В перерыве диктор на стадионе сообщил: получено известие — в Ленинграде команда «Динамо» проиграла. Зрители встретили эту весть бурей радостных криков. Еще бы! «Динамо» было одним из трех лидеров. Проиграв, динамовцы сразу отвалились. Теперь шансы на золото имели лишь нынешние соперники: ЦСКА и «Авангард».

Кто из них сегодня выиграет, — тот и откроет себе зеленую улицу к почетному званию.

Третий период начался нервно. Именно эта нервозность и мешала игрокам забить гол. Обе команды поочередно кидались на штурм, но атаки были сумбурные и, главное, завершающие броски потеряли точность. Шайбы летели или мимо ворот, или прямо во вратарей.

Прошло пять минут… Десять… Двенадцать… Счет не менялся: два-два.

Костя сидел за судейским столиком. Автоматически останавливал и снова включал секундомер, делал нужные пометки, но сам думал лишь одно:

«Ну же! Миленькие, ну! Постарайтесь!»

Знакомые хоккеисты как-то, вернувшись из Швеции, рассказывали: во время матча группа болельщиков вдруг стала дружно молиться, призывая бога даровать победу их команде. Костя тогда удивлялся. Но сейчас, будь он верующим, и сам, пожалуй, стал бы шептать молитву!

Трибуны бесновались. Ничья не устраивала их. Нет, тогда все решит последний тур. Это рискованно. Нет, надо сейчас выиграть, обязательно.

— Названов!

— Родненький!

— Шай-бу!

— Шай-бу!

Шла уже последняя минута матча.

«Да, ничья», — огорчился Костя.

Очевидно, так решили и трибуны. Зрители уже шевелились, ерзали, готовясь покинуть стадион.

И вдруг!..

В спорте часто решает это магическое «вдруг»!

Вдруг Названов получил шайбу, на полной скорости проскочил в зону, передал шайбу Варламову, тот быстро вернул ее Названову… Бросок! И красная лампочка вспыхнула над воротами.

Гол!

Трибуны словно обезумели.

Какой-то солидный дядя, вскочив на скамейку, сорвал с соседа шляпу, вертел ею над головой и свистел дико, заливисто. Так свистят мальчишки, гоняя голубей.

Какая-то молоденькая женщина, видно, зазевалась и не поняла, что случилось. Она дергала мужа за рукав, пыталась спросить его, но муж не слушал, лицо у него было хмельное от счастья. Он вырвал рукав и кричал что-то громкое, бессмысленно ликующее.

И вдруг… Вдруг оглохший от восторга стадион увидел…

На поле, размахивая руками, выскочил Костя. Он бежал по льду, поскользнулся, чуть не упал. Врезался в самую гущу игроков, что-то кричал, однако в этом сплошном реве слов было не разобрать.

Но уже одно то, как он, нарушив все правила, перескочил через борт, как взволнованно махал руками, заставило зрителей постепенно утихнуть.

И тогда все услышали.

— Время! — плачущим голосом кричал Костя и протягивал «судье на поле» секундомер. — Время! Лишняя секунда!

Никто ничего не понял. Какая секунда? Что за секунда? И вообще — кто этот взбалмошный парень?

— Секунда! — кричал Костя. — Лишняя!

Судья наклонился к нему. Что-то спросил. Костя ответил и опять сунул ему под нос секундомер.

К ним подкатил встревоженный капитан верхнереченцев. И вратарь. И другие игроки.

— Не считать! — сказал судья и сделал рукой тот выразительный знак, который без перевода ясен всем болельщикам мира. — Не считать!

И тут только зрители поняли. Гол был забит поздно. Секундой раньше кончилось — игровое время. Названов опоздал. Всего на секунду, но опоздал.

…Казалось, Названов сейчас заплачет. Он стоял возле Кости и рукавом размазывал полосы грязи по усталому лицу. И лицо у этого могучего детины было жалкое, растерянное, почти плачущее.

Еще бы! Победа была уже совсем рядом. И победа, и золотые медали… И вот — на тебе!..

— Ты… — сказал Названов Косте. — Ты… Это ты…

Он не находил слов.

В ярости он взмахнул клюшкой. Казалось, сейчас ударит Костю…

Но нет… С маху хрястнул он клюшкой об лед. С такой силой, что «крюк» отлетел и запрыгал по льду.

Названов швырнул на поле оставшуюся в руке палку и, рубя лед коньками, ринулся прочь.

И лицо у него по-прежнему было горестным, почти плачущим.

…Костя исподлобья глянул на трибуны. Ему казалось, ярость зрителей сейчас лавиной обрушится на него. Но трибуны молчали. Горестно, скорбно, будто где-то рядом лежал покойник…

В судейской Костя быстро поставил свою подпись под протоколом, переоделся и, стараясь не встретиться ни с кем из игроков, торопливо вышел из раздевалки.

На стадионе толпа уже поредела, но все-таки тут и там еще виднелись кучки болельщиков.

Надвинув кепку пониже на лоб, подняв воротник своего легкого пальтеца, Костя быстро шагал к воротам.

Главное сейчас — не столкнуться ни с кем из знакомых (а приятелей на стадионе у Кости — сотни!). Быстрей, незаметней — уйти, уйти…

Он прошел мимо одной из групп и уже свернул в темную аллею, как вдруг… Вдруг тишину прорезал пронзительный свист. Кто-то свистел в два пальца — резко, яростно, по-разбойничьи.

У Кости сердце на секунду остановилось, потом застучало часто, как отбойный молоток.

«Мне, — подумал Костя. — Это мне…»

Он еще участил шаги, уже почти бежал. К счастью, в аллее было темно — и никто не мог видеть его.

И только возле выхода со стадиона он замедлил шаги.

«А может, это вовсе не мне? — вдруг подумал он. — Может, просто так свистели? Свистят же просто так?»

Он враз остановился. В самом деле, почему он решил, что именно ему, непременно ему адресовался этот свист?

Покачал головой:

«Нервочки… Все нервочки…»

Он уже вышел со стадиона и с облегчением подумал, что теперь-то уж никого не встретит, но тут его окликнули.

Костя обернулся. Это был парень с его завода, из штамповочного цеха.

Несколько шагов они сделали рядом. Парень молчал. Костя тоже молчал.

— Обидно! — сказал парень.

— Конечно, — хмуро подтвердил Костя.

Парень снова умолк.

«Ну! Скажи же… Мол, я один виноват. Мол, если бы не я, все было бы чудесно… Ну!» — мысленно подталкивал его Костя.

Но парень молчал.

Они дошли до развилки — здесь широкая, как река, аллея растекалась на три асфальтированных ручейка; парень, все так же молча, пожал руку Косте и свернул направо. Костя пошел прямо.

Он так и не понял: упрекал его парень? Или нет?

Костя сделал еще несколько шагов по аллее, как вдруг со скамейки, где маячил огонек папиросы, кто-то крикнул:

— А, товарищ Темрюк!

Навстречу поднялся плечистый мужчина. У него было скуластое, резкое лицо; косой шрам, пересекая лоб, тянулся к уху.

Лицо мужчины было знакомо Косте, но вспомнить, как его зовут и кто он, Костя не смог.

— Значит, в таком разрезе? — сказал мужчина со шрамом. — Лишняя секунда? Не считать?

Только теперь Костя заметил, что мужчина «под парами». Костя сделал шаг в сторону, пытаясь уйти, но мужчина с пьяной настойчивостью загородил дорогу.

— Э, нет! — ухмыльнулся он. — Простой советский болельщик желает, значит, потолковать с судьей, с товарищем Темрюком… Да, в таком разрезе…

Он приблизил свое лицо к Косте, и тот увидел, как глаза его вдруг налились гневом.

— Счеты сводишь? — прохрипел мужчина. — Грызешься с Названовым, и, значит, лишняя секунда? Ловко!

Костя вздрогнул. Это как-то совсем не приходило ему в голову. В самом деле, все знают, что он с Названовым — не очень-то… Могут решить — именно поэтому и не засчитал шайбу.

«Весело!» — подумал Костя.

Мужчина стоял перед ним и еще что-то говорил — резкое, ядовитое.

Костя не слушал.

— Отойди! — рукой он отстранил пьяного и зашагал по аллее. А вслед ему неслись крики, угрозы…

Медленно брел он по улицам. Сыпал мелкий, как крупа, снежок. Стоял легкий морозец. Костя шел не торопясь. Да и куда спешить?

Он понимал: дома на него сразу хлынет ливень телефонных звонков. И со всеми надо будет говорить, всем объяснять, что-то доказывать, убеждать.

Слова пьяного все торчали в мозгу. Костя пытался вычеркнуть их, забыть. Но они впились цепко…

Прошел мимо кино. Видимо, вскоре начинался сеанс. Люди суетились. Несколько человек спросили у него, нет ли «лишнего билетика».

«А они и не знают о матче», — подумал Костя.

Это было поразительно. Он еще всей душой был на состязании. Все еще переживал эту несчастную секунду. Ему казалось: случилось что-то ужасное, непоправимое, а вот выясняется, есть люди, которым никакого дела нет ни до этой секунды, ни до хоккея вообще.

Костя свернул на бульвар, пошел узкой, протоптанной в снегу тропинкой.

Да, обидно все получилось. Это надо же! Уже была победа. И вот…

«А надо ли было?.. Из-за какой-то паршивенькой секунды, одной секунды. Ну, в конце концов, эка важность! Ну играли бы не шестьдесят минут, а шестьдесят минут плюс одна секунда…»

Костя на миг представил себе, как хорошо бы все было, если б не он, и вздохнул.

Да, сколько людей были бы рады, почти счастливы! Все игроки «Авангарда» и тренеры… Да что игроки?! Для всего Верхнереченска настоящий праздник настал бы!

Картина была такой заманчивой, — Костя снова вздохнул.

«Но нельзя же… Нельзя! — строго возразил он сам себе. — Точность в нашем деле — самое главное».

Он шел и шел петляющей по бульвару тропинкой.

«А между прочим, — подумал он, — трибуны не очень-то… разъярились. Бывает хуже…»

Он вспомнил — однажды Названов рассказывал — на матче в Канаде судья не засчитал гол. Зрителям это не понравилось. И кто-то с трибуны дважды выстрелил в судью.

«Да, — покачал головой Костя. — А если бы и в меня? Пиф-паф!»

Он долго бродил по улицам. Пришел домой уже ночью. И сразу раздался телефонный звонок.

«Ну конечно», — подумал Костя.

Взял трубку.

— Небось не спишь? — спросил Названов.

— Не сплю.

— Я так и знал, — Названов усмехнулся. — Переживаешь?

Костя промолчал.

— Я так и знал. Слушай, мил-человек. Сердишься? Не сердись. Вадим Названов — горячий человек. Порох. Понял?

Костя молчал. Потом не без ехидства сказал:

— А клюшка-то рубля, поди, три стоит?

Названов захохотал. Гулко, как в бочку. Он всегда так смеялся. Как в бочку.

— Если бы три! — воскликнул он. — Канадская клюшечка! Все десять потянет.

— Придется платить, — сказал Костя.

— Ага, придется, — откликнулся Названов. Так охотно, будто предстоящая потеря десяти рублей доставляла ему истинную радость.

Они заговорили о каких-то пустяках. Названов то и дело гулко хохотал. И этот его смех, всегда раздражавший Костю, сейчас не казался ему таким уж неприятным.

— А вот знаешь, — сказал Названов, — нам, игрокам, после каждого матча тренеры ставят отметки. Как в школе. Кому — четверку, а кому и двоечку! А вам, судьям? Ставят?

— Ага.

— Интересно, что тебе нынче влепят?! Кол? Или пятерку с плюсом? Это у нас немка пятерки с плюсом ставила!

И Названов снова захохотал. Гулко. Как в бочку.

НА ТУРНИРЕ

Зеленый курортный городок на севере Голландии просыпался рано. Строгие, одетые в черное старушки, мелко перебирая ногами, совершали моцион по укромным тенистым аллеям или, загородившись зонтами от неяркого солнца, читали толстые сентиментальные романы, а когда уставали глаза, неторопливо размышляли о жизни и смерти, и тщете всего земного.

Голоногие, загорелые, похожие на бродяг, студенты, вместе со своими такими же голоногими подругами, спозаранку начинали приводить в порядок такелаж на яхтах и уходили в море.

Еще на рассвете появлялись в скверах и теплицах садовники. Молча, покуривая трубочки, ухаживали они за великолепными холеными тюльпанами — алыми и желтыми, зелеными и золотистыми, крохотными — с монетку и громадными — с блюдце, гладкими, как шелк, и махровыми, как тисненый бархат; за тюльпанами, которые принесли мировую славу этой маленькой трудолюбивой стране.

Рано оживали и теннисные корты: слышались тугие удары по мячу. Только казино, бары и дансинги пробуждались поздно, отсыпаясь после бессонной ночи.

Вместе со всем городком рано просыпался и приморский отель «Де Фос», маленький, похожий на десятки таких же отелей с недорогими номерами, с библиями на столе в каждом номере, с заботливой, все успевающей и в то же время незаметной прислугой.

Месяц назад этот отель был почти пуст, а сейчас в нем бурлила жизнь: здесь расположились шахматисты, участники крупного международного турнира.

Гроссмейстер Александр Александрович К. — уже немолодой, начинающий лысеть, с умным усталым лицом и маленьким глубоким шрамом возле уха (след от осколка мины) — встал рано и в скверном настроении. Без всякой охоты, лишь по долголетней привычке, сделал зарядку.

«Паршиво», — думал он, лежа с закрытыми глазами в ванне.

Снова мысленно подсчитал: шесть с половиной очков. Шесть с половиной из пятнадцати! Да, хвастать нечем.

Закрыл краны, повернулся на бок. Голова была тяжелая, мысли ворочались туго.

«А все этот сумасшедший режим! Не творчество, вдумчивое, серьезное, а скачка какая-то, — думал он. — Галоп!»

Сравнение ему понравилось, и он мысленно повторил:

«Именно галоп! Или кросс…»

Действительно, режим турнира был очень напряженный. Играли каждый день по вечерам, с пяти до десяти часов. Отложенную партию доигрывали утром на следующий день. А в пять — очередной тур.

Если учесть, что полночи, а иногда и всю ночь шахматист тратил на анализ отложенной партии, на детальное изучение всех сложных вариантов, которые могут возникнуть на доске, легко понять, что на доигрывание он приходил невыспавшийся, с гудящей головой.

Вот и сейчас, утром, Александр Александрович чувствовал себя так, словно он и не спал, не отдохнул. Да отчасти так оно и было.

Вчера он играл с французом Баррером и отложил партию в безнадежном положении. Потом, ночью, расставив фигуры на доске, часа три искал спасения. Но так и не нашел…

Он оделся, позавтракал. До начала доигрывания было еще полчаса. Вышел из отеля и зашагал по приморскому бульвару.

Море было неяркое, серое.

«Как наше, Балтийское», — подумал Александр Александрович.

Об отложенной партии он старался не вспоминать. Все равно тут ничем не поможешь.

В плоском, неживом море вдали в хмурое серое небо были впаяны неподвижные маленькие белые треугольники парусов. Александр Александрович стал всматриваться в одну из яхт. Какого класса?

В юности он увлекался парусом; бывало, с ранней весны целыми днями пропадал в яхтклубе на Петровской косе, но потом забросил этот чудесный спорт. Однако и сейчас, на сорок первом году жизни, стоило ему только увидеть парус, — тотчас рождалось ощущение необычайной свежести, легкости, крылатости.

Александр Александрович несколько минут следил за далекой яхтой, но определить на таком расстоянии ее класс не смог.

Пошел дальше, свернул с бульвара в извилистую, узкую, как тропинка, улочку. Дома на ней стояли почти вплотную друг к другу и напоминали башни, узкие и высокие. И вершины их покачивались на ветру тоже как башни. Александр Александрович, инженер-строитель, уже полюбопытствовал и узнал: голландцы строят свои дома с такими маленькими основаниями потому, что земля в их королевстве очень дорога, — ведь каждый клочок приходится отвоевывать у моря. Вот дома и растут вверх, а не вширь.

Возле одного трехэтажного дома он даже остановился: по фасаду это высокое здание имело в ширину всего метра три — четыре.

«Ну и ну! Тряхнет буря посильнее — пожалуй, упадет!» — покачал головой Александр Александрович.

Едва он удалился от моря, снова нахлынули мрачные мысли.

«Не везет. Ну, просто не везет…»

И в самом деле, в этом турнире Александра Александровича преследовали неудачи. Бывший чемпион СССР, один из опытнейших гроссмейстеров, сейчас плелся в хвосте турнирной таблицы.

«Двенадцатое место, — покачал он головой. — При семнадцати участниках. Ну и ну… Старость, что ли?»

Одно за другим он вспоминал все свои крупные послевоенные состязания: чемпионаты СССР, международные турниры. Правда, первое место он занял лишь один раз, но и ниже четвертого тоже был лишь один раз.

Он подошел к старинному зданию ратуши. Играли здесь, в большом зале с каменным полом, гулкими сводами и узкими стрельчатыми окнами. Высокий статный красавец полицейский в белых крагах, белых перчатках и с белой широкой лентой, как портупея, через плечо, приветливо козырнул ему. Этот полицейский постоянно дежурил возле ратуши и уже знал в лицо всех участников турнира.

— Рус, карош, спасибо! — сверкая ослепительно-белыми, крупными, как фасолины, зубами, отчеканил он. Этими тремя словами — ими ограничивалось его знание русского языка — каждый день встречал он советских шахматистов.

В вестибюле Александру Александровичу молча поклонился сидящий за столиком пожилой мужчина в черно-белом клетчатом костюме и такой же клетчатой шляпе: живая шахматная доска. Он продавал входные билеты.

Народу в зале было мало. Доигрывание не вызвало интереса у курортной публики.

«Еще и лучше», — подумал Александр Александрович.

Обычно, особенно к концу тура, в зале колыхалась густая пелена табачного дыма. Зрители, наблюдая за партиями, курили сигарету за сигаретой. Некурящему Александру Александровичу это очень мешало.

Доигрывание длилось недолго. Александр Александрович сделал всего двенадцать ходов и остановил часы. Грозили новые неизбежные потери, и сопротивление стало уже бессмысленным. Он пожал маленькую, но крепкую руку Баррера, сказал несколько положенных в таких случаях поздравительных слов и вышел в комнату для участников.

Встретил руководителя команды Игната Михайловича, невысокого коренастого мужчину лет пятидесяти, с голой огромной лобастой головой и длинными «казачьими» усами. Поздоровались.

«Сейчас скажет что-нибудь теплое, чуткое, — подумал Александр Александрович. — Или повторит, что я не в форме. Со всяким, мол, случается».

Голландские газеты уже не раз весьма корректно писали, что советский гроссмейстер К. после перенесенной болезни «не в форме». Это было простое и удобное для всех объяснение его неудач. Александру Александровичу тоже нравилась эта краткая, четкая формула. Не в форме — и все. И говорить не о чем.

Но по временам он задумывался. А что это, собственно, такое, «не в форме»? Падение боевого духа? Физическое недомогание? Неуверенность? Страх? Неподготовленность? Или и то, и другое, и третье? Действительно ли виновата малярия, сильно потрепавшая его перед турниром, или это лишь отговорка…

Игнат Михайлович не выразил сочувствия. Вдвоем они прошли к турнирной таблице, висевшей на стене. Судьи только что проставили результаты последних доигранных партий. Перед огромной таблицей стояло еще несколько шахматистов. Они переносили единицы, нули и половинки в свои карманные таблицы и оживленно обсуждали шансы участников.

Собственно, все было ясно. Оставались два последних тура. Впереди, сильно оторвавшись от остальных, шли советский гроссмейстер Б. и голландский гроссмейстер Э. У обоих было по одиннадцати очков. Последние два тура и должны были решить, кто из них займет первое место. На третьем, четвертом и пятом местах тесной группкой шли советские гроссмейстеры, но самый близкий из них отстал от лидеров на полтора очка и практических шансов на первое место не имел.

Кто же — Б. или Э.? Это волновало не только участников турнира. Сотни тысяч шахматистов и болельщиков всего мира жадно следили за ходом последних схваток и с нетерпением ждали: кто же? Кто?

На вокзалах, в больницах, в кафе и библиотеках люди, даже не знающие, как ходит конь, спорили, кто победит: русский или голландец?

В этом международном турнире участвовали шахматисты девяти стран; и, конечно, всем болельщикам хотелось, чтобы победил представитель именно их страны. Только так!

Несколько месяцев назад скоропостижно умер чемпион мира Александр Алехин. Впервые за многие десятки лет сверкающая шахматная корона оказалась бесхозной. В мире кипели страсти: как теперь выявить нового чемпиона? Кто будет им?

И все, конечно, понимали, что победитель этого турнира в Голландии получит веские основания претендовать на почетное звание «первого шахматиста планеты». Поэтому-то особенно волновались болельщики. Кто победит? Б. или Э.? Кто сделает эту первую внушительную заявку на титул чемпиона мира?

Александр Александрович знал: в Голландии доктор Э. давно уже стал чуть не национальным героем. Его портреты продавались на улицах, его имя было известно каждому мальчишке. За успехами Э. напряженно следила вся эта крохотная своеобразная страна. И немудрено: вряд ли в Голландии был еще хотя бы один спортсмен, пользующийся такой же всемирной славой.

В седьмом туре, например, зал, обычно и так неполный, был почти пуст. «В чем дело?» — удивлялись участники. И только потом сообразили: ведь в этот день Э. не играет, он выходной.

Семнадцать шахматистов в маленьком голландском курортном городке знали: за их борьбой в этом гулком обветшалом зале старинной ратуши следит весь мир. И это тоже возбуждало и без того взволнованных участников турнира.

Только сейчас, стоя у таблицы, Александр Александрович отчетливо понял: для него, лично для него, турнир, собственно говоря, окончен. В последних двух турах прихотливый турнирный жребий, как это часто случается, выкинул фокус. Словно в насмешку над Александром Александровичем, он в предпоследнем туре должен был встретиться с советским гроссмейстером Б. А в последнем туре он был выходной. Именно с Б., лидером турнира, вынужден он играть сегодня. Он, усталый, издерганный, потерявший столько сил в предшествующих партиях. Он, мечтающий сейчас лишь об отдыхе. Он, который «не в форме»… Да, было ясно: его ждал еще один нуль.

Говоря честно, Александр Александрович не очень огорчился.

«А какая, собственно, разница? Ну, еще нуль. Двенадцатое место или тринадцатое. Даже четырнадцатое. Это уже, в общем, неважно».

…Он вяло поел, погулял и за десять минут до начала тура явился в зал.

Столик, за которым он должен был играть, стоял нынче в самом центре и был выдвинут ближе к зрителям. Александр Александрович усмехнулся. Еще бы! Устроители опытны! Они знают, как любят болельщики следить за игрой лидера. И особенно — наблюдать, как тот укладывает на лопатки очередную жертву.

Рядом стоял другой столик. К нему сбоку был приколот листок с фамилией голландца. К этим двум решающим партиям сегодня будут прикованы взгляды зрителей. Остальные шесть столиков в глубине образуют как бы второй ряд.

До начала оставалось еще несколько минут. Александр Александрович, не садясь за доску, посмотрел в зал. Там находилось человек двести: главным образом, пожилые, солидные мужчины. У некоторых в руках карманные шахматы.

«У нас на такой тур собралось бы несколько тысяч человек, — подумал Александр Александрович. — Теснились бы в вестибюле, в фойе. Даже на улице, у входа, пришлось бы поставить демонстрационные доски. Для не попавших в зал…»

Он снова осмотрел полупустые ряды. Странно, — он все еще не привык к этому — как мало молодежи! Неужели за границей юноши все поголовно предпочитают шахматам футбол и бокс? Похоже, что так… Или тут, на курорте, вообще мало молодежи?..

Началась игра.

Гроссмейстер Б. — уже немолодой (ровесник Александра Александровича) — сидел за столиком прямо, и глаза его сквозь выпуклые стекла очков смотрели холодно и строго, как у экзаменатора.

«И впрямь экзамен», — подумал Александр Александрович.

Быстро разыграли сицилианскую партию. До четырнадцатого хода дебют шел по хорошо известным образцам. Но тут Б., игравший черными, сделал непредвиденный ход, уводя партию с привычных путей.

Это был вызов, явный вызов. Ход был подозрительный, и, уж конечно, менее сильный, чем обычное в этом варианте продолжение. Но это был новый ход, неизученный, и за доской опровергнуть его было нелегко. А обычное продолжение вело к разменам и ничейной позиции.

«На выигрыш идет, — подумал Александр Александрович. — Черными. Прямо в дебюте. Рискованно. А впрочем, — он усмехнулся, — вполне логично! Конечно, с „хвостовым“ Б. не церемонится. Как же иначе?»

Эта уверенность чемпиона вдруг разозлила его. Выходит, Б. уже не считает его за настоящего соперника? Так, что ли? Не сомневается в успехе.

Б. спокойно прогуливался возле столика. Он рассчитывал, что несокрушимая воля к победе, которую он только что продемонстрировал, вызовет у противника растерянность, спад. Но, как это иногда случается, произошло обратное: Александр Александрович ожесточился, собрался в комок.

«Еще посмотрим, кто кого!» — зло решил он.

Над пятнадцатым ходом он думал 37 минут. Размышлял, весь уйдя в позицию, зажав уши руками, чтобы не отвлекал шум зала. Наконец щелкнул кнопкой часов.

«Еще посмотрим! Еще посмотрим!» — мысленно повторял Александр Александрович. Он чувствовал прилив хмельного боевого задора. Непонятная вялость, скованность, не дававшие ему развернуться весь этот турнир, словно исчезли. Глаза смотрели ясно и, казалось, проникали в глубь позиции. Сложные варианты рассчитывались легко и точно.

«Вероятно, вот это поэты и зовут „вдохновением“», — взволнованно подумал Александр Александрович, но возвышенное, пышное слово смутило его, и он иронически усмехнулся.

Оторвавшись от доски, он вдруг обнаружил, что вокруг его столика стоит целая группа участников. Тут же был и Игнат Михайлович. Взглянул в зал. Не увидел, а скорее почувствовал, что большинство зрителей следит за его партией.

Чтобы отвлечься, встал, подошел к соседнему столику. Голландский гроссмейстер играл с молодым чемпионом Ленинграда. Позиция у них упростилась, перешла в равный эндшпиль.

«Ничья», — подумал Александр Александрович.

Но долго изучать чужую партию он не мог. Щелкнула кнопка его часов, и он быстро вернулся за свой столик.

Странно! Б. перевел коня на ферзевый фланг. Неужели он не замечает, что на королевском назревает комбинационный разгром? Или сам Александр Александрович ошибается? Он снова пересчитал все варианты. Нет, кажется, он прав. Надо только сделать еще один подготовительный ход. И тогда, если Б. не примет срочных мер, последует жертва слона…

Александр Александрович передвинул пешку и нажал часы.

У него было такое ощущение, будто он заложил под чемпиона мину. Вот-вот она взорвется. И часовой механизм тикает, отсчитывая секунды…

В зале было тихо. Непривычно тихо. Обычно зрители оживленно разговаривали, обсуждали позиции, пили джин и пунш, кейфе и ликеры, закусывали. Сейчас было тихо. И эта тишина после привычного шума настораживала, пугала.

«Как во время блокады, — мелькнуло у Александра Александровича. — Дети спали под стук метронома. Но просыпались, если радио умолкало. Тишина. Значит, жди сигнала воздушной тревоги…»

Он снова углубился в позицию на доске.

И вдруг — только сейчас до него дошел смысл происходящего. Только сейчас он понял, почему умолк зал.

«Ну и номер! — Он так растерялся, что на какое-то мгновенье даже лишился способности размышлять. — Вот так номер, — бессмысленно повторял он про себя. — Вот это номер».

Чуть успокоившись, он изумился:

«Как же я раньше не сообразил? А впрочем, это так понятно. Ведь перед партией я и не мечтал о выигрыше. И вдруг все так круто изменилось. Что же теперь? Вот черт!»

Он неожиданно понял то, что уже давно сообразили не только все участники турнира, судьи и болельщики, но даже самые неискушенные из зрителей, сидящих в зале.

Проклятье! Ведь он, выиграв партию у Б., лишит его шансов на первое место. Он сам, своими руками, своей дурацкой победой обеспечит первое место голландцу. Ну и ну! Сам, как ребенка, за ручку выведет голландца в лидеры, повесит ему на грудь золотую медаль. И главное — сам откроет ему путь в чемпионы мира! И это сделает он, советский гроссмейстер?!

Александр Александрович оглянулся. Вокруг его столика сгрудились шахматисты. Он посмотрел на Игната Михайловича, уперся взглядом ему прямо в глаза: «Ну, что скажешь? Вот положеньице…»

На спокойном широком лице руководителя команды он не смог ничего прочесть, глянул на Б. Тот сидел, рассматривая доску, как в бинокль, сквозь выпуклые стекла очков. Лицо его было холодно и бесстрастно.

«Не видит, — понял Александр Александрович. — Не видит угрозы. Ну и ну! — Он отер вспотевший лоб. Как жарко в зале! И даже каменный пол не холодит ног. — И на черта мне этот выигрыш? Что двенадцатое место, что одиннадцатое — какая разница?»

На минуту прикрыл глаза, откинулся на спинку стула.

«А может… Свернуть?»

Простейший выход. Свернуть партию с этого русла. Не жертвовать слона. Не обязан же он, в конце концов, идти на жертвы?! Да может и просто не заметить комбинации. Вот ведь Б. не замечает. Сложная комбинация. Шестиходовая. Со многими разветвлениями…

«Свернуть?»

Голландец уже закончил партию вничью. И у него с Б., если не идти на эту жертву, тоже, вероятно, будет ничья. Вот и хорошо. Б. и Э. опять будут наравне — по одиннадцати с половиной очков. Пусть в последнем туре сами в единоборстве решают, кто сильнее. Это честно. Это справедливо.

«Нет, — тотчас возразил он. — И не обманывай себя».

Александр Александрович на секунду представил себе, с каким изумлением и тревогой узнает кое-кто на родине о его выигрыше. Свой своему помешал. Помог голландцу. Он покачал головой. Некоторые болельщики возмутятся и даже будут считать его изменником.

На мгновенье перед ним возникло лицо его сына Тольки. Четырнадцатилетний парнишка имел уже второй разряд и был страстным болельщиком. Александр Александрович печально усмехнулся: сын, который всегда так бурно радовался его успехам, гордился ими, — нет, теперь он не обрадуется. И вряд ли даже сможет объяснить своим строгим, неуступчивым друзьям поступок отца. Именно так: «поступок». Не выигрыш, а «поступок».

Тут мысли Александра Александровича были прерваны. Б. сделал ход: занял ладьей открытую вертикаль на ферзевом фланге.

«Так», — Александр Александрович неторопливо записал ход на бланке. Стараясь не выдать волнения, аккуратно положил карандаш, ладонью пригладил волосы.

В висках стучало. Или это часы так громко тикают? Итак, можно жертвовать! Все готово.

Ему показалось, что две фигуры на доске поставлены небрежно.

— Поправляю, — сказал он. И сам удивился, услышав этот чужой хриплый голос. Поправил фигуры. Задумался. Итак?

Он снова пересчитал все варианты. Красивая комбинация, ничего не скажешь. Особенно эффектен третий ход — «тихое», неожиданное продвижение пешки. В нем вся соль. Этот незаметный «спокойный» ход решает партию.

Но как же все-таки быть?

Комбинация такая красивая, оригинальная. Неужели добровольно упустить ее?! Этому противилось все его шахматное нутро, вся его душа бойца…

И вдруг он разозлился на себя. Что за дурацкие сомнения?! Спорт это или не спорт? Борьба есть борьба! Нет своих, нет чужих. В турнире все противники…

Он сделал ход.

Зал дружно ахнул. Советский гроссмейстер К. пожертвовал слона.

Александр Александрович видел, как дрогнули глаза противника за толстыми стеклами очков. Б. взял карандаш, но, не записав хода, положил его.

«Так. Значит, не ожидал!» — Александр Александрович встал, пошел между столиками.

Обычно шахматисты, когда их противники думают над ходом, встречаются, переговариваются, вместе разгуливают по сцене. Но к Александру Александровичу никто не подошел. Он гулял один.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Б. все думал. Но выхода не было, жертву нельзя не принять. Он взял слона.

Александр Александрович тотчас ответил. Б. тоже ответил.

И тогда Александр Александрович сделал заранее подготовленный ход пешкой. Тот самый «тихий» ход, который решал партию.

Раз за разом три яркие вспышки озарили зал. Это корреспонденты, как всегда первыми почуяв сенсацию, фотографировали Александра Александровича.

Он сощурил глаза от яркого света, усмехнулся:

«Отвык уже!»

И в самом деле: на этом турнире его ни разу не фотографировали: кому нужны снимки неудачника?

Через полчаса все было кончено. На демонстрационной доске вывесили аншлаг: «Черные сдались». Это была самая короткая партия турнира: двадцать семь ходов. Разгром!

Александр Александрович, словно оглушенный, продолжал сидеть за столиком.

Б. встал, левой рукой поправил очки. Но они, очевидно, опять сползли. Он поправил их вторично.

— Вы прекрасно, да, отлично провели партию, — сказал он Александру Александровичу. Голос Б. был почти обычным, только чуть глуше. И лишь неестественно вздернутая левая бровь и пульсирующая синяя жилка на лбу выдавали всю степень его волнения. — А я… скверно… И заслуженно, вполне заслуженно… Поздравляю.

Он слабо пожал руку Александру Александровичу.

«Как ему горько… Как обидно сейчас», — взволнованно подумал тот. Хотел даже сказать Б. несколько утешительных слов, но вокруг теснились люди, это было неловко.

«Что за сентименты?!» — озлился он сам на себя и промолчал, лишь еще крепче сдавив обеими руками ладонь Б., и тряс ее долго и энергично. А в зале гремели аплодисменты, строжайше запрещенные (ведь они мешают другим играющим), впервые за весь турнир сотрясали старинную ратушу. И судья, хоть и поднял руку и делал укоризненное лицо, пытаясь усмирить зрителей, сам понимал: сейчас это бесполезно.

«Ишь обрадовались!» — зло подумал Александр Александрович.

Обычно молчаливые, флегматичные, суховатые голландцы сейчас действительно ликовали и даже не пытались скрыть свой восторг.

«Еще бы! Я открыл зеленый семафор их земляку, — подумал Александр Александрович. — Зеленую улицу прямо к первому призу…»

Возбуждение сразу схлынуло с него; опять появилась болезненная вялость. Он вышел из-за столика, подошел к группе шахматистов, прислушался. Молодой чемпион Ленинграда с усмешкой рассказывал о чудаковатом завещании миллионера Янсена, о котором в тот день толковали по всей Голландии. Старый холостяк Янсен оставил четверть своего огромного состояния любимой собаке Чарли.

Александр Александрович взял за локоть Ивана Феоктистовича — московского гроссмейстера, отвел в сторонку:

— Ну, как?

— Что — как? — переспросил тот, но тотчас поспешно добавил: — Отличная комбинация! Особенно третий ход, пешечка тихонечко эф пять — эф шесть, и можно сдаваться. Изящно!

— В самом деле изящно? — радостно переспросил Александр Александрович.

— Конечно. Ну, прости. Мой ход. — Иван Феоктистович, высокий, грузный, стремительно зашагал к своему столику.

«Так, — усмехнулся Александр Александрович. — Не поздравил! — Он покачал головой, задумался. — А может, я попусту придираюсь? Сказано же: изящная комбинация. Чего еще?!»

В комнате участников он увидел Игната Михайловича. Лицо у того было озабоченное; левой рукой он покручивал свой длинный ус, как всегда, когда напряженно размышлял. Правой рукой Игнат Михайлович крепко потирал бритую голову, на ней даже выступило красное пятно.

— Разгром, настоящий разгром учинил. Здорово, брат, здорово, — скороговоркой произнес он. — Мы выдвинем партию на приз за красоту!

«Хвалит, а голос кислый, — покачал головой Александр Александрович. — Или мне мерещится? Подозрительный я что-то стал. Нервочки…»

Александр Александрович ушел в гостиницу.

Ему снова вспомнился Толька. На минуту представил себе, что делает сейчас сынишка. Взглянул на часы — девять вечера. Значит, по-московскому — одиннадцать.

Толька, наверно, сидит с приятелями в своей комнате и играет «блиц» — пять минут на партию. Играют и ждут, когда передадут «последние известия». А в углу маленький тихий Изя Раскин, прильнув к приемнику, плавно крутит черные эбонитовые ручки, ловит Амстердам, передачи для заграницы на английском языке.

Александр Александрович хочет представить себе, как воспримут мальчишки известие о его выигрыше, — и не может. Сынишка, наверно, побледнеет (он всегда бледнеет, когда волнуется) и насупится. Изя скажет что-нибудь умное и короткое, как афоризм:

— Честолюбие — один из самых живучих пороков…

Или:

— В игре обнажается человек…

А Славка, тот выскажет проще:

— Э-эх, — вздохнет он (Славка всегда вздыхает, когда говорит какую-нибудь пакость). — Ну, конечно. Своя рубашка ближе к телу. Погнался за единицей и все на свете забыл. Э-эх! Родимые пятна…

На душе у Александра Александровича тоскливо. Выигрыш не радует его. Подумать только — как все в мире относительно! Выигрыш у самого В.! В другое время это окрылило бы Александра Александровича. А сейчас…

И только одна мысль веселит его:

«Забавно, что теперь напишут в „Нивс-блатт“?»

Александр Александрович усмехается. Голландские газеты с самого начала турнира много писали о советских шахматистах, и, в общем, благожелательно. Даже фотографии помещали. И только одна католическая газетка — «Нивс-блатт» — отличалась злобным тоном и язвительными остротами.

«Русские шахматисты, очевидно, условились не мешать друг другу в борьбе за лидерство», — заявила «Нивс-блатт», когда в первом туре четыре советских шахматиста закончили партии между собой вничью.

А когда в седьмом туре ленинградец Т. проиграл Б. и вследствие этого Б. вышел на первое место, «Нивс-блатт» высказалась еще яснее:

«Другого результата мы и не ждали. Можно было безопасно поставить 100 гульденов против стайфера,[2] что победит Б.»

«Интересно, — улыбаясь, подумал Александр Александрович. — Что же теперь они запоют?»

Лег он поздно; перед сном даже не совершил своей обычной прогулки по приморскому бульвару. Утром, за завтраком, попросил принести «Нивс-блатт», быстро нашел нужный столбец. Пожилой представительный официант перевел с голландского на немецкий. Александр Александрович выслушал и засмеялся. Официант, стоящий за его стулом, удивился, но тоже почтительно улыбнулся.

В газете, один под другим, были два крикливых заголовка:

«РУССКИЙ ГРОССМЕЙСТЕР К. НАРУШИЛ ПРИКАЗ КРЕМЛЯ!»

И под этим помельче:

«О дальнейшей судьбе К. мы сообщим впоследствии».

Как ни странно, эта газетная заметка принесла облегчение, разрядку. Александр Александрович вдруг всем своим усталым существом почувствовал: худо ли, хорошо ли — турнир для него окончен. Не будет, больше дьявольской трепки нервов и того чудовищного напряжения, когда, кажется, вот-вот треснет черепная коробка. Теперь можно отдохнуть.

Александр Александрович вышел к морю. Далекое солнце сквозь белесый туман казалось размытым бледно-оранжевым пятном. От низкого неба веяло холодом. Александр Александрович шагал по бульвару и заставлял себя ни о чем не думать, а просто так, легко, беспечно, как праздный гуляка, разглядывать отливающее свинцом море, чудесные, черные с золотой каймой и нежно-лимонные тюльпаны в киоске цветочницы, огромные крюки на фасадах домов под крутой черепичной крышей. Александр Александрович уже знал, что лестницы в голландских домах узкие, «экономные», мебель по ним не пронести. Шкафы и столы втаскивают через окно, зацепив веревку за крюк.

Вот мимо проехала древняя старушка на велосипеде. За нею бойко вертит педали священнослужитель. Рядом, тоже на велосипедах, обнявшись, оживленно переговариваясь, едут влюбленные. Как все странно в чужой стране! И как интересно!

И все-таки мысли его упорно возвращались к шахматам. Вспомнился Алехин. До боли трогала злая судьба этого гениального человека.

«Умер где-то в португальском городке. Мотался по свету, как бродяга, — думал Александр Александрович. — Да, незавидна жизнь отщепенца. Человек без родины — это, наверно, очень страшно. А ведь какой талант был! Кто же теперь станет его наследником? Б. или Э.?»

Он представил себе, как сейчас, в своих номерах в гостинице, готовятся к вечерней схватке Б. и Э. В прямом единоборстве решат они, кто сильнее. В прямом поединке — это чудесно! Но, к сожалению, у голландца одиннадцать с половиной очков, а у Б. — на пол-очка меньше. Эти-то полочка, вероятно, и решат судьбу первого приза.

Александр Александрович знал: борьба шахматистов начинается еще до того, как они садятся за доску, задолго до того. И этот предварительный этап борьбы не менее важен, чем собственно игра. Зачастую шахматист бывает побежден, еще даже не сев за доску. Он морально сломлен, подавлен и обязательно проиграет. Или он не смог найти психологический «ключ» к своему противнику, играет растерянно, без четкого замысла. И тоже проигрывает.

«Да, сложное положение у Б., — подумал Александр Александрович. — Как бы он сгоряча не натворил глупостей».

Ведь Э. достаточно ничьей, чтобы занять первое место. Он, конечно, и будет спокойно, выжидательно маневрировать фигурами, постепенно сводя партию к ничьей. А Б. нужен выигрыш. Только выигрыш. Лишь победив, он займет первое место. Вот тут-то все и кроется. Стремясь к выигрышу, к выигрышу во что бы то ни стало, Б. может очертя голову ринуться в атаку, чтобы сокрушить, смять противника. Но, к сожалению, такая прямолинейная тактика вряд ли поможет в борьбе с опытным, хитрым Э. Скорее всего, Э. хладнокровно отразит легковесные наскоки, а потом уж сам перейдет в контратаку, и тогда — пиши пропало…

«Выдержка. Крепкие нервы и выдержка — вот что сейчас особенно требуется Б., — подумал Александр Александрович. — Но где взять эту хваленую выдержку? Как сохранить хладнокровие в такой решительный момент? И притом, ведь Б., конечно, выбит из колеи вчерашним ужасным проигрышем. Да, тяжело…»

Задумчиво шагал он по приморскому бульвару. Угрюмое, серое с прозеленью море казалось сегодня не таким суровым. И скупое голландское солнце грело нынче щедрее.

Возле лавочки торговца сувенирами Александр Александрович увидел Игната Михайловича. Тот перебирал разложенные веером на прилавке открытки.

«К отъезду готовится», — подумал Александр Александрович.

Он подошел и тоже стал небрежно просматривать цветные открытки. Вот типичный староголландский пейзаж: ветряная мельница и канал. Вот знаменитая тридцатикилометровая дамба, сдерживающая напор Зюдерзее, а вот старая крестьянка в национальной одежде и башмаках на толстой деревянной подошве. А это снимок прославленного красавца тюльпана «Мефистофель», луковица которого стоит дороже автомобиля.

— К Э. приехала дочь, — неожиданно сказал Игнат Михайлович. Голос у него был низкий, сочный.

Александр Александрович пожал плечами. Ну и что?

— Последний тур. Наверно, хочет присутствовать, когда ее папаше будут вручать первый приз…

Александр Александрович внимательно оглядел Игната Михайловича. Что это — намек?

— Приз еще надо завоевать, — спокойно промолвил он.

Они опять занялись открытками.

«Почему молчит? Почему ни слова не скажет о моем вчерашнем выигрыше? Ведь, наверно, недоволен мною», — думал Александр Александрович.

— Ты чего такой кислый? — неожиданно спросил Игнат Михайлович. — У самого Б. выиграл! Гордиться надо!

Александр Александрович усмехнулся:

— Для особой радости не вижу оснований…

Игнат Михайлович долго, внимательно оглядывал его.

— Понятно. Кто-нибудь что-нибудь сказанул? Мол, непатриотично? Так?

— Никто ничего. Но… — Александр Александрович развел руками. — Имеющий голову да поймет!

— Э-эх ты! — Игнат Михайлович за борт пиджака притянул Александра Александровича к себе. — Ведь ты поступил правильно. Ты прав, понимаешь? Абсолютно прав…

— Я-то понимаю…

— А я, если и хмурюсь, то не на тебя, эх ты, голова! Просто положение досадное. Сложилось все как-то неудачно. Чего уж греха таить, приятнее бы и мне, и другим болельщикам, если б Б. выиграл у тебя. Но ведь это он виноват, что не выиграл. Он плохо играл. Он, а не ты! Понял?

— Понял, — засмеялся Александр Александрович. — Да не тряси ты меня, как грушу!..

Игнат Михайлович отпустил лацканы его пиджака и тоже засмеялся. На душе у Александра Александровича посветлело.

«А я-то… Я-то… Нервы все, нервы…»

Они еще долго перебирали открытки.

— Главное — выдержка, — задумчиво сказал Александр Александрович, имея в виду Б. — Не лезть в атаку. Не поддаваться легким соблазнам…

Игнат Михайлович кивнул:

— Сейчас Э., конечно, настроен миролюбиво, как сытый тигр…

Сравнение, видимо, понравилось ему, и он развил свою мысль:

— Но тигр — всегда тигр. И Б. должен хорошенько усыпить его бдительность…

Вскоре Игнат Михайлович, купив несколько открыток, ушел. Александр Александрович, радостно оживленный, вернулся в гостиницу, позвонил в Москву, домой. Сказал жене, что завтра вылетает, спросил, как Толька.

— Мне тут прямо телефон оборвали! — вместо ответа радостно кричала в трубку жена. — Поздравляют! Без конца поздравляют. Один даже поцеловал меня. Вот уж впрямь «болящий»!

Так жена называла болельщиков. Она отчего-то недолюбливала шахматы, не понимала, почему занятые солидные люди тратят столько сил и здоровья на это несерьезное дело. Это был тот «пунктик», из-за которого часто возникали споры между супругами.

Александр Александрович невольно усмехнулся, некстати вспомнив, что в Голландии ярых болельщиков метко называют «укушенными».

— Тебе все смешки, — обиделась жена.

Объясняться было бы долго, и Александр Александрович сказал:

— Потом… — и подозрительно спросил: — А больше «болящие» ничего не говорили?

— Чего ж еще? — удивилась жена.

Закончив разговор, Александр Александрович, пожалуй, впервые за весь турнир с аппетитом пообедал и пошел бродить по улицам. Из-за дьявольски напряженного турнирного режима он все еще толком не осмотрел городок. Кроме того, следовало купить подарки сыну, жене и теще.

Долго ходил по незнакомым узким улочкам. Зашел в маленькую картинную галерею, надеясь посмотреть старинных мастеров, но увидел лишь странные полотна современных художников — какие-то ромбы, круги, кубы.

…На турнир он пришел часов в семь. Опоздал нарочно. Зал был полон, и не только курортной публикой и туристами, — нет, сами местные жители нынче заполнили старинную ратушу.

«Еще бы. Их кумир финиширует! И как блестяще!» — подумал Александр Александрович и протиснулся к столикам. Все партии были в самом разгаре. Он сразу же впился в демонстрационную доску «Б. — Э.» и уже не отрывался от нее.

Позиция была спокойная, но сложная. Разменено всего по две пешки, все фигуры на доске.

«Молодец!» — подумал Александр Александрович, глядя на сосредоточенное, спокойное, как всегда, лицо Б.

Зрители в зале тихо, но взволнованно переговаривались. В самом деле, это казалось странным. Вот уже больше двух часов оба противника проводят какие-то скучные, мало понятные маневры. Топчутся взад-вперед фигурами за спиною своих мощных пешечных цепей. Ну что Э. так уныло топчется, — это понятно. Куда ему спешить? А вот Б. — что же он-то медлит? Или примирился с ничьей и со вторым местом?

Александр Александрович понимал: нет, Б. не смирился. В этом скучном маневрировании есть свои глубокие, скрытые замыслы. Мертвая позиция еще может ожить…

Он прошел в комнату для участников. За столиком что-то писал Игнат Михайлович.

— Ну, выдержка! — тихонько сказал ему Александр Александрович.

Игнат Михайлович сразу понял и кивнул. Вместе они внимательно оглядели позицию Б.

— Вулкан, — задумчиво сказал Игнат Михайлович. — Потухший, засыпанный пеплом. Но в глубине клокочет лава. Миг — и начинается извержение…

Прошел еще примерно час, а противники по-прежнему утомительно маневрировали.

И вдруг, на двадцать шестом ходу, Б. пожертвовал пешку.

Александр Александрович быстро, тревожно и радостно взглянул на Игната Михайловича:

«Вот оно — извержение!»

Позиция сразу ожила. Если черные примут жертву, белые фигуры ворвутся в их лагерь…

Э. надолго задумался.

Александр Александрович переживал течение партии, пожалуй, не меньше самого Б. Он всем сердцем желал, чтобы Б. выиграл. Обязательно выиграл и занял первое место. Отчасти причина была еще и в том, что победа Б. в какой-то степени оправдала бы и его собственный вчерашний выигрыш.

Э. принял жертву.

Дальше события замелькали, как в кино. Казалось, вдруг развернулась туго скрученная пружина. Оба противника уже были в цейтноте, ходы следовали друг за другом с такими короткими интервалами, что мальчишки в клетчатых шапочках не успевали передвигать огромные фанерные фигуры на демонстрационной доске.

Всего через двадцать одну минуту все было кончено: Э. под угрозой мата или потери фигуры сдался.

Александр Александрович глубоко, с облегчением вздохнул. Только сейчас он заметил, что почему-то не сидит, а стоит. Неужели он весь конец партии наблюдал вот так, стоя?

— Порядок, — прогудел кто-то за его спиной. Это был Игнат Михайлович, веселый, улыбающийся.

— Да, здорово, — откликнулся Александр Александрович. Но вдруг подумал:

«А если б ничья? И Э. занял бы первое место? Что тогда?»

Он нахмурился, замолчал, исподлобья глядя на Игната Михайловича: «Сердился бы? Или нет? Все равно! — вдруг ясно понял он. — Все равно! Случись второй раз такое, и я опять… Только так!»

БОЛЕЛЬЩИК

Мы сидели у телевизора. Передавали баскетбольный матч из Будапешта.

Игра была заурядной. Но зато репортаж!.. О, репортаж велся изобретательно, с живым юморком. Находчивый оператор то и дело ловил в кадр какого-то неистового болельщика. Уже немолодой, с бородкой, в очках, он вскакивал, что-то кричал, яростно махал руками, причем очки у него каждый раз сползали. И главное, в упоении он азартно хлопал сидящего впереди солидного мужчину по плечу. Тот оборачивался, что-то сердито внушал ему. Но через минуту болельщик все забывал и опять азартно шлепал соседа. Мы прямо покатывались со смеху.

Настал перерыв. Разговор у нас сразу завязался о болельщиках, об их неутомимости, преданности, смекалке, изобретательности.

— О, болельщики — удивительный народ! — сказал Михаил Аркадьевич.

Это был московский тренер, на днях приехавший к нам погостить. Все в нашей компании с уважением умолкали, как только он начинал говорить. Как-никак — столичная знаменитость.

— Был вот, например, такой случай, — Михаил Аркадьевич обвел всех глазами, словно водворяя тишину, хотя и так было тихо. — На стадионе в Киеве стали часто замечать собачонку. Маленький, лопоухий черный песик. Шастает меж скамеек и возле трибун. Ну, шастает и пусть…

Но потом зрители обратили внимание, что в беготне этой животины есть какой-то определенный маршрут. Гоняется она от трибун к входу и обратно. И снова от трибун к выходу. Как по расписанию. Что такое?

Однажды подметили — в пасти у песика что-то зажато. Вроде — медная гильза, патрон. Тут уж заинтересовались. И выяснилось: жили-были четверо друзей-студентов. Все четверо — ярые болельщики. А денег на билеты — пшик. И вот додумались. Один по знакомству получил контрамарку на стадион на весь сезон. Пройдет, потом сунет эту контрамарку собачке в зубы, в гильзу. А она уже натаскана. Мимо контроля выскочит со стадиона. Там ее ждет второй студент. Вынет из гильзы эту самую контрамарку — и тоже проходит. А песик таким же манером относит контрамарку третьему, четвертому…

Все дружно смеются, восторженно качают головами.

— Вот это да!

— Порядок!

И хотя многие давно уже читали историю о «четвероногой контрамарке» в спортивном журнале и, кстати, знают, что было это не в Киеве, а в Англии, но они не вносят поправок и делают вид, что заинтересованы забавным рассказом.

Михаил Аркадьевич смеется вместе со всеми. У другого это получилось бы неловко: сам доволен своими остротами. Но Михаил Аркадьевич такой солидный и вместе с тем такой простой, «свойский», — ему прощают.

— Да, — улыбаясь, говорит Василий Гаврилович, — есть ужасные болельщики. Прямо-таки запойные. Мне вот в Манчестере рассказывали…

Василий Гаврилович часто бывает за рубежом и всегда — к месту, не к месту — всовывает какой-либо эпизодик из своих заграничных впечатлений.

— Живет в Манчестере такой вот сумасшедший болельщик. Помешался на футболе. Две фабрики у него, богач, а в общем-то лишь футболом интересуется. И, понимаете, завел самолет, пилота и летает на все хоть сколько-нибудь выдающиеся матчи. Прилетит, посмотрит игру, наорется всласть — и обратно…

Все качают головами.

Кто-то еще рассказывает историю о болельщиках, и еще…

Я сижу в углу задумавшись. Да, я тоже встречал многих болельщиков из тех, кого жены в первые годы замужества, отчаявшись, зовут «ушибленными», «запойными», «пропащими», но потом смиряются, рассудив, что футбол «все же лучше вина и карт».

И все-таки истинного болельщика я знал только одного. Настоящего, бескорыстного, преданного до конца…

Если мальчишка живет неподалеку от боксерского зала, он непременно загорится боксом.

Ну, а если мальчишка живет чуть ли не в самом зале? Почти на ринге?

Колька Прядильников из седьмого «а» вот так и жил: почти на ринге.

Его мать работала уборщицей в спортклубе. И ей там дали маленькую комнатуху. Прямо скажем, не ахти какую. Низкий потолок. Одна стена некапитальная, и сквозь нее все время — грохот и буханье, словно вколачивают сваи. Это тренируются прыгуны: за стеною — спортивный зал.

Мамашу Кольки Прядильникова прямо-таки изводил этот шум. Она даже к депутату ходила, чтоб ей дали другую комнату. Ну, а Колька и все его друзья-товарищи считали, что лучшего жилья и не придумаешь. Хоть целыми днями сиди на всяких состязаниях и даже на таких тренировках, куда никого не пускают. Любого знаменитого чемпиона разглядывай сколько пожелаешь. Даже заговорить с ним можно, если очень уж захотеть.

Ну, понятно, Колькины друзья не терялись. Как только какое-нибудь состязание — по боксу, или баскету, или настольному теннису — ребята еще в середине дня придут к Кольке, а потом, вечером, прямым ходом в зал. Без билетов, конечно.

И еще удобно: в баню ходить не надо. В клубе душевые кабины. Мойся хоть с утра до ночи.

В общем, это была великолепная жизнь. Прямо-таки сказочная жизнь. Турниры, состязания, шум, народ, споры — весело и интересно.

Мальчишки целыми днями терлись в клубе. И вскоре стали неплохо разбираться в спорте. Особенно в боксе. Они уже знали лучших боксеров в лицо, знали их особенности, «почерк» каждого, знали, кто силен в защите, а у кого тяжеловаты ноги.

И, конечно, у каждого из четверых парнишек появились свои любимцы.

Перед состязанием ребята всегда загадывали: кто победит? Условия пари были предельно просты: если твой боксер проиграл, все имели право «доить» тебя. Зажмут твой нос двумя пальцами, как клещами, и тянут книзу. Мальчишки — беспощадный народ. После такой «дойки» нос неудачника напоминал небольшую, но вполне созревшую свеклу.

Чаще всех проигрывал Колька Прядильников. Остальные трое вскоре приспособились к этой жестокой игре: они называли будущими победителями самых известных мастеров, чемпионов и редко ошибались.

А Колька во всех соревнованиях упорно «ставил» на одного и того же средневеса: Вадима Шаргородского. Тот проигрывал, но в следующий раз Колька опять упрямо «мазал» за него…

Это становилось уже просто глупым. Глупым и несмешным. Во время очередной «дойки», как Колька ни крепился, слезы невольно выступали из его глаз, но начинался новый матч, и Колька опять болел за Вадима Шаргородского.

А этому Шаргородскому чертовски не везло. Проигрывал даже более слабым.

Колька Прядильников на тренировках подолгу наблюдал за ним.

Высокий, крепкий и, в отличие от многих боксеров, какой-то изящный, что ли. Чуть грустное, задумчивое лицо. И так приятно улыбается — мягко и немного застенчиво, как Кадочников. Да, совсем как Кадочников! И даже голос у него тоже глубокий и какой-то теплый, как у Кадочникова.

Часто, зашнуровывая боксерки или крепко растираясь полотенцем после душа, он задумчиво, нараспев повторял одну и ту же крылатую фразу:

— Все пройдет, как с белых яблонь дым…

Колька не знал, что это. Похоже на стихи. Или на песню. И не очень-то понимал Колька глубинный смысл этой фразы. Но удивительная красота и хватающая за сердце печаль ее словно завораживали парнишку.

Вадим любил стихи. Кольку удивляло это: боксер — и вдруг стихи?!

Когда Вадим мылся в душе, из кабины часто неслись то ласковые, нежные, то гневные, громовые строки. Стихи были какие-то непонятные, и все-таки слушать их нравилось Кольке.

Если бог нас своим могуществом

После смерти отправит в рай,

Что мне делать с земным имуществом,

Если скажет он: выбирай? —

доносилось из облицованной кафелем кабины сквозь барабанный перестук упругих струй.

Так и не выяснив, что он взял бы с собой в рай, Вадим вдруг начинал тихо, ласково:

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

А потом из кабины звучало скорбно и строго:

Его зарыли в шар земной,

А был он лишь солдат,

Всего, друзья, солдат простой,

Без званий и наград.

Вадим никогда не кончал стихов. Прочтет две-три строфы и начинает другое. Но Колька охотно поглощал этот поэтический винегрет. Так даже интересней…

Вообще странный он был, этот Вадим. И профессия у него была странная: специалист по теории информации. Колька сперва подумал: это что-то газетное. В газетах ведь информации. Но оказалось, совсем наоборот. Вадим — математик. А теория информации — один из новых разделов математики. «Без информации нет жизни, — говорил Вадим. — Информация — основа всего».

Вот и разбери: бокс, и математика, и стихи…

Влюбленными глазами следил Колька на тренировках за Шаргородским. Как неутомим! Как резко и точно проводит серии ударов по груше! Тугая кожаная груша дробно стучит о деревянную площадку, и эта пулеметная очередь отдается радостью в Колькином сердце.

Особенно любил Колька наблюдать за спаррингами[3] Вадима. Тут Шаргородский разворачивался вовсю. Какие атаки! Какие нырки, уходы! Ни один спарринг-партнер не мог устоять под градом его ударов. А ведь какие были партнеры!

Почему же в зачетных боях Вадим скисал? Почему там его словно подменяют?

Был Колька упрям. Если уж что вобьет себе в голову, — клином не вышибешь.

Однажды, например, прочел он, что в Индии йоги творят чудеса. Многолетними тренировками йог развивает такую силу воли, что захочет — может пять суток ничего не есть, захочет — воткнет себе в руку кинжал и боли не чувствует. Кровь — фонтаном, а йог прикажет: «Не желаю, чтобы лилась кровь!» — и фонтан тотчас остановится.

На следующее утро вооружился Колька булавкой, закатал рукав, сидит за партой и колет себя. Сперва чуть-чуть втыкал, а к концу шестого урока натренировался: чуть не на целый сантиметр стал вгонять в руку булавку. Девчонки с соседних парт смотрят на эту процедуру, рты зажимают, чтобы не завизжать от страха. Но кровь идет. Сколько ни шепчет Колька: «Остановись! Приказываю — остановись!» — идет себе и идет.

Целую неделю так тренировался. Обе руки покрылись багровыми и фиолетовыми точечками, будто блохи искусали. Булавки ему показалось мало. Вскоре бритвенное лезвие принес.

Рука болит, порезы нарывают, гноятся, но Колька не сдается. Два месяца так тренировался. И неизвестно, чем бы это кончилось. Но узнала мамаша, отругала и к доктору стащила. А тот сказал: еще бы немного, и — гангрена. Пришлось бы оттяпать руку.

Упрям был Колька. Всей душой поверил в Вадима и не сомневался: будет Вадим побеждать, будет!

Когда Шаргородский уходил из клуба, Колька старался подкараулить его на панели. Они шли рядом, чаще всего молча, и Колька был почти счастлив. А когда Шаргородский давал ему свой чемоданчик, обычный потертый фибровый чемоданчик, в котором лежали перчатки, туфли и все нужное для боя, Колька гордо нес этот видавший виды чемоданчик, и тогда счастье было уже где-то совсем-совсем рядом.

Они шли по широкой, шумной улице; прохожие, особенно женщины, оглядывались на Шаргородского — он был высок и красив, — а Вадим шагал молча, думая о чем-то своем.

Иногда он спрашивал Кольку о его школьных делах; Колька кратко докладывал (учился он не блестяще и не любил распространяться об отметках). Шаргородский слушал, потом говорил:

— Ничего! Не унывай, друг мой Колька! Все пройдет, как с белых яблонь дым…

Наверно, это было не очень-то педагогично. Обычно взрослые советовали Кольке приналечь на учебу, напоминали, что ученье — свет, неученье — тьма. Шаргородский никогда не говорил этого. Забирал у Кольки чемоданчик, садился в автобус и уезжал.

Полюбился Шаргородский Кольке. Очень. И не только потому, что боксер хороший, и читает стихи, и занимается какой-то информацией. Нет, Колька никому, даже матери, даже закадычному другу Женьке, не признался бы… Напоминал чем-то Шаргородский Кольке отца. Звали отца тоже Вадим. Может, отсюда все и началось? Кольку как в сердце толкнуло, когда он впервые услышал, как тренер сказал: «Ну, Вадим, пора на весы». Он даже в точности запомнил эту фразу: «Ну, Вадим, пора на весы». «Ну, Вадим, пора…»

А потом он подметил, что и глаза у Шаргородского похожи на отцовы, и между двумя передними зубами щелочка, точь-в-точь, как у отца. Или кажется?

И с тех пор прилип Колька к Шаргородскому намертво.

Сам Колька был невысок ростом и тщедушен. Иногда в раздевалке Шаргородский давал ему ненадолго свои тренировочные перчатки. Колька с помощью ребят торопливо зашнуровывал их. Друзья украдкой усмехались. Тонкие, как палочки, бледные Колькины руки теперь в огромных, похожих на пудовые гири, черных перчатках казались еще более бледными, еще более хилыми.

Может быть, именно потому Колька так самозабвенно любил наблюдать бокс? И даже не только бой, но все, что имело хоть какое-то отношение к рингу? Ведь сам-то Колька не мог и мечтать хоть когда-нибудь выйти в боевой форме на залитый светом четкий брезентовый четырехугольник ринга навстречу противнику. Выйти в торжественной тишине в присутствии сотен зрителей на смелый честный поединок, где только твое мужество и умение приносят победу.

…Шли месяцы. Колька по-прежнему неизменно «болел» за Шаргородского и по-прежнему ходил с красным распухшим носом.

Парнишка старался понять, почему проигрывает его любимец. Сил мало? Нет, мускулы у Шаргородского — как булыжники. Техника? Насчет техники Вадим даст фору многим. Опыт? Сто двенадцать боев провел Вадим. Так в чем же, в чем же причина неудач?

Колька знает: в прошлом, бывало, Вадим блестяще выигрывал. И у кого? У сильнейших средневесов страны! Значит, может?! Еще и как может!

А потом, говорят, словно что-то случилось с Вадимом. Будто сломалась в нем какая-то пружина. Поражение за поражением.

На тренировках Колька пристально, как дотошный, придирчивый тренер, следил за Шаргородским.

Вадим дрался легко и изящно. Может быть, слишком изящно? Бокс — это все-таки не танцы. А Вадим, казалось, больше всего любит на ринге танцевать, плести вокруг противника какую-то хитроумную сеть финтов, мнимых атак и ловких защит.

А может, напора маловато? Боевого натиска?

…Началось первенство города. Волновались боксеры. Волновались и Колька с товарищами.

В тот день, когда в третьей паре должен был выступать Вадим Шаргородский, Колька прямо места себе не находил. В школе англичанка, слушая его бредовый ответ и глядя в невидящие Колькины глаза, даже всерьез встревожилась: не болен ли он?

Нет, Колька был здоров. Просто его похуже малярии трепала жестокая «предстартовая лихорадка», так хорошо знакомая всем спортсменам.

До вечера Колька слонялся без дела. То пытался чертить карту, то брался за книгу, то хотел доклеить макет — все валилось из рук.

…Боксерский зал был полон. Колька с приятелями устроился очень удобно: забрались в огромную нишу, высоко, возле баскетбольного щита. Отсюда весь ринг — как на ладони.

Первые два боя Колька почти не помнил. Они прошли, как в пелене. Звенел гонг, мелькали перчатки, зал то замирал, то ревел в восторге.

И вот — третья пара: Шаргородский — Кучум.

Могучий, коренастый, почти квадратный Кучум сразу двинулся в атаку. Он шел, как таран, — напролом. И словно звал: «Бей, бей, я все равно не чувствую твоих ударов. Они для меня — что блошиные укусы». А кулаки самого Кучума были тяжелей свинчатки.

Шаргородский, как на пружинах, летал вокруг Кучума. Тот был массивен, неповоротлив. Этим-то и пользовался Вадим. Выбрав удобный момент, он наносил два-три стремительных удара и так же мгновенно уходил из зоны действия кулаков Кучума.

Так он набирал очки. Это было правильно. И все-таки… Все-таки Колька не радовался. Чего-то не хватало Шаргородскому. Чего? Колька не знал…

Как-то слишком он мягок, излишне добродушен…

Кучум не гнался за очками. Нет, он делал ставку на свой коронный крюк правой. Подловить противника и одним мощным ударом кончить бой. Маленькие, узкие глаза Кучума из-под круто нависшего лба зорко следили за Шар-городским…

Первый раунд кончился. Его выиграл Шаргородский, но это не успокоило Кольку.

Пока боксеры сидели в своих углах, и секундант ловко и быстро обтирал лицо и грудь Вадима мокрой губкой, Кольке, стоящему в своей нише, хотелось крикнуть Вадиму: «Ну же, разозлись! Разозлись же!»

Второй раунд был похож на первый. Вадим по-прежнему танцевал вокруг Кучума, изредка нанося легкие, быстрые удары. Вадим словно щеголял своей неуязвимостью, он играл с Кучумом, демонстрируя зрителям весь арсенал своей богатой техники.

Это была опасная игра. У Вадима тяжелели ноги от непрерывных перемещений по рингу. И руки его тоже были все время в движении и тоже уставали.

А Кучум, как и раньше, неторопливо двигался по рингу и выжидал. Кольке казалось: кулаки Кучума — как на боевом взводе. Вот-вот щелкнет курок…

И Вадим доигрался. Одно неверное движение — и вдруг…

Колька чуть не выпал из ниши.

Вадим лежал на полу. Рефери, стоя над ним, четко отсчитывал секунды:

— Три… четыре… пять…

«Ну же! Ну! Поднимись!» — упрашивал, умолял Колька.

На счете «семь» Вадим приподнялся, на счете «девять» оторвал колено от брезента.

Кучум тотчас бросился к нему. Вероятно, бой был бы тут же окончен, но… Проплыл медный звук гонга…

Колька даже вскрикнул от радости.

На минуту, на целую минуту Вадим был спасен!

Вот секундант уже усадил его на табурет, дал понюхать какой-то флакончик. Вот полотенцем, как насосом, мощно подает воздух его легким.

— Быстрей, быстрей! — шептал Колька.

Быстрей приходи в себя, Вадим, милый! Быстрей набирай силы!

Колька знал, что такое настоящий нокдаун. Вадим однажды рассказал, как его в прошлом году послал на пол армеец Дементьев. В голове потом долго вертелась какая-то дьявольская огненная карусель. Вадим тогда не слышал ни звука. Видел открытые рты публики, видел, как шевелятся губы секунданта, но — ни звука…

Вот и сейчас, наверно…

Когда кончился перерыв и Вадим шагнул навстречу Ку-чуму, зрители зашевелились, загудели. Видно было, что он еще в тумане, еще нетвердо стоит.

— Вадим! Ну, Вадимчик! — лихорадочно шептал Колька.

И Шаргородский словно внял его мольбе. Он подтянулся и в ответ на удар Кучума провел короткую серию. Зрители облегченно вздохнули: кажется, боец пришел в норму. Но это был обман. Вадим ответил на удар чисто автоматически. А в голове его — Колька всей душой чувствовал это — по-прежнему мельтешили огни и крутилась чертова карусель.

…Вскоре Кучум провел сильный удар… И еще удар…

Судья прекратил бой…

Мальчишки и есть мальчишки. Во время боя они сочувствовали Кольке. Но вот Шаргородский потерпел поражение, и сразу несколько нетерпеливых рук потянулось к Колькиному носу.

Как всегда, особенно отличился Гошка Смальцев. Сильными костлявыми пальцами-клешнями вцеплялся и тянул с вывертом, — казалось, вот-вот оторвет нос.

…Дралась уже новая пара, когда Колька с распухшим носом вылез из ниши и пробрался в раздевалку.

Вадим сидел на скамейке, широко раскинув руки на спинке. На плечи его был наброшен халат. Перчатки он уже снял, но бинты на пальцах еще остались.

Колька подошел осторожно, как в больнице к тяжелобольному. Вадим, наверно, очень переживает. И досталось ему крепко. Такой нокдаун… И такой страшный третий раунд…

Но Вадим уже был прежним. Ослепительным и милым. Как Кадочников. Только лицо бледнее обычного. И на груди — багровые пятна. Он даже улыбнулся Кольке.

Именно эта улыбка, как током, ударила Кольку. Он-то ожидал, что Вадим угрюм и зол после такого ужасного поражения, он-то мчался к нему, утешить, успокоить, облегчить… И вот, здрасте, Вадим вовсе не так уж переживает.

— А что у тебя — опять насморк? — спросил Вадим. — Нос как помидор…

В прошлом не раз уже он замечал, что у Кольки часто опухает нос. Мальчишка всегда небрежно отмахивался: так, ерунда, насморк.

Но сейчас Колька насупился.

— Нет, не насморк…

Помолчал и угрюмо добавил:

— Это из-за вас…

— Из-за меня? — удивился Шаргородский. — Насморк из-за меня?..

— Не насморк, — повторил Колька. — Доили меня… — Он скупо пояснил, в чем дело.

Шаргородский отвернулся и долго молчал. Аккуратно, виток к витку, сматывал бинты с рук и молчал.

— Почему же ты всегда ставил на меня? Видел же — проигрываю. Зачем ставил?

Колька молчал.

— Возьми, — Вадим протянул ему какую-то баночку. — Потри. Полегчает…

Колька послушно подцепил мизинцем комок светлой, похожей на вазелин, мази, потер нос.

— Да, — Задумчиво сказал Шаргородский. — Значит, ты верил? Несмотря на мои проигрыши? — Он усмехнулся. — И сегодня верил?

Колька кивнул.

— А я вот, честно говоря, не верил. Нет, не верил. Да и прошлый раз… Смешно, — он покачал головой. — Ты веришь в меня больше, чем я сам. Смешно, верно?

Колька пожал плечами. По-честному, ничего тут нет смешного.

— Почему я не побил Кучума? — спросил Вадим. Спросил так, будто размышлял вслух. — Ведь я техничнее. И быстрее…

Он взял полотенце и прошел в душевую. Колька оставался в раздевалке.

Входили и уходили боксеры, тренеры, судьи. Из зала доносились крики, аплодисменты, звуки гонга. Колька все сидел.

Вадим принял душ, переоделся.

— Такие-то дела, — сказал он. — Значит, мало уверенности?

Он говорил раздумчиво, словно хотел поставить диагноз, и диагноз этот для успеха лечения должен быть точным.

На улицу они вышли вместе. Колька нес чемоданчик Вадима. Был тихий осенний вечер. Мягко проплывали мимо машины, подмигивая белыми и красными фонариками. Откуда-то неслась далекая музыка.

— Да, — негромко сказал Вадим. — И с диссертацией вот тоже… Заклинило — и тупик…

Он говорил, словно размышляя вслух, словно вовсе забыл, что рядом Колька.

— А может, не тупик? Может, следовало дальше?.. Зря бросил?

Он опять задумался.

— А если и это — от неуверенности?..

Колька молчал. Они шли долго, прошли мимо остановки, где Вадим обычно садился в автобус, свернули на бульвар и все шли, шли…

Вадим вдруг положил руку Кольке на плечо. Заглянул в глаза.

— Ну, а следующий раз? — спросил Вадим. — Поставишь опять за меня?

И непонятно было: шутит он или всерьез?

Колька, не колеблясь, кивнул.

— Поставь, — сказал Вадим. И теперь уже ясно было, что просит он очень серьезно. — А я постараюсь… Чтоб без насморка… Веришь?

Колька кивнул.

ЧЕМПИОН УСТУПАЕТ БРОВКУ

Снизу, с черной гаревой дорожки, сухопарый, длинноногий Вакулин, неоднократный чемпион страны, взглянул на трибуны. Первыми ему бросились в глаза продавщицы эскимо, снующие между скамейками, и никелированные тележки с газированной водой, сверкающие на самом верху трибун.

Тележек было очень много. Казалось, они съехались на стадион со всего города.

Вакулин облизнул сухие губы и быстро отвел глаза. Очень хотелось пить, но бегуну перед соревнованием пить нельзя. «Сухой закон!» — как шутил тренер.

«Проклятая жарища. Вот и попробуй теперь побить рекорд!» — подумал Вакулин и покачал головой.

Над загорелой шеей и таким же бронзовым лицом его странно было видеть белую, наголо обритую голову.

Вакулин был не похож на тех могучих здоровяков чемпионов, которых рисуют художники. Ни широких — косая сажень — плеч, ни вздутых, как бугры, огромных бицепсов. Среднего роста, поджарый. Встретишь такого на улице — даже в голову не придет, что это знаменитый спортсмен.

День сегодня начался у Вакулина неудачно. Еще утром, хотя было воскресенье, позвонил заместитель начальника треста: почему задерживается квартальный отчет? Как будто сам не знает, что бухгалтер седьмого объекта Сивцов опять запоздал и тормозит отчетность всей стройконторы.

Вакулин работал главным бухгалтером конторы, что, кстати, очень не нравилось его сынишке. Ну как так, в самом деле, чемпион — и вдруг бухгалтер?! Даже смешно.

Вакулин сразу позвонил Сивцову, пригрозил, что завтра сам приедет к нему на объект, разберется во всем, и, собрав чемоданчик, поехал на стадион. И снова неприятность — жара. Прямо-таки стихийное бедствие. Градусов под тридцать. Ну как бежать в такой духоте?

Чемпион хмуро посмотрел на своего тренера. Тот делал вид, что все отлично, беспокоиться не о чем и даже жара очень кстати.

Рядом с Вакулиным на опоясывающих зеленое футбольное поле шести беговых дорожках, пересеченных белыми линиями, расположилось еще десятка полтора бегунов. Все они с уважением поглядывали на Вакулина. Самые молодые то принимались прыгать на месте, то поправляли шнурки на туфлях, номера и знаки спортивных обществ на майках, хотя и так все было в порядке.

Недалеко от Вакулина разминался высокий юноша с большой буквой «К» на майке.

«Совсем еще ребенок», — подумал чемпион, мельком оглядывая его округлое лицо с детски пухлыми щеками и губами.

Вакулин знал всех бегунов, а этого парня видел впервые. Но он сразу догадался, что это киевский динамовец Леонид Шаров, недавно установивший всесоюзный рекорд в беге на пять тысяч метров.

Имя юноши-студента было еще мало известно болельщикам, но среди спортсменов ходили упорные слухи о новом, исключительно способном киевском легкоатлете. Его даже считали одним из главных соперников Вакулина.

«Жидковат», — подумал Вакулин, оглядывая Шарова.

Киевлянину тоже было жарко. Он щурился и часто вытирал влажный лоб тыльной стороной ладони.

Вдруг к нему подбежала девушка в алом спортивном костюме и, смеясь, протянула апельсин. Шаров взял его, быстро содрал кожуру и, отломив одну дольку, с наслаждением положил в рот. У Вакулина даже защипало язык, так остро он ощутил нежную свежесть плода.

«Еще и апельсины ест», — нахмурился он.

Неожиданно Шаров протянул апельсин чемпиону.

— Жара… — словно оправдываясь, дружески сказал он.

Внезапно в горле репродукторов, расположенных на трибунах, словно лопнула какая-то перепонка. Репродукторы, до того молчавшие, будто тоже изнывающие от жары, вдруг ожили. Диктор громко объявил, что начинается забег на десять тысяч метров. Участвуют лучшие бегуны Советского Союза. Он перечислил фамилии спортсменов и первым, конечно, назвал Вакулина. Шарова диктор объявил седьмым.

Трибуны зашевелились, зашумели и вдруг сразу стихли.

На поле вышел стартер, стал неподалеку от бегунов и поднял пистолет.

Внимание!

Стадион мгновенно насторожился, напрягся, словно приготовился к прыжку. Казалось, даже флаги на мачтах перестали трепетать.

Выстрел!

Тесной группой рванулись вперед бегуны. Они бежали, казалось, неторопливо. Это ведь не стометровка. Впереди — целых двадцать пять кругов, и в каждом по четыреста метров.

Только самые молодые и горячие сразу взяли быстрый темп. Все они стремились бежать по внутренней стороне дорожки,[4] возле бровки, чтобы описывать как можно меньшие круги. Как всегда, за бровку разгорелась ожесточенная борьба.

Вакулин не стремился в первых кругах вести бег. Он спокойно шел в центре группы. А ведущие все увеличивали скорость.

«Где Шаров? — подумал на пятом круге Вакулин. — Самым первым мчится?»

Он оглядел изогнутую на вираже цепочку бегунов, идущих впереди него, но Шарова среди них не оказалось.

«Ого! Юнец-то хитер!» — удивился Вакулин.

Хотелось узнать, где Шаров, но оглядываться на бегу нельзя: потеряешь скорость. Да это было и не нужно, — безошибочное чутье, выработанное годами тренировок и соревнований, тотчас подсказало ему, что Шаров идет вплотную за его спиной.

«Надо понемногу отрываться!» — решил Вакулин.

С каждым кругом бегуны растягивались все более длинной цепочкой. На восьмом круге впереди Вакулина бежали уже только четыре человека.

Вел бег Кожевников — очень легкий, горячий, но недостаточно выносливый бегун.

«Выдохнется!» — решил Вакулин.

И действительно, на пятом километре, не выдержав стремительного темпа, предложенного им самим, Кожевников стал сдавать. Его обошли все три бегуна, идущие впереди Вакулина. Вакулин тоже обошел Кожевникова и некоторое время слышал за собой его частое, прерывистое дыхание, но потом за спиной снова послышались легкие уверенные шаги.

Так и есть! Опять Шаров! Нет, это не годится.

Вакулин, выйдя на прямую, спокойно обошел еще одного бегуна — Рыбникова. Но сразу же за спиной послышался знакомый пружинистый шаг. Опять Шаров! Парень не хотел уступать и тоже обошел Рыбникова.

«Так, — зло подумал Вакулин. — Так…»

Он шел все время своим обычным темпом, не поддаваясь соблазнам, не торопясь вырваться вперед, хотя у него был еще большой запас сил.

Но тут он решил проучить паренька. На шестнадцатом круге он резко рванул и, все набирая скорость, обошел обоих противников, идущих впереди, и сам повел бег.

Трибуны зашумели. Потом они замерли и вскоре снова взорвались аплодисментами.

Вакулин почувствовал на своих мокрых лопатках горячее дыхание. Опять Шаров! Значит, он тоже обошел Красюка и Холопова и снова пристроился за ним?

Было пройдено уже более половины дистанции. Забег продолжался девятнадцать минут.

На трибуне, в первом ряду, сидели, напряженно подавшись вперед, тренер Вакулина и высокий, черненький худощавый мальчик — Валерий, сын тренера, страстный болельщик, глубокий почитатель таланта Вакулина. Валерий занимался в детской спортивной школе, дотошно разбирался во всех тонкостях бега и считал, что лучше Вакулина стайеров нет и быть не может.

Однажды Валерка даже пришел домой с синяком под глазом: так окончился во дворе его спор с двумя ребятами о том, кто лучше — братья Знаменские или Вакулин.

Тренер всегда брал сынишку с собой на соревнования, и не только потому, что этого добивался Валерка. Был тут и прямой расчет. Валерка обладал, как говорил отец, «маленьким, но очень противным», пронзительным голосом. И вот на финише, перед последним кругом, в самый напряженный момент, когда измотавшийся бегун уже обычно идет, как шутил тренер, на одном только «высоком моральном уровне», Валерка, сидя на трибуне в первом ряду, истошно вопил:

«Жми, Вакульчик! Вакулечка! Миленький!»

И Вакулин не раз честно признавался, что, как это ни смешно, пронзительный крик мальчишки словно подстегивал его.

…Когда Вакулин на восемнадцатом круге пробегал мимо Валерия и тренера, тот быстро глянул на секундомер и громко крикнул:

— Плюс четыре!

«Плюс четыре?! Здорово!» — подумал на бегу Вакулин.

Значит, он идет на целых четыре секунды впереди графика. А график его забега составлен так, чтобы не только завоевать звание чемпиона страны, но одновременно еще улучшить всесоюзный рекорд. Этого никто, кроме тренера и Вакулина, не знает.

Четыре секунды выиграно! Результат и радовал и тревожил Вакулина. Слишком быстрый темп, да еще при такой жаре. Как бы не «сесть» в последних кругах.

Но думать было некогда. И темп менять невозможно: на пятки уверенно наседал Шаров.

«Мальчишка! — досадовал Вакулин. — Сам „сядет“ и меня, чего доброго, собьет!»

Он попробовал чуть-чуть замедлить бег. Ведь не стометровку они идут, в самом-то деле. Но Шаров, очевидно, не хотел сбавлять скорости. Вакулин по-прежнему слышал за собой шумные мерные вдохи и выдохи упрямого соперника. Казалось, позади работал насос.

«Сейчас будет обходить!» — догадался чемпион.

И в самом деле, через несколько секунд он увидел справа от себя Шарова.

«Больно ты скор! — подумал Вакулин и тут же твердо решил: — Не дам бровку!»

Он тоже усилил темп. Так, плечом к плечу, они прошли всю прямую. Шаров пытался обойти чемпиона и встать впереди него, но сил для этого нового броска не хватало. Вакулин упрямо не уступал.

Все увеличивая скорость, они добежали до поворота, и Шаров снова вынужден был пристроиться за спиной чемпиона. На вираже обходить противника безрассудно: затратишь слишком много энергии. А она еще нужна, очень нужна!

«Так! Сорвалось, значит!» — подумал Вакулин.

Чемпион радовался. Теперь он морально уже уложил противника на обе лопатки. Вакулин знал, как подавлен бывает бегун после неудачной попытки обойти соперника.

Однако не чувствовалось, чтобы Шаров унывал: по-прежнему за спиной слышались его легкие ритмичные шаги.

Трибуны гудели, не смолкая ни на минуту. Обычно бег на десять тысяч метров однообразен. Целых полчаса методично описывают бегуны круг за кругом, круг за кругом, как стрелки по циферблату секундомера. Только движутся бегуны в обратном направлении — против часовой стрелки, спокойно, ритмично и как будто даже неторопливо. Это не футбол! Тут нет ударов по воротам, острых и бурных атак. Борьба здесь не такая яркая, она менее видна зрителям. Вскоре после старта внимание болельщиков обычно спадает. Вновь оживляются трибуны лишь перед финишем, когда борьба вступает в решительный этап.

Но нынче зрители не отрывали глаз от дорожки. Всех захватил поединок Вакулина и Шарова. Остальные бегуны уже отстали: самый близкий из них шел в двадцати — двадцати пяти метрах за Шаровым.

— Плюс семь! — взволнованно крикнул тренер, когда Вакулин на двадцать первом круге мчался мимо него.

Это уж слишком! Вакулин рассердился. Сумасшедший паренек навязал ему чересчур лихорадочный темп. Впереди еще целых четыре круга, тысяча шестьсот метров. Так они оба «скиснут», не дотянув до финиша.

На двадцать втором круге Вакулин снова попробовал ослабить темп, но в ответ Шаров вторично попытался обойти его. Очевидно, первая неудачная попытка не обескуражила его.

И опять они долго бежали плечом к плечу. Вакулин очень устал, но не хотел уступать. Впереди еще больше километра, но дай только вырваться этому пареньку — потом не достанешь его!

И снова они, тяжело дыша, почти касаясь друг друга плечами, дошли до виража, и Шаров был вынужден отступить, уйти за спину чемпиона.

«Не вышло! — с явным облегчением подумал Вакулин. — Теперь-то малыш утихомирится! Шуточки! После двух таких рывков язык высунешь».

Болельщики уже давно повскакали с мест и что-то кричали. А бегуны продолжали мчаться вперед.

«Однако упорный хлопец! — вдруг с уважением подумал о своем сопернике Вакулин. — Не отстает! А совсем еще птенец. Подучить такого — орел будет!»

Начинался предпоследний круг.

Надо было «собраться», подготовиться к рывку на финише, но Вакулин чувствовал: сил для этого нет. Ноги двигались не так стремительно, как прежде. Любовно сделанная упругая дорожка, где внизу под мелкой, тщательно просеянной гарью чередовались слои чернозема и опилок, эта чудесная дорожка уже не стелилась сама под ноги. Наоборот, она теперь словно мешала: тяжелые ноги, казалось, увязали в ней, как в перине или в болоте.

Сердце стучало часто и гулко, будто какой-то великан огромным кулаком бил изнутри по ребрам.

«Темп не мой! Не мой темп! — с горечью думал Вакулин. — Слишком быстрый темп».

И замедлил бег.

«Пускай обходит! — решил он. — На финише еще поборемся!»

Но они пробежали еще метров двести, а Шаров почему-то не пытался захватить лидерство, хотя Вакулин по-прежнему слышал за спиной его пружинистый шаг.

«И у него сил-то маловато! — догадался чемпион, однако подумал об этом без всякого злорадства. — Обходить уже не решается. Но ведь надо!.. Что он делает? Из-за меня теряет такие „хорошие секунды“! А рекорд? — вдруг встревожился он. — Этот хлопец, конечно, и не знает, что может сейчас побить всесоюзный рекорд! Уже семь лет держится он, а тут такая чудесная возможность!. Что Шаров медлит? Выкладывай себя, дорогой, не жалей! Весь наш спорт прославишь!»

Полгода упорно работали Вакулин и тренер, готовясь к этому забегу, тщательно выверяли все отрезки пути, все «мелочи», из которых складывается победа, и были уверены в успехе. Но сегодня бешеный темп и жарища подвели Вакулина. Он выдохся. Но пусть не он, так другой. Ведь Шаров-то еще не сдает. Он, в общем, даже свеж, насколько может быть свеж бегун на финише изнурительной «десятки».[5]

«Улучшить рекорд!» — эта мысль неотступно преследует утомленного Вакулина.

«Обходи! — хочет крикнуть он Шарову. — Обходи меня! Ты же теряешь секунды!»

Но кричать невозможно. Это глупо и смешно. Что же делать?

И тут к Вакулину приходит ясное и точное решение. На бегу он постепенно отодвигается вправо и еще вправо… Он отходит от бровки.

Шаров может уже не обходить Вакулина, не тратить на это драгоценных секунд и сил, которых теперь и у него мало, очень мало. Бровка свободна, прямой путь открыт!

Трибуны на миг замирают и вдруг разражаются взрывом аплодисментов.

Вакулин сперва не понимает, в чем дело. Кому хлопают болельщики? Ведь Шаров, кажется, еще позади его? Да, определенно позади. Хотя он уже и не дышит Вакулину в спину, так как тот передвинулся с края дорожки к центру, но Вакулин слышит его шаги за собой.

Кому же хлопают трибуны? Неужели ему, Вакулину? Значит, опытные болельщики поняли и оценили его поступок?

Но почему Шаров не выходит вперед по свободной бровке? Может быть, и он сдает?

А Шаров продолжает бежать сзади. Эта вдруг так чудесно открывшаяся белая рейка, отделяющая черную гаревую дорожку от зеленого футбольного поля, изумляет его. Ему кажется — тут что-то не так. Неужели чемпион сам, сам, добровольно уступил бровку? Даже не верится.

Но это так! Вот она — сверкающая бровка, на несколько сантиметров выступающая над матовой поверхностью дорожки.

И, собрав все силы, Шаров проносится мимо Вакулина.

И снова гремят трибуны.

«Вот это уже не мне, это Шарову хлопают!» — устало, но радостно думает Вакулин и пристраивается за спиной соперника.

А Шарова эта неожиданная удача окрыляет. Он летит все быстрее, все дальше уходит от Вакулина.

Они приближаются к тому месту, где стоит тренер с сыном. Тренер нервничает, то и дело глядит на секундомер, зажатый в кулаке. Мальчишка чуть не плачет, видя, что Вакулин, его Вакулин бежит не первым, как всегда, а вторым.

Но как чудесно идет Шаров! На восемь секунд впереди графика. Только бы не сдал, только бы выдержал!..

— Жми, Шарик! — вдруг неожиданно для самого себя пронзительно кричит Валерка. — Жми, миленький!

И Шаров, словно подхлестнутый, мчится еще быстрей. А Валерка, опомнившись, виновато глядит на пробегающего мимо Вакулина, которому он изменил в решительный момент, и, чуть не плача, прижимается к отцу.

— Ничего, Валерка, ничего, — шепчет тренер, поглаживая сына по голове. — Все правильно. Будет рекорд!

И вот снова гремят и ликуют трибуны. Забег окончен. Репродукторы вновь оживают и разносят по всему полю радостный голос диктора:

— Победитель забега, новый чемпион страны Леонид Шаров показал отличное время. Им установлен новый рекорд Советского Союза, на две и две десятых секунды лучше прежнего.

Через зеленое футбольное поле бежит маленькая девочка в белой блузке с красным галстуком. На голове ее — большой бант, похожий на пропеллер. Обеими руками она прижимает к груди огромный тяжелый букет.

Девочка торопится, быстро-быстро мелькают ее загорелые ноги, а поле кажется бесконечным.

Пионерка подбегает к Шарову и, еле переводя дыхание, вручает ему цветы. Шаров берет их, но вдруг задумывается и решительно делит огромный букет на две равные части.

Затем он так же решительно протягивает половину букета Вакулину.

— Правильно! Молодец! — кричат болельщики.

АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ

Самым приметным человеком в лагере «Севкабель» был, конечно, Андрей Григорьевич, физрук.

Высокий, дочерна загорелый, с мощными плечами и тонкой талией, расхаживал он по лагерю в красных трусах и белой майке и среди пожилых, утомленных, издерганных учительниц, ставших на лето воспитателями, казался ожившим античным богом. Богом силы и мужества.

Мальчишки в нем души не чаяли: еще бы! Плавал он, как дельфин. Нырнет и полреки под водой протянет. А то ляжет на спину, в руки — книгу, плывет и читает. Может так хоть полчаса плавать. Страниц двадцать отмахает.

Когда он подходил к перекладине, весь лагерь сбегался, а повариха тетя Шура, толстая, распаренная, на своих, как тумбы, ножках, вылезала из своей кухни. Какие фигуры он крутил! Тело его то выпрямлялось резко, как стальной клинок, то сворачивалось в комок, то вновь летало, мощно и свободно, вокруг металлической палки.

Но главное — это, конечно, футбол. Сам он владел мячом, как жонглер. Мяч вился вокруг его ноги, вскакивал ему на голову, прыгал десять или двадцать раз на лбу, плавно перекатывался на затылок, на шею, на плечо, опять соскакивал на ногу. На левую, на правую, снова на левую, и опять — на голову. Казалось, какой-то невидимой, но прочной нитью мяч накрепко привязан к Андрею Григорьевичу.

И ребят Андрей Григорьевич сделал заядлыми футболистами. Мальчишки и раньше, конечно, любили погонять мяч. Но Андрей Григорьевич быстро организовал настоящую команду. Наладил ежедневные тренировки. И даже форму достал: зеленые футболки с поперечной красной полосой на груди и черные трусы.

Вскоре команда «Севкабель» так сыгралась — ни один соседний пионерлагерь не мог устоять.

В тот день, о котором пойдет рассказ, в лагере «Севкабель» с самого утра царило праздничное оживление. Так обычно бывает в воскресенье, когда ждут родителей. Но сегодня была среда. Объяснялось все просто: нынче предстоял футбольный матч «Севкабель» — «Торфяник».

Из всех лагерей только торфяники еще пытались как-то сопротивляться футболистам «Севкабеля».

Они встречались уже два раза. Обе игры, правда, выиграл «Севкабель», но каждый раз с перевесом всего в один гол. Вот потому-то так важен был нынешний матч. Торфяники утверждали, что проиграли случайно и сегодня возьмут реванш. А севкабелевцы хотели обязательно выиграть с крупным счетом, чтобы доказать раз и навсегда свое неоспоримое превосходство.

Еще утром, на линейке, начальник лагеря «Севкабель» пожелал успеха своим футболистам и разрешил вместе с игроками пойти в лагерь торфяников болельщикам. Список болельщиков составлялся всегда заранее; попасть в него считалось большой удачей. Во-первых, посмотришь игру, досыта напереживаешься за своих; во-вторых, прогулка через весь поселок. И в-третьих, дорога идет мимо станции, там можно купить мороженое.

Начальник лагеря всегда использовал матч в воспитательных целях. Вот и сегодня: из списка болельщиков он вычеркнул Хижняка и Вострякова — за то, что вчера, после отбоя, завернувшись в простыни, пугали девочек, и Михлина с Торковичем — за дуэль на подушках.

После полдника игроки и болельщики двинулись в путь.

Андрей Григорьевич в белых брюках и белой майке шагал, окруженный ребятами. Рядом с физруком шли Боря Ганелян и Витя Мальков — лучшие футболисты «Севка-беля». Боря был центрфорвардом, а Витя — левым краем.

— Надо их сегодня так разделать, чтоб навсегда запомнили, — заявил Витя. — Четыре — один, не меньше!

— Зачем четыре? Почему четыре? — горячился Боря. — Пять! Или лучше: шесть — один!

Боря был очень азартным. И очень любил выигрывать. И обязательно с крупным счетом.

Андрей Григорьевич засмеялся, обнял мальчишек за плечи.

— Десять — ноль! — сказал он. — Устраивает?

Боря усмехнулся.

— А что?! — воскликнул Андрей Григорьевич. — Думаете, не бывает? Очень даже бывает! Я, например, помню один матч, правда, давнишний. Семнадцать — три! А играли, между прочим, мастера.

Потом разговор перескочил на борьбу (вчера передавали по телевизору чемпионат по самбо). Андрей Григорьевич рассказал, что раньше боролись до чистой победы, без ограничения времени. Схватка двух борцов иногда длилась много часов. Зрители уставали смотреть, уходили в ресторан обедать, некоторые уезжали домой — поспать после обеда, возвращались, а борцы все еще пыхтели на ковре. Были случаи, когда схватка продолжалась девять часов подряд! И даже больше!

Потом Андрей Григорьевич стал рассказывать про Николая Разина. Был когда-то такой борец. Знаменитый силач. Выступал в цирке. Становился на «мост», и на грудь ему клали деревянную площадку. А на нее усаживался целый оркестр — семеро музыкантов — и играл вальс. А Разин так и стоял на «мосту», пока не кончится танец.

Ребята слушали.

За то и любили они Андрея Григорьевича. Всегда умел он к месту занимательную историю рассказать, и за смелых был, и против трусов, и против подлиз. Пожалуй, больше всех привязался к Андрею Григорьевичу Боря Ганелян.

И воспитатели, и вожатые считали Борю «трудным». То он устраивал бой на шпагах, да такой — один мальчишка чуть без глаза не остался. То придумывал состязания по плевкам. Кто дальше? Кто выше?

Его уже решили выгнать из лагеря — после того, как он подбил трех мальчишек устроить молчанку и они целый день не отвечали ни слова вожатым. Но тут в лагере появился Андрей Григорьевич, и Ганелян сразу так зажегся футболом — забыл и плевки, и молчанку.

С тех пор он прямо-таки прилип к Андрею Григорьевичу. И если бы у Ганеляна спросили, кто самый лучший, самый справедливый человек на свете, он, не задумываясь, ответил бы — Андрей Григорьевич.

…Матч начался ровно в шесть, как и договорились. Условились: таймы по тридцать минут. Первый тайм судит физрук «Торфяника», второй — Андрей Григорьевич.

Игра сразу пошла в хорошем темпе. Видимо, торфяники и впрямь решили взять реванш.

Андрей Григорьевич сидел на низкой, врытой в землю скамейке, неподалеку от своих ворот. Возле него, на той же скамейке, примостились запасные игроки, а чуть поодаль, прямо на траве — болельщики «Севкабеля».

Боря Ганелян — худощавый, черный, как жук, был в центре всех атак. Быстрый, неутомимый, он всегда умел оказаться там, где назревал гол. Но нынче игра у Бори что-то не клеилась. Вернее, игра шла неплохо, но завершающий удар никак не получался. Мяч то попадал в штангу, то летел выше ворот, то куда-то в сторону. А в ворота никак не шел.

Боря нервничал, кричал на Витю: мол, неточно пасует, «заводится». Боря всегда злился, когда что-то не ладилось. Витя был спокойнее. И не отвечал Боре.

Так, без результата, прошло минут двадцать. Ни одна из команд не могла добиться перевеса.

Андрей Григорьевич видел: его ребята играют лучше. У них и пас точнее, и активнее они. И все-таки… Ноль — ноль.

«Ничего, — подумал Андрей Григорьевич. — Преимущество скажется». Он взглянул на часы: до конца первого тайма осталось всего шесть минут.

«Ну не в первом, так во втором», — подумал он.

И тут случилось неожиданное. Севкабелевцы атаковали, чуть не всей командой переместились они на половину противника. Но вдруг центральный защитник торфяников ловко отнял мяч и сильным ударом переправил его через все поле своему форварду. Тот подхватил мяч и резко рванулся вперед. Прошло всего несколько секунд. И вот он уже один на один с вратарем…

У Андрея Григорьевича еще мелькнула надежда, что вратарь спасет положение. Уж больно хорош был их Левка! И действительно, вратарь не растерялся, он не суетился, он ждал, готовый к броску. Но и нападающий оказался не простаком: сделал вид, что бьет в левый угол, а когда вратарь метнулся туда, спокойно перевел мяч на другую ногу и неторопливо вкатил его в противоположный угол.

Все было сделано чисто. Торфяники-болельщики громко прокричали: «Гип-гип-ура!» Они махали руками и шапочками, они плясали и пели какие-то победные гимны.

Вскоре прозвучал свисток, и команды ушли на перерыв. Впрочем, это только так принято говорить: ушли на перерыв. Раздевалки на лагерном стадионе не было, и футболисты «Севкабеля» просто уселись тут же, на скамью, возле Андрея Григорьевича.

На другом конце поля, окруженные восторженными болельщиками, расположились на отдых игроки «Торфяника».

— Ничего, ребята, ничего, — успокаивал своих мальчишек Андрей Григорьевич. — Один мяч не решает. Все еще впереди.

Боря Ганелян кончил пить воду, вытер губы тыльной стороной ладони. Лицо у Бори было хмурое и злое.

— Не в голе дело. А обидно, — сказал он. — Мы атаковали, и вот здрасте! — нам же штуку вкатили!.

— Ну, что ж! Бывает, — спокойно заметил Витя.

— Бывает! — передразнил Боря. — Ишь философ! Ты бы вот, господин философ, пасовал точнее, это да.

Другие игроки молчали. А что говорить-то?! И так все ясно.

Второй тайм начался бурными атаками «Севкабеля». Атаки были стремительные, но слишком суматошные, что ли? Им не хватало точности. И ответный гол никак не получался.

Андрей Григорьевич теперь был судьей. Легко перемещался он по полю. Двигался, казалось, неторопливо, но всегда оказывался в нужном месте и все замечал. Любое, даже самое мелкое нарушение правил. И тотчас звучал его карающий свисток.

Боря Ганелян по-прежнему был лидером всех атак. Казалось, он нисколько не устал. Легкий, сухощавый, все так же неутомимо носился он по полю.

«Повторяется первый тайм», — подумал Андрей Григорьевич.

Севкабелевцы атаковали, игра почти все время велась на половине торфяников, однако результата не было.

«Обидно нашим мальчикам», — покачал головой Андрей Григорьевич.

И тотчас вспомнилось лицо Бори Ганеляна, когда он пил воду. Злое, напряженное. Такое хмурое — кажется, вот-вот Боря заплачет.

Андрей Григорьевич постарался прогнать эти мысли. Судья должен быть объективен. Да, объективен и строг. И сердце его не должно сочувствовать ни одной из команд.

Да, все верно… И опять он пересекал поле. Из конца в конец. И обратно. И опять звучал его недремлющий свисток.

Несколько раз мимо него пробегал Ганелян. Потный, с грязными подтеками на лбу и щеках. Он сражался неистово. Во что бы то ни стало старался забить гол. Но, не получалось.

«Обидно», — опять мелькнуло у Андрея Григорьевича.

И главное — секундомер. Он сейчас как-то особенно торопливо отсчитывал секунды. Словно спеша нанизать их на бечевку, которая вот-вот оборвется.

До конца матча оставалось всего четыре минуты.

«Да, паршиво, — подумал Андрей Григорьевич. — Неужели проигрыш?»

И вдобавок торфяники овладели мячом. И энергично насели на ворота «Севкабеля». Казалось, сейчас они забьют второй гол.

Однако этого не случилось. И даже наоборот. Витя Мальков вдруг перехватил мяч и быстро передал его полузащитнику. Тот продвинулся к центру поля и тотчас длинным пасом переправил мяч Боре Ганеляну. Все произошло так быстро…

На миг Андрею Григорьевичу показалось, что Боря — «вне игры».

Да, точно!..

Андрей Григорьевич поднес уже свисток к губам… Но в этот миг Боря хлестко ударил — и мяч, словно пушечное ядро, с силой врезался в сетку ворот.

Андрей Григорьевич так и застыл со свистком во рту.

Обрывки мыслей мельтешили стремительно, суматошно.

«Офсайт? Да, вроде бы… Значит? Не считать? Но… Как хорошо бы — гол! Отквитать… И ничья…»

Он и сам уже теперь точно не знал: был офсайт? Или нет? Ему так хотелось, чтобы не было… Он уже начинал верить: да, все произошло правильно. И гол забит чисто.

— Офсайт! — чуть не плача, закричал вратарь. — Он бил из офсайта!

К Андрею Григорьевичу через все поле бежал капитан торфяников.

— Не считается! — на бегу яростно кричал он. — Не считать!

Но Андрей Григорьевич строго сказал:

— Прекратить споры!

И показал на центр поля. Гол!

Болельщики — большинство из них было из лагеря торфяников — кричали, свистели, махали руками.

— Долой!

— Офсайт!

— На пенсию!

— Судью на пенсию!

А один из мальчишек, сидя на дереве, трубил в горн. Трубил так резко и оглушительно, так свирепо — казалось, щеки его и шея сейчас лопнут от напряжения.

Но Андрей Григорьевич твердо повторил: гол! И строго показал на центр поля.

Так, со счетом один — один, и закончилась встреча. Ничья.

Обратно севкабелевцы возвращались все вместе, игроки и болельщики. Шли тихо. И говорили все тихо.

Обычно лучшие игроки всегда шагали рядом с Андреем Григорьевичем. Это была как бы премия, награда им за хорошую игру. Но нынче возле Андрея Григорьевича было пусто. Боря Ганелян, который всегда шел по правую руку от него, теперь шагал где-то позади. А когда Андрей Григорьевич оборачивался, Боря поспешно отводил глаза.

Но Андрей Григорьевич словно бы ничего не замечал, был как всегда весел и оживлен.

— Ничего, ребята, не унывайте, — бодро сказал он. — Ничья — это ведь не проигрыш. А матч вы хорошо вытянули. Молодцы!

Боря поглядел на него. Долгим пристальным взглядом.

— Кто молодец, а кто и нет, — сказал Боря.

Андрей Григорьевич не понял. Намек?

Оглядел ребят. Сегодня они были какие-то необычные, вялые и сумрачные.

— А вот знаете, — сказал Андрей Григорьевич, — однажды был смешной случай. Поймали моряки акулу. Ну, вспороли ей брюхо. И там нашли пишущую машинку — это раз, электрический чайник — это два, и стеклянный графин. И все целое, невредимое. Вот обжора-то, а?!

Андрей Григорьевич, улыбаясь, оглядел слушателей. Он знал много подобных историй, и всегда они очень нравились ребятам.

Но нынче мальчишки шли подавленные, никто не смеялся, никто не стал рассказывать еще какую-нибудь интересную байку про акул или про других зверей.

Дорога вилась меж деревьев. Мальчишки растянулись цепочкой. Шли молча, словно каждый думал какие-то свои невеселые думы. Умолк и Андрей Григорьевич.

А Боря Ганелян шел и плевался. Далеко, метко, с шиком. Прицельными плевками он расстреливал то встречное дерево, то будку, то куст.

— Перестань, Боря, — поморщился Андрей Григорьевич. — Ты же не верблюд.

Но Боря словно не слышал. По-прежнему метко цыкал он слюной.

— Перестань, Боря, — повторил Андрей Григорьевич.

Нет, теперь его слова не действовали.

Ганелян «стрельнул» в столб, промазал, снова «стрельнул».

Андрей Григорьевич помрачнел. Растерянный, отвернулся он от Бори.

«Что такое? Так, вдруг… Что случилось?»

Словно он не знал, как трудно завоевать любовь мальчишек. И как легко ее потерять…

ДВА ВОСЕМНАДЦАТЬ, ИЛИ К ВОПРОСУ О ПСИХОЛОГИИ

У Валерия Смольникова всегда вызывало улыбку это название: «олимпийская деревня». Неплохая деревушка! Модные стройные дома из стекла и камня, в каждом номере — ванная, кондиционированный воздух. На каждом этаже, в холле, телефон автомат: бросишь несколько монеток и говори с Парижем или Москвой, Токио или Лондоном. А если ненароком кинул лишнюю монетку, автомат тотчас выдаст тебе сдачу.

И строжайшее разделение: вот эта половина «деревни» — для мужчин, а эта — для женщин. Между ними высокая металлическая изгородь. У входа — контролеры.

Валерий прошел по дорожке, с двух сторон густо обсаженной громадными ярко-алыми тюльпанами, — казалось, дорожка объята пламенем, — и сел на скамейку возле фонтана. Это место он еще вчера облюбовал: тут была тень и многоструйный фонтан сеял мельчайшую водяную пыль. Незримая, она приятно увлажняла знойный воздух.

Едва Валерий сел, мысли сразу вернулись к предстоящему. Да, послезавтра прыгуны вступят в бой.

Чем он кончится?

В этом году лучшим результатом Валерия было два метра двадцать два сантиметра. Не рекорд, но все-таки неплохо. Честно говоря, даже очень неплохо. Однако удастся ли сейчас повторить эти два двадцать два?

У Олимпиады свои законы. Каждый опытный спортсмен знает: олимпийские игры — состязание необычное. Здесь побеждает лишь особо сильный духом. Да, Олимпиада — это, в первую очередь, проверка стойкости, твердости, проверка характера. На изгиб и на излом.

Тренер поэтому не раз твердил Валерию, что у него — отличные шансы. Всем соперникам известно: Валерий не теряется при первой и даже второй неудачной попытке. Наоборот: неудачи как бы подхлестывают его. Именно в тот момент, когда все висит на волоске, когда слабый духом трепещет и теряет остатки самообладания, именно в эти страшные минуты Валерий умеет предельно собраться и вложить всего себя в третий, решающий прыжок.

Валерий задумался, даже не заметил, как к скамейке кто-то подошел.

— Хэлло, мистер Смольникоф! — вдруг услышал он.

Неподалеку стоял Дик Тювас, огромный, улыбающийся, и поднятой, вытянутой вперед рукой весело приветствовал его. Этот любимый жест древних римлян потом присвоили себе фашисты. А теперь им часто пользуются спортсмены.

Сколько ни встречался с Тювасом Валерий, тот всегда улыбался. Казалось, улыбка — такая же постоянная деталь его лица, как большие серые глаза или густые брови.

Был он длинноногий, высокий, как все прыгуны. Но в отличие от них — обычно тощих — Тювас был плотным и, похлопывая себя по животу, не раз весело сообщал окружающим:

— Восемьдесят шесть килограммов!

Солидный вес, однако, не помешал ему стать одним из лучших в мире прыгунов.

Тювас нравился Смольникову. Нравилась его вечная улыбка, его легкая дружеская манера вести разговор. И хотя они были, пожалуй, главными претендентами на золотую медаль, Смольников не чувствовал неприязни к Тювасу. Да, ничего не скажешь, — симпатичный парень. Такому и проиграть не обидно. Хотя… Брось, не лукавь… Проигрывать всегда несладко.

Они поговорили о том, о сем. Беседовать было трудно. Тювас знал по-русски всего несколько слов: «хорошо», «дайте, пожалуйста», «сколько стоит» и еще почему-то — «скатертью дорожка». Это последнее выражение он не очень точно понимал, но употреблял через каждые три-четыре фразы. И сам первый громко хохотал, обеими руками хлопая себя по бедрам.

Хорошо хоть Смольников немного знал английский. Сколько раз уже Валерий ругал себя, что в институте не налег на него как следует.

Так они и сидели на скамейке, беседуя. Недостающие слова заменялись улыбками и жестами. Но, в общем, они неплохо понимали друг друга.

— Приходи к нам на тренировку, — прощаясь, пригласил Валерий.

— О! Это есть хорошо! — воскликнул Тювас.

Потом смешно прищурился, сморщив свой крупный, как слива, нос.

— А тренер мне. — Он хлопнул ребром ладони себя по шее. — Нет? Не скажет — скатертью дорожка?

— Нет, нет! — засмеялся Валерий. — Приходи.

Тювас опять отсалютовал вытянутой рукой и ушел.

А Валерий подумал:

«Может, Григорию Денисовичу и впрямь не понравится мое приглашение?»

Он забеспокоился и стал разыскивать тренера.

— Вообще-то, — сказал Григорий Денисович, — не мешало бы наоборот: сперва со мной согласовать, а потом уж приглашать. — Он исподлобья оглядел Валерия. — Ну, раз уж позвал…

— Хороший парень, — как бы оправдываясь, пробормотал Валерий.

— Может, и хороший, — согласился тренер. — Но тебя-то к себе на тренировку не позвал? Так? Вот все они такие, хорошие. Свои секреты пуще глаза берегут.

Под вечер, в отведенное для советских прыгунов время, Тювас пришел в зал.

— Можно? — спросил он, стоя возле двери.

— Можно, можно! — Григорий Денисович пожал ему руку.

Дик Тювас быстро перезнакомился со всеми. И с прыгунами, и с врачом, и с массажистом. Впрочем, почти всех он уже знал: не раз встречались на состязаниях. Классных прыгунов не так-то уж много на планете.

На груди у Тюваса висел киноаппарат.

«Вот это уж зря», — подумал Смольников. Но ничего не сказал Дику.

Тренировка продолжалась. Григорий Денисович вел ее как всегда. Будто и не было в зале американца.

Дик немного понаблюдал, потом подошел к Смольникову.

— Там, за дверью, Рассел Смит, — смущенно сказал он. — Можно?

Валерий поднял брови. Вот это номер! Повернулся к тренеру. Как быть?

— Ну, раз уж пришел… — развел руками тот.

Тювас крикнул, и в зал вошел юноша-негр. В американской команде все прыгуны были негры. Только Тювас — белый.

У Смита на груди тоже болтался киноаппарат. Вскоре он нацелил объектив на Смольникова. Камера мягко застрекотала.

Григорий Денисович посмотрел на него. Хотел, видимо, что-то сказать. Но промолчал.

Камера продолжала негромко жужжать.

Из зала перешли на поле стадиона. Начались прыжки.

Гости пробыли до конца тренировки. А когда прощались, Тювас сказал:

— Завтра прошу к нам.

Смольников и Григорий Денисович переглянулись. Это в каком же смысле?

— В гости? — уточнил Смольников.

— Ага, в гости, — подтвердил Тювас. И, увидев разочарованные лица советских прыгунов, добавил: — На тренировку.

Они ушли, а Смольников аж в ладоши захлопал. — Я ж говорил! Мировой парень! И никаких тебе секретов! Они — к нам, мы — к ним. Все честно.

В гости к американцам пошли втроем: Григорий Денисович, Валерий Смольников и еще один прыгун — Митя Свистун (это не кличка, к сожалению, это — фамилия, доставлявшая парню много неприятных минут).

Встретили их радушно. Дик Тювас, едва увидел гостей, заспешил навстречу, и на лице его сверкала самая белозубая из всех его улыбок.

Тренер Симон Гриффите, в прошлом известный легкоатлет, а ныне — воспитатель всех американских прыгунов, знаменитый «папаша Симон», тоже оказался очень приветливым.

Говорить было легко: Григорий Денисович свободно владел английским и служил переводчиком сразу для всех.

Впрочем, много говорить никто не стремился: не для разговоров пришли сюда советские спортсмены. И это без слов понимали все — и хозяева и гости.

— Продолжим, мальчики! — скомандовал «папаша Симон».

Смольников и его товарищи не взяли с собой кинокамер. Неловко как-то — сразу, с хода, снимать. Но смотрели во все глаза. Каждая, даже самая пустяшная мелочь в тренировке противника, та «ерундовинка», которая не вызвала бы никакого интереса у обычного зрителя, не ускользала от их цепких глаз.

Вот Дик Тювас, лежа на спине, выжимает ногами штангу. Вес — 160 килограммов.

Наши переглядываются. У тренеров-теоретиков давно идет спор: что лучше — работать с большими весами или средними? Тювас явно предпочитает большие.

А вот Рассел Смит делает серию приседаний и подскоков на одной ноге.

— Ну, мальчики, теперь попрыгаем! — распорядился «папаша Симон».

Начиналось самое интересное.

Перешли в сектор для прыжков.

Сперва поставили метр восемьдесят; вскоре планка перешагнула уже за два метра.

Григорий Денисович, Смольников и Свистун смотрели неотрывно.

Два метра четыре сантиметра… Два метра шесть…

Свистун покачал головой. Два метра десять был его лучший прыжок, а Тювас и Смит взяли эту высоту легко, словно бы шутя.

Свистун поглядел на Смольникова. Тот пожал плечами. Да… Все ясно…

— Внимание! — воскликнул «папаша Симон». — Два восемнадцать!

Он сам подошел к яме и поднял планку.

— Два восемнадцать, — повторил он. — Тебе это не по зубам, Рассел. Ну, Дик, мы ждем!

Дик Тювас неторопливо — мелкими шажками, аккуратно приставляя пятку одной ноги к носку другой, — отмерил разбег, провел носком туфли черту и стал возле нее, опустив руки, весь расслабившись. Лицо у него сделалось чуть грустным и отрешенным, словно думал он о чем-то далеком и важном: о своей покойной матери, или о том, как он в детстве тонул, или о давнем своем путешествии с отцом по Африке.

Потом он поднял голову, взглянул на планку, вздернутую чудовищно высоко, и словно бы прицелился.

Рванулся с места, все ускоряя шаги… Тело его взмыло вверх. Казалось, он все же не достигнет, не перейдет планку. Однако он распластался в воздухе, тело его на миг словно повисло, замерло, нарушив все законы земного притяжения, и вдруг мягко перекатилось через планку.

Все это произошло так стремительно!.. И так легко! Словно Дику вовсе не составило труда взять высоту.

Два восемнадцать! Смольников хмуро поглядел на Григория Денисовича.

Правда, у самого Смольникова лучший результат в этом году был два двадцать два. Но ведь то — его личный рекорд! А рекорды, как известно, не каждый день пекут. А тут — запросто, так, на обычной тренировке, — два восемнадцать!

Сколько же он на состязаниях покажет?! Там ведь он соберет все силы, выложит всего себя…

— Повтори! — крикнул «папаша Симон».

И Дик снова вышел к черте. Опять он опустил голову, сосредоточиваясь. Опять тело его взмыло ввысь. И опять казалось — нет, ему ни за что не перейти планку. Но он сделал какое-то неуловимо быстрое движение, словно бы оттолкнулся от самого воздуха. И мягко, по-кошачьи, перекатился через планку.

Потом гости еще посидели на стадионе. Говорили о всяком разном, только не о завтрашней встрече. Этой темы все дружно избегали. Будто завтра и не предстоял им олимпийский поединок, короткая схватка, к которой они готовились четыре длинных года.

Смольников вернулся в свой номер хмурый.

Нет, он не зеленый новичок. Валеру Смольникова, обстрелянного в десятках состязаний, трудно было выбить из седла. И все-таки — честно говоря — эти два восемнадцать потрясли его.

Два восемнадцать! И, главное, — с такой легкостью.

Как же быть завтра?

Он понимал: завтра потребуются все его спокойствие, вся выдержка и хладнокровие. Но где их взять, когда эти проклятые два восемнадцать торчали в мозгу, как заноза.

Как строить завтрашний поединок? Что противопоставить Тювасу?

Он лег, не раздеваясь, на кровать. Лежал и думал. Но мысли были все какие-то суетливые, ненужные.

То вспоминалось почему-то, как первый раз выстрелил он из отцовской двустволки. Двенадцатилетний Валера тогда очень старался попасть, долго целил в стоящую на пеньке ржавую консервную банку. Но, наверно, от слишком долгого напряжения, а может, еще по какой-то причине, когда он нажал на крючок и приклад упруго толкнул его в плечо, банка продолжала стоять, целая и невредимая, а их пес, Марат, находившийся метрах в трех справа от цели, вдруг заскулил и, хромая, ринулся прочь: дробинка угодила ему в лапу.

Потом вдруг всплыл перед глазами экзамен по сопромату. Из тридцати шести билетов он не знал одного, восьмого.

Его товарищ, Димка Горев, быстро подсчитал, что по теории вероятности беспокоиться абсолютно нет оснований: вытащить нежелательный билет почти невозможно.

Но Валерий совершил-таки невозможное: выудил из целой пачки именно этот несчастный восьмой билет.

Вообще почему-то именно сейчас косяком лезли в голову все горести и беды, приключившиеся с ним в жизни.

А потом вспомнилось, как однажды он, мальчишкой, учась в спортшколе, прыгнул через веревку с мокрым бельем. Мамаша так испугалась, даже опрокинула корыто с водой.

Он вообще тогда все время прыгал, не только на тренировках. Спускался по лестнице, прыгая через несколько ступенек. Прыгал через заборы, до смерти пугая теток на огородах. Даже в постель он не ложился, а прыгал.

Сколько же он сделал всяческих прыжков? Однажды вместе с Григорием Денисовичем прикинули — приблизительно, конечно. И получилось жуткое число — девяносто тысяч! Он не поверил и потом, дома, один, снова пересчитал. И снова получилось девяносто тысяч.

Да, и все для того, чтобы не дрожали колени перед высоко вознесенной планкой. А теперь вот этот Тювас…

«Ладно. А ужинать все-таки надо», — подумал он. Встал, вышел в коридор и постучал в соседний номер, к Григорию Денисовичу.

Тренер поглядел на него испытующе:

— Ну, и как?

— Что «как»? — переспросил Валерий. Помолчал и хмуро добавил: — Два восемнадцать — не шуточки.

— Не шуточки, — подтвердил тренер.

Он задумчиво посмотрел в окно. Там лезли прямо в комнату косматые лапы какого-то незнакомого дерева. Ствол его, толстый, был как войлоком укутан. А ветки утыканы зелеными, мягкими, как шелк, иголками.

Потом посмотрел на Валерия. Внимательно, будто видел ученика впервые. У Валерия длинные ноги, узкие бедра, и вся фигура истинно «прыжковая». Такая легкая, будто весь он — на пружинах. И в любую минуту может «выстрелить» себя под потолок.

— А знаешь, — сказал Григорий Денисович, — некоторые на тренировках показывают куда лучшие сантиметры, чем на соревнованиях. На тренировке — оно вольней, раскованней. Может, и Тювас из этой породы?

Валерий пожал плечами.

Он, конечно, сразу раскусил немудреную хитрость Григория Денисовича. Ну, что ж — тренер… Тренеру положено вселять бодрость в ученика. Всегда. В любых, самых скверных обстоятельствах. Наверно, и сам он, если был бы тренером, вот так же, спокойно и уверенно, вдалбливал бы прыгуну, что волноваться нет причин.

— Твоя задача простая, — продолжал Григорий Денисович. — Покажи свои два двадцать два. И все. Ну, а Тювас… Может, он и два восемнадцать не потянет? Это ведь Олимпиада — не тренировка. Тут, брат, все решают нервы, воля. Ну, а воли тебе не занимать. Помнишь, как ты Рыжова сломил? Вот то-то…

Он задумался, снова глядя на косматые мягкие лапы в окне.

— Странно, — в раздумье продолжал он. — Когда Тювас так прибавил? Помнишь, в Париже он показал два семнадцать — и баста. А раньше — и того меньше — два десять, два двенадцать. И вдруг — такой скачок.

Валерий качнул головой.

— Париж — это же год назад. За год можно и подрасти.

— Можно, конечно, — согласился Григорий Денисович.

Они замолчали.

— Ну, ужинать, — сказал тренер и встал.

Встал и Валерий. Они уже вышли в коридор, когда услышали: в номере звонит телефон. Они остановились. Телефон звонил пронзительно, требовательно.

Тренер вернулся.

— Кто? Кто говорит? — по-английски переспросил он, и Валерий видел, как губы у него сжались в тонкую полоску.

— Друг? — повторил он и удивленно посмотрел на Валерия. — А точнее нельзя?

В трубке застрекотало, и Валерий даже на расстоянии услышал, как мужской голос что-то торопливо объяснял.

— Обманули? — Григорий Денисович весь напрягся. — Как это?

Голос в трубке вновь зачастил, заторопился.

— Так, — вдруг совершенно спокойно сказал Григорий Денисович. — Так. Все понятно.

Он отнял трубку от уха — в ней пели частые гудки — неторопливо положил ее и повернулся к Валерию.

— Ясно? — Глаза его были злыми и насмешливыми сразу.

Валерий глядел удивленно. Что случилось?

— Нас обманули, как слепых котят, — сказал тренер. — Этот таинственный друг, — он ткнул рукой в трубку, — говорит, что планка стояла два метра десять! Понял? Десять, а не восемнадцать!

Валерий молчал. Черт побери! Как просто. И как подло! Да, лишить покоя, уверенности…

— А кто звонил? — спросил он. Помолчал в раздумье. — Не Рассел Смит?

Ему как-то сразу понравился молодой негр.

Тренер развел руками.

— Не исключено. Хотя… вряд ли… Но «папаша»-то! «Папаша Симон»! Такой симпатичный! Такой ласковый! Ну и пройдоха! Ну и подлец! Придумал же — психологический нокаут.

— Да! — Валерий засмеялся. — Ничего не скажешь: психолог!

С души сразу как камень свалился. Сердце стучало четко и свободно. И казалось, начнись состязания вот сейчас, сию минуту, — он взял бы и два двадцать, и два двадцать пять, а может, и мировой рекорд побил бы.

«Ну, держись, Тювас! — с радостной яростью и азартом подумал Валерий. — Завтра встретимся!»

НОВЫЙ СТОРОЖ

Дядя Федя ушел на пенсию.

Всем нам было жаль расставаться со стариком. За многие годы он так сжился с нашим маленьким заводским стадионом, что, казалось, трудно даже представить зеленое футбольное поле и гаревые дорожки без него. И жил он тут же, в небольшой комнатушке под трибуною.

Мы часто забегали к нему: то за футбольным мячом, то за волейбольной сеткой, то за секундомером, гранатами, копьем или диском.

Дядя Федя был сторожем и «смотрителем» нашего заводского стадиона. Он подготавливал беговые дорожки, весной приводил, как он говорил, «в божеский вид» футбольное поле, подстригал траву, красил известью штанги; разрыхлял и выравнивал песок в яме для прыжков; следил за чистотой и порядком — в общем, делал все, что требовалось.

Сам он называл себя «ответственным работником», потому что (тут старик неторопливо загибал узловатые пальцы на руке) рабочий день у него ненормированный, как, скажем, у министра, — это раз; за свой стадион он отвечает головой, как, к примеру, директор за свой завод, — это два; а в-третьих, без него тут был бы полный ералаш.

И вот четыре дня стадион без «хозяина». Мячи, сетки, копья, рулетки и секундомеры временно выдавала секретарь-машинистка из заводоуправления. Она деликатно брала гранату самыми кончиками тоненьких пальчиков и клала ее в ящик так осторожно, словно боялась, что граната взорвется.

В каморке под трибуной, раскаленной отвесными лучами солнца, было душно, как в бане, но машинистка всегда носила платье с длинными рукавами, чулки и туфли на тоненьком каблучке. Когда она приходила на работу и уходила домой, на земле от этих каблучков оставались два ряда глубоких ямок.

— Осиротел наш стадион, — вздохнул Генька, лежа в одних трусиках на скамейке, на самом верху трибуны.

Мы молча согласились с ним.

Генька очень любил загорать и уже к началу лета становился таким неестественно черным, что однажды школьники даже приняли его за члена африканской делегации, гостившей в то время в Ленинграде.

— Говорят, скоро новый сторож прикатит, — переворачиваясь на левый бок, сообщил Генька.

Он всегда узнавал все раньше других.

— Говорят, аж из-под Пскова старикашку выписали, — лениво продолжал Генька и легонько отстранил Бориса, чтобы тот головой не бросал тень ему на ноги. — В Ленинграде, видимо, специалиста не нашлось…

Генька на прошлой неделе получил сразу два повышения: стал токарем пятого разряда и прыгуном третьего. Теперь он очень зазнавался и считал, что токарь четвертого разряда — это не токарь, а на спортсменов-неразрядников вообще не обращал внимания.

Мы знали это и при случае подтрунивали над Генькой, но сейчас воздух был таким теплым и ветерок так чудесно обвевал тело, что все размякли и спорить не хотелось. Да к тому же мы любили дядю Федю, поэтому к его будущему заместителю — кто бы он ни был — заранее относились недоверчиво. Второго такого, как дядя Федя, не найдешь.

Но постепенно нам надоело ворчание Геньки. Даже самый невозмутимый из нашей компании — Витя Желтков — и тот не вытерпел.

— Что тебе покоя не дает старикан?! — сказал он Геньке. — Еще в глаза не видал, а уже прицепился…

Время было раннее. День будний. На стадионе, кроме нас пятерых — никого. Только несколько мальчишек на футбольном поле упрямо забивали мяч в одни ворота. Мы работали в вечернюю смену и уже с утра пропадали на стадионе.

Занятия нашей заводской легкоатлетической секции проводились два раза в неделю, но в эти чудесные летние деньки мы пользовались каждым свободным часом для добавочной самостоятельной тренировки. Наши тоненькие тетрадочки — «дневники самоконтроля», которые мы недавно завели по совету инструктора и аккуратно вписывали в них все свои тренировки, — уже кончались, а Желтков залез даже на обложку.

— Приедет какой-нибудь старый глухарь, — ворчал Генька, переворачиваясь на другой бок. — В спорте ни бе, ни ме, ни кукареку. Он в деревне, наверно, гусей пас, а тут ему стадион доверяют…

— Смотрите! — перебил Геньку Борис Кулешов, самый авторитетный в нашей пятерке друзей.

Отличный револьверщик, чемпион завода по прыжкам, он был, в противоположность Геньке, застенчивым, как девушка, и то и дело в самые неподходящие моменты густо краснел, что очень огорчало его.

Все приподняли головы со скамеек.

По футбольному полю неторопливо шел маленький, щупленький старичок, с лицом буро-красным, как кирпич, и длинными, вислыми усами. Он был, несмотря на жару, в черном, наглухо застегнутом пиджаке, в картузе и сапогах. За стариком плелся высокий парень, неся в одной руке огромный деревянный не то чемодан, не то сундук, а в другой — узел, из которого выглядывала полосатая перина.

— Похоже, дядя Федя номер два прибыл, — сказал Борис.

Старик, никого не спрашивая, уверенно направился к трибуне, словно хорошо знал, куда надо идти, и вошел в комнатушку. Парень остался у дверей и сел на свой сундук-чемодан.

Он молчал и не глядел на нас. Мы тоже не заговаривали с ним. Так прошло с полчаса. Потом со склада вдруг радостно выпорхнула секретарь-машинистка и быстро-быстро засеменила к выходу со стадиона. Ее каблучки-гвоздики так и мелькали, но ямок на этот раз почти не оставляли.

Старичок что-то крикнул парню, и тот втащил багаж под трибуну.

Вскоре мы спустились на поле, посидели в тени и стали разминаться.

Никто из нас не заметил, как старик вышел из своей комнатки. Он ходил по футбольному полю, внимательно оглядывая его, потом перешел на волейбольную площадку, взял лопату и стал копошиться возле столба. Мы еще позавчера обнаружили, что этот столб качается.

— Хозяйственный старец! — сказал Борис.

Генька сделал вид, будто не слышал его слов, и перешел с беговой дорожки к яме для прыжков. Прыжки шли у Генки лучше бега, поэтому он всегда старался побыстрее перебраться к планке.

Мы поставили для начала метр сорок, прыгнули по разу и подняли планку на пять сантиметров. Все снова прыгнули. Планку еще подняли. Приземистый, коренастый Витя Желтков трижды пытался взять новую высоту — и все три раза неудачно.

— Слабоват, Белок, — сказал Генька. — Не дорос!

— Разбег слишком длинный, — раздался вдруг чей-то спокойный голос.

Мы оглянулись.

На траве, недалеко от нас, сидел, подвернув ноги по-турецки, тот парень, который недавно нес багаж деда, и неторопливо щелкал семечки. На нем была белая косоворотка, вышитая «крестиком», и широкие брюки-клеш.

Разбег у Желткова и впрямь длинноват. Но с какой стати этот парень вмешивается не в свое дело? Генька насмешливо оглядел его и небрежно заметил:

— Между прочим, гражданин, на стадионе семечки не лузгают. Мусорить запрещено. Это у вас, в Пскове, вероятно, такие порядочки.

— А я и не мусорю, — спокойно ответил парень.

Действительно, шелухи около него не валялось. Парень складывал ее в карман.

Генька не нашелся, что возразить, и со злости потребовал, чтобы поставили сразу метр шестьдесят. Прыгнул, но сбил планку.

— Разбег короткий, — спокойно сообщил парень, продолжая громко щелкать семечки.

— Вот мастер! То у него слишком длинный разбег, то слишком короткий, — ядовито сказал Генька.

Наш инструктор уже не раз советовал ему удлинить разбег на четыре шага. Парень был прав, и именно поэтому Генька злился.

— А может, вы сами, маэстро, изволите прыгнуть?! Покажите высокий класс, — усмехнулся Генька, — поучите нас, дураков.

Приезжий парень промолчал. Мне показалось, что он даже покраснел.

«Не умеет прыгать, — догадался я, — а конфузиться не хочет».

Генька торжествующе гмыкнул, мы спустили планку пониже и снова стали тренироваться. Вскоре подошел сторож. Встал возле парня, положил лопату, достал из-за голенища газету, аккуратно оторвал квадратик и, свернув папиросу с палец толщиной, задымил едким, крепким самосадом. Его маленькие живые глазки, окруженные густой сетью морщин, внимательно следили за прыгунами.

Вот Генька почти было взял метр шестьдесят, но, уже перейдя планку, сбил ее рукой.

— Эх, — с досадой крякнул старик. — Группировочка,[6] милый, слабовата…

Генька выпучил глаза и развел руками.

— «Группировочка», — передразнил он. — Сперва хлопец надоедал, а теперь и дед туда же…

Генька отвернулся, сел на траву и снял туфли, словно туда попал песок. Но сколько он их ни тряс, песок не сыпался.

Вскоре сторож ушел, и Генька снова прицепился к незнакомому парню.

— Тоже мне «теоретики», — ехидно бормотал он. — А самим на метр от земли не оторваться!

Парень молчал.

— Ну, чего пристал к человеку?! — вступились мы. — Ну, не умеет прыгать… А ты вот, например, не умеешь копье бросать… Не задавайся!

Однако парень вдруг перестал щелкать семечки и, ни слова не говоря, начал снимать брюки. Генька продолжал подзадоривать его, пока парень не стянул косоворотку и не остался в одних трусах.

— Поставьте для начала метр сорок, — благородно скомандовал Генька. — Пусть гражданин разомнется.

Мальчишки-футболисты, собравшиеся на шум, быстро спустили рейку. Генька сам первый разбежался и легко взял высоту.

— Пропускаю, — сказал парень, не трогаясь с места.

Мы переглянулись, а мальчишки с радостным визгом подняли планку. Генька снова перемахнул через нее.

— Пропускаю, — невозмутимо повторил парень.

— Ах, так! Ставьте тогда сразу метр шестьдесят, — приказал Генька.

Ребятишки задрали планку еще выше. Теперь они уже свободно проходили под нею, не наклоняя головы.

Генька долго примерялся, приседал, подпрыгивал на месте, потом наконец разбежался и взял высоту.

— Чистая работа! — спокойно сказал парень.

Помолчал и прибавил:

— Я пропускаю!

Тут уж Генька не выдержал. Пропускает метр шестьдесят?! Подумаешь, мастер спорта выискался! Знаем мы таких: будет бахвалиться, пропускать да пропускать, а потом не возьмет высоты и так и не узнаешь, может ли он хотя бы метр сорок прыгнуть.

Ребятишки быстро поставили метр шестьдесят два. Мы удивленно переглядывались.

Генька снова разбежался, но сбил рейку. Он хотел попытаться еще раз, но потом плюнул и сел на траву, — Генька знал: метр шестьдесят два ему все равно не взять.

Настал черед незнакомца.

Он несколько раз подпрыгнул на месте и стал поочередно вскидывать вверх то правую, то левую ногу, задирая их к самой голове. Мы с любопытством следили за ним.

Закончив разминку, парень подошел к планке, которая висела в воздухе на уровне его лба, молча поднял ее еще на три сантиметра, аккуратно отсчитал одиннадцать шагов и провел босой ногой черту на земле. Он встал на черту, опустил голову на грудь, сосредоточиваясь перед прыжком, потом вдруг выпрямился и рванулся вперед.

Парень стремительно взмыл в воздух, поравнялся с планкой, на миг замер — казалось, прыгун не дотянется, не перейдет планку, — но он сделал еще одно движение, словно отталкиваясь от самого воздуха, и распластался над перекладиной. Мгновение висел над рейкой и мягко приземлился в яме с песком.

Мы чуть не ахнули: не ожидали от него такой прыти.

Даже Генька покрутил головой от восхищения, а мальчишки прямо глаз не сводили с парня. Мы окружили его, расспрашивали, кто он и откуда. Оказалось, Генька не наврал: парень действительно пскович. Приехал вместе с дедом: тот будет работать на стадионе, а парень поступает в Технологический. Правда, Генька, как всегда, немного преувеличил: ни деда, ни парня никто не «выписывал», приехали они сами.

— Чего тут у вас стряслося? — услышали мы встревоженный голос сторожа. Очевидно, его привлек шум.

— Ничего, дедушка, не случилось, — успокоил старика Борис. — Ну и внук у вас! Отличный прыгун! Метр шестьдесят пять взял…

— Как? — нахмурился старик. — Метр шестьдесят пять?

Он грозно посмотрел на внука, а тот виновато развел руками, пытаясь что-то объяснить.

Но дед не слушал. Подошел к планке, кряхтя, встал на цыпочки и сам поднял ее еще на четыре сантиметра.

— Прыгай! — сурово скомандовал старик.

Мы замерли. Сто шестьдесят девять! Неужели возьмет?!

Парень снова отмерил одиннадцать шагов, снова наклонил голову, сосредоточиваясь, и помчался к планке. Тело его ловко перекатилось через перекладину.

— Здорово! — в один голос крикнули мы.

— Вот теперь результат соответствует, — улыбаясь, сказал старик, взял лопату и ушел вместе с внуком.

Через несколько минут мы увидели: парень в одних трусиках лежит на трибуне, читает книгу и что-то аккуратно выписывает в толстую тетрадь с клеенчатым переплетом.

Мы перешли в сектор для метаний. Борис сбегал к старику, принес три диска и три длинных полированных копья с веревочными обмотками.

— А старец, честное слово, неплохой, — радостно сообщает Борис. — Сидит в каморке, сетку латает…

Мы стали по очереди метать копье. Я не люблю этого дела. С виду все просто, а метнуть по-настоящему здорово тяжело. Требуется техника, да еще какая!

Я разбежался и пустил копье. Оно полетело, вихляя в воздухе, и воткнулось в землю неподалеку от меня.

— Скрестный шаг[7] вялый, — тотчас услышал я скрипучий старческий голос. — Разморился на жаре-то, милай…

Я обернулся. Дед, стоя за моей спиной, неодобрительно покачивал головой.

— А вы, дедушка, откуда знаете о скрестном шаге? — удивился я.

— Старики, милай, многое знают… — неопределенно ответил сторож и ушел.

— Ишь академик, — гмыкнул Генька. — Но, между прочим, все-таки непонятно — откуда этому божьему одуванчику известны всякие скрестные шаги и группировки?

Мы переглянулись. В самом деле, странно.

С каждым днем мы все больше убеждались в разносторонних познаниях нашего нового сторожа. То он высказывал футболистам свое мнение о системе «трех защитников» и ее преимуществах по отношению к игре «пять в линию», то, щурясь, следил за бегунами и вдруг заявлял, что у одного слабое дыхание, а у другого не отработан старт. И, что самое поразительное, замечания старика всегда были очень точными и попадали, как говорится, не в бровь, а в глаз.

Не раз приставали мы к нему с вопросом: откуда он так разбирается в спорте? Дед или отмалчивался, усмехаясь в усы, или отделывался прибаутками: «Чем старее, тем умнее», «Старый ворон даром не каркнет».

Однако вскоре все выяснилось.

Однажды старик заявил Геньке, бросавшему копье, что тот слишком высоко задирает наконечник.

— А ты, дед, хоть раз в жизни метал копье? Это тебе не рюхи палкой вышибать… — ехидно возразил Генька.

Обычно спокойный, старик вдруг рассердился.

— Не рюхи, мил человек, а городки, — строго поправил он. — Пора знать-то! Игра, между прочим, очень прекрасная. Приехал бы на мой стадион, — узрел бы классных городошников…

— Это на какой такой «твой» стадион? — удивился Генька. — В деревне, что ли?

— В райцентре, — сказал старик. — У нас, милай, такой стадион, что ой-ой! Гаревая дорожка получше вашей. И спортсмены — к примеру, прыгуны — не чета тебе… У нас, коли любопытствуешь, сам Ручкин был…

Ручкин? Мы все насторожились. Чемпион СССР?

— Понятно, — усмехнулся Генька. — Видимо, Ручкин у вас там на даче отдыхал…

— Ничего тебе, мил человек, не понятно. На даче отдыхал! Ручкин на нашем стадионе прыгал и, между прочим, планку не сбивал, как некоторые, хотя стояло тогда два метра восемь сантиметров.

Старик сердито отдувался, и усы его грозно топорщились. Мы незаметно оттерли Геньку на задний план и стали осторожно расспрашивать деда.

— У нас в районном центре стадион что надо, — говорил старик, глубоко затягиваясь своим ядовитым самосадом. — Я там шесть лет стадионом заведовал.

— Заведовал? — переспросил Борис и тотчас покраснел.

— Сторожем был, — негромко пояснил внук.

Мы не заметили, как он подошел.

— Ясно, сторожем, — рассердился дед. — Не директором же?!

Он замолчал, а внук, улыбаясь, сказал:

— Дед — заядлый болельщик. И меня к спорту приохотил. Он в молодости, давным-давно, еще до революции, здорово бегал. Техники, конечно, никакой, но вынослив был, прямо как братья Знаменские!

Пробежит утром от своей деревни до Пскова — а это без малого одиннадцать верст! — день поработает, а вечером обратно несется на своих двоих. Неплохие прогулочки!

И вот как-то летом приехал к помещику Лызлову погостить сын — студент из Петербурга. Сыночек-то считал себя неплохим стайером. Каждый день тренировался. А дед возьми и побеги однажды рядом с ним. Верст через шесть студентик стал сдавать, а потом и вовсе отстал.

Потащил этот студент деда в Петербург. Щегольнуть хотел: я, мол, открыл новую «звезду», самородок. Ведь в те годы в России мало кто бегал на длинные дистанции. Уговорил он деда участвовать в каких-то соревнованиях — дед там сразу второе место занял и серебряный жетон получил. Это, учтите, почти без тренировки.

Ну, а потом вернулся дед в деревню, спрятал жетон в сундучок, и все пошло по-прежнему. Студент в Париж укатил. А тут и война империалистическая… Деду, конечно, уже не до бега. Так и кончилась его карьера.

А в старости стал он сторожем на стадионе. Сперва не очень увлекался спортом, а потом пристрастился. На все тренировки являлся: сядет в стороне и присматривается. Инструктор заметил это и взял его в работу: то попросит махнуть флажком на старте, то щелкнуть секундомером на финише. Постепенно дед и сам вроде инструктора стал.

А наши футболисты ни одного матча без деда не начинали. Специально на самом лучшем месте стул для него ставили. Судья-то у нас оказался не очень опытным. А на поле часто конфликты. Как кончится игра, футболисты сразу к деду. Решай, кто прав.

Ребята разгорячатся, шумят, а дед скажет — и точка. Слушались его беспрекословно, как какого-нибудь судью всесоюзной категории.

— А ты, дедушка, сам-то спортом не занимаешься? — пошутил Генька. — Признавайся: наверно, гоняешь мяч?

Мы засмеялись. Невозможно было даже представить старика в трусах и майке в роли нападающего или защитника на футбольном поле.

— Угадал! — вдруг неожиданно для нас подтвердил старик. — Я спортсмен!

— Неужели и вправду футболист? — прыснул Генька.

— Нет, не футболист, конечно. Но спортсмен! — старик хитро улыбнулся. — Рыбалку я очень уважаю. Прежде бреднем ловил. А теперь интересуюсь спиннингом…

Дед легко и чисто произнес это трудное слово.

Когда старик ушел, мы еще долго говорили о нем.

— Теперь снова оживет наш стадион, — радовался Борис. — Крепкий хозяин пришел.

— Подходящий старикан, — согласился Генька. — С таким жить можно!

БОРЬКА СО ВТОРОЙ ЛЕСНОЙ

Гигантский, сработанный из металла и бетона, красавец трамплин властвовал над местностью. Гордо вознесся он и над дачными домишками, и над трубой фанерного завода, и над вершинами самых высоких сосен.

Здесь, неподалеку от города, казалось, все стремилось к этому могучему трамплину. К нему сбегался веер дорог, к нему тянулись просеки в лесу, возле него свернулось, покорно легло кольцо трамвая и встала платформа электрички.

В будни зимой здесь тихо, пустынно. Но по воскресеньям, и особенно в дни состязаний, все оживало. Мелькали яркие костюмы лыжников, гремело радио, подкатывали трамваи, похожие на ежей. Огромного ежа напоминала и платформа электрички, ощетинившаяся остриями палок и лыж.

Нечего и говорить, что все окрестные мальчишки в такие дни теряли покой, а в классных журналах число двоек удваивалось.

Здешние мальчишки знали толк и в прыжках, и в слаломе. Они росли в зоне могучих притягивающих волн громадины трамплина. И такие слова, как «стол отрыва», «воздушная подушка», «гора разгона», вошли в их сознание значительно раньше, чем условия равенства треугольников и закон Архимеда.

В воскресенье утром Борька Филиппов со Второй Лесной вместе с братом шел по улице. Артем — уже студент и старше Борьки на семь лет.

У обоих братьев на плечах лыжи. Но у Борьки — обычные, легкие, а у Артема — настоящие прыжковые, широкие, длинные, особо прочные. Весят такие лыжи чуть не полпуда.

Борька на ходу то и дело здоровался с приятелями. Здесь, на улицах, ведущих к Большому трамплину, он знал всех мальчишек. Вместе учились в школе, вместе гоняли на лыжах. Мальчишки кивали Борьке, но глядели больше на Артема. Артема здесь все тоже знали: вырос тут. Но главное, Артем — классный прыгун.

Недаром Борька вышагивал такой важный! И в самом деле он чувствовал себя самым счастливым из мальчишек всей Второй Лесной и даже всего поселка.

Такой брат — не шуточки!

Борька с любовью оглядывает рослую фигуру Артема, его развернутые плечи. Даже под свитером чувствуется, какие у него могучие мускулы.

Когда Борька был поменьше, он любил подойти к брату, обхватить двумя руками его мягкий, как резина, бицепс и сдавить.

— Сильней, сильней! — смеясь, командовал Артем.

Потом он вдруг напрягал руку. Эластичный комок внезапно оживал, вздувался, превращался в огромный булыжник и легко разрывал кольцо Борькиных пальцев.

…Братья неторопливо идут по улице. Утро веселое, солнечное. Снег брызжет голубыми и оранжевыми искрами. И тени на снегу тоже голубоватые. И далекий гудок электрички — тоже веселый и тоже, кажется, голубой.

Артем, увидев лоточницу, подмигивает брату:

— Умнем?

Борька кивает.

Они подходят к лотку; над сверкающим металлическим ящиком вьется вкусный парок. Продавщица знакомая, она достает из ящика четыре горячих пирожка с капустой: Артем всегда берет четыре, и всегда с капустой.

На морозце пирожки такие вкусные, прямо тают во рту. Но особенно аппетитными кажутся они Борьке потому, что это Артем угощает.

Борька украдкой скашивает глаза: видит ли кто-нибудь? Ага! Трое мальчишек из седьмого «б» смотрят на них, о чем-то шепчутся.

…Артем с Борькой направляются к Большому трамплину.

Борька остается внизу.

А Артем медленно поднимается все выше и выше; вот он уже над холмом, густо поросшим соснами, вот уже и над лесом, выше, выше…

Задрав голову, защитив ладонью глаза, Борька смотрит наверх. Скоро ли мелькнет там сжатая в упругий комок знакомая фигура?

И вот вдали, высоко-высоко, по гладкому, словно накрахмаленному склону, летит лыжник в синем свитере. На таком расстоянии, конечно, не разобрать лица. И синие свитеры у многих прыгунов. Но Борька сердцем чует: это Артем!

Лыжник скользит все стремительней. Вот он делает быстрое движение руками — взмахивает ими, как крыльями. И, кажется, у него вдруг и впрямь вырастают крылья! Оторвавшись от трамплина, летит он по воздуху, парит, наклонившись всем телом вперед.

Как свободны, как естественны все его движения!

Не отрывая глаз, следит Борька снизу за братом. Сколько пролетит? Пожалуй, за пятьдесят.

Артем, описав плавную кривую в воздухе, снижается. Вот его лыжи коснулись снега. Так и есть! За пятидесятиметровой отметкой!

Молодец, Артем! Глаза у Борьки сверкают, да не только глаза — весь он сияет!

Рядом толпятся мальчишки. Все они на лыжах. И все с уважением глядят на Борьку. Будто не брат его, а он сам совершил этот отличный прыжок.

Тренируется Артем долго. Еще и еще раз прыгает с трамплина. Выслушивает замечания тренера и опять прыгает. А Борька стоит внизу и терпеливо ждет. Так он может стоять и час, и два…

Но вот — последний прыжок. Артем приземлился, резко затормозил и неторопливо идет к братишке.

— Пойдем, Щолазик! — говорит Артем.

Щолазиком он зовет Борьку. Когда тот был еще совсем карапузом, он, глядя, как Артем прыгает с гор, заливисто смеялся и кричал: «Що лазик!» (Еще разик!).

Братья, сопровождаемые целой ватагой мальчишек, идут лесной просекой. Путь их — к другому трамплину, малому. Он только называется так — «малый», а на самом деле вовсе не такой уж маленький: с целый дом!

Теперь старший брат стоит внизу, а младший — лезет на гору.

Борька набирает скорость… Прыжок!..

— Резче выталкивайся, — говорит Артем, когда Борька подбегает к нему. — И руки посылай вперед…

Борька опять карабкается на гору, снова прыгает, и Артем опять учит его, как добиться, чтобы прыжок получался длинным и красивым.

Слушают Артема и другие ребята. Борька то и дело ловит их завистливые взгляды.

«Нам бы такого тренера! — откровенно говорят эти взгляды. — Уж мы бы, как пить дать, поприжали чемпионов! Везет этому Щолазику!»

И Борька сам себе честно признается: да, повезло. Он радуется, когда кто-нибудь говорит:

— Смотрите, до чего ж они похожи!

И действительно, братья оба широкоскулые, курносые, светловолосые, и вдобавок — у обоих длинные, густые, косматые брови, которые вечно шевелятся; как маленькие зверьки.

Борька подражает брату даже в мелочах. Говорит он тоже медленно и чуть хрипотцой, как Артем. И тоже, когда читает или думает, теребит мочку уха.

Под вечер Артем с Борькой возвращаются домой. После лыж дома всегда особенно хорошо. Тепло. Приятной тяжестью наполнены мускулы. Хорошо теперь полежать на диване, почитать или послушать радио.

Борька очень любит эти «послетрамплинные» вечера. Обычно Артем, придя домой, сразу подсаживается к приемнику. Долго вертит чуткие эбонитовые ручки. В комнату врываются то звуки оркестра, то далекая чужая речь, то всплески, завывание волн, то какой-то грохот, будто ревет гигантский водопад.

Звуки, звуки, воздушный океан весь полон звуками. Борька готов часами вслушиваться в этот непонятный хаос: как огромен, как необъятен мир!

Но сегодня, едва вспыхнул зеленый глазок приемника, в прихожей раздался звонок. Кто бы это?

Артем открыл. Вошел какой-то невысокий кряжистый парень в смешной вязаной шапочке с длинной, свисающей к уху кисточкой.

— Хо! — обрадовался Артем. — Володя! Какими судьбами?

Они прошли к Артему, в его кабинет. Это звучит важно — «кабинет», а вообще-то — маленькая каморка, отец сам отделил ее тонкой переборкой от большой комнаты, когда Артем поступил в институт.

— Студенту нужен покой, — говорил отец. — Наука не терпит суеты.

Борька остался один. Повертел ручки приемника, но одному неинтересно. Выключил. Взял книгу.

Вдруг слышит, сквозь тонкую дощатую перегородку — голос:

— Ну, чего упрямишься? — гудит, как шмель, парень с кисточкой. — Ну, чего…

Артем молчит.

— И Кавказ поглядишь. Бакуриани — это знаешь какая красотища?!

Артем молчит.

— Ну, кто узнает? — вкрадчиво доказывает Володя. — И не за Америку ведь будешь выступать… За свою же советскую команду. Ну, не институтскую, а «Трудовых резервов». Эка важность!

Борька холодеет. Повернувшись лицом к дощатой переборке, настороженно ловит каждое слово. Чего Артем слушает этого ловкача?! Выгнать — и конец! Ишь какой — переманивает…

Артем всегда возмущался: как это подло — бросать товарищей, уходить в другую команду. Чего же он нынче молчит?

— И всего ведь на недельку, — опять гудит этот Шмель. — А у тебя как раз каникулы…

«Все учел, — думает Борька. — И каникулы, и что Артем давно насчет Кавказа мечтает. Хитрюга!»

В кабинете становится тихо. Скрипит половица. Борька поспешно отскакивает к столу, хватает книгу. Еще подумают, что он подслушивает! Больно надо!

Но из кабинета никто не выходит. По-прежнему скрипит половица.

«Артем», — догадывается Борька.

Брат всегда вот так — ходит, ходит, когда обдумывает что-нибудь.

«А тут-то чего мыслить? — недоумевает Борька. — Прогнать — и все».

— А как же… — в раздумье, медленно, с хрипотцой произносит Артем. — У меня же в паспорте — штамп института…

«Что он говорит? — бледнеет Борька. — Что он говорит?!»

— Это уж не твоя забота, — вмиг повеселев, гудит Шмель. — Шлепнут тебе заводскую печатку: «Принят». А пройдут соревнования — еще штемпелек: «Уволен». И концы в воду! — парень густо смеется.

Опять скрипит, скрипит половица.

— И учти, — командировочные, суточные, гостиница и все такое прочее, — небрежно подбрасывает парень, как продавщица — довесок.

У Борьки загораются уши, пылают все ярче и ярче, как лампочки.

Но тут в комнату входит отец. Он только что из города, весело распаковывает покупки, включает радио.

Больше из кабинета ничего не слышно.

Вскоре оттуда выходят Артем со своим гостем. Гость глядит на Борьку, потом на Артема, опять на Борьку…

— Ого! — улыбается. — Кажется, я нынче не пил. А в глазах двоится. Это что ж — еще один Артем?

В другое время Борька очень обрадовался бы. Но сейчас…

Он молчит, в глазах его вспыхивают зеленые огоньки.

Гость улыбается, что-то еще говорит. Борька молчит. — Пойдем, Володя, — хмурится Артем. — Это ж волчонок…

Ночью Борька ворочается с боку на бок. Снится ему: какой-то лыжник в синем костюме хочет прыгнуть с огромного трамплина. Вот он появляется из люка… Разогнался… Вот уже готов оттолкнуться… Но тут трамплин вдруг обрушивается. И прыгун летит в пропасть.

— Ой! — вскрикивает Борька.

Но сидящий на судейской вышке судья-информатор почему-то не волнуется. Наклоняется к микрофону и внятно объявляет: «Прыгун хотел сжульничать, не надо, граждане, его жалеть».

Борька тяжело сопит, натягивает на голову одеяло, что-то бормочет.

И опять снится ему кошмар. Команда выстраивается. Ей должны вручить приз, Главный судья подходит с хрустальным кубком в руке к одному из прыгунов. Протягивает ему приз, но кубок вдруг превращается в стальные наручники, и они с лязгом защелкиваются на запястьях прыгуна.

Утром Борька, невыспавшийся, бледный, наскоро проглатывает завтрак и убегает в школу. Артем еще спит: у студентов каникулы. И хорошо, что спит: у Борьки нет никакого желания разговаривать с братом.

Когда Борька вернулся из школы, Артем сидел за столом и читал. Борька молча положил портфель, разделся. Молча сели обедать.

Младший брат изредка украдкой бросает короткие взгляды на старшего. Тот выглядит как всегда. Спокоен, нетороплив. Это-то больше всего и возмущает Борьку. Как же так? Собирается сжулить, словчить. А спокоен — будто и не было вчерашнего разговора с тем жуком. И ухо теребит… Дурацкая привычка!..

В конце концов Борька не выдерживает.

— Значит, едешь? — спрашивает он. — Бакуриани. Это такая красотища…

— Значит, подслушиваешь?! — перебивает Артем.

— Вы б орали громче! — злится Борька. — Больно мне надо подслушивать! Слышал, а не подслушивал!

Артем молчит. Умолкает и Борька. Они долго едят в тишине.

— Ведь не за Америку я буду выступать, — негромко произносит Артем. — Своя же команда, советская…

— Только не институтская, а «Трудовых резервов»! — весь кипя, подсказывает Борька.

Надо же! Артем, его замечательный Артем, будто наизусть зазубрил слова того жулика с кисточкой. И теперь кроет ими, как собственными.

— И Кавказ я давно хочу посмотреть, — говорит Артем. — А тут такой случай…

Борька молчит. Много мог бы он сказать брату. Но к чему говорить, когда тебе тринадцать, а брату двадцать?! Разве послушает? Взрослые — они всегда уверены, что во всем правы…

И все-таки Борька попробовал. Когда Артем уходит в свою комнату, он бросается к брату, обнимает за шею и горячо шепчет:

— Ну, не надо! Останься! Это же обман! Не надо…

Артем отстраняет его.

— Мал ты, Щолазик! — спокойно говорит он. — И многого не понимаешь. А жизнь — штука сложная!..

Да, жизнь — сложная штука, это Борька уже почувствовал. Как же так получается: Артем, тот самый Артем, который до вчерашнего дня был для него самым родным, самым честным, самым прямым, самым уважаемым человеком, вдруг оказался обманщиком?!

И зачем Артему это жульничество? Прокатиться на Кавказ? Подумаешь! Подождал бы и со своей командой куда-нибудь махнул. Вон в прошлом году ездили же они в Москву.

«Это, наверно, и есть легкомыслие, — думает Борька. — Артем — легкомысленный, факт. Отец сколько раз ему твердил: „Не доведет тебя легкомыслие до добра“. Так и есть!»

У Борьки еще теплится надежда: а вдруг все сорвется?! Очень даже может быть! Отменят состязания. Или команда «Трудовых резервов» почему-то не сможет ехать. Или окажется, что этот жук с кисточкой набрехал…

Но назавтра Артем рано утром уезжает в город, возвращается под вечер и сразу вытаскивает чемодан. Укладывает туда свой синий свитер, брюки со штрипками — у всех прыгунов такие, вязаную шапочку с помпоном, как у малышей.

Потом придирчиво осматривает лыжи, свои чудесные лыжи из редкого, особо прочного дерева — гикори. Заботливо проверяет Артем крепления на каждой лыже, специальные горнолыжные крепления, сверкающие сталью пружин и зажимов. Потом так же дотошно ощупывает, чистит свои крепкие прыжковые ботинки.

Борька очень любит помогать брату перед состязаниями. Но сегодня у него нет сил смотреть на эти сборы.

«Ты еще понюхай, полижи!» — зло думает он, глядя, как брат ласково проводит рукой по скользящим поверхностям лыж.

А когда Артем бритвенным лезвием соскабливает старый лак и наждачной бумагой тщательно шлифует лыжи, Борька не выдерживает. Обычно он сам, правда, под пристальным наблюдением Артема, драил лыжи наждаком, а тут…

Борька чувствует, что сейчас он или заплачет, или насмерть разругается с Артемом. И он уходит. Уходит на весь вечер к приятелям. Пусть Артем собирается без него. И уезжает без него. Пусть…

На улицах сумерки. Тихие, стоят вдоль заборов шеренги стройных сосен. В садах торчат корявые, будто изломанные ветки яблонь.

А небо опустилось так низко, кажется, висит на макушках сосен.

Шагая по улицам, Борька думает: да, сложная штука — жизнь. Вот уезжает Артем, и — хоть лопни! — никак не отговорить его. А ведь нельзя ехать, нельзя! Сам потом пожалеет — да будет поздно…

Сказать отцу? Пусть воздействует? Нет, отец не станет вмешиваться. Артем, мол, уже взрослый, сам знает, что делает.

Как удержать Артема? Как?

Да, сложная штука — жизнь…

Борька вдруг замечает, что, шагая, он теребит ухо, как Артем, и с досадой отдергивает руку. Вот еще, научился!..

Но что делать?

Мчаться на вокзал, перехватить там Артема? Все одно — не послушается… Поехать в институт, где учится Артем? Ну, и что? Да и нет там никого — вечер уже…

И вдруг Борьку осеняет. Письмо! Написать туда, на Кавказ… И все-все рассказать. Пусть там разберутся. Не допустят Артема к состязаниям. И этому, с кисточкой, всыплют.

Идея нравится Борьке. Но, поразмыслив, он начинает колебаться. Это ведь — вроде кляузы. Или доноса… И на кого? На собственного брата, родного брата!

Да, сложная штука — жизнь! Обидно, что самые простые, честные поступки, а делать почему-то очень тяжело.

«Но ведь я прав! Прав! Я прав, — на ходу яростно убеждает себя Борька. — А Артем когда-то говорил: за правду надо воевать! Вот! Сам Артем говорил…»

Долго еще мучается Борька. Трудно следовать велению долга, когда тебе всего тринадцать лет, а выступать надо против собственного брата.

Он возвращается домой. Артема нет.

«К Томке своей… Прощаться побежал», — догадывается Борька.

Берет перо, чернила. Пишет он медленно, мучительно, обмозговывая каждое слово, и вдобавок боится — не наляпать бы ошибок.

Теперь нужен конверт. У Борьки конверты не водятся. К чему? За всю свою жизнь Борька пишет, кажется, всего третье письмо. Да, точно. Третье. Одно — домой из лагеря, второе — маме в больницу, когда она еще была жива.

Борька заходит в кабинет к Артему. Лезет в стол к брату, в верхний правый ящик. Достает конверт, ищет марку. Потом задумывается. Как-то ему не по себе. Неприятно брать конверт у Артема. Ну его…

Накинув тужурку, Борька мчится на почту. И вот он уже опять дома. На конверте крупно выводит:

«Грузия. Бакуриани».

Это он слышал. Артем говорил, что Бакуриани — это поселок где-то в горах, в Грузии. Только, как правильно — «риани» или «реане»? Два «и» или два «е»? На всякий случай Борька пишет одно «и» и одно «е».

«А дальше как?» — Борька грызет пластмассовый кончик ручки, дергает себя за ухо.

«Начальнику лыжных состязаний», — наконец пишет он.

«А есть ли на состязаниях начальник?»

Задумался и, чтобы письмо наверняка дошло, добавляет на конверте:

«Или самому главному судье».

Хватает тужурку, хочет бежать к почтовому ящику, но тут его снова одолевают сомнения:

«А так ли? Хорошо ли? Как ни крути, выходит… ябеда».

«Но ведь я прав! Прав! Прав!» — опять яростно доказывает себе Борька.

Однако вековечный мальчишеский закон — не фискалить — въелся в него намертво. Борька вертит письмо в руках, разглядывает. Красиво получилось. И марка села в углу ровно, как впаянная, и адрес — без единой помарки. Обидно — неужели все зря?!

Он скидывает тужурку, бросается на диван. Да, сложная штука — жизнь.

Долго лежит так. Потом вскакивает и сердито рвет письмо. Пополам и еще пополам, и еще… На мелкие кусочки.

Уткнувшись головой в диванную подушку, он чуть не плачет от ярости и обиды.

«Что же все-таки делать? Что?..»

И вдруг он находит… Замечательный выход! Такой простой и такой чудесный! Как он раньше не сообразил?!

Борька даже повеселел. И почему-то сразу почувствовал, что здорово голоден. Еще бы! От расстройства, кажется, забыл пообедать. Точно, не обедал.

Идет к буфету, отрезает толстый ломоть хлеба, кладет на него кусок ветчины и с аппетитом жует.

Смотрит на часы. Половина девятого. Поезд у Артема в одиннадцать. Из города в одиннадцать. А до города — еще сорок минут на электричке. Так… Значит, Артем скоро явится от своей рыжей Томки. Пора…

Борька идет в кабинет к Артему. В углу стоят связанные, в распорках лыжи и маленький кожаный чемодан. Все упаковано, все готово к отъезду.

Борька берет лыжи. Черт, тяжелые! С полпуда. Такие тащить — упаришься. Торопливо развязывает лыжи, одну оставляет, а другую выносит в прихожую. Надевает тужурку, берет лыжу, хочет идти.

«Так-то, Артем! На одной лыже не очень-то распрыгаешься!»

И вдруг останавливается. А что, если Артем все-таки поедет? Возьмет у кого-нибудь лыжи и поедет?! На чужих, правда, далеко не прыгнешь. Но все-таки…

Он возвращается в кабинет, быстро обшаривает его взглядом.

Ага! На столе — железнодорожный билет. Годится! Борька торопливо сует его в карман.

«Вот теперь — порядочек!»

Берет лыжу и уходит.

Он идет по заснеженным улицам. Темно. Лишь изредка мерцают оранжевые, расплывчатые в тумане пятна фонарей. Борька шагает к приятелю. Прохожие удивленно поглядывают на мальчишку с одной огромной лыжиной на плече. Но Борька не замечает этих взглядов. Сложные чувства бороздят его душу.

Мысленно он видит прежнего Артема — такого замечательного, сильного, благородного. Нет уже этого Артема! Никогда не назовет он братишку Щолазиком, никогда не пойдут они вместе, на зависть всем мальчишкам, к трамплину, не купят пирожков с капустой, таких вкусных, горячих, прямо тающих во рту.

И хотя Борьке сейчас вовсе не хочется пирожков, сердце у него щемит. Да, тяжело. Сам сломал дружбу с Артемом…

Брат не поедет в Бакуриани. Для всех он останется прежним, честным Артемом. Для всех, но не для Борьки…

Борька вздыхает, ускоряет шаги. И все же он доволен. Настоял на своем, помешал этому… с кисточкой… Плохо ли, хорошо ли, а Артем дома.

На ходу Борька перекидывает тяжелую лыжу на другое плечо и ухмыляется:

«Так-то, Артем!»

ТРУДНАЯ РОЛЬ

С. Чекану, заслуженному артисту РСФСР

Артист Евгений Пивоваров, стоя под душем, с удовольствием вскидывал то одну руку, то другую, наклонялся, приседал, радостно, шумно, как морж, фыркал и звучно похлопывал себя по груди и бокам. Целый день шла съемка. Он еле дождался минуты, когда можно было сбросить с себя одеяние испанского гранда: широкий плащ, давно уже потерявший цвет, короткие, в обтяжку, штанишки, которые связывали его, как пеленки, бархатный камзол, пахнущий нафталином. В костюмерной уверяли, что одежда чистая, прошла дезинфекцию. Но Пивоварова преследовало ощущение, что все эти тряпки — пыльные, пропитаны чужим потом, чужими запахами.

В длинной, разделенной на шесть кафельных клеток душевой молча мылись еще несколько артистов. Слышался лишь легкий звон и плеск упругих струек, да изредка в трубах всхлипывало и урчало.

Повернувшись, Пивоваров вдруг обнаружил, что перед его кабинкой стоит режиссер Строков, дородный, бородатый, похожий на патриарха, с неизменным своим ассистентом Борисом Луминцем, которого все называли Лупитц, потому что кожа на его маленьком носике вечно лупилась, как на картофелине. Режиссер и ассистент молча пристально разглядывали моющегося артиста.

Пивоварову стало неуютно: голому человеку не очень-то приятно быть объектом изучения. Он даже стыдливо повернулся спиной к Строкову.

— А кажется, ничего… — прищурясь, задумчиво сказал тот ассистенту.

— Ничего, — подтвердил Лупитц, сморщив свой розовый носик, будто собирался чихнуть.

— Подойдет?

— Пожалуй…

Перекинувшись этими короткими, непонятными Пивоварову фразами, они замолчали и продолжали в упор, придирчиво разглядывать его, как дотошные покупатели — шкаф в мебельном магазине.

«Чего им?» — удивился Пивоваров.

Режиссер с ассистентом подождали, пока он вытерся, оделся.

Втроем прошли в столовую. И тут, за столиком, Строков предложил Пивоварову сыграть заглавную роль в новом фильме, который скоро будет снимать.

— А какая роль? — небрежно, стараясь скрыть свою радость, спросил Пивоваров.

Он был еще сравнительно молод, работал в театре, а в кино снимался лишь в эпизодах, и такое неожиданное, почетное предложение очень польстило ему.

— Чемпиона России. Борца.

— Чемпиона?! — артист еще более удивился. — Но ведь тут нужны данные… Мускулы, фигура…

— Ничего, — успокоил Строков. — Сложение у тебя — прямо Аполлон. Мускулатурку подработаешь.

Всю дорогу домой Пивоваров улыбался. Шутка ли, такая удача! Главная роль!

Дома Пивоваров снял рубашку, брюки, подошел к зеркалу, долго, придирчиво оглядывал себя. Из зеркала на него смотрел высокий, чуть огрузневший тридцатидвухлетний мужчина.

В юности Пивоваров увлекался спортом, и следы этого сохранились до сих пор: развернутые плечи, прямая спина, хорошая осанка. Но только следы. Глядя в зеркало, он с грустью отмечал: грудь жирновата, и ноги тоже. И даже брюшко намечается. А главное, нет той мощи, которой всегда веет от борца-чемпиона, от его выпуклой, могучей груди, короткой, словно литой, шеи, широких покатых плеч, крепких, как колонны, ног.

С трудом выждав несколько дней (для солидности, чтобы у режиссера не создалось впечатления, будто он не раздумывая хватает роль), Пивоваров сообщил о своем согласии.

— Ну и отлично! — одобрил Строков. — Съемки начнутся в будущем году. А пока «тренируйся, если хочешь быть борцом!» — басом фальшиво пропел он, чуть переиначив слова популярной песенки. — Тренера достану.

Через три дня Пивоваров пришел в спортивный зал Дома офицеров. На толстом мягком квадратном ковре, похожем на десятиспальный тюфяк, пыхтели два борца — полутяжеловеса. Огромные, массивные тела их лоснились, словно смазанные жиром. Один стоял на четвереньках, опираясь на локти и колени, и снизу настороженно следил за малейшим движением противника, а тот пытался перевернуть его на лопатки.

На низкой скамейке сидели еще шестеро борцов, внимательно наблюдая за схваткой.

— Мне бы Гургенидзе, — смущенно пробормотал Пивоваров, обращаясь к одному из спортсменов, здоровенному парню с тугим красным затылком и белыми, крупными, как клавиши, зубами.

— А вот. — Тот показал глазами на высокого мужчину в тренировочном костюме. У него были иссиня-черные, коротко подстриженные волосы и такие же черные, быстрые, живые глаза.

Тренер оказался в курсе дел.

— А, товарищ артист! — воскликнул он, дружески тиская руку Пивоварову. — Нужен чемпион — сделаем чемпиона! О чем разговор?!

Говорил он по-русски вполне правильно, но с легким кавказским акцентом.

По его указанию Пивоваров разделся и сел на скамейку рядом с другими борцами. На ковре работала новая пара.

Чувствовал себя Пивоваров неловко. Борцы были все молодые, кряжистые парни, перворазрядники. Артист понимал: рядом с их могучими фигурами, хранящими и сейчас, зимой, следы загара, сам он, белый, словно облитый простоквашей, и рыхлый, выглядит странно, пожалуй, даже смешно.

Пивоваров боялся, что горячий, быстрый тренер сейчас предложит ему просто так, для пробы, помериться силами с кем-либо из сидящих. Вот уж будет забава для этих молодых, задиристых ребят, охотно скалящих зубы по любому поводу.

Но грубоватый на вид тренер оказался деликатным: он словно забыл о Пивоварове. Все занятие не трогал его, давая успокоиться и приглядеться. И лишь когда спортсмены ушли и зал опустел, улыбаясь повторил:

— Нужен чемпион — будет чемпион! О чем разговор?!

Он заставил артиста сделать несколько гимнастических упражнений, побегать, попрыгать через скакалку.

Кратко изложил основные правила борьбы и дал кое-какие советы.

Назавтра Пивоваров поехал в спортивный магазин. Купил гантели и гирю-пудовку. Везти этот груз в троллейбусе было бы тяжело и неловко. Он оставил покупки у продавщицы, вышел на улицу, подозвал такси. Хотел взять сразу и гантели, и гирю, перенести их в машину, но заторопился, одна гантель выскочила из рук, гулко бухнулась на пол. Хорошо еще, никого не стукнула. Все стоящие в магазине разом поглядели на Пивоварова.

Отныне жизнь Пивоварова резко изменилась. Как и многие артисты, он привык вставать поздно, часов в десять — одиннадцать. Да и то сказать: пока окончится вечерний спектакль, пока снимешь грим, переоденешься, доберешься до дому, поешь, то да се — раньше часу ночи не ляжешь. А иногда и в два. Но теперь тренер на обложке блокнота записал Пивоварову жесткий режим:

«Подъем — 8 часов, зарядка — 8.30».

— А спать когда? — растерялся артист.

— С двенадцати до восьми все бока отлежишь. О чем разговор?!

— А зарядка? Обязательно? — Совсем приуныл Пивоваров. Он уже давно отвык от нее.

— Непременно! Нет зарядки — нет чемпиона!

Ежедневно проходили и занятия в зале. Как на грех, на первой же тренировке Пивоваров случайно поцарапал себе лицо.

— Кожа как у девицы, — сказал тренер.

— Походит к нам, задубится, станет щека как подошва, — грубо пошутил кто-то из борцов.

Царапина была пустяковая, но некрасивая: шла через всю щеку и даже взбиралась на нос. Жена, увидев ее, передернула плечами, но промолчала. И, лишь уходя на работу, бросила:

— Пудра на трельяже…

Тело у Пивоварова ныло, будто его вчера сильно избили. Ныли руки и особенно плечи, ныли ноги, да так, что нельзя было притронуться к икрам, кололо в пояснице, шея не поворачивалась, словно одеревенела.

«Это в первые дни. Потом пройдет», — успокаивал себя Пивоваров, но настроение почему-то не улучшалось.

День у Пивоварова теперь был сжат, как под прессом. Зарядка, тренировки на ковре, кроссы. Жену Пивоваров почти не видел. Она уходила на фабрику — он еще спал. Возвращалась — муж был на спектакле. Приходил он — она уже спала.

— Все не по-людски, — жаловалась жена. — У других роли как роли, а тут изведешься…

Пивоваров иногда и сам жалел, что взялся за эту роль. Возни много, а будет ли толк?! Как добиться, чтобы на экране получился настоящий борец, а не жалкая подделка, которая всегда смешит и раздражает дотошных болельщиков?!

Попробовал Пивоваров зайти в гримерную. Главный гример, тощий сутулый старик с косматыми бровями, был страстным любителем кино и изобретал такие штуки, что посторонним даже не верилось. Он с интересом выслушал просьбу Пивоварова, но помочь отказался.

— Кино, батенька, это вам не театр, — наставительно и строго произнес он. — Вот в театре запросто из старой песочницы восемнадцатилетнюю красотку сделают, а из девчонки — беззубую ведьму. Там это раз плюнуть. Зритель от сцены далеко, ему не видны ни приклеенные носы, ни накладки на животе или спине. А в кино номер не пройдет! Не прилепишь же мускулы?! Возьмут вас крупным планом, и зритель сразу раскусит подделку. Да кроме того, — старик махнул рукой, — во время состязания все эти «мускулы» полетят к чертям…

Броски Пивоваров отрабатывал сперва с чучелом и лишь потом — с живым партнером.

Чучело было страшное: брезентовый мешок, набитый опилками и песком. Вместо головы — футбольный мяч. Руки есть, а ног нет. Оно напоминало сразу и снежную бабу, и огородное пугало.

С чучелом все выходило гладко. Полусуплес, бросок через спину, — и чучело на лопатках. А с противником приемы «не шли», получались нечисто, с трудом.

— Грязь! — укоризненно восклицал тренер.

Особенно досталось Пивоварову, когда стали работать с учетом сценария. Артист прочитал его несколько раз. Это была история знаменитого русского борца (автор, вероятно, имел в виду Ивана Поддубного, хотя в сценарии чемпион носил другую фамилию). Этот борец-самородок чуть не до старости выступал во всех концах света и клал на лопатки всех своих прославленных противников. Это все было хорошо. Хуже, что в фильме мало показывалась личная жизнь чемпиона, его мысли и чувства. Зритель видел его главным образом на ковре или возле ковра.

— Ничего, — успокоил Пивоварова режиссер. — Это первый вариант. Писатель сейчас дорабатывает.

По сценарию в начале фильма будущего чемпиона бросает суплесом на ковер заезжий немец-гастролер. Сценка была очень эффектная. Немца играл артист Кобзев — опытный спортсмен. Он был рыжий и весь густо покрыт волосами: грудь, плечи, ноги, руки и даже пальцы. Этой своей «характерностью» Кобзев, наверно, и пленил режиссерское сердце. Кобзеву этот эпизод полюбился. И чуть не каждый день он порывался тренировать его. А когда тебя бросают суплесом и ты беспомощно летишь, переворачиваясь в воздухе и на мгновение даже теряя представление, где земля, а где небо, — ощущение малоприятное. Пивоваров всячески избегал усиленных повторных репетиций этого приема, советовал партнеру работать с чучелом. Но зловредный Кобзев утверждал, что с чучелом эффект не тот, и снова просил «подрепетнуть» понравившуюся ему сценку.

Тяжела была и работа над шеей. Гургенидзе любил повторять: «Для борца шея — как пробковый круг для тонущего!»

И Пивоваров вскоре убедился: правильный афоризм. Крепкая шея выручает борца в самом, казалось бы, безнадежном положении. Вот-вот положат его на лопатки, но он, по-кошачьи извернувшись, становится на мост. И как противник ни давит его, «дожать» мост не может. Но, чтобы устоять на мосту, надо ежедневно тренировать, «качать» шею, как говорят борцы. Занятие это нудное и утомительное. А бывало еще, тренер подойдет, когда ты стоишь на мосту, и сядет тебе на живот. И сидит, как на скамейке. А ты стой на мосту, хотя кажется, от страшного напряжения хрустнут шейные позвонки.

Усталый, совсем закружившийся в непрерывном хороводе спектаклей, репетиций и тренировок, Пивоваров частенько думал: «Не везет! Сколько сил трачу на эту чертову борьбу! А у других роли врача, продавщицы, извозчика. Никакой специальной подготовки. Красота!»

Часто теперь Пивоваров подходил к зеркалу, рассматривал себя.

«Плечи стали шире, — с удовольствием отмечал он. — Бицепсы выросли…»

Внешне он уже походил на настоящего борца. И очень обрадовался, когда однажды в зале за своей спиной услышал уважительный шепот парнишки из ремесленного училища:

— Это кто? Из «Динамо»?..

Так незаметно прошло более полугода. Кончился подготовительный период. Начались съемки.

В огромном центральном павильоне киностудии с утра до ночи стучали молотки, шаркали рубанки, звенели пилы. Плотники строили цирк. В дни съемок передние ряды густо заполнялись статистами: тут были и старики, и студенты, и девушки, и какие-то интеллигентные пожилые дамы. А на задних рядах, которые тонули в дыму (им пиротехники специально окуривали павильон, чтобы создалось ощущение «дали», перспективы), на задних рядах к скамейкам приколотили раскрашенные фанерные силуэты людей. Это была «толпа».

Теперь, когда начались съемки, Пивоваров почувствовал себя уверенней. Колебания, преследовавшие его последние полгода — сумеет ли он сыграть борца, чемпиона, — кончились. Начались съемки — надо работать, некогда размышлять.

Нагрузка была очень большая. Любую, даже самую пустяковую сцену на ковре перед съемкой повторяли много раз, добиваясь предельной четкости и выразительности каждого слова, каждого жеста. Артисты-борцы чуть не целые дни находились, как говорят спортсмены, «в разогретом состоянии». К концу дня Пивоваров бывал совершенно измочален.

Были уже отсняты сотни метров, а Пивоваров, просматривая готовые эпизоды, так и не знал: удачна ли его работа, похож ли его чемпион на подлинного борца?

Все как будто и неплохо, но все-таки твердой уверенности в конечном успехе не было. И только однажды она вдруг появилась. Пивоваров в тот день должен был бороться с турком Али-Гусейном и победить его. На репетициях точно установили ход схватки: захват руки на ключ, стремительный бросок и туше.

Все эти приемы Пивоваров и Али-Гусейн (артист Само-хин) повторили десятки раз, и казалось, сцена уже идет как по маслу.

Но Пивоваров все же чувствовал неудовлетворенность: скованно, слишком напряженно велась борьба.

Это ощущали и режиссер, и Гургенидзе. Трижды снимали эту сцену, и все неудачно.

— Повторить! — басом скомандовал Строков. — Мотор!

— Есть мотор!

И эпизод начали снимать четвертый раз. Разгорячившись, Пивоваров вдруг словно забыл весь этот тщательно разработанный каскад приемов. Он схватился с Али-Гусейном по-настоящему. Неожиданным быстрым полусуплесом кинул его через себя, турок стал на мост, и Пивоваров начал яростно дожимать его.

— Так, так! — оживившись, шептал режиссер.

Оператор не отрывался от глазка.

Пивоваров и сам чувствовал: сцена идет легко, живо, естественно. И когда потом просмотрели отснятые кадры, так и оказалось.

Кто не знает, как делается фильм, тому не объяснишь тот подъем, то нервное напряжение, в котором пребывают все исполнители в период съемки. В эти месяцы все, начиная от костюмеров и осветителей и кончая режиссером, сценаристом и директором картины, теряют счет дням и часам, как на войне или у постели тяжелобольного.

И Пивоваров, хотя уже привык к съемкам, в эти недели и месяцы чувствовал себя так, словно пульс у него вдруг резко участился, а тело, как в космосе, потеряло весомость.

Как всегда, снимали сцены вперемежку: то из финала фильма, то из начала и середины; все путалось, к тому же некоторые эпизоды потом браковались, их надо было играть заново, и у артистов постепенно исчезало ощущение — много отснято или мало? Где конец?

Только всеведущий режиссер, не расстающийся с истрепанным, исчерканным цветными карандашами сценарием, знал это.

Поэтому Пивоварову показалось неожиданным, когда однажды небритый, осунувшийся Лупитц с шелушащимся, как всегда, носиком на бегу кинул, что завтра-послезавтра конец.

И вдруг все оборвалось. Внезапно наступила тишина и спокойствие. Это было почти невероятно. Такое чувство знакомо морякам, когда восьмибалльная буря вдруг сменяется полным штилем.

Съемки окончились. Правда, впереди было еще много работы: монтаж, «шумы», музыка и прочее. Но Пивоварова это уже не касалось.

Первые два дня он отдыхал. Отдыхал примитивно, но о большем он пока и не мечтал. Много спал, сидел в сквере, полузакрыв глаза, подставив лицо ветерку и солнцу, кормил голубей на площади возле старой церкви.

Так приятно было забыть о надоевших тренировках на ковре, о всяких суплесах, переворотах и захватах. Даже зарядку по утрам и ту забросил.

В свободное время он с женой обсуждал планы поездки на Кавказ, разрабатывал пеший поход по Военно-Сухумской дороге.

Так прошло несколько дней. Но вскоре Пивоваров почувствовал пустоту. Чего-то будто не хватало.

«Отдых, как известно, быстро приедается», — подумал он и поехал на студию.

Там, на одном из кабинетов, по-прежнему висела табличка: «Чемпион России». Здесь помещался штаб картины.

Пивоваров потолкался в длинных коридорах студии среди артистов, операторов, художников, музыкантов, редакторов, режиссеров, всей этой пестрой, шумной и яркой «киношной» братии, наслушался всяких новейших известий и сплетен. Все шло как обычно. Однако непривычное ощущение пустоты и какой-то скованности не исчезало.

«Что бы это? — обеспокоился Пивоваров. — Уж не заболел ли я?»

Он пошел в буфет. Там встретил Строкова. Патриаршья борода режиссера за время съемок разрослась еще пышнее.

— Ну как? — весело воскликнул Строков. — Бросок через бедро? Захват под ключ?

— На ключ, — поправил Пивоваров и вдруг ясно почувствовал, как здорово соскучился он по пылкому, темпераментному Гургенидзе, и по смешливым ребятам перворазрядникам, и по мягкому борцовскому ковру.

— Вчера видел твоего «кавказского человека», — продолжал Строков. — В бухгалтерии. Тренер там деньги за тебя получал. Последний раз. Да, влетел ты нам в копеечку! Но амба!

Пивоваров вышел на улицу. Сверкал солнечными брызгами отличный денек. Небо было чистое-чистое, синее и блестело как эмалированное. Вдали, словно легкий, из марли, задник в театре, колыхался и дрожал нагретый воздух.

Сняв шляпу, артист неторопливо шагал по бульвару. Хрустел песок под ногами. Листья на деревьях, промытые утренним дождем, были гладкие и блестящие, словно вырезаны из жести. Налетел ветер, и Пивоварову почудилось даже, что они загремели.

До дома было далеко, но Пивоваров не сел в автобус. Больно уж хороша погодка! Он шел, наслаждаясь теплом и светом, и все-таки чувствовал: чего-то не хватает, что-то грызет его.

Пересек площадь, миновал мост, потом посмотрел на часы и вдруг, неожиданно для самого себя, свернул к Дому офицеров. Сейчас как раз тренировка перворазрядников.

В зале сумрачно, прохладно. На низкой, узкой скамье сидели человек пять спортсменов в трико и туфлях. Пара тяжеловесов работала на ковре. Тут же со свистком во рту и черным, сверкающим, будто напомаженным, ежиком волос стоял Гургенидзе.

Пивоваров усмехнулся. Все это живо напомнило ему первый его приход сюда. Так же сидели коренастые, крутоплечие парни на скамье, так же на ковре сопели, как астматики, тяжеловесы, и так же блестели, словно лакированные, волосы у тренера.

Встретили Пивоварова радушно. Чья-то крепкая ладонь весомо похлопала по плечу. Кто-то пробасил:

— Привет чемпиону!

Парень с крупными, как клавиши, зубами (его звали Котя) грубовато сказал:

— Чего в штанах-то? Как гость стоишь?

Но Пивоваров не раздевался. Студия больше не платит за него. Значит, и эксплуатировать Гургенидзе как-то неудобно.

Тренер, вероятно, догадался о его мыслях.

— Следующая пара Лимонов — Рюмин, приготовиться Пивоварову — Мясникову, — скомандовал он.

И вскоре Пивоваров в одних трусах уже топтался на ковре, атаковал, хитрил, защищался и снова наступал.

А когда схватка кончилась, он, стоя под душем, почувствовал: на сердце снова легко и ясно. С мускулов слетело тягостное ощущение связанности, одеревенелости, сковывавшее их все последние дни. Тело опять было молодо, наполнено силой и взрывной энергией.

«Э, нет, — усмехаясь, подумал он. — Из этого зала так запросто меня не вытуришь! Дудки!»

ВЫСТРЕЛЫ В ЦЕХУ

Несчастье случилось, как всегда, неожиданно. Михаил Филимонович — директор завода, низенький, пожилой, с круглой, наголо обритой головой и умными юркими глазами — сидел за столом и просматривал бумаги. Вдруг в кабинет влетел главный технолог.

— Беда! — прямо с порога крикнул он. — В туннельном в печи выползли три кирпича…

Не дослушав его, директор схватил шляпу и, мелко семеня ногами, как был, без пальто, выскочил из кабинета. Вслед за ним, чуть не бегом, двинулся главный технолог.

Туннельный цех находился рядом с заводоуправлением: старое, большое, плоское, как папиросная коробка, двухэтажное здание, с плоской же, почерневшей от копоти стеклянной крышей. Вдоль всего цеха тянулась длиннющая — стодвадцатиметровая — печь, основа всего завода.

Печь называлась туннельной и в самом деле напоминала пробитый в горах железнодорожный туннель: длинный, узкий, тяжело сдавленный со всех сторон массивными каменными стенами полутораметровой толщины. И, словно для полного сходства, в глубь печи, как в настоящий железнодорожный туннель, уходили сверкающие рельсы, и по ним катились вагонетки. Только двигались они медленно-медленно: сквозь стодвадцатиметровую печь ползли трое суток.

Возле печи уже толпилось много людей.

— Вот, Михаил Филимонович, — главный технолог подвел директора к вагонетке, недавно выехавшей из печи.

Главный технолог был еще сравнительно молод и любил хорошо, даже чуть щеголевато одеваться. Сегодня он был в узких темно-серых брюках, зеленоватом пиджаке, красивой, в крупную клетку, рубашке. В жарком, наполненном шумом и мельчайшей глиняной пылью цехе, среди грубых комбинезонов и спецовок, такая одежда выглядела странно. И директор, хотя уже давно привык к слишком «изящному» виду своего главного технолога, сейчас с неприязнью поглядел на его новый бледно-лиловый галстук, ровный пробор на голове и перевел взгляд на вагонетку.

На ней стояли фарфоровые изоляторы — и маленькие, и огромные, выше человеческого роста. Не изоляторы, а целые башни. Покрытые глазурью, они сверкали, как костяные. От них еще веяло сухим, палящим жаром.

Директор внимательно оглядел вагонетку. Справа на ней изоляторы, прошедшие обжиг, размещались в строгом порядке, а слева!. Огромный, стоящий более девятисот рублей, облитый глазурью, изолятор для ГЭС был сдвинут с места и верхушка его смята. Будто какой-то силач, забавляясь, провел в фарфоре три глубокие рваные борозды.

— Кирпичи, — хмуро пояснил главный технолог и поправил галстук.

Он подвел директора к огромным воротам печи, помог ему забраться на пустую металлическую платформу, влез сам — и, заслоняя лица рукавами от пышущего из печи зноя, они заглянули внутрь.

Там полыхало пламя. Весь «туннель» был заполнен им, заполнен настолько, что огненных языков совсем не было видно: будто в печь просто налили желто-оранжевую кипящую жидкость.

В глубине печи эта огненная жидкость сверкала, бурлила, переливалась и дрожала, словно знойное марево в пустыне; и так же, как в пустыне, в этом мареве все предметы — вагонетки, изоляторы — теряли свои устойчивые очертания, расплывались и трепетали.

— Во-он, видите, слева, — показал в глубь печи технолог.

Директор, приставив руку козырьком к бровям и прищурив слезящиеся глаза, с трудом различил там, вдали, три слабые светлые полоски.

Это и были вылезшие из полусферического свода кирпичи: раскаленные добела, они торчали, как зубья, в округлом «потолке» печи; задевали за изоляторы, сбрасывали их с вагонеток, мяли и портили.

Михаил Филимонович молча, неловко слез с платформы и зашагал к себе в кабинет. Поодаль шумной группой потянулись за ним инженеры, начальники цехов.

— Да, вот как, — осторожно сказал главный технолог, догнав директора. Шагая рядом, он аккуратно огибал стеллажи с полуфабрикатами, ванные с глазурью, ящики с песком. Директора это почему-то раздражало.

— Придется, пожалуй, остановить печь.

— Нет, — отчеканил директор.

Надо было войти в печь, обрубить торчащие кирпичи. Обрубить-то пустяк: полчаса — и всё. Но чтобы печь остыла — а в ней ведь 1350 градусов! — и чтобы потом опять разогреть ее, потребуется самое малое три недели.

«Значит, на три недели остановится чуть не весь завод, — шагая, думал директор. — А это, — он торопливо прикинул цифры, — примерно двести тысяч убытка. Двести тысяч!»

Михаил Филимонович покачал головой. На миг представил себе кипу телеграмм, лежащую у него на столе. С Братской ГЭС, с Урала, из Казахстана — со всех строящихся электростанций и линий передач.

«Быстрее, быстрее высылайте изоляторы!»

А теперь завод недодаст сотни изоляторов, задержит строительство электростанций?

В кабинете директора собрались почти все руководители завода.

— У кого какие предложения? — хмуро обвел глазами собравшихся Михаил Филимонович. От волнения у него то и дело подергивалась левая бровь.

Все молчали.

— Гм, может, попробовать… — сказал начальник теплобюро Смехов. — Над тем местом, где торчат кирпичи, разобрать свод, вынуть кирпичи и снова залатать.

— Без остановки печи? — Директор вопросительно посмотрел на главного технолога.

— Не годится, — спокойно сказал тот, поглаживая свои тонкие ровные усики. — Этак, чего доброго, весь свод обвалим…

— И учти: при такой температуре попробуй-ка разбери свод, — добавил начальник туннельного цеха.

Все снова замолчали.

— Может быть, — задумчиво сказал главный инженер, — используем вынужденную остановку печи для капитального ремонта? Все-таки сэкономим время. А то года через два печь все равно придется ремонтировать.

— Остановки не допущу, — жестко произнес директор.

Он понимал: его слова звучат легковесно и похожи просто на бахвальство. Как это не «допущу»? И это еще больше злило его.

— Есть идейка, — сказал главный технолог.

Он по-прежнему поглаживал и пощипывал свои усики, и директор старался не замечать этого.

— Пока мы не придумаем, как обрубить эти проклятые кирпичи, — давайте ставить на вагонетки продукцию так… Левую сторону не очень загружать, чтобы изоляторы не задевали…

Идея понравилась. Директор сразу оживился:

— А что?! Просто и хорошо!

«Башковитый мужик», — подумал он, глядя на главного технолога вмиг потеплевшими глазами и уже не замечая ни его модных узких брюк, ни яркой рубашки в крупную клетку.

Так и решили.

В течение недели вагонетки загружались по-новому. В туннельном цеху облегченно вздохнули.

Однако вскоре все убедились — плохо. Во-первых, вагонетки ходят на треть пустые. А во-вторых, и это главное, — продукция получается низкосортной, бракованной. В печи все время должен сохраняться очень точный тепловой и газовый режим. А из-за неполной загрузки вагонеток этот режим нарушался.

— Обидно, но… — Главный технолог развел руками и запретил этот, им же самим придуманный, способ загрузки вагонеток.

— А может, как-нибудь?.. А? — осторожно нажимал на него директор. — Не останавливать же печь?

Главный технолог нервно дергал плечом:

— Производить заведомый брак?

Вечером к директору пришел Вольт Семенович, которого все на заводе добродушно звали Вольтом Амперовичем.

Это был очень высокий мужчина лет тридцати трех, такой высокий, что он даже стеснялся стоять рядом с низкорослым директором и при первой возможности спешил сесть.

Вольт Семенович руководил спортивной работой на заводе.

— Опять о волейбольных мячах? — хмуро спросил директор. — Нашли время…

— Я понимаю! Все понимаю, — торопливо перебил Вольт Семенович. — Печь — это, конечно, беда. Общая наша беда. Но, видите ли, жизнь — она продолжается. Через три дня, например, соревнования по боксу. А перчаток приличных нет. Скоро первенство по фехтованию — нужны рапиры, эспадроны. Вот… — Он положил перед директором список.

Директор бегло взглянул:

«Ботинки лыжные — 40 пар.

Эспадроны — 6 шт.

Перчатки боксерские — 11 пар.

Борцовки — 14 пар.

Мячи волейбольные — 5 шт.»

Список был длинный, залезал даже на оборотную сторону листка — и майки, и штанга, и клюшки, и насосы, и какие-то шлемы, и даже перчатки для велосипедистов. (Хотя директор, честно говоря, всю жизнь был убежден, что велосипедисты ездят без перчаток. Летом-то зачем они?).

— Сколько? — не доглядев список до конца, спросил директор.

— Две тысячи. На все про все — две тысячи рублей…

— Только-то?

— Вот вы всегда так, — насупился Вольт Семенович. — Инвентарь крайне нужен. Закупим — и даю слово: больше к вам не буду приставать…

— Сколько? — усмехнулся директор. — Неделю? Или даже две?..

Он встал, развел короткими пухлыми руками:

— Нет у меня двух тысяч…

Вольт Семенович тоже встал. Он побледнел; голос его задрожал от обиды.

— Недооцениваете! — сумрачно сказал он. — Всегда вот так. Как на что иное — деньги есть. А вот на физкультуру…

Директор действительно не любил спорт. Вольт Семенович полагал, что всему виной — низкорослая, женоподобная фигура директора: мягкие покатые плечи, широкие бедра, округлые колени. Вероятно, он в юности не занимался физкультурой и невзлюбил ее.

Ничего не добившись, Вольт Семенович ушел.

Начальник туннельного цеха долго задумчиво глядел на печь, потер переносицу и произнес всего одно слово:

— Таран…

Никто не понял.

— Таран, — повторил начальник цеха. — Нагрузим на вагонетку всякие тяжести. Она, как таран, ударит по кирпичам и обломает их…

— Блестяще! — воскликнул кто-то.

Мысль в самом деле была оригинальна и хороша.

Только чем таранить? Хорошо бы укрепить на вагонетке металлическую балку. Но… металл расплавится! 1350 градусов!

Утром на вагонетку аккуратно уложили целый штабель огнеупорных шамотных плит, укрепили их.

— Ну, — сказал начальник цеха. — Давай!..

Вагонетку втолкнули в печь, и она покатилась по рельсам.

Все замерли. В огромном цеху стало непривычно тихо. Только шумел вентилятор. И тут, в тишине, вдруг обнаружилось, что старый, всем надоевший вентилятор издает очень смешной звук: посопит-посопит, потом тяжко вздохнет и опять сопит. Как младенец…

Прошло много времени. Вдруг в печи раздался удар, треск.

— Ур-ра-а! — крикнул какой-то парень.

Спустя полтора дня механический толкатель выкатил вагонетку из печи. Но что такое? Верхние плиты на ней — прочные, массивные, огнеупорные плиты — были разбиты и раздроблены.

Несколько рабочих одновременно бросилось к воротам печи. Так и есть! В глубине, где полыхало ровное, мощное пламя, под полукруглым сводом по-прежнему сверкали три добела раскаленные полоски. Они были такие, как раньше, — ни кусочка не обломалось.

Парень, кричавший «ура», плюнул и громко выругался.

— Контр-таран, — сказал главный технолог.

Да, так и вышло. Огнеупорные кирпичи, простоявшие десятки лет при тысячеградусной температуре, так закалились, что сами сломали прочные шамотные плиты.

— Попробуем еще разок?! — азартно воскликнул все тот же парень. — Авось!..

— Нет, — вмешался главный инженер. — Больше никаких проб. Опасно. Чего доброго, разворотим весь свод.

— Как же быть? — тихо спросил кто-то.

Главный инженер пожал плечами и медленно пошел из цеха.

Приближалось первенство по борьбе и соревнования низовых коллективов по волейболу. Как всегда бывает в таких случаях, неожиданно выявилась масса мелочей, которые немедленно надо было утрясти, устранить, что-то где-то достать, подать списки, заявки.

Вольт Семенович был занят целыми днями и все-таки то и дело вспоминал о печи. Неужели действительно придется остановить всю эту махину? Неужели иначе никак не обрубить кирпичи?

«Да куда ты суешься? Твое ли это дело? — внушал он сам себе. — И что ты в этом смыслишь?»

Но все же мысль невольно возвращалась к этим трем проклятым кирпичам.

Однажды, сидя в завкоме и составляя список фехтовальщиков, Вольт Семенович задумался, слегка барабаня пальцами по стакану. Стакан зазвенел. Вольту Семеновичу на миг представились все те же три кирпича: прокаленные, они, наверно, так же звенят от малейшего щелчка. И хрупки, наверно, тоже, как стекло.

«Щелкнуть — и конец», — подумал он.

Шевельнулась какая-то неясная мысль. Он еще сам не мог ухватить ее, четко выразить.

«Щелк — и всё, щелк — и всё», — повторял он.

Вышел из завкома, пошел по заводскому двору, на ходу поднял железный болт, тяжелую гайку. Когда-то, еще мальчишкой, он ловко и метко кидал камни. И теперь не упускал случая иногда побросать в цель.

Возле забора были свалены обломки бракованных изоляторов. Размахнувшись, Вольт Семенович бросил гайку. Раздался сухой щелчок — и осколки фарфора брызнули во все стороны.

«Щелк — и всё», — усмехнулся он.

Вот бы так же попасть в те кирпичи. Ловко бы! Он покачал головой. Не выйдет. От ворот печи до кирпичей метров пятьдесят — шестьдесят. Не попасть.

Он пошел дальше по заводскому двору.

«Щелк — и всё…»

И вдруг ему показалось, что он нашел решение. Оно было таким простым, что он сперва даже не поверил.

«Постой… постой… не торопись… — сдерживал он себя. — Если это так просто, почему же остальные не додумались? Надо проверить…»

Завод лихорадило. Все знали: туннельную печь с минуты на минуту придется погасить.

Директор ездил в совнархоз, в научно-исследовательский институт. Помочь никто не мог.

Однажды рано утром в директорский кабинет вошел Вольт Семенович. Он был, как всегда, в широкой лыжной куртке и ботинках на толстой каучуковой подошве.

Директор, хмурый, расстроенный, как и все последние дни, встретил его неприветливо:

— Опять о спорте? Левый край, правый край, не зевай!

Вольт Семенович сел.

— Именно о спорте. И о ремонте печи…

— Не вижу связи, — сердито пробормотал директор. — Ваши спортсмены, конечно, закаленные. Но не настолько, чтобы лезть в печь!

Вольт Семенович пропустил мимо ушей ядовитую шутку.

— Скажите, Михаил Филимонович, — произнес он. — Что, если какой-нибудь фокусник или волшебник взялся бы починить туннельную печь? За десять минут. Ну, скажем, на всякий случай, за полчаса. Само собой, — без остановки. Уплатили бы вы ему две тысячи?

— Двадцать две! — крикнул директор. — Да что там — сорок две! И еще объявил бы этому волшебнику благодарность в приказе!..

— Благодарности не надо! — скромно сказал Вольт Семенович. — Подпишите, пожалуйста, — и протянул директору листок.

Тот взглянул на бумажку:

«Ботинки лыжные — 40 пар.

Эспадроны — 6 шт.

Перчатки боксерские — 11 пар…»

— Итого — две тысячи рублей, — сказал Вольт Семенович. — Подпишите…

— А печь?

— Исправим…

— Вы?! — директор засмеялся. — Шутник!

Вольт Семенович придвинулся ближе к столу.

— Есть у нас электромонтер Миша Замятин. Знаете?..

Директор кивнул.

— Так вот, этот Миша…

Вольт Семенович успел сказать всего три фразы, как директор вскочил из-за стола.

— Гениально! — Он хлопнул себя по лбу. — И как это я не догадался! Гениально!

Подписал листок, нажал кнопку звонка и приказал секретарше:

— Немедленно!.. Замятина ко мне!

В туннельном цеху возле ворот печи два плотника быстро сбивали из досок высокий помост.

— Артисты приедут!

— Танцплощадка!

— Загорать! Поближе к солнцу! — сыпались насмешливые догадки рабочих.

Плотники вяло отшучивались. Они и сами толком не знали, для чего это сооружение.

Вскоре в цехе появился Михаил Замятин — невысокий, тщедушный, курносый, с редкими, словно выщипанными, бесцветными бровками. Он деловито осмотрел помост, вместе с плотниками придвинул его поближе к воротам печи, забрался на него, лег, поерзал, сказал: «Порядочек!» — слез и ушел.

Плотники неторопливо собрали инструменты и тоже ушли.

Вскоре Замятин вернулся. На этот раз с ним была винтовка, патроны и темные очки.

Был как раз конец смены. Рабочие окружили маленького, застенчивого Замятина.

— Тир здесь откроешь?

— Дай пальнуть!

— Ружье-то повыше его самого! — слышались возгласы.

Народу в цеху все прибывало. Пришел главный технолог и главный инженер. Пришли рабочие из других цехов. Пришел даже повар из заводской столовой.

— Братцы! А ведь он хочет отстрелить кирпичи! — тихо проговорил кто-то.

— Ловко!

— Как в кино!

— Фокусник, ей-богу! — восхищались одни.

— Ни черта не выйдет. Попробуй попади, когда и самого-то кирпича почти не видать.

— И не прицелишься! В лицо так и шибает жаром! — горячились другие.

А в углу уже разгорелся спор: сколько патронов потребуется для «ремонта» печи.

— Восемьдесят пять!

— Сорока хватит!

— Сказал тоже! Не меньше сотни!

— Спорим? На пару пива?

— Идет!

К вентилятору пристроили несколько листов фанеры, чтобы струя охлажденного воздуха овевала стрелка. Ведь помост стоял совсем рядом с печью, и жара была дьявольская.

Вольт Семенович помог Замятину забраться на помост, передал ему винтовку, патроны, ватник. Замятин надел темные очки, казавшиеся огромными на его щуплом лице, расстелил стеганку, лег, изготовился.

Там же, на помосте, рядом с Замятиным, тоже подстелив под себя ватник, устроился с большим тяжелым биноклем токарь по фарфору — Ваня Крышкин. Он, как и Замятин, увлекался стрелковым спортом. А сейчас взял на себя обязанности корректировщика.

В цеху стало тихо.

Замятин целился. Много раз выступал он на стрелковых соревнованиях. Бил в мишени гораздо более удаленные, поражал мгновенно исчезающего «бегущего оленя», стрелял навскидку по маленьким летящим тарелочкам. Но никогда не испытывал Миша Замятин такого волнения, как нынче.

Его сухое худенькое личико было бледным, хотя рядом дышала пламенем огромная печь; бледным, сосредоточенным и даже сердитым.

Нет, пожалуй, однажды, только один раз за всю жизнь, Миша волновался вот так же. Это было лет семь назад, когда к ним в детдом приехал известный московский поэт — огромный, толстый, с красивой полированной палкой, — и Миша должен был при всех ребятах, воспитателях и, главное, при самом поэте декламировать его стихи. У него тогда губы запеклись, как в лихорадке. А ноги подгибались.

И сейчас, лежа на помосте в цеху, Миша чувствовал, что губы у него пересохли.

«Шляпа! Пижон! Раскис!» — бранил он себя.

Он всегда ругал себя, когда нужно было быстро успокоиться.

Вольт Семенович, стоя внизу, тоже волновался. Глядел на тщедушную фигурку Миши Замятина — видна была только его русая голова и узкие плечи — и думал: «А зря я ему поручил. Лучше бы Крылову.»

Это был здоровяк-обжигальщик, тоже отличный стрелок.

Вдруг в цеху, по толпе зрителей, пробежал легкий гул.

Замятин, не сделав выстрела, приподнялся, сел, снял очки, что-то сказал Ване Крышкину.

Тот кивнул, тоже сел, достал из кармана коробок спичек. Он зажег спичку, а Замятин наклонил над дрожащим язычком пламени мушку винтовки.

— Чего это он? — зашептались в толпе.

— Ворожит! — хохотнула молоденькая разбитная глазуровщица.

— Тю! — цыкнул на нее пожилой крановщик. — Понятие иметь надо! Мушку коптит, чтобы, значит, отблески не мешали…

Закоптив мушку и прицельную рамку, Замятин снова лег. Лег и Ваня Крышкин, приставив к глазам бинокль.

Все в цеху замерли.

Замятин целился, наверно, побольше минуты. Но опять не выстрелил. Повернувшись на локте, он что-то тихо сказал Крышкину. Оба встали.

— Что такое? — тревожно спросил снизу Вольт Семенович.

— Переноску достаньте, — попросил Замятин. — У меня в шкафу…

В темных очках он походил на слепого, а маленькое, бледное его лицо от этих больших очков казалось еще суше и меньше.

Вольт Семенович принес переносную лампу с длинным, свитым в кольцо шнуром. Замятин подключил ее к проводке и, повесив над помостом, лег.

И Крышкин лег. Лампочку Замятин укрепил как раз над мушкой. Вероятно, так ему было виднее — и блики уничтожались.

В цехе снова стало тихо. Замятин целился.

— Ну! — нетерпеливо шепнула глазуровщица.

И, словно следуя ее приказанию, раздался выстрел.

— Есть! — тотчас радостно крикнул Ваня Крышкин, не отнимая бинокль от глаз. — Отколол кусок от крайнего слева…

Гулко хлопнул второй выстрел.

— Есть! — снова воскликнул Ваня. — Крайний слева срезан! Чисто!

— Ур-ра! — крикнул кто-то.

Снова хлестнул выстрел.

— Есть! — крикнул Крышкин.

Шесть раз стрелял Замятин. Всего шесть раз. Три кирпича были начисто сколоты.

— Итак, — торжественно провозгласил Вольт Семенович, глядя на часы, — весь «ремонт» печи занял восемнадцать минут.

В толпе засмеялись.

Замятин слез с помоста. Директор обеими руками тряс ему руку так долго и так энергично, словно качал насос.

«Откуда он взялся?» — подумал Вольт Семенович.

Увлеченный стрельбой, он даже и не заметил прихода директора.

— Эх, милый, — растроганно сказал директор стрелку, — как бы мне тебя отблагодарить?!

Они стояли рядом, оба маленькие, только директор — полный, а Замятин — щуплый.

— Да никак, — засмущался Замятин.

Но Вольт Семенович ловко оттер его плечом.

— Очень даже просто, товарищ директор, — сказал он. — Проще простого. Постройте при заводе стадиончик. Маленький: тысяч на тридцать…

— Зрителей? — ахнул директор.

— Что вы?! Что вы?! Рублей! — засмеялся Вольт Семенович. — Видите: спортсмены — они всегда пригодятся…

— Пожалуй, — сказал директор. Подумал-подумал и засмеялся. — Ладно уж. Будет вам стадион! Ешьте меня с потрохами…

Примечания

1

Нокдаун — боксер сбит с ног. Если он не поднимется в течение десяти секунд, то считается побежденным (нокаут).

2

Мелкая монетка.

3

Тренировочный бой.

4

В беге на короткие дистанции каждый участник имеет свою, отдельную дорожку. А десять тысяч метров все спортсмены бегут по одной, общей дорожке.

5

«Десятка» — десятикилометровая дистанция.

6

В воздухе прыгун группирует, то есть располагает, все части своего тела так, чтобы придать им наиболее выгодное положение.

7

Скрестный шаг — последний, стремительный шаг перед броском копья. Ноги при этом перекрещиваются.

Content

Борис Раевский
УДАР! ЕЩЕ УДАР!..
Рассказы

ПОСЛЕДНИЙ СТОПЯТИДЕСЯТЫЙ

ОДНА СЕКУНДА

НА ТУРНИРЕ

БОЛЕЛЬЩИК

ЧЕМПИОН УСТУПАЕТ БРОВКУ

АНДРЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ

ДВА ВОСЕМНАДЦАТЬ, ИЛИ К ВОПРОСУ О ПСИХОЛОГИИ

НОВЫЙ СТОРОЖ

БОРЬКА СО ВТОРОЙ ЛЕСНОЙ

ТРУДНАЯ РОЛЬ

ВЫСТРЕЛЫ В ЦЕХУ

Примечания