Чехов Антон Павлович

Жена - английский и русский параллельные тексты

Чехов Антон Павлович. Жена

Anton Chekhov. Translated by Constance Garnett.

Чехов Антон Павлович .

The Wife.

Жена.

Chapter 1.

I.

I RECEIVED the following letter:

Я получил такое письмо:

"DEAR SIR, PAVEL ANDREITCH!

"Милостивый государь, Павел Андреевич!

"Not far from you -- that is to say, in the village of Pestrovo -- very distressing incidents are taking place, concerning which I feel it my duty to write to you.

Недалеко от вас, а именно в деревне Пестрове, происходят прискорбные факты, о которых считаю долгом сообщить.

All the peasants of that village sold their cottages and all their belongings, and set off for the province of Tomsk, but did not succeed in getting there, and have come back.

Все крестьяне этой деревни продали избы и всё свое имущество и переселились в Томскую губернию, но не доехали и возвратились назад.

Here, of course, they have nothing now; everything belongs to other people. They have settled three or four families in a hut, so that there are no less than fifteen persons of both sexes in each hut, not counting the young children; and the long and the short of it is, there is nothing to eat. There is famine and there is a terrible pestilence of hunger, or spotted, typhus; literally every one is stricken.

Здесь, понятно, у них ничего уже нет, всё теперь чужое; поселились они по три и четыре семьи в одной избе, так что население каждой избы не менее 15 человек обоего пола, не считая малых детей, и в конце концов есть нечего, голод, поголовная эпидемия голодного или сыпного тифа: все буквально больны.

The doctor's assistant says one goes into a cottage and what does one see?

Фельдшерица говорит: придешь в избу и что видишь?

Every one is sick, every one delirious, some laughing, others frantic; the huts are filthy; there is no one to fetch them water, no one to give them a drink, and nothing to eat but frozen potatoes.

Все больны, все бредят, кто хохочет, кто на стену лезет; в избах смрад, ни воды подать, ни принести ее некому, а пищей служит один мёрзлый картофель.

What can Sobol (our Zemstvo doctor) and his lady assistant do when more than medicine the peasants need bread which they have not?

Фельдшерица и Соболь (наш земский врач) что могут сделать, когда им прежде лекарства надо хлеба, которого они не имеют?

The District Zemstvo refuses to assist them, on the ground that their names have been taken off the register of this district, and that they are now reckoned as inhabitants of Tomsk; and, besides, the Zemstvo has no money.

Управа земская отказывается тем, что они уже выписаны из этого земства и числятся в Томской губернии, да и денег нет.

"Laying these facts before you, and knowing your humanity, I beg you not to refuse immediate help.

Сообщая об этом вам и зная вашу гуманность, прошу, не откажите в скорейшей помощи.

"Your well-wisher."

Ваш доброжелатель".

Obviously the letter was written by the doctor with the animal name* or his lady assistant. Zemstvo doctors and their assistants go on for years growing more and more convinced every day that they can do nothing, and yet continue to receive their salaries from people who are living upon frozen potatoes, and consider they have a right to judge whether I am humane or not. * Sobol in Russian means "sable-marten."- TRANSLATOR'S NOTE.

Очевидно, писала сама фельдшерица или этот доктор, имеющий звериную фамилию. Земские врачи и фельдшерицы в продолжение многих лет изо дня в день убеждаются, что они ничего не могут сделать, и всё-таки получают жалованье с людей, которые питаются одним мёрзлым картофелем, и всё-таки почему-то считают себя вправе судить, гуманен я или нет.

Worried by the anonymous letter and by the fact that peasants came every morning to the servants' kitchen and went down on their knees there, and that twenty sacks of rye had been stolen at night out of the barn, the wall having first been broken in, and by the general depression which was fostered by conversations, newspapers, and horrible weather -worried by all this, I worked listlessly and ineffectively.

Обеспокоенный анонимным письмом и тем, что каждое утро какие-то мужики приходили в людскую кухню и становились там на колени, и тем, что ночью из амбара вытащили двадцать кулей ржи, сломав предварительно стену, и общим тяжелым настроением, которое поддерживалось разговорами, газетами и дурною погодой, - обеспокоенный всем этим, я работал вяло и неуспешно.

I was writing

Я писал

"A History of Railways"; I had to read a great number of Russian and foreign books, pamphlets, and articles in the magazines, to make calculations, to refer to logarithms, to think and to write; then again to read, calculate, and think; but as soon as I took up a book or began to think, my thoughts were in a muddle, my eyes began blinking, I would get up from the table with a sigh and begin walking about the big rooms of my deserted country-house.

"Историю железных дорог"; нужно было прочесть множество русских и иностранных книг, брошюр, журнальных статей, нужно было щёлкать на счетах, перелистывать логарифмы, думать и писать, потом опять читать, щёлкать и думать; но едва я брался за книгу или начинал думать, как мысли мои путались, глаза жмурились, я со вздохом вставал из-за стола и начинал ходить по большим комнатам своего пустынного деревенского дома.

When I was tired of walking about I would stand still at my study window, and, looking across the wide courtyard, over the pond and the bare young birch-trees and the great fields covered with recently fallen, thawing snow, I saw on a low hill on the horizon a group of mud-coloured huts from which a black muddy road ran down in an irregular streak through the white field.

Когда надоедало ходить, я останавливался в кабинете у окна и, глядя через свой широкий двор, через пруд и голый молодой березняк, и через большое поле, покрытое недавно выпавшим, тающим снегом, я видел на горизонте на холме кучу бурых изб, от которых по белому полю спускалась вниз неправильной полосой черная грязная дорога.

That was Pestrovo, concerning which my anonymous correspondent had written to me.

Это было Пестрово, то самое, о котором писал мне анонимный автор.

If it had not been for the crows who, foreseeing rain or snowy weather, floated cawing over the pond and the fields, and the tapping in the carpenter's shed, this bit of the world about which such a fuss was being made would have seemed like the Dead Sea; it was all so still, motionless, lifeless, and dreary!

Если бы не вороны, которые, предвещая дождь или снежную погоду, с криком носились над прудом и полем, и если бы не стук в плотницком сарае, то этот мирок, о котором теперь так много шумят, казался бы похожим на Мертвое озеро -так всё здесь тихо, неподвижно, безжизненно, скучно!

My uneasiness hindered me from working and concentrating myself; I did not know what it was, and chose to believe it was disappointment.

Работать и сосредоточиться мешало мне беспокойство; я не знал, что это такое, и хотел думать, что это разочарование.

I had actually given up my post in the Department of Ways and Communications, and had come here into the country expressly to live in peace and to devote myself to writing on social questions.

В самом деле, оставил я службу по Министерству путей сообщения и приехал сюда в деревню, чтобы жить в покое и заниматься литературой по общественным вопросам.

It had long been my cherished dream.

Это была моя давнишняя, заветная мечта.

And now I had to say good-bye both to peace and to literature, to give up everything and think only of the peasants.

А теперь нужно было проститься и с покоем, и с литературой, оставить всё и заняться одними только мужиками.

And that was inevitable, because I was convinced that there was absolutely nobody in the district except me to help the starving.

И это было неизбежно, потому что кроме меня, как я был убежден, в этом уезде положительно некому было помочь голодающим.

The people surrounding me were uneducated, unintellectual, callous, for the most part dishonest, or if they were honest, they were unreasonable and unpractical like my wife, for instance.

Окружали меня люди необразованные, неразвитые, равнодушные, в громадном большинстве нечестные, или же честные, но взбалмошные и несерьезные, как, например, моя жена.

It was impossible to rely on such people, it was impossible to leave the peasants to their fate, so that the only thing left to do was to submit to necessity and see to setting the peasants to rights myself.

Положиться на таких людей было нельзя, оставить мужиков на произвол судьбы было тоже нельзя, значит, оставалось покориться необходимости и самому заняться приведением мужиков в порядок.

I began by making up my mind to give five thousand roubles to the assistance of the starving peasants.

Начал я с того, что решил пожертвовать в пользу голодающих пять тысяч рублей серебром.

And that did not decrease, but only aggravated my uneasiness.

И это не уменьшило, а только усилило мое беспокойство.

As I stood by the window or walked about the rooms I was tormented by the question which had not occurred to me before: how this money was to be spent.

Когда я стоял у окна или ходил по комнатам, меня мучил вопрос, которого раньше не было: как распорядиться этими деньгами?

To have bread bought and to go from hut to hut distributing it was more than one man could do, to say nothing of the risk that in your haste you might give twice as much to one who was well-fed or to one who was making. money out of his fellows as to the hungry.

Приказать купить хлеба, пойти по избам и раздавать - это не под силу одному человеку, не говоря уже о том, что второпях рискуешь дать сытому или кулаку вдвое больше, чем голодному.

I had no faith in the local officials.

Администрации я не верил.

All these district captains and tax inspectors were young men, and I distrusted them as I do all young people of today, who are materialistic and without ideals.

Все эти земские начальники и податные инспектора были люди молодые, и к ним относился я недоверчиво, как ко всей современной молодежи, материалистической и не имеющей идеалов.

The District Zemstvo, the Peasant Courts, and all the local institutions, inspired in me not the slightest desire to appeal to them for assistance.

Земская управа, волостные правления и все вообще уездные канцелярии тоже не внушали мне ни малейшего желания обратиться к их помощи.

I knew that all these institutions who were busily engaged in picking out plums from the Zemstvo and the Government pie had their mouths always wide open for a bite at any other pie that might turn up.

Я знал, что эти учреждения, присосавшиеся к земскому и казенному пирогу, каждый день держали свои рты наготове, чтобы присосаться к какому-нибудь еще третьему пирогу.

The idea occurred to me to invite the neighbouring landowners and suggest to them to organize in my house something like a committee or a centre to which all subscriptions could be forwarded, and from which assistance and instructions could be distributed throughout the district; such an organization, which would render possible frequent consultations and free control on a big scale, would completely meet my views. But I imagined the lunches, the dinners, the suppers and the noise, the waste of time, the verbosity and the bad taste which that mixed provincial company would inevitably bring into my house, and I made haste to reject my idea.

Мне приходило на мысль пригласить к себе соседей-помещиков и предложить им организовать у меня в доме что-нибудь вроде комитета или центра, куда бы стекались все пожертвования и откуда по всему уезду давались бы пособия и распоряжения; такая организация, допускавшая частные совещания и широкий свободный контроль, вполне отвечала моим взглядам; но я воображал закуски, обеды, ужины и тот шум, праздность, говорливость и дурной тон, какие неминуемо внесла бы в мой дом эта пестрая уездная компания, и спешил отказаться от своей мысли.

As for the members of my own household, the last thing I could look for was help or support from them.

Что касается моих домашних, то ждать от них помощи или поддержки я мог меньше всего.

Of my father's household, of the household of my childhood, once a big and noisy family, no one remained but the governess Mademoiselle Marie, or, as she was now called, Marya Gerasimovna, an absolutely insignificant person.

От моей первой, отцовской, когда-то большой и шумной семьи уцелела одна только гувернантка m-lle Marie, или, как ее звали теперь, Марья Герасимовна, личность совершенно ничтожная.

She was a precise little old lady of seventy, who wore a light grey dress and a cap with white ribbons, and looked like a china doll. She always sat in the drawing-room reading.

Эта маленькая, аккуратная старушка лет семидесяти, одетая в светло-серое платье и чепец с белыми лентами, похожая на фарфоровую куклу, всегда сидела в гостиной и читала книгу.

Whenever I passed by her, she would say, knowing the reason for my brooding:

Когда я проходил мимо нее, она, зная причину моего раздумья, всякий раз говорила:

"What can you expect, Pasha?

- Что же вы хотите, Паша?

I told you how it would be before.

Я и раньше говорила, что это так будет.

You can judge from our servants."

Вы по нашей прислуге можете судить.

My wife, Natalya Gavrilovna, lived on the lower storey, all the rooms of which she occupied.

Моя вторая семья, то есть жена Наталья Гавриловна, жила в нижнем этаже, в котором занимала все комнаты.

She slept, had her meals, and received her visitors downstairs in her own rooms, and took not the slightest interest in how I dined, or slept, or whom I saw.

Обедала, спала и гостей своих принимала она у себя внизу, совсем не интересуясь тем, как обедаю, как сплю и кого принимаю я.

Our relations with one another were simple and not strained, but cold, empty, and dreary as relations are between people who have been so long estranged, that even living under the same roof gives no semblance of nearness.

Отношения наши были просты и не натянуты, но холодны, бессодержательны и скучны, как у людей, которые давно уже далеки друг другу, так что даже их жизнь в смежных этажах не походила на близость.

There was no trace now of the passionate and tormenting love -- at one time sweet, at another bitter as wormwood -- which I had once felt for Natalya Gavrilovna. There was nothing left, either, of the outbursts of the past -- the loud altercations, upbraidings, complaints, and gusts of hatred which had usually ended in my wife's going abroad or to her own people, and in my sending money in small but frequent instalments that I might sting her pride oftener. (My proud and sensitive wife and her family live at my expense, and much as she would have liked to do so, my wife could not refuse my money: that afforded me satisfaction and was one comfort in my sorrow.) Now when we chanced to meet in the corridor downstairs or in the yard, I bowed, she smiled graciously. We spoke of the weather, said that it seemed time to put in the double windows, and that some one with bells on their harness had driven over the dam. And at such times I read in her face:

Любви страстной, беспокойной, то сладкой, то горькой, как полынь, какую прежде возбуждала во мне Наталья Гавриловна, уже не было; не было уже и прежних вспышек, громких разговоров, попреков, жалоб и тех взрывов ненависти, которые оканчивались обыкновенно со стороны жены поездкой за границу или к родным, а с моей стороны - посылкой денег понемногу, но почаще, чтобы чаще жалить самолюбие жены. (Моя гордая, самолюбивая жена и ее родня живут на мой счет, и жена при всем своем желании не может отказаться от моих денег - это доставляло мне удовольствие и было единственным утешением в моем горе.) Теперь, когда мы случайно встречались внизу в коридоре или на дворе, я кланялся, она приветливо улыбалась; говорили мы о погоде, о том, что, кажется, пора уже вставлять двойные рамы и что кто-то со звонками по плотине проехал, и в это время я читал на ее лице:

"I am faithful to you and am not disgracing your good name which you think so much about; you are sensible and do not worry me; we are quits."

"Я верна вам и не порочу вашего честного имени, которое вы так любите, вы умны и не беспокоите меня - мы квиты".

I assured myself that my love had died long ago, that I was too much absorbed in my work to think seriously of my relations with my wife.

Я уверял себя, что любовь давно уже погасла во мне и что работа слишком глубоко захватила меня, чтобы я мог серьезно думать о своих отношениях к жене.

But, alas! that was only what I imagined.

Но, увы! - я только думал так.

When my wife talked aloud downstairs I listened intently to her voice, though I could not distinguish one word.

Когда жена громко разговаривала внизу, я внимательно прислушивался к ее голосу, хотя нельзя было разобрать ни одного слова.

When she played the piano downstairs I stood up and listened.

Когда она играла внизу на рояли, я вставал и слушал.

When her carriage or her saddlehorse was brought to the door, I went to the window and waited to see her out of the house; then I watched her get into her carriage or mount her horse and ride out of the yard.

Когда ей подавали экипаж или верховую лошадь, я подходил к окну и ждал, когда она выйдет из дому, потом смотрел, как она садилась в коляску или на лошадь и как выезжала со двора.

I felt that there was something wrong with me, and was afraid the expression of my eyes or my face might betray me.

Я чувствовал, что у меня в душе происходит что-то неладное, и боялся, что выражение моего взгляда и лица может выдать меня.

I looked after my wife and then watched for her to come back that I might see again from the window her face, her shoulders, her fur coat, her hat. I felt dreary, sad, infinitely regretful, and felt inclined in her absence to walk through her rooms, and longed that the problem that my wife and I had not been able to solve because our characters were incompatible, should solve itself in the natural way as soon as possible -- that is, that this beautiful woman of twenty-seven might make haste and grow old, and that my head might be grey and bald.

Я провожал жену глазами и потом ожидал ее возвращения, чтобы опять увидеть в окно ее лицо, плечи, шубку, шляпку; мне было скучно, грустно, бесконечно жаль чего-то, и хотелось в ее отсутствие пройтись по ее комнатам, и хотелось, чтобы вопрос, который я и жена не сумели решить, потому что не сошлись характерами, поскорее бы решился сам собою, естественным порядком, то есть поскорее бы эта красивая 27-летняя женщина состарилась и поскорее бы моя голова стала седой и лысой.

One day at lunch my bailiff informed me that the Pestrovo peasants had begun to pull the thatch off the roofs to feed their cattle. Marya Gerasimovna looked at me in alarm and perplexity.

Однажды во время завтрака мой приказчик Владимир Прохорыч доложил мне, что пестровские мужики стали уже сдирать соломенные крыши, чтобы кормить скот, Марья Герасимовна смотрела на меня со страхом и недоумением.

"What can I do?" I said to her. "One cannot fight single-handed, and I have never experienced such loneliness as I do now.

- Что же я могу сделать? - сказал я ей. - Один в поле не воин, а я еще никогда не испытывал такого одиночества, как теперь.

I would give a great deal to find one man in the whole province on whom I could rely."

Я бы дорого дал, чтобы найти во всем уезде хоть одного человека, на которого я мог бы положиться.

"Invite Ivan Ivanitch," said Marya Gerasimovna.

- А вы пригласите Ивана Иваныча, - сказала Марья Герасимовна.

"To be sure!" I thought, delighted. "That is an idea!

- В самом деле! - вспомнил я и обрадовался. - Это идея!

C'est raison," I hummed, going to my study to write to Ivan Ivanitch. "C'est raison, c'est raison."

C'est raison, - запел я, идя к себе в кабинет, чтобы написать письмо Ивану Ивановичу. - C'est raison, c'est raison...

Chapter 2.

II.

Of all the mass of acquaintances who, in this house twenty-five to thirty-five years ago, had eaten, drunk, masqueraded, fallen in love, married bored us with accounts of their splendid packs of hounds and horses, the only one still living was Ivan Ivanitch Bragin.

Из всей массы знакомых, которые когда-то, лет 25 - 35 назад, пили в этом доме, ели, приезжали ряжеными, влюблялись, женились, надоедали разговорами о своих великолепных сворах и лошадях, остался в живых один только Иван Иваныч Брагин.

At one time he had been very active, talkative, noisy, and given to falling in love, and had been famous for his extreme views and for the peculiar charm of his face, which fascinated men as well as women; now he was an old man, had grown corpulent, and was living out his days with neither views nor charm.

Когда-то он был очень деятелен, болтлив, криклив и влюбчив и славился своим крайним направлением и каким-то особенным выражением лица, которое очаровывало не только женщин, но и мужчин; теперь же он совсем постарел, заплыл жиром и доживал свой век без направления и выражения.

He came the day after getting my letter, in the evening just as the samovar was brought into the dining-room and little Marya Gerasimovna had begun slicing the lemon.

Приехал он на другой день по получении от меня письма, вечером, когда в столовой только что подали самовар и маленькая Марья Герасимовна резала лимон.

"I am very glad to see you, my dear fellow," I saidgaily, meeting him. "Why, you are stouter than ever.!!

- Очень рад вас видеть, мой друг, - сказал я весело, встречая его. - А вы всё полнеете!

"It isn't getting stout; it's swelling," he answered. "The bees must have stung me."

- Это я не полнею, а распух, - ответил он. - Меня пчелы покусали.

With the familiarity of a man laughing at his own fatness, he put his arms round my waist and laid on my breast his big soft head, with the hair combed down on the forehead like a Little Russian's, and went off into a thin, aged laugh.

С фамильярностью человека, который сам смеется над своею толщиною, он взял меня обеими руками за талию и положил мне на грудь свою мягкую большую голову с волосами, зачесанными на лоб по-хохлацки, и залился тонким, старческим смехом.

"And you go on getting younger," he said through his laugh. "I wonder what dye you use for your hair and beard; you might let me have some of it." Sniffing and gasping, he embraced me and kissed me on the cheek. "You might give me some of it," he repeated. "Why, you are not forty, are you?"

- А вы всё молодеете! - выговорил он сквозь смех.- Не знаю, какой это вы краской голову и бороду красите, мне бы дали. - Он, сопя и задыхаясь, обнял меня и поцеловал в щеку. - Мне бы дали... -повторил он. - Да вам, родной мой, есть сорок?

"Alas, I am forty-six!" I said, laughing.

- Ого, уже сорок шесть! - засмеялся я.

Ivan Ivanitch smelt of tallow candles and cooking, and that suited him.

От Ивана Иваныча пахло свечным салом и кухонным дымом, и это шло к нему.

His big, puffy, slow-moving body was swathed in a long frock-coat like a coachman's full coat, with a high waist, and with hooks and eyes instead of buttons, and it would have been strange if he had smelt of eau-de-Cologne, for instance.

Его большое, распухшее, неповоротливое тело было стянуто в длинный сюртук, похожий на кучерской кафтан, с крючками и с петлями вместо пуговиц и с высокою талией, и было бы странно, если бы от него пахло, например, одеколоном.

In his long, unshaven, bluish double chin, which looked like a thistle, his goggle eyes, his shortness of breath, and in the whole of his clumsy, slovenly figure, in his voice, his laugh, and his words, it was difficult to recognize the graceful, interesting talker who used in old days to make the husbands of the district jealous on account of their wives.

В двойном, давно не бритом, сизом, напоминавшем репейник подбородке, в выпученных глазах, в одышке и во всей неуклюжей, неряшливой фигуре, голосе, смехе и в речах трудно было узнать того стройного, интересного краснобая, к которому когда-то уездные мужья ревновали своих жен.

"I am in great need of your assistance, my friend," I said, when we were sitting in the dining-room, drinking tea. "I want to organize relief for the starving peasants, and I don't know how to set about it.

- Вы мне очень нужны, мой друг, - сказал я, когда мы уже сидели в столовой и пили чай. - Хочется мне организовать какую-нибудь помощь для голодающих, и я не знаю, как за это приняться.

So perhaps you will be so kind as to advise me."

Так вот, быть может, вы будете любезны, посоветуете что-нибудь.

"Yes, yes, yes," said Ivan Ivanitch, sighing. "To be sure, to be sure, to be sure. . . ."

- Да, да, да... - сказал Иван Иваныч, вздыхая. -Так, так, так...

"I would not have worried you, my dear fellow, but really there is no one here but you I can appeal to.

- Я бы вас не беспокоил, но, право, кроме вас, милейший, тут положительно не к кому обратиться.

You know what people are like about here."

Вы знаете, какие тут люди.

"To be sure, to be sure, to be sure. . . . Yes."

- Так, так, так... Да...

I thought that as we were going to have a serious, business consultation in which any one might take part, regardless of their position or personal relations, why should I not invite Natalya Gavrilovna.

Я подумал: предстояло совещание серьезное и деловое, в котором мог принимать участие всякий, независимо от места и личных отношений, а потому не пригласить ли Наталью Гавриловну?

"Tres faciunt collegium," I said gaily. "What if we were to ask Natalya Gavrilovna?

- Tres faciunt collegium! - сказал я весело. - Что, если бы мы пригласили Наталью Гавриловну?

What do you think?

Как вы думаете?

Fenya," I said, turning to the maid, "ask Natalya Gavrilovna to come upstairs to us, if possible at once.

Феня, - обратился я к горничной - попросите Наталью Гавриловну пожаловать к нам наверх, если можно, сию минуту.

Tell her it's a very important matter."

Скажите: очень важное дело.

A little later Natalya Gavrilovna came in.

Немного погодя, пришла Наталья Гавриловна.

I got up to meet her and said:

Я поднялся ей навстречу и сказал:

"Excuse us for troubling you, Natalie.

- Простите, Natalie, что мы беспокоим вас.

We are discussing a very important matter, and we had the happy thought that we might take advantage of your good advice, which you will not refuse to give us.

Мы толкуем здесь об одном очень важном деле, и нам пришла счастливая мысль воспользоваться вашим добрым советом, в котором вы нам не откажете.

Please sit down."

Садитесь, прошу вас.

Ivan Ivanitch kissed her hand while she kissed his forehead; then, when we all sat down to the table, he, looking at her tearfully and blissfully, craned forward to her and kissed her hand again.

Иван Иваныч поцеловал у Натальи Гавриловны руку, а она его в голову, потом, когда все сели за стол, он, слезливо и блаженно глядя на нее, потянулся к ней и опять поцеловал руку.

She was dressed in black, her hair was carefully arranged, and she smelt of fresh scent. She had evidently dressed to go out or was expecting somebody.

Одета она была в черное и старательно причесана, и пахло от нее свежими духами: очевидно, собралась в гости или ждала к себе кого-нибудь.

Coming into the dining-room, she held out her hand to me with simple friendliness, and smiled to me as graciously as she did to Ivan Ivanitch -- that pleased me; but as she talked she moved her fingers, often and abruptly leaned back in her chair and talked rapidly, and this jerkiness in her words and movements irritated me and reminded me of her native town -- Odessa, where the society, men and women alike, had wearied me by its bad taste.

Входя в столовую, она просто и дружески протянула мне руку и улыбалась мне так же приветливо, как и Ивану Иванычу, - это понравилось мне; но она, разговаривая, двигала пальцами, часто и резко откидывалась на спинку стула и говорила быстро, и эта неровность в речах и движениях раздражала меня и напоминала мне ее родину - Одессу, где общество мужчин и женщин когда-то утомляло меня своим дурным тоном.

"I want to do something for the famine-stricken peasants," I began, and after a brief pause I went on: " Money, of course, is a great thing, but to confine oneself to subscribing money, and with that to be satisfied, would be evading the worst of the trouble.

- Я хочу сделать что-нибудь для голодающих, -начал я и, помолчав немного, продолжал: -Деньги, разумеется, великое дело, но ограничиться одним только денежным пожертвованием и на этом успокоиться значило бы откупиться от главнейших забот.

Help must take the form of money, but the most important thing is a proper and sound organization.

Помощь должна заключаться в деньгах, но главным образом в правильной и серьезной организации.

Let us think it over, my friends, and do something."

Давайте же подумаем, господа, и сделаем что-нибудь.

Natalya Gavrilovna looked at me inquiringly and shrugged her shoulders as though to say,

Наталья Гавриловна вопросительно посмотрела на меня и пожала плечами, как бы желая сказать:

"What do I know about it?"

"Что же я знаю?"

"Yes, yes, famine ..." muttered Ivan Ivanitch. "Certainly . . . yes."

- Да, да, голод... - забормотал Иван Иваныч. -Действительно... Да...

"It's a serious position," I said, "and assistance is needed as soon as possible.

- Положение серьезное, - сказал я, - и помощь нужна скорейшая.

I imagine the first point among the principles which we must work out ought to be promptitude.

Полагаю, пунктом первым тех правил, которые нам предстоит выработать, должна быть именно скорость.

We must act on the military principles of judgment, promptitude, and energy."

По-военному: глазомер, быстрота и натиск.

"Yes, promptitude . . ." repeated Ivan Ivanitch in a drowsy and listless voice, as though he were dropping asleep. "Only one can't do anything.

- Да, быстрота... - проговорил Иван Иваныч сонно и вяло, как будто засыпая. - Только ничего не поделаешь.

The crops have failed, and so what's the use of all your judgment and energy? . . . It's the elements. . . .

Земля не уродила, так что уж тут... никаким глазомером и натиском ее не проймешь... Стихия..

You can't go against God and fate."

Против бога и судьбы не пойдешь...

"Yes, but that's what man has a head for, to conten d against the elements."

- Да, но ведь человеку дана голова, чтобы бороться со стихиями.

"Eh?

- А?

Yes . . . that's so, to be sure. . . . Yes."

Да... Это так, так... Да.

Ivan Ivanitch sneezed into his handkerchief, brightened up, and as though he had just woken up, looked round at my wife and me.

Иван Иваныч чихнул в платок, ожил и, как будто только что проснулся, оглядел меня и жену.

"My crops have failed, too." He laughed a thin little laugh and gave a sly wink as though this were really funny. "No money, no corn, and a yard full of labourers like Count Sheremetyev's.

- У меня тоже ничего не уродило, - засмеялся он тонким голосом и хитро подмигнул, как будто это в самом деле было очень смешно. - Денег нет, хлеба нет, а работников полон двор, как у графа Шереметьева.

I want to kick them out, but I haven't the heart to."

Хочу по шеям разогнать, да жалко как будто.

Natalya Gavrilovna laughed, and began questioning him about his private affairs.

Наталья Г авриловна засмеялась и стала расспрашивать Ивана Иваныча об его домашних делах.

Her presence gave me a pleasure such as I had not felt for a long time, and I was afraid to look at her for fear my eyes would betray my secret feeling.

Ее присутствие доставляло мне удовольствие, какого я уже давно не испытывал, и я боялся смотреть на нее, чтобы мой взгляд как-нибудь не выдал моего скрытого чувства.

Our relations were such that that feeling might seem surprising and ridiculous.

Наши отношения были таковы, что это чувство могло бы показаться неожиданным и смешным.

She laughed and talked with Ivan Ivanitch without being in the least disturbed that she was in my room and that I was not laughing.

Жена говорила с Иваном Иванычем и смеялась, нисколько не смущаясь тем, что она у меня и что я не смеюсь.

"And so, my friends, what are we to do?" I asked after waiting for a pause. "I suppose before we do anything else we had better immediately open a subscription-list.

- Итак, господа, что же мы сделаем? - спросил я, выждав паузу. - Полагаю, мы прежде всего, по возможности скорее, объявим подписку.

We will write to our friends in the capitals and in Odessa, Natalie, and ask them to subscribe.

Мы, Natalie, напишем нашим столичным и одесским знакомым и привлечем их к пожертвованиям.

When we have got together a little sum we will begin buying corn and fodder for the cattle; and you, Ivan Ivanitch, will you be so kind as to undertake distributing the relief?

Когда же у нас соберется малая толика, мы займемся покупкой хлеба и корма для скота, а вы, Иван Иваныч, будете добры, займетесь распределением пособий.

Entirely relying on your characteristic tact and efficiency, we will only venture to express a desire that before you give any relief you make acquaintance with the details of the case on the spot, and also, which is very important, you should be careful that corn should be distributed only to those who are in genuine need, and not to the drunken, the idle, or the dishonest."

Во всем полагаясь на присущие вам такт и распорядительность, мы с своей стороны позволим себе только выразить желание, чтобы вы, прежде чем выдавать пособие, подробно знакомились на месте со всеми обстоятельствами дела, а также, что очень важно, имели бы наблюдение, чтобы хлеб был выдаваем только истинно нуждающимся, но отнюдь не пьяницам, не лентяям и не кулакам.

"Yes, yes, yes . . ." muttered Ivan Ivanitch. "To be sure, to be sure."

- Да, да, да... - забормотал Иван Иваныч. - Так, так, так...

"Well, one won't get much done with that slobbering wreck," I thought, and I felt irritated.

"Ну, с этой слюнявою развалиной каши не сваришь", - подумал я и почувствовал раздражение.

"I am sick of these famine-stricken peasants, bother them!

- Надоели мне эти голодающие, ну их!

It's nothing but grievances with them!" Ivan Ivanitch went on, sucking the rind of the lemon. "The hungry have a grievance against those who have enough, and those who have enough have a grievance against the hungry.

И всё обижаются и всё обижаются, - продолжал Иван Иваныч, обсасывая лимонную корку. -Г олодные обижаются на сытых. И те, у кого есть хлеб, обижаются на голодных.

Yes . . . hunger stupefies and maddens a man and makes him savage; hunger is not a potato.

Да... С голоду человек шалеет, дуреет, становится дикий. Голод не картошка.

When a man is starving he uses bad language, and steals, and may do worse. . . . One must realize that."

Г олодный и грубости говорит, и ворует, и, может, еще что похуже... Понимать надо.

Ivan Ivanitch choked over his tea, coughed, and shook all over with a squeaky, smothered laughter.

Иван Иваныч поперхнулся чаем, закашлялся и весь затрясся от скрипучего, удушливого смеха.

" 'There was a battle at Pol . . . Poltava,' " he brought out, gesticulating with both hands in protest against the laughter and coughing which prevented him from speaking. " 'There was a battle at Poltava!'

- Было дело под По... Полтавой! - выговорил он, отмахиваясь обеими руками от смеха и кашля, которые мешали ему говорить. - Было дело под Полтавой!

When three years after the Emancipation we had famine in two districts here, Fyodor Fyodoritch came and invited me to go to him.

Когда года через три после воли был тут в двух уездах голод, приезжает ко мне покойничек Федор Федорыч и зовет к себе.

'Come along, come along,' he persisted, and nothing else would satisfy him.

Поедем да поедем, - пристал, как с ножом к горлу.

'Very well, let us go,' I said.

Отчего ж? Поедем, говорю.

And, so we set off.

Ну, взяли и поехали.

It was in the evening; there was snow falling.

Дело было к вечеру, снежок шел.

Towards night we were getting near his place, and suddenly from the wood came 'bang!' and another time 'bang!'

Подъезжаем уже ночью к его усадьбе и вдруг из лесу - бац! и в другой раз: бац!

'Oh, damn it all!' . . . I jumped out of the sledge, and I saw in the darkness a man running up to me, knee-deep in the snow. I put my arm round his shoulder, like this, and knocked the gun out of his hand. Then another one turned up; I fetched him a knock on the back of his head so that he grunted and flopped with his nose in the snow. I was a sturdy chap then, my fist was heavy; I disposed of two of them, and when I turned round Fyodor was sitting astride of a third.

Ах ты, шут тебя... Выскочил я из саней, гляжу - в потемках на меня человек бежит и по колена в снегу грузнет; я его обхватил рукой за плечи, вот этак, и выбил из рук ружьишко, потом другой подвернулся, я его по затылку урезал, так что он крякнул и в снег носом чкнулся, - здоровый я тогда был, рука тяжелая; я с двумя управился, гляжу, а Федя уже на третьем верхом сидит.

We did not let our three fine fellows go; we tied their hands behind their backs so that they might not do us or themselves any harm, and took the fools into the kitchen.

Задержали мы трех молодчиков, ну, скрутили им назад руки, чтоб какого зла нам и себе не сделали, и привели дураков в кухню.

We were angry with them and at the same time ashamed to look at them; they were peasants we knew, and were good fellows; we were sorry for them.

И зло на них берет, и глядеть стыдно: мужики-то знакомые и народ хороший, жалко.

They were quite stupid with terror.

Совсем одурели с перепугу.

One was crying and begging our pardon, the second looked like a wild beast and kept swearing, the third knelt down and began to pray.

Один плачет и прощения просит, другой зверем глядит и ругается, третий стал на коленки и богу молится.

I said to Fedya: 'Don't bear them a grudge; let them go, the rascals!'

Я и говорю Феде: не обижайся, отпусти ты их, подлецов!

He fed them, gave them a bushel of flour each, and let them go: 'Get along with you,' he said.

Он накормил их, дал по пуду муки и отпустил: ступайте к шуту!

So that's what he did.. . . The Kingdom of Heaven be his and everlasting peace!

Так вот как... Царство небесное, вечный покой!

He understood and did not bear them a grudge; but there were some who did, and how many people they ruined!

Понимал и не обижался, а были которые обижались, и сколько народу перепортили!

Yes. . . Why, over the affair at the Klotchkovs' tavern eleven men were sent to the disciplinary battalion.

Да... Из-за одного клочковского кабака одиннадцать человек в арестантские роты пошло.

Yes. . . . And now, look, it's the same thing. Anisyin, the investigating magistrate, stayed the night with me last Thursday, and he told me about some landowner. . . . Yes. . . . They took the wall of his barn to pieces at night and carried off twenty sacks of rye.

Да... И теперь, гляди, то же самое... В четверг у меня ночевал следователь Анисьин, так вот он рассказывал про какого-то помещика... Да... Ночью у помещика разобрали стену в амбаре и вытащили двадцать кулей ржи.

When the gentleman heard that such a crime had been committed, he sent a telegram to the Governor and another to the police captain, another to the investigating magistrate! . . . Of course, every one is afraid of a man who is fond of litigation. The authorities were in a flutter and there was a general hubbub.

Когда утром помещик узнал, что у него такой криминал случился, то сейчас бух губернатору телеграмму, потом другую бух прокурору, третью исправнику, четвертую следователю... Известно, кляузников боятся... Начальство всполошилось, и началась катавасия.

Two villages were searched."

Две деревни обыскали.

"Excuse me, Ivan Ivanitch," I said. "Twenty sacks of rye were stolen from me, and it was I who telegraphed to the Governor.

- Позвольте, Иван Иваныч, - сказал я. - Двадцать кулей ржи украли у меня, и это я телеграфировал губернатору.

I telegraphed to Petersburg, too.

Я и в Петербург телеграфировал.

But it was by no means out of love for litigation, as you are pleased to express it, and not because I bore them a grudge.

Но это вовсе не из любви к кляузничеству, как вы изволили выразиться, и не потому, что я обижался.

I look at every subject from the point of view of principle.

На всякое дело я прежде всего смотрю с принципиальной стороны.

From the point of view of the law, theft is the same whether a man is hungry or not."

Крадет ли сытый или голодный - для закона безразлично.

"Yes, yes. . ." muttered Ivan Ivanitch in confusion. "Of course. . . To be sure, yes."

- Да, да... - забормотал Иван Иваныч, смутившись.- Конечно... Так, да...

Natalya Gavrilovna blushed.

Наталья Гавриловна покраснела.

"There are people. . ." she said and stopped; she made an effort to seem indifferent, but she could not keep it up, and looked into my eyes with the hatred that I know so well. "There are people," she said, "for whom famine and human suffering exist simply that they may vent their hateful and despicable temperaments upon them."

- Есть люди... - сказала она и остановилась; она сделала над собой усилие, чтобы казаться равнодушной, но не выдержала и посмотрела мне в глаза с ненавистью, которая мне была так знакома. - Есть люди, - сказала она, - для которых голод и человеческое горе существуют только для того, чтобы можно было срывать на них свой дурной, ничтожный характер.

I was confused and shrugged my shoulders.

Я смутился и пожал плечами.

"I meant to say generally," she went on, "that there are people who are quite indifferent and completely devoid of all feeling of sympathy, yet who do not pass human suffering by, but insist on meddling for fear people should be able to do without them.

- Я хочу сказать вообще, - продолжала она, - есть люди совершенно равнодушные, лишенные всякого чувства сострадания, но которые не проходят мимо человеческого горя и вмешиваются из страха, что без них могут обойтись.

Nothing is sacred for their vanity."

Для их тщеславия нет ничего святого.

"There are people," I said softly, "who have an angelic character, but who express their glorious ideas in such a form that it is difficult to distinguish the angel from an Odessa market-woman."

- Есть люди, - сказал я мягко, - которые обладают ангельским характером, но выражают свои великолепные мысли в такой форме, что бывает трудно отличить ангела от особы, торгующей в Одессе на базаре.

I must confess it was not happily expressed.

Сознаюсь, это было сказано неудачно.

My wife looked at me as though it cost her a great effort to hold her tongue.

Жена поглядела на меня так, как будто ей стоило больших усилий, чтобы молчать.

Her sudden outburst, and then her inappropriate eloquence on the subject of my desire to help the famine-stricken peasants, were, to say the least, out of place; when I had invited her to come upstairs I had expected quite a different attitude to me and my intentions.

Ее внезапная вспышка и затем неуместное красноречие по поводу моего желания помочь голодающим были по меньшей мере неуместны; когда я приглашал ее наверх, я ожидал совсем иного отношения к себе и к своим намерениям.

I cannot say definitely what I had expected, but I had been agreeably agitated by the expectation.

Не могу сказать определенно, чего я ожидал, но ожидание приятно волновало меня.

Now I saw that to go on speaking about the famine would be difficult and perhaps stupid.

Теперь же я видел, что продолжать говорить о голодающих было бы тяжело и, пожалуй, не умно.

"Yes . . ." Ivan Ivanitch muttered inappropriately. "Burov, the merchant, must have four hundred thousand at least.

- Да... - забормотал Иван Иваныч некстати. - У купца Бурова тысяч четыреста есть, а может, и больше.

I said to him:

Я ему и говорю:

'Hand over one or two thousand to the famine.

"Отвали-ка, тезка, голодающим тысяч сто или двести.

You can't take it with you when you die, anyway.'

Все равно помирать будешь, на тот свет с собой не возьмешь".

He was offended.

Обиделся.

But we all have to die, you know.

А помирать-то ведь надо.

Death is not a potato."

Смерть не картошка.

A silence followed again.

Опять наступило молчание.

"So there's nothing left for me but to reconcile myself to loneliness," I sighed. "One cannot fight single-handed.

- Итак, значит, остается одно: мириться с одиночеством, - вздохнул я. - Один в поле не воин.

Well, I will try single-handed.

Ну, что ж! Попробую и один воевать.

Let us hope that my campaign against the famine will be more successful than my campaign against indifference."

Авось война с голодом будет более успешна, чем война с равнодушием.

"I am expected downstairs," said Natalya Gavrilovna.

- Меня внизу ждут, - сказала Наталья Гавриловна.

She got up from the table and turned to Ivan Ivanitch. "So you will look in upon me downstairs for a minute?

Она встала из-за стола и обратилась к Ивану Иванычу: - Так вы придете ко мне вниз на минуточку?

I won't say good-bye to you."

Я не прощаюсь с вами.

And she went away.

И ушла.

Ivan Ivanitch was now drinking his seventh glass of tea, choking, smacking his lips, and sucking sometimes his moustache, sometimes the lemon.

Иван Иваныч пил уже седьмой стакан, задыхаясь, чмокая и обсасывая то усы, то лимонную корку.

He was muttering something drowsily and listlessly, and I did not listen but waited for him to go.

Он сонно и вяло бормотал о чем-то, а я не слушал и ждал, когда он уйдет.

At last, with an expression that suggested that he had only come to me to take a cup of tea, he got up and began to take leave.

Наконец, с таким выражением, как будто он приехал ко мне только затем, чтобы напиться чаю, он поднялся и стал прощаться.

As I saw him out I said:

Провожая его, я сказал:

"And so you have given me no advice."

- Итак, вы не дали мне никакого совета.

"Eh?

- А?

I am a feeble, stupid old man," he answered. "What use would my advice be?

Я человек сырой, отупел, - ответил он. - Какие мои советы?

You shouldn't worry yourself. . . . I really don't know why you worry yourself.

И вы напрасно беспокоитесь... Не знаю, право, отчего вы беспокоитесь?

Don't disturb yourself, my dear fellow!

Не беспокойтесь, голубчик!

Upon my word, there's no need," he whispered genuinely and affectionately, soothing me as though I were a child. "Upon my word, there's no need."

Ей-богу ничего нет... - зашептал он ласково и искренно, успокаивая меня, как ребенка. - Ей-богу ничего!..

"No need?

- Как же ничего?

Why, the peasants are pulling the thatch off their huts, and they say there is typhus somewhere already."

Мужики сдирают с изб крыши и уже, говорят, где-то тиф.

"Well, what of it?

- Ну, так что же?

If there are good crops next year, they'll thatch them again, and if we die of typhus others will live after us.

В будущем году уродит, будут новые крыши, а если помрем от тифа, то после нас другие люди жить будут.

Anyway, we have to die -- if not now, later.

И всё равно помирать надо, не теперь, так после.

Don't worry yourself, my dear."

Не беспокойтесь, красавец!

"I can't help worrying myself," I said irritably.

- Я не могу не беспокоиться, - сказал я раздраженно.

We were standing in the dimly lighted vestibule.

Мы стояли в слабо освещенной передней.

Ivan Ivanitch suddenly took me by the elbow, and, preparing to say something evidently very important, looked at me in silence for a couple of minutes.

Иван Иваныч вдруг взял меня за локоть и, собираясь сказать что-то, по-видимому, очень важное, с полминуты молча смотрел на меня.

"Pavel Andreitch!" he said softly, and suddenly in his puffy, set face and dark eyes there was a gleam of the expression for which he had once been famous and which was truly charming. "Pavel Andreitch, I speak to you as a friend: try to be different!

- Павел Андреич! - сказал он тихо, и на его жирном застывшем лице и в темных глазах вдруг вспыхнуло то особенное выражение, которым он когда-то славился, в самом деле очаровательное. -Павел Андреич, скажу я вам по-дружески: перемените ваш характер!

One is ill at ease with you, my dear fellow, one really is!"

Тяжело с вами! Голубчик, тяжело!

He looked intently into my face; the charming expression faded away, his eyes grew dim again, and he sniffed and muttered feebly:

Он пристально посмотрел мне в лицо; прекрасное выражение потухло, взгляд потускнел, и он забормотал вяло и сопя:

"Yes, yes. . . . Excuse an old man. . . . It's all nonsense . . . yes."

- Да, да... Извините старика... Чепухенция... Да...

As he slowly descended the staircase, spreading out his hands to balance himself and showing me his huge, bulky back and red neck, he gave me the unpleasant impression of a sort of crab.

Тяжело спускаясь вниз по лестнице, растопырив руки для равновесия и показывая мне свою жирную громадную спину и красный затылок, он давал неприятное впечатление какого-то краба.

"You ought to go away, your Excellency," he muttered. "To Petersburg or abroad. . . . Why should you live here and waste your golden days?

- Ехали бы вы куда-нибудь, ваше превосходительство, - бормотал он. - В Петербург или за границу... Зачем вам тут жить и золотое время терять?

You are young, wealthy, and healthy. . . . Yes. . . . Ah, if I were younger I would whisk away like a hare, and snap my fingers at everything."

Человек вы молодой, здоровый, богатый... Да... Эх, будь я помоложе, улепетнул бы, как заяц, и только бы в ушах засвистело!

Chapter 3.

III.

My wife's outburst reminded me of our married life together.

Вспышка жены напомнила мне нашу супружескую жизнь.

In old days after every such outburst we felt irresistibly drawn to each other; we would meet and let off all the dynamite that had accumulated in our souls.

Прежде, обыкновенно, после всякой вспышки нас непреодолимо тянуло друг к другу, мы сходились и пускали в ход весь динамит, какой с течением времени скоплялся в наших душах.

And now after Ivan Ivanitch had gone away I had a strong impulse to go to my wife.

И теперь, после ухода Ивана Иваныча, меня сильно потянуло к жене.

I wanted to go downstairs and tell her that her behaviour at tea had been an insult to me, that she was cruel, petty, and that her plebeian mind had never risen to a comprehension of what I was saying and of what I was doing.

Мне хотелось сойти вниз и сказать ей, что ее поведение за чаем оскорбило меня, что она жестока, мелочна и со своим мещанским умом никогда не возвышалась до понимания того, что я говорю и что я делаю.

I walked about the rooms a long time thinking of what I would say to her and trying to guess what she would say to me.

Я долго ходил по комнатам, придумывая, что скажу ей, и угадывая то, что она мне ответит.

That evening, after Ivan Ivanitch went away, I felt in a peculiarly irritating form the uneasiness which had worried me of late.

То беспокойство, которое томило меня в последнее время, в этот вечер, когда ушел Иван Иваныч, я чувствовал в какой-то особенной раздражающей форме.

I could not sit down or sit still, but kept walking about in the rooms that were lighted up and keeping near to the one in which Marya Gerasimovna was sitting.

Я не мог ни сидеть, ни стоять, а ходил и ходил, причем выбирал только освещенные комнаты и держался ближе той, в которой сидела Марья Герасимовна.

I had a feeling very much like that which I had on the North Sea during a storm when every one thought that our ship, which had no freight nor ballast, would overturn.

Было чувство, очень похожее на то, какое я испытывал однажды на Немецком море во время бури, когда все боялись, что пароход, не имевший груза и балласта, опрокинется.

And that evening I understood that my uneasiness was not disappointment, as I had supposed, but a different feeling, though what exactly I could not say, and that irritated me more than ever.

И в этот вечер я понял, что мое беспокойство было не разочарование, как я думал раньше, а что-то другое, но что именно, я не понимал, и это меня еще больше раздражало.

"I will go to her," I decided. "I can think of a pretext.

"Пойду к ней, - решил я. - А предлог можно выдумать.

I shall say that I want to see Ivan Ivanitch; that will be all."

Скажу, что мне понадобился Иван Иваныч, вот и всё".

I went downstairs and walked without haste over the carpeted floor through the vestibule and the hall.

Я спустился вниз и по коврам, не торопясь, прошел переднюю и залу.

Ivan Ivanitch was sitting on the sofa in the drawing-room; he was drinking tea again and muttering something.

Иван Иваныч сидел в гостиной на диване, опять пил чай и бормотал.

My wife was standing opposite to him and holding on to the back of a chair.

Жена стояла против него, держась за спинку кресла.

There was a gentle, sweet, and docile expression on her face, such as one sees on the faces of people listening to crazy saints or holy men when a peculiar hidden significance is imagined in their vague words and mutterings.

На лице у нее было то тихое, сладкое и послушное выражение, с каким слушают юродивых и блаженненьких, когда в ничтожных словах и в бормотанье предполагают особое, скрытое значение.

There was something morbid, something of a nun's exaltation, in my wife's expression and attitude; and her low-pitched, half-dark rooms with their old-fashioned furniture, with her birds asleep in their cages, and with a smell of geranium, reminded me of the rooms of some abbess or pious old lady.

В выражении и позе жены, показалось мне, было что-то психопатическое или монашеское, и ее комнаты со старинною мебелью, со спящими птицами в клетках и с запахом герани, невысокие, полутемные, очень теплые, напоминали мне покои игуменьи или какой-нибудь богомольной старухи-генеральши.

I went into the drawing-room.

Я вошел в гостиную.

My wife showed neither surprise nor confusion, and looked at me calmly and serenely, as though she had known I should come.

Жена не выразила ни удивления, ни смущения и посмотрела на меня сурово и спокойно, как будто знала, что я приду.

"I beg your pardon," I said softly. "I am so glad you have not gone yet, Ivan Ivanitch.

- Виноват, - сказал я мягко. - Очень рад, Иван Иваныч, что вы еще не уехали.

I forgot to ask you, do you know the Christian name of the president of our Zemstvo?"

Забыл я у вас наверху спросить: не знаете ли, как имя и отчество председателя нашей земской управы?

"Andrey Stanislavovitch.

- Андрей Станиславович.

Yes. . . ."

Да...

"Merci," I said, took out my notebook, and wrote it down.

- Merci, - сказал я, достал из кармана книжку и записал.

There followed a silence during which my wife and Ivan Ivanitch were probably waiting for me to go; my wife did not believe that I wanted to know the president's name -- I saw that from her eyes.

Наступило молчание, в продолжение которого жена и Иван Иваныч, вероятно, ждали, когда я уйду; жена не верила, что мне нужен председатель земской управы - это я видел по ее глазам.

"Well, I must be going, my beauty," muttered Ivan Ivanitch, after I had walked once or twice across the drawing-room and sat down by the fireplace.

- Так я поеду, красавица, - забормотал Иван Иваныч, когда я прошелся по гостиной раз-другой и потом сел около камина.

"No," said Natalya Gavrilovna quickly, touching his hand. "Stay another quarter of an hour. . . . Please do!"

- Нет, - быстро сказала Наталья Гавриловна, дотронувшись до его руки. - Еще четверть часа... Прошу вас.

Evidently she did not wish to be left alone with me without a witness.

Очевидно, ей не хотелось оставаться со мной с глазу на глаз, без свидетелей.

"Oh, well, I'll wait a quarter of an hour, too," I thought.

"Что ж, и я подожду четверть часа", - подумал я.

"Why, it's snowing!" I said, getting up and looking out of window. "A good fall of snow!

- А, идет снег! - сказал я, вставая и глядя в окно. -Превосходный снег!

Ivan Ivanitch"-- I went on walking about the room -"I do regret not being a sportsman.

Иван Иваныч, - продолжал я, прохаживаясь по гостиной, - я очень жалею, что я не охотник.

I can imagine what a pleasure it must be coursing hares or hunting wolves in snow like this!"

Воображаю, какое удовольствие по такому снегу гоняться за зайцами и волками!

My wife, standing still, watched my movements, looking out of the corner of her eyes without turning her head. She looked as though she thought I had a sharp knife or a revolver in my pocket.

Жена, стоя на одном месте и не поворачивая головы, а только искоса поглядывая, следила за моими движениями; у нее было такое выражение, как будто я прятал в кармане острый нож или револьвер.

"Ivan Ivanitch, do take me out hunting some day," I went on softly. "I shall be very, very grateful to you."

- Иван Иваныч, возьмите меня как-нибудь на охоту, - продолжал я мягко. - Я буду вам очень, очень благодарен.

At that moment a visitor came into the room.

В это время в гостиную вошел гость.

He was a tall, thick-set gentleman whom I did not know, with a bald head, a big fair beard, and little eyes.

Это был незнакомый мне господин, лет сорока, высокий, плотный, плешивый, с большою русою бородой и с маленькими глазами.

From his baggy, crumpled clothes and his manners I took him to be a parish clerk or a teacher, but my wife introduced him to me as Dr. Sobol.

По помятому мешковатому платью и по манерам я принял его за дьячка или учителя, но жена отрекомендовала мне его доктором Соболем.

"Very, very glad to make your acquaintance," said the doctor in a loud tenor voice, shaking hands with me warmly, with a naive smile. "Very glad!"

- Очень, очень рад познакомиться! - сказал доктор громко, тенором, крепко пожимая мне руку и наивно улыбаясь. - Очень рад!

He sat down at the table, took a glass of tea, and said in a loud voice:

Он сел за стол, взял стакан чаю и сказал громко:

"Do you happen to have a drop of rum or brandy?

- А нет ли у вас случаем рому или коньячку?

Have pity on me, Olya, and look in the cupboard; I am frozen," he said, addressing the maid.

Будьте милостивы, Оля, - обратился он к горничной, - поищите в шкапчике, а то я озяб.

I sat down by the fire again, looked on, listened, and from time to time put in a word in the general conversation.

Я опять сел у камина, глядел, слушал и изредка вставлял в общий разговор какое-нибудь слово.

My wife smiled graciously to the visitors and kept a sharp lookout on me, as though I were a wild beast. She was oppressed by my presence, and this aroused in me jealousy, annoyance, and an obstinate desire to wound her.

Жена приветливо улыбалась гостям и зорко следила за мною, как за зверем; она тяготилась моим присутствием, а это возбуждало во мне ревность, досаду и упрямое желание причинить ей боль.

"Wife, these snug rooms, the place by the fire," I thought, "are mine, have been mine for years, but some crazy Ivan Ivanitch or Sobol has for some reason more right to them than I.

Жена, думал я, эти уютные комнаты, местечко около камина - мои, давно мои, но почему-то какой-нибудь выживший из ума Иван Иваныч или Соболь имеют на них больше прав, чем я.

Now I see my wife, not out of window, but close at hand, in ordinary home surroundings that I feel the want of now I am growing older, and, in spite of her hatred for me, I miss her as years ago in my childhood I used to miss my mother and my nurse. And I feel that now, on the verge of old age, my love for her is purer and loftier than it was in the past; and that is why I want to go up to her, to stamp hard on her toe with my heel, to hurt her and smile as I do it."

Теперь я вижу жену не в окно, а вблизи себя, в обычной домашней обстановке, в той самой, которой недостает мне теперь в мои пожилые годы, и несмотря на ее ненависть ко мне, я скучаю по ней, как когда-то в детстве скучал по матери и няне, и чувствую, что теперь, под старость, я люблю ее чище и выше, чем любил прежде, - и поэтому мне хочется подойти к ней, покрепче наступить ей каблуком на носок, причинить боль и при этом улыбнуться.

"Monsieur Marten," I said, addressing the doctor, "how many hospitals have we in the district?"

- Мосье Енот, - обратился я к доктору, - сколько у нас в уезде больниц?

"Sobol," my wife corrected.

- Соболь... - поправила жена.

"Two," answered Sobol.

- Две-с, - ответил Соболь.

"And how many deaths are there every year in each hospital?"

- А сколько покойников приходится ежегодно на долю каждой больницы?

"Pavel Andreitch, I want to speak to you," said my wife.

- Павел Андреич, мне нужно поговорить с вами, -сказала мне жена.

She apologized to the visitors and went to the next room.

Она извинилась пред гостями и вышла в соседнюю комнату.

I got up and followed her.

Я встал и пошел за ней.

"You will go upstairs to your own rooms this minute," she said.

- Вы сию же минуту уйдете к себе наверх, -сказала она.

"You are ill-bred," I said to her.

- Вы дурно воспитаны, - сказал я.

"You will go upstairs to your own rooms this very minute," she repeated sharply, and she looked into my face with hatred.

- Вы сию же минуту уйдете к себе наверх, - резко повторила она и с ненавистью посмотрела мне в лицо.

She was standing so near that if I had stooped a lit tle my beard would have touched her face.

Она стояла так близко, что если бы я немножко нагнулся, то моя борода коснулась бы ее лица.

"What is the matter?" I asked. "What harm have I done all at once?"

- Но что такое? - сказал я. - В чем я так вдруг провинился?

Her chin quivered, she hastily wiped her eyes, and, with a cursory glance at the looking-glass, whispered:

Подбородок ее задрожал, она торопясь вытерла глаза, мельком взглянула на себя в зеркало и прошептала:

"The old story is beginning all over again.

- Начинается опять старая история.

Of course you won't go away.

Вы, конечно, не уйдете.

Well, do as you like.

Ну, как хотите.

I'll go away myself, and you stay."

Я сама уйду, а вы оставайтесь.

We returned to the drawing-room, she with a resolute face, while I shrugged my shoulders and tried to smile.

Она с решительным лицом, а я, пожимая плечами и стараясь насмешливо улыбаться, вернулись в гостиную.

There were some more visitors -- an elderly lady and a young man in spectacles.

Здесь уже были новые гости: какая-то пожилая дама и молодой человек в очках.

Without greeting the new arrivals or taking leave of the others, I went off to my own rooms.

Не здороваясь с новыми и не прощаясь со старыми, я пошел к себе.

After what had happened at tea and then again downstairs, it became clear to me that our "family happiness," which we had begun to forget about in the course of the last two years, was through some absurd and trivial reason beginning all over again, and that neither I nor my wife could now stop ourselves; and that next day or the day after, the outburst of hatred would, as I knew by experience of past years, be followed by something revolting which would upset the whole order of our lives.

После того, что произошло у меня за чаем и потом внизу, для меня стало ясно, что наше "семейное счастье", о котором мы стали уже забывать в эти последние два года, в силу каких-то ничтожных, бессмысленных причин возобновлялось опять, и что ни я, ни жена не могли уже остановиться, и что завтра или послезавтра вслед за взрывом ненависти, как я мог судить по опыту прошлых лет, должно будет произойти что-нибудь отвратительное, что перевернет весь порядок нашей жизни.

"So it seems that during these two years we have grown no wiser, colder, or calmer," I thought as I began walking about the rooms.

Значит, в эти два года, думал я, начиная ходить по своим комнатам, мы не стали умнее, холоднее и покойнее.

"So there will again be tears, outcries, curses, packing up, going abroad, then the continual sickly fear that she will disgrace me with some coxcomb out there, Italian or Russian, refusing a passport, letters, utter loneliness, missing her, and in five years old age, grey hairs." I walked about, imagining what was really impossible -- her, grown handsomer, stouter, embracing a man I did not know. By now convinced that that would certainly happen, "'Why," I asked myself, "Why, in one of our long past quarrels, had not I given her a divorce, or why had she not at that time left me altogether?

Значит, опять пойдут слезы, крики, проклятия, чемоданы, заграница, потом постоянный болезненный страх, что она там, за границей, с каким-нибудь франтом, италианцем или русским, надругается надо мной, опять отказ в паспорте, письма, круглое одиночество, скука по ней, а через пять лет старость, седые волосы... Я ходил и воображал то, чего не может быть, как она, красивая, пополневшая, обнимается с мужчиною, которого я не знаю... Уже уверенный, что это непременно произойдет, отчего, - спрашивал я себя в отчаянии, - отчего в одну из прошлых давнишних ссор я не дал ей развода или отчего она в ту пору не ушла от меня совсем, навсегда?

I should not have had this yearning for her now, this hatred, this anxiety; and I should have lived out my life quietly, working and not worrying about anything."

Теперь бы не было этой тоски по ней, ненависти, тревоги, и я доживал бы свой век покойно, работая, ни о чем не думая...

A carriage with two lamps drove into the yard, then a big sledge with three horses.

Во двор въехала карета с двумя фонарями, потом широкие сани тройкой.

My wife was evidently having a party.

У жены, очевидно, был вечер.

Till midnight everything was quiet downstairs and I heard nothing, but at midnight there was a sound of moving chairs and a clatter of crockery.

До полуночи внизу было тихо, и я ничего не слышал, но в полночь задвигали стульями, застучали посудой.

So there was supper.

Значит, ужин.

Then the chairs moved again, and through the floor I heard a noise; they seemed to be shouting hurrah.

Потом опять задвигали стульями, и мне из-под пола послышался шум; кричали, кажется, ура.

Marya Gerasimovna was already asleep and I was quite alone in the whole upper storey; the portraits of my forefathers, cruel, insignificant people, looked at me from the walls of the drawing-room, and the reflection of my lamp in the window winked unpleasantly.

Марья Г ерасимовна уже спала, и во всем верхнем этаже был только я один; в гостиной глядели на меня со стен портреты моих предков, людей ничтожных и жестоких, а в кабинете неприятно подмигивало отражение моей лампы в окне.

And with a feeling of jealousy and envy for what was going on downstairs, I listened and thought:

И с завистливым, ревнивым чувством к тому, что происходило внизу, я прислушивался и думал:

"I am master here; if I like, I can in a moment turn out all that fine crew."

"Хозяин тут я; если захочу, то в одну минуту могу разогнать всю эту почтенную компанию".

But I knew that all that was nonsense, that I could not turn out any one, and the word "master" had no meaning.

Но я знал, что это вздор, никого разогнать нельзя и слово "хозяин" ничего не значит.

One may think oneself master, married, rich, a kammer-junker, as much as one likes, and at the same time not know what it means.

Можно сколько угодно считать себя хозяином, женатым, богатым, камер-юнкером, и в то же время не знать, что это значит.

After supper some one downstairs began singing in a tenor voice.

После ужина кто-то внизу запел тенором.

"Why, nothing special has happened," I tried to persuade myself. "Why am I so upset?

"Ведь ничего же не случилось особенного! -убеждал я себя. - Что же я так волнуюсь?

I won't go downstairs tomorrow, that's all; and that will be the end of our quarrel."

Завтра не пойду к ней вниз, вот и всё - и конец нашей ссоре".

At a quarter past one I went to bed.

В четверть второго я пошел спать.

"Have the visitors downstairs gone?" I asked Alexey as he was undressing me.

- Внизу уже разъехались гости? - спросил я у Алексея, который раздевал меня.

"Yes, sir, they've gone."

- Точно так, разъехались.

"And why were they shouting hurrah?"

- А зачем кричали ура?

"Alexey Dmitritch Mahonov subscribed for the famine fund a thousand bushels of flour and a thousand roubles.

- Алексей Дмитрич Махонов пожертвовали на голодающих тысячу пудов муки и тысячу рублей денег.

And the old lady -- I don't know her name -- promised to set up a soup kitchen on her estate to feed a hundred and fifty people.

И старая барыня, не знаю как их звать, обещали устроить у себя в имении столовую на полтораста человек.

Thank God . . . Natalya Gavrilovna has been pleased to arrange that all the gentry should assemble every Friday."

Слава богу-с... От Натальи Гавриловны вышло такое решение: всем господам собираться каждую пятницу.

"To assemble here, downstairs?"

- Собираться здесь внизу?

"Yes, sir.

- Точно так.

Before supper they read a list: since August up to today Natalya Gavrilovna has collected eight thousand roubles, besides corn.

Перед ужином бумагу читали: с августа по сей день Наталья Гавриловна собрали тысяч восемь деньгами, кроме хлеба.

Thank God. . . . What I think is that if our mistress does take trouble for the salvation of her soul, she will soon collect a lot.

Слава богу-с... Я так понимаю, ваше превосходительство, ежели барыня похлопочут за спасение души, то много соберут.

There are plenty of rich people here."

Народ тут есть богатый.

Dismissing Alexey, I put out the light and drew the bedclothes over my head.

Отпустив Алексея, я потушил огонь и укрылся с головой.

"After all, why am I so troubled?" I thought. "What force draws me to the starving peasants like a butterfly to a flame?

"В самом деле, что я так беспокоюсь? - думал я. -Какая сила тянет меня к голодающим, как бабочку на огонь?

I don't know them, I don't understand them; I have never seen them and I don't like them.

Ведь я же их не знаю, не понимаю, никогда не видел и не люблю.

Why this uneasiness?"

Откуда же это беспокойство?"

I suddenly crossed myself under the quilt.

Я вдруг перекрестился под одеялом.

"But what a woman she is!" I said to myself, thinking of my wife. "There's a regular committee held in the house without my knowing.

"Но какова? - говорил я себе, думая о жене. -Тайно от меня в этом доме целый комитет.

Why this secrecy?

Почему тайно?

Why this conspiracy?

Почему заговор?

What have I done to them?

Что я им сделал?"

Ivan Ivanitch is right -- I must go away."

Иван Иваныч прав: мне нужно уехать!

Next morning I woke up firmly resolved to go away.

На другой день проснулся я с твердым решением -поскорее уехать.

The events of the previous day -- the conversation at tea, my wife, Sobol, the supper, my apprehensions -worried me, and I felt glad to think of getting away from the surroundings which reminded me of all that.

Подробности вчерашнего дня - разговор за чаем, жена, Соболь, ужин, мои страхи - томили меня, и я рад был, что скоро избавлюсь от обстановки, которая напоминала мне обо всем этом.

While I was drinking my coffee the bailiff gave me a long report on various matters.

Когда я пил кофе, управляющий Владимир Прохорыч длинно докладывал мне о разных делах.

The most agreeable item he saved for the last.

Самое приятное он приберег к концу.

"The thieves who stole our rye have been found," he announced with a smile. "The magistrate arrested three peasants at Pestrovo yesterday."

- Воры, что рожь у нас украли, нашлись, -доложил он, улыбаясь. - Вчера следователь арестовал в Пестрове трех мужиков.

"Go away!" I shouted at him; and a propos of nothing, I picked up the cake-basket and flung it on the floor.

- Убирайтесь вон! - крикнул я ему, страшно рассердившись, и ни с того ни с сего схватил корзину с бисквитами и бросил ее на пол.

Chapter 4.

IV.

After lunch I rubbed my hands, and thought I must go to my wife and tell her that I was going away.

После завтрака я потирал руки и думал: надо пойти к жене и объявить ей о своем отъезде.

Why?

Для чего?

Who cared?

Кому это нужно?

Nobody cares, I answered, but why shouldn't I tell her, especially as it would give her nothing but pleasure?

Никому не нужно, отвечал я себе, но почему же и не объявить, тем более, что это не доставит ей ничего, кроме удовольствия?

Besides, to go away after our yesterday's quarrel without saying a word would not be quite tactful: she might think that I was frightened of her, and perhaps the thought that she has driven me out of my house may weigh upon her.

К тому же уехать после вчерашней ссоры, не сказавши ей ни одного слова, было бы не совсем тактично: она может подумать, что я испугался ее, и, пожалуй, мысль, что она выжила меня из моего дома, будет тяготить ее.

It would be just as well, too, to tell her that I subscribe five thousand, and to give her some advice about the organization, and to warn her that her inexperience in such a complicated and responsible matter might lead to most lamentable results.

Не мешает также объявить ей, что я жертвую пять тысяч, и дать ей несколько советов насчет организации и предостеречь, что ее неопытность в таком сложном, ответственном деле может повести к самым плачевным результатам.

In short, I wanted to see my wife, and while I thought of various pretexts for going to her, I had a firm conviction in my heart that I should do so.

Одним словом, меня тянуло к жене и, когда я придумывал разные предлоги, чтобы пойти к ней, во мне уже сидела крепкая уверенность, что я это непременно сделаю.

It was still light when I went in to her, and the lamps had not yet been lighted.

Когда я пошел к ней, было светло и еще на зажигали ламп.

She was sitting in her study, which led from the drawing-room to her bedroom, and, bending low over the table, was writing something quickly.

Она сидела в своей рабочей комнате, проходной между гостиной и спальней, и, низко нагнувшись к столу, что-то быстро писала.

Seeing me, she started, got up from the table, and remained standing in an attitude such as to screen her papers from me.

Увидев меня, она вздрогнула, вышла из-за стола и остановилась в такой позе, как будто загораживала от меня свои бумаги.

"I beg your pardon, I have only come for a minute," I said, and, I don't know why, I was overcome with embarrassment. "I have learnt by chance that you are organizing relief for the famine, Natalie."

- Виноват, я на одну минуту, - сказал я и, не знаю отчего, смутился. - Я узнал случайно, что вы, Natalie, организуете помощь голодающим.

"Yes, I am.

- Да, организую.

But that's my business," she answered.

Но это мое дело, - ответила она.

"Yes, it is your business," I said softly. "I am glad of it, for it just fits in with my intentions.

- Да, это ваше дело, - сказал я мягко. - Я рад ему, потому что оно вполне отвечает моим намерениям.

I beg your permission to take part in it."

Я прошу позволения участвовать в нем.

"Forgive me, I cannot let you do it," she said in response, and looked away.

- Простите, я не могу вам этого позволить, -ответила она и посмотрела в сторону.

"Why not, Natalie?" I said quietly. "Why not?

- Почему же, Natalie? - спросил я тихо. - Почему же?

I, too, am well fed and I, too, want to help the hungry."

Я тоже сыт и тоже хочу помочь голодающим.

"I don't know what it has to do with you," she said with a contemptuous smile, shrugging her shoulders. "Nobody asks you."

- Я не знаю, при чем вы тут? - спросила она, презрительно усмехнувшись и пожав одним плечом. - Вас никто не просит.

"Nobody asks you, either, and yet you have got up a regular committee in my house," I said.

- И вас никто не просит, однако же, вы в моем доме устроили целый комитет! - сказал я.

"I am asked, but you can have my word for it no one will ever ask you.

- Меня просят, а вас, поверьте, никто и никогда не попросит.

Go and help where you are not known."

Идите, помогайте там, где вас не знают.

"For God's sake, don't talk to me in that tone."

- Бога ради, не говорите со мною таким тоном.

I tried to be mild, and besought myself most earnestly not to lose my temper.

Я старался быть кротким и всеми силами души умолял себя не терять хладнокровия.

For the first few minutes I felt glad to be with my wife.

Впервые минуты мне было хорошо около жены.

I felt an atmosphere of youth, of home, of feminine softness, of the most refined elegance -- exactly what was lacking on my floor and in my life altogether.

На меня веяло чем-то мягким, домовитым, молодым, женственным, в высшей степени изящным, именно тем, чего так не хватало в моем этаже и вообще в моей жизни.

My wife was wearing a pink flannel dressing-gown; it made her look much younger, and gave a softness to her rapid and sometimes abrupt movements.

На жене был капот из розовой фланели - это сильно молодило ее и придавало мягкость ее быстрым, иногда резким движениям.

Her beautiful dark hair, the mere sight of which at one time stirred me to passion, had from sitting so long with her head bent c ome loose from the comb and was untidy, but, to my eyes, that only made it look more rich and luxuriant.

Ее хорошие темные волосы, один вид которых когда-то возбуждал во мне страсть, теперь оттого, что она долго сидела нагнувшись, выбились из прически и имели беспорядочный вид, но от этого казались мне еще пышнее и роскошнее.

All this, though is banal to the point of vulgarity.

Впрочем, все это банально до пошлости.

Before me stood an ordinary woman, perhaps neither beautiful nor elegant, but this was my wife with whom I had once lived, and with whom I should have been living to this day if it had not been for her unfortunate character; she was the one human being on the terrestrial globe whom I loved.

Передо мною стояла обыкновенная женщина, быть может, некрасивая и неизящная, но это была моя жена, с которой я когда-то жил и с которою жил бы до сего дня, если бы не ее несчастный характер; это был единственный на всем земном шаре человек, которого я любил.

At this moment, just before going away, when I knew that I should no longer see her even through the window, she seemed to me fascinating even as she was, cold and forbidding, answering me with a proud and contemptuous mockery. I was proud of her, and confessed to myself that to go away from her was terrible and impossible.

Теперь перед отъездом, когда я знал, что не буду видеть ее даже в окно, она, даже суровая и холодная, отвечающая мне с гордою, презрительною усмешкой, казалась обольстительной, я гордился ею и сознавался себе, что уехать от нее мне страшно и невозможно.

"Pavel Andreitch," she said after a brief silence, "for two years we have not interfered with each other but have lived quietly.

- Павел Андреич, - сказала она после некоторого молчания, - два года мы не мешали друг другу и жили покойно.

Why do you suddenly feel it necessary to go back to the past?

Зачем это вдруг вам так понадобилось возвращаться к прошлому?

Yesterday you came to insult and humiliate me," she went on, raising her voice, and her face flushed and her eyes flamed with hatred; "but restrain yourself; do not do it, Pavel Andreitch!

Вчера вы пришли, чтобы оскорбить меня и унизить, - продолжала она, возвышая голос, и лицо ее покраснело, и глаза вспыхнули ненавистью, - но воздержитесь, не делайте этого, Павел Андреич!

Tomorrow I will send in a petition and they will give me a passport, and I will go away; I will go! I will go!

Завтра я подам прошение, мне дадут паспорт, и я уйду, уйду, уйду!

I'll go into a convent, into a widows' home, into an almshouse. . . ."

Уйду в монастырь, во вдовий дом, в богадельню...

"Into a lunatic asylum!" I cried, not able to restrain myself.

- В сумасшедший дом! - крикнул я, не выдержав.

"Well, even into a lunatic asylum!

- Даже в сумасшедший дом!

That would be better, that would be better," she cried, with flashing eyes. "When I was in Pestrovo today I envied the sick and starving peasant women because they are not living with a man like you.

Лучше! лучше! - продолжала она кричать, блестя глазами. - Сегодня, когда я была в Пестрове, я завидовала голодным и больным бабам, потому что они не живут с таким человеком, как вы.

They are free and honest, while, thanks to you, I am a parasite, I am perishing in idleness, I eat your bread, I spend your money, and I repay you with my liberty and a fidelity which is of no use to any one.

Они честны и свободны, а я, по вашей милости, тунеядица, погибаю в праздности, ем ваш хлеб, трачу ваши деньги и плачу вам своею свободой и какою-то верностью, которая никому не нужна.

Because you won't give me a passport, I must respect your good name, though it doesn't exist."

За то, что вы не даете мне паспорта, я должна стеречь ваше честное имя, которого у вас нет.

I had to keep silent.

Надо было молчать.

Clenching my teeth, I walked quickly into the drawing-room, but turned back at once and said:

Стиснув зубы, я быстро вышел в гостиную, но тотчас же вернулся и сказал:

"I beg you earnestly that there should be no more assemblies, plots, and meetings of conspirators in my house!

- Убедительно прошу, чтобы этих сборищ, заговоров и конспиративных квартир у меня в доме больше не было!

I only admit to my house those with whom I am acquainted, and let all your crew find another place to do it if they want to take up philanthropy.

В свой дом я пускаю только тех, с кем я знаком, а эта вся ваша сволочь, если ей угодно заниматься филантропией, пусть ищет себе другое место.

I can't allow people at midnight in my house to be shouting hurrah at successfully exploiting an hysterical woman like you!"

Я не позволю, чтобы в моем доме по ночам кричали ура от радости, что могут эксплоатировать такую психопатку, как вы!

My wife, pale and wringing her hands, took a rapid stride across the room, uttering a prolonged moan as though she had toothache.

Жена, ломая руки и с протяжным стоном, как будто у нее болели зубы, бледная, быстро прошлась из угла в угол.

With a wave of my hand, I went into the drawing-room.

Я махнул рукой и вышел в гостиную.

I was choking with rage, and at the same time I was trembling with terror that I might not restrain myself, and that I might say or do something which I might regret all my life.

Меня душило бешенство, и в то же время я дрожал от страха, что не выдержу и сделаю или скажу что-нибудь такое, в чем буду раскаиваться всю мою жизнь.

And I clenched my hands tight, hoping to hold myself in.

И я крепко сжимал себе руки, думая, что этим сдерживаю себя.

After drinking some water and recovering my calm a little, I went back to my wife.

Выпив воды, немного успокоившись, я вернулся к жене.

She was standing in the same attitude as before, as though barring my approach to the table with the papers.

Она стояла в прежней позе, как бы загораживая от меня стол с бумагами.

Tears were slowly trickling down her pale, cold face.

По ее холодному, бледному лицу медленно текли слезы.

I paused then and said to her bitterly but without anger:

Я помолчал и сказал ей с горечью, но уже без гнева:

"How you misunderstand me!

- Как вы меня не понимаете!

How unjust you are to me!

Как вы ко мне несправедливы!

I swear upon my honour I came to you with the best of motives, with nothing but the desire to do good!"

Клянусь честью, я шел к вам с чистыми побуждениями, с единственным желанием -сделать добро!

"Pavel Andreitch!" she said, clasping her hands on her bosom, and her face took on the agonized, imploring expression with which frightened, weeping children beg not to be punished, "I know perfectly well that you will refuse me, but still I beg you.

- Павел Андреич, - сказала она, сложив на груди руки, и ее лицо приняло страдальческое, умоляющее выражение, с каким испуганные, плачущие дети просят, чтобы их не наказывали. -Я отлично знаю, вы мне откажете, но я всё-таки прошу.

Force yourself to do one kind action in your life.

Принудьте себя, сделайте хоть раз в жизни доброе дело.

I entreat you, go away from here!

Я прошу вас, уезжайте отсюда!

That's the only thing you can do for the starving peasants.

Это единственное, что вы можете сделать для голодающих.

Go away, and I will forgive you everything, everything!"

Уезжайте, и я прощу вам всё, всё!

"There is no need for you to insult me, Natalie," I sighed, feeling a sudden rush of humility. "I had already made up my mind to go away, but I won't go until I have done something for the peasants.

- Напрасно вы меня оскорбляете, Natalie, -вздохнул я, чувствуя вдруг особенный прилив смирения. - Я уже решил уехать, но я не уеду, прежде чем не сделаю чего-нибудь для голодающих.

It's my duty!"

Это - мой долг.

"Ach!" she said softly with an impatient frown. "You can make an excellent bridge or railway, but you can do nothing for the starving peasants.

- Ах! - сказала она тихо и нетерпеливо поморщилась. - Вы можете сделать отличную железную дорогу или мост, но для голодающих вы ничего не можете сделать.

Do understand!"

Поймите вы!

"Indeed?

- Да?

Yesterday you reproached me with indifference and with being devoid of the feeling of compassion.

Вы вчера попрекнули меня в равнодушии и в том, что я лишен чувства сострадания.

How well you know me!" I laughed. "You believe in God -- well, God is my witness that I am worried day and night. . . ."

Как вы меня хорошо знаете! - усмехнулся я. - Вы веруете в бога, так вот вам бог свидетель, что я беспокоюсь день и ночь...

"I see that you are worried, but the famine and compassion have nothing to do with it.

- Я вижу, что вы беспокоитесь, но голод и сострадание тут ни при чем.

You are worried because the starving peasants can get on without you, and because the Zemstvo, and in fact every one who is helping them, does not need your guidance."

Вы беспокоитесь оттого, что голодающие обходятся без вас и что земство и вообще все помогающие не нуждаются в вашем руководительстве.

I was silent, trying to suppress my irritation. Then I said:

Я помолчал, чтобы подавить в себе раздражение, и сказал:

"I came to speak to you on business.

- Я пришел, чтобы поговорить с вами о деле.

Sit down.

Садитесь.

Please sit down."

Садитесь, прошу вас.

She did not sit down.

Она не садилась.

"I beg you to sit down," I repeated, and I motioned her to a chair.

- Садитесь, прошу вас! - повторил я и указал ей на стул.

She sat down.

Она села.

I sat down, too, thought a little, and said:

Я тоже сел, подумал и сказал:

"I beg you to consider earnestly what I am saying.

- Прошу вас отнестись серьезно к тому, что я говорю.

Listen. . . . Moved by love for your fellow-creatures, you have undertaken the organization of famine relief.

Слушайте... Вы, побуждаемая любовью к ближнему, взяли на себя организацию помощи голодающим.

I have nothing against that, of course; I am completely in sympathy with you, and am prepared to co-operate with you in every way, whatever our relations may be.

Против этого, конечно, я ничего не имею, вполне вам сочувствую и готов оказывать вам всякое содействие, каковы бы отношения наши ни были.

But, with all my respect for your mind and your heart . . . and your heart," I repeated, "I cannot allow such a difficult, complex, and responsible matter as the organization of relief to be left in your hands entirely.

Но при всем уважении моем к вашему уму и сердцу... и сердцу, - повторил я, - я не могу допустить, чтобы такое трудное, сложное и ответственное дело, как организация помощи, находилось в одних только ваших руках.

You are a woman, you are inexperienced, you know nothing of life, you are too confiding and expansive.

Вы женщина, вы неопытны, незнакомы с жизнью, слишком доверчивы и экспансивны.

You have surrounded yourself with assistants whom you know nothing about.

Вы окружили себя помощниками, которых совершенно не знаете.

I am not exaggerating if I say that under these conditions your work will inevitably lead to two deplorable consequences.

Не преувеличу, если скажу, что при названных условиях ваша деятельность неминуемо повлечет за собою два печальных последствия.

To begin with, our district will be left unrelieved; and, secondly, you will have to pay for your mistakes and those of your assistants, not only with your purse, but with your reputation.

Во-первых, наш уезд останется совершенно без помощи, и во-вторых, за свои ошибки и за ошибки ваших помощников вам придется расплачиваться не только собственными карманами, но и своею репутацией.

The money deficit and other losses I could, no doubt, make good, but who could restore you your good name?

Растраты и упущения, допустим, я покрою, но кто вам возвратит ваше честное имя?

When through lack of proper supervision and oversight there is a rumour that you, and consequently I, have made two hundred thousand over the famine fund, will your assistants come to your aid?"

Когда вследствие плохого контроля и упущений разнесется слух, что вы, а стало быть, и я, нажили на этом деле двести тысяч, то разве ваши помощники придут к вам на помощь?

She said nothing.

Она молчала.

"Not from vanity, as you say," I went on, "but simply that the starving peasants may not be left unrelieved and your reputation may not be injured, I feel it my moral duty to take part in your work."

- Не из самолюбия, как вы говорите, - продолжал я, - а просто из расчета, чтобы голодающие не остались без помощи, а вы без честного имени, я считаю своим нравственным долгом вмешаться в ваши дела.

"Speak more briefly," said my wife.

- Говорите покороче, - сказала жена.

"You will be so kind," I went on, "as to show me what has been subscribed so far and what you have spent.

- Вы будете так добры, - продолжал я, - укажете мне, сколько у вас поступило до сегодня на приход и сколько вы уже потратили.

Then inform me daily of every fresh subscription in money or kind, and of every fresh outlay.

Затем о каждом новом поступлении деньгами или натурой, о каждом новом расходе вы будете ежедневно извещать меня.

You will also give me, Natalie, the list of your helpers.

Вы, Natalie, дадите мне также список ваших помощников.

Perhaps they are quite decent people; I don't doubt it; but, still, it is absolutely necessary to make inquiries."

Быть может, они вполне порядочные люди, я не сомневаюсь в этом, но всё-таки необходимо навести справки.

She was silent.

Она молчала.

I got up, and walked up and down the room.

Я встал и прошелся по комнате.

"Let us set to work, then," I said, and I sat down to her table.

- Давайте же займемся, - сказал я и сел за ее стол.

"Are you in earnest?" she asked, looking at me in alarm and bewilderment.

- Вы это серьезно? - спросила она, глядя на меня с недоумением и испугом.

"Natalie, do be reasonable!" I said appealingly, seeing from her face that she meant to protest. "I beg you, trust my experience and my sense of honour."

- Natalie, будьте рассудительны! - сказал я умоляюще, видя по ее лицу, что она хочет протестовать. - Прошу вас, доверьтесь вполне моему опыту и порядочности!

"I don't understand what you want."

- Я всё-таки не понимаю, что вам нужно!

"Show me how much you have collected and how much you have spent."

- Покажите мне, сколько вы уже собрали и сколько истратили.

"I have no secrets.

- У меня нет тайн.

Any one may see.

Всякий может видеть.

Look."

Смотрите.

On the table lay five or six school exercise books, several sheets of notepaper covered with writing, a map of the district, and a number of pieces of paper of different sizes.

На столе лежало штук пять ученических тетрадок, несколько листов исписанной почтовой бумаги, карта уезда и множество клочков бумаги всякого формата.

It was getting dusk.

Наступали сумерки.

I lighted a candle.

Я зажег свечу.

"Excuse me, I don't see anything yet," I said, turning over the leaves of the exercise books. "Where is the account of the receipt of money subscriptions?"

- Извините, я пока еще ничего не вижу, - сказал я, перелистывая тетради. - Где у вас ведомость о поступлении пожертвований деньгами?

"That can be seen from the subscription lists."

- Это видно из подписных листов.

"Yes, but you must have an account," I said, smiling at her naivete. "Where are the letters accompanying the subscriptions in money or in kind?

- Да-с, но ведь и ведомость же нужна! - сказал я, улыбаясь ее наивности. - Где у вас письма, при которых вы получали пожертвования деньгами и натурой?

Pardon, a little practical advice, Natalie: it's absolutely necessary to keep those letters.

Pardon, маленькое практическое указание, Natalie: эти письма необходимо беречь.

You ought to number each letter and make a special note of it in a special record.

Вы каждое письмо нумеруйте и записывайте его в особую ведомость.

You ought to do the same with your own letters.

Так же вы поступайте и со своими письмами.

But I will do all that myself."

Впрочем, все это я буду делать сам.

"Do so, do so . . ." she said.

- Делайте, делайте... - сказала она.

I was very much pleased with myself.

Я был очень доволен собой.

Attracted by this living interesting work, by the little table, the naive exercise books and the charm of doing this work in my wife's society, I was afraid that my wife would suddenly hinder me and upset everything by some sudden whim, and so I was in haste and made an effort to attach no consequence to the fact that her lips were quivering, and that she was looking about her with a helpless and frightened air like a wild creature in a trap.

Увлекшись живым, интересным делом, маленьким столом, наивными тетрадками и прелестью, какую обещала мне эта работа в обществе жены, я боялся, что жена вдруг помешает мне и всё расстроит какою-нибудь неожиданною выходкой, и потому я торопился и делал над собою усилия, чтобы не придавать никакого значения тому, что у нее трясутся губы и что она пугливо и растерянно, как пойманный зверек, смотрит по сторонам.

"I tell you what, Natalie," I said without looking at her; "let me take all these papers and exercise books upstairs to my study.

- Вот что, Natalie, - сказал я, не глядя на нее. -Позвольте мне взять все эти бумаги и тетрадки к себе наверх.

There I will look through them and tell you what I think about it tomorrow.

Я там посмотрю, ознакомлюсь и завтра скажу вам свое мнение.

Have you any more papers?" I asked, arranging the exercise books and sheets of papers in piles.

Нет ли у вас еще каких бумаг? - спросил я, складывая тетради и листки в пачки.

"Take them, take them all!" said my wife, helping me to arrange them, and big tears ran down her cheeks. "Take it all!

- Берите, всё берите! - сказала жена, помогая мне складывать бумаги в пачки, и крупные слезы текли у нее по лицу. - Берите всё!

That's all that was left me in life. . . . Take the last."

Это всё, что оставалось у меня в жизни... Отнимайте последнее.

"Ach! Natalie, Natalie!" I sighed reproachfully.

- Ах, Natalie, Natalie! - вздохнул я укоризненно.

She opened the drawer in the table and began flinging the papers out of it on the table at random, poking me in the chest with her elbow and brushing my face with her hair; as she did so, copper coins kept dropping upon my knees and on the floor.

Она как-то беспорядочно, толкая меня в грудь локтем и касаясь моего лица волосами, выдвинула из стола ящик и стала оттуда выбрасывать мне на стол бумаги; при этом мелкие деньги сыпались мне на колени и на пол.

"Take everything!" she said in a husky voice.

- Всё берите... - говорила она осипшим голосом.

When she had thrown out the papers she walked away from me, and putting both hands to her head, she flung herself on the couch.

Выбросив бумаги, она отошла от меня и, ухватившись обеими руками за голову, повалилась на кушетку.

I picked up the money, put it back in the drawer, and locked it up that the servants might not be led into dishonesty; then I gathered up all the papers and went off with them.

Я подобрал деньги, положил их обратно в ящик и запер, чтобы не вводить в грех прислугу; потом взял в охапку все бумаги и пошел к себе.

As I passed my wife I stopped. and, looking at her back and shaking shoulders, I said:

Проходя мимо жены, я остановился и, глядя на ее спину и вздрагивающие плечи, сказал:

"What a baby you are, Natalie!

- Какой вы еще ребенок, Natalie!

Fie, fie!

Аи-аи!

Listen, Natalie: when you realize how serious and responsible a business it is you will be the first to thank me.

Слушайте, Natalie: когда вы поймете, как серьезно и ответственно это дело, то вы первая же будете благодарить меня.

I assure you you will."

Клянусь вам.

In my own room I set to work without haste.

Придя к себе, я не спеша занялся бумагами.

The exercise books were not bound, the pages were not numbered.

Тетрадки не прошнурованы, на страницах нумеров нет.

The entries were put in all sorts of handwritings; evidently any one who liked had a hand in managing the books.

Записи сделаны различными почерками, очевидно, в тетрадках хозяйничает всякий, кто хочет.

In the record of the subscriptions in kind there was no note of their money value.

В списках пожертвований натурою не проставлена цена продуктов.

But, excuse me, I thought, the rye which is now worth one rouble fifteen kopecks may be worth two roubles fifteen kopecks in two months' time!

Но ведь, позвольте, та рожь, которая теперь стоит 1 р. 15 к., через два месяца может подняться в цепе до 2 р. 15 к.

Was that the way to do things?

Как же можно так?

Then, "Given to A.

Затем "выдано A.

M. Sobol 32 roubles."

M. Соболю 32 р.".

When was it given?

Когда выдано?

For what purpose was it given?

Для чего выдано?

Where was the receipt?

Где оправдательный документ?

There was nothing to show, and no making anything of it.

Ничего нет и ничего не поймешь.

In case of legal proceedings, these papers would only obscure the case.

В случае судебного разбирательства эти бумаги будут только затемнять дело.

"How naive she is!" I thought with surprise. "What a child!"

- Как она наивна! - изумлялся я. - Какой она еще ребенок!

I felt both vexed and amused.

Мне было и досадно, и смешно.

Chapter 5.

V.

My wife had already collected eight thousand; with my five it would be thirteen thousand.

Жена собрала уже восемь тысяч, прибавить к ним мои пять - итого будет тринадцать.

For a start that was very good.

Для начала это очень хорошо.

The business which had so worried and interested me was at last in my hands; I was doing what the others would not and could not do; I was doing my duty, organizing the relief fund in a practical and businesslike way

Дело, которое меня так интересовало и беспокоило, находится, наконец, в моих руках; я делаю то, чего не хотели и не могли сделать другие, я исполняю свой долг, организую правильную и серьезную помощь голодающим.

Everything seemed to be going in accordance with my desires and intentions; but why did my feeling of uneasiness persist?

Все, кажется, идет согласно с моими намерениями и желаниями, но почему же меня не оставляет мое беспокойство!

I spent four hours over my wife's papers, making out their meaning and correcting her mistakes, but instead of feeling soothed, I felt as though some one were standing behind me and rubbing my back with a rough hand.

Я в продолжение четырех часов рассматривал бумаги жены, уясняя их смысл и исправляя ошибки, но вместо успокоения я испытывал такое чувство, как будто кто-то чужой стоял сзади меня и водил по моей спине шершавою ладонью.

What was it I wanted?

Чего мне недоставало?

The organization of the relief fund had come into trustworthy hands, the hungry would be fed -- what more was wanted?

Организация помощи попала в надежные руки, голодающие будут сыты - что же еще нужно?

The four hours of this light work for some reason exhausted me, so that I could not sit bending over the table nor write.

Легкая четырехчасовая работа почему-то утомила меня, так что я не мог ни сидеть согнувшись, ни писать.

From below I heard from time to time a smothered moan; it was my wife sobbing.

Снизу изредка доносились глухие стоны - это рыдала жена.

Alexey, invariably meek, sleepy, and sanctimonious, kept coming up to the table to see to the candles, and looked at me somewhat strangely.

Мой всегда смирный, сонный и ханжеватый Алексей то и дело подходил к столу, чтобы поправить свечи, и посматривал на меня как-то странно.

"Yes, I must go away," I decided at last, feeling utterly exhausted. "As far as possible from these agreeable impressions!

- Нет, надо уехать! - решил я наконец, выбившись из сил. - Подальше от этих великолепных впечатлений.

I will set off tomorrow."

Завтра же уеду.

I gathered together the papers and exercise books, and went down to my wife.

Я собрал бумаги и тетрадки и пошел к жене.

As, feeling quite worn out and shattered, I held the papers and the exercise books to my breast with both hands, and passing through my bedroom saw my trunks, the sound of weeping reached me through the floor.

Когда я, чувствуя сильное утомление и разбитость, прижал обеими руками к груди бумаги и тетради и, проходя через спальню, увидел свои чемоданы, то до меня из-под пола донесся плач...

"Are you a kammer-junker?" a voice whispered in my ear. "That's a very pleasant thing.

- Вы камер-юнкер? - спросил меня кто-то на ухо. -Очень приятно.

But yet you are a reptile."

Но всё-таки вы гадина.

"It's all nonsense, nonsense, nonsense," I muttered as I went downstairs. "Nonsense . . . and it's nonsense, too, that I am actuated by vanity or a love of display. . . . What rubbish!

- Всё вздор, вздор, вздор... - бормотал я, спускаясь по лестнице. - Вздор... И то вздор, будто мною руководит самолюбие или тщеславие... Какие пустяки!

Am I going to get a decoration for working for the peasants or be made the director of a department?

Разве за голодающих дадут мне звезду, что ли, или сделают меня директором департамента?

Nonsense, nonsense!

Вздор, вздор!

And who is there to show off to here in the country?"

И перед кем тут в деревне тщеславиться?

I was tired, frightfully tired, and something kept whispering in my ear:

Я устал, ужасно устал, и что-то шептало мне на ухо:

"Very pleasant.

"Очень приятно.

But, still, you are a reptile."

Но всё же вы гадина".

For some reason I remembered a line out of an old poem I knew as a child:

Почему-то я вспомнил строку из одного старинного стихотворения, которое когда-то знал в детстве:

"How pleasant it is to be good!"

"Как приятно добрым быть!"

My wife was lying on the couch in the same attitude, on her face and with her hands clutching her head.

Жена лежала на кушетке в прежней позе - лицом вниз и обхватив голову обеими руками.

She was crying.

Она плакала.

A maid was standing beside her with a perplexed and frightened face.

Возле нее стояла горничная с испуганным, недоумевающим лицом.

I sent the maid away, laid the papers on the table, thought a moment and said:

Я отослал горничную, сложил бумаги на стол, подумал и сказал:

"Here are all your papers, Natalie.

- Вот ваша канцелярия, Natalie.

It's all in order, it's all capital, and I am very much pleased.

Всё в порядке, всё прекрасно, и я очень доволен.

I am going away tomorrow."

Завтра я уезжаю.

She went on crying.

Она продолжала плакать.

I went into the drawing-room and sat there in the dark.

Я вышел в гостиную и сел там в потемках.

My wife's sobs, her sighs, accused me of something, and to justify myself I remembered the whole of our quarrel, starting from my unhappy idea of inviting my wife to our consultation and ending with the exercise books and these tears.

Всхлипывания жены, ее вздохи обвиняли меня в чем-то, и, чтобы оправдать себя, я припоминал всю нашу ссору, начиная с того, как мне пришла в голову несчастная мысль пригласить жену на совещание, и кончая тетрадками и этим плачем.

It was an ordinary attack of our conjugal hatred, senseless and unseemly, such as had been frequent during our married life, but what had the starving peasants to do with it?

Это был обычный припадок нашей супружеской ненависти, безобразный и бессмысленный, каких было много после нашей свадьбы, но при чем же тут голодающие?

How could it have happened that they had become a bone of contention between us?

Как это могло случиться, что они попали нам под горячую руку?

It was just as though pursuing one another we had accidentally run up to the altar and had carried on a quarrel there.

Похоже на то, как будто мы, гоняясь друг за другом, нечаянно вбежали в алтарь и подняли там драку.

"Natalie," I said softly from the drawing-room, "hush, hush!"

- Natalie, - говорю я тихо из гостиной, - полно, полно!

To cut short her weeping and make an end of this agonizing state of affairs, I ought to have gone up to my wife and comforted her, caressed her, or apologized; but how could I do it so that she would believe me?

Чтобы прекратить плач и положить конец этому мучительному состоянию, надо пойти к жене и утешить, приласкать или извиниться; но как это сделать, чтобы она мне поверила?

How could I persuade the wild duck, living in captivity and hating me, that it was dear to me, and that I felt for its sufferings?

Как я могу убедить дикого утенка, живущего в неволе и ненавидящего меня, что он мне симпатичен и что я сочувствую его страданию?

I had never known my wife, so I had never known how to talk to her or what to talk about.

Жены своей я никогда не знал и потому никогда не знал, о чем и как с нею говорить.

Her appearance I knew very well and appreciated it as it deserved, but her spiritual, moral world, her mind, her outlook on life, her frequent changes of mood, her eyes full of hatred, her disdain, the scope and variety of her reading which sometimes struck me, or, for instance, the nun-like expression I had seen on her face the day before -- all that was unknown and incomprehensible to me.

Наружность ее я знал хорошо и ценил по достоинству, но ее душевный, нравственный мир, ум, миросозерцание, частые перемены в настроении, ее ненавидящие глаза, высокомерие, начитанность, которою она иногда поражала меня, или, например, монашеское выражение, как вчера, - всё это было мне неизвестно и непонятно.

When in my collisions with her I tried to define what sort of a person she was, my psychology went no farther than deciding that she was giddy, impractical, ill-tempered, guided by feminine logic; and it seemed to me that that was quite sufficient.

Когда в своих столкновениях с нею я пытался определить, что она за человек, то моя психология не шла дальше таких определений, как взбалмошная, несерьезная, несчастный характер, бабья логика - и для меня, казалось, этого было совершенно достаточно.

But now that she was crying I had a passionate desire to know more.

Но теперь, пока она плакала, у меня было страстное желание знать больше.

The weeping ceased.

Плач прекратился.

I went up to my wife.

Я пошел к жене.

She sat up on the couch, and, with her head propped in both hands, looked fixedly and dreamily at the fire.

Она сидела на кушетке, подперев голову обеими руками, и задумчиво, неподвижно глядела на огонь.

"I am going away tomorrow morning," I said.

- Я уезжаю завтра утром, - сказал я.

She said nothing.

Она молчала.

I walked across the room, sighed, and said:

Я прошелся по комнате, вздохнул и сказал:

"Natalie, when you begged me to go away, you said: 'I will forgive you everything, everything' . . . . So you think I have wronged you.

- Natalie, когда вы просили меня уехать, то сказали: прощу вам всё, всё... Значит, вы считаете меня виноватым перед вами.

I beg you calmly and in brief terms to formulate the wrong I've done you."

Прошу вас, хладнокровно и в коротких выражениях формулируйте мою вину перед вами.

"I am worn out.

- Я утомлена.

Afterwards, some time. . ." said my wife.

После как-нибудь... - сказала жена.

"How am I to blame?" I went on. "What have I done?

- Какая вина? - продолжал я. - Что я сделал?

Tell me: you are young and beautiful, you want to live, and I am nearly twice your age and hated by you, but is that my fault?

Скажете, вы молоды, красивы, хотите жить, а я почти вдвое старше вас и ненавидим вами, но разве это вина?

I didn't marry you by force.

Я женился на вас не насильно.

But if you want to live in freedom, go; I'll give you your liberty.

Ну, что ж, если хотите жить на свободе, идите, я дам вам волю.

You can go and love who m you please. . . . I will give you a divorce."

Идите, можете любить, кого вам угодно... Я и развод дам.

"That's not what I want," she said. "You know I used to love you and always thought of myself as older than you.

- Этого мне не надо, - сказала она. - Вы знаете, я вас любила прежде и всегда считала себя старше вас.

That's all nonsense. . . . You are not to blame for being older or for my being younger, or that I might be able to love some one else if I were free; but because you are a difficult person, an egoist, and hate every one."

Пустяки все это... Вина ваша не в том, что вы старше, а я моложе, или что на свободе я могла бы полюбить другого, а в том, что вы тяжелый человек, эгоист, ненавистник.

"Perhaps so. I don't know," I said.

- Не знаю, может быть, - проговорил я.

"Please go away.

- Уходите, пожалуйста.

You want to go on at me till the morning, but I warn you I am quite worn out and cannot answer you.

Вы хотите есть меня до утра, но предупреждаю, я совсем ослабела и отвечать вам не могу.

You promised me to go to town. I am very grateful; I ask nothing more."

Вы дали мне слово уехать, я очень вам благодарна, и больше ничего мне не нужно.

My wife wanted me to go away, but it was not easy for me to do that.

Жена хотела, чтобы я ушел, но мне не легко было сделать это.

I was dispirited and I dreaded the big, cheerless, chill rooms that I was so weary of.

Я ослабел и боялся своих больших, неуютных, опостылевших комнат.

Sometimes when I had an ache or a pain as a child, I used to huddle up to my mother or my nurse, and when I hid my face in the warm folds of their dress, it seemed to me as though I were hiding from the pain.

Бывало в детстве, когда у меня болело что-нибудь, я жался к матери или няне, и, когда я прятал лицо в складках теплого платья, мне казалось, что я прячусь от боли.

And in the same way it seemed to me now that I could only hide from my uneasiness in this little room beside my wife.

Так и теперь почему-то мне казалось, что от своего беспокойства я могу спрятаться только в этой маленькой комнате, около жены.

I sat down and screened away the light from my eyes with my hand. . . .

Я сел и рукою заслонил глаза от света.

There was a stillness.

Было тихо.

"How are you to blame?" my wife said after a long silence, looking at me with red eyes that gleamed with tears. "You are very well educated and very well bred, very honest, just, and high-principled, but in you the effect of all that is that wherever you go you bring suffocation, oppression, something insulting and humiliating to the utmost degree.

- Какая вина? - сказала жена после долгого молчания, глядя на меня красными, блестящими от слез глазами. - Вы прекрасно образованны и воспитаны, очень честны, справедливы, с правилами, но всё это выходит у вас так, что куда бы вы ни вошли, вы всюду вносите какую-то духоту, гнет, что-то в высшей степени оскорбительное, унизительное.

You have a straightforward way of looking at things, and so you hate the whole world.

У вас честный образ мыслей, и потому вы ненавидите весь мир.

You hate those who have faith, because faith is an expression of ignorance and lack of culture, and at the same time you hate those who have no faith for having no faith and no ideals; you hate old people for being conservative and behind the times, and young people for free-thinking.

Вы ненавидите верующих, так как вера есть выражение неразвития и невежества, и в то же время ненавидите и неверующих за то, что у них нет веры и идеалов; вы ненавидите стариков за отсталость и консерватизм, а молодых - за вольнодумство.

The interests of the peasantry and of Russia are dear to you, and so you hate the peasants because you suspect every one of them of being a thief and a robber.

Вам дороги интересы народа и России, и потому вы ненавидите народ, так как в каждом подозреваете вора и грабителя.

You hate every one.

Вы всех ненавидите.

You are just, and always take your stand on your legal rights, and so you are always at law with the peasants and your neighbours.

Вы справедливы и всегда стоите на почве законности, и потому вы постоянно судитесь с мужиками и соседями.

You have had twenty bushels of rye stolen, and your love of order has made you complain of the peasants to the Governor and all the local authorities, and to send a complaint of the local authorities to Petersburg.

У вас украли 20 кулей ржи, и из любви к порядку вы пожаловались на мужиков губернатору и всему начальству, а на здешнее начальство пожаловались в Петербург.

Legal justice!" said my wife, and she laughed. "On the ground of your legal rights and in the interests of morality, you refuse to give me a passport.

Почва законности! - сказала жена и засмеялась. -На основании закона и в интересах нравственности вы не даете мне паспорта.

Law and morality is such that a self-respecting healthy young woman has to spend her life in idleness, in depression, and in continual apprehension, and to receive in return board and lodging from a man she does not love.

Есть такая нравственность и такой закон, чтобы молодая, здоровая, самолюбивая женщина проводила свою жизнь в праздности, в тоске, в постоянном страхе и получала бы за это стол и квартиру от человека, которого она не любит.

You have a thorough knowledge of the law, you are very honest and just, you respect marriage and family life, and the effect of all that is that all your life you have not done one kind action, that every one hates you, that you are on bad terms with every one, and the seven years that you have been married you've only lived seven months with your wife.

Вы превосходно знаете законы, очень честны и справедливы, уважаете брак и семейные основы, а из всего этого вышло то, что за всю свою жизнь вы не сделали ни одного доброго дела, все вас ненавидят, со всеми вы в ссоре и за эти семь лет, пока женаты, вы и семи месяцев не прожили с женой.

You've had no wife and I've had no husband.

У вас жены не было, а у меня не было мужа.

To live with a man like you is impossible; there is no way of doing it.

С таким человеком, как вы, жить невозможно, нет сил.

In the early years I was frightened with you, and now I am ashamed. . . . That's how my best years have been wasted.

В первые годы мне с вами было страшно, а теперь мне стыдно... Так и пропали лучшие годы.

When I fought with you I ruined my temper, grew shrewish, coarse, timid, mistrustful. . . . Oh, but what's the use of talking!

Пока воевала с вами, я испортила себе характер, стала резкой, грубой, пугливой, недоверчивой... Э, да что говорить!

As though you wanted to understand!

Разве вы захотите понять?

Go upstairs, and God be with you!"

Идите себе с богом.

My wife lay down on the couch and sank into thought.

Жена прилегла на кушетку и задумалась.

"And how splendid, how enviable life might have been!" she said softly, looking reflectively into the fire. "What a life it might have been!

- А какая бы могла быть прекрасная, завидная жизнь! - тихо сказала она, глядя в раздумье на огонь. - Какая жизнь!

There's no bringing it back now."

Не вернешь теперь.

Any one who has lived in the country in winter and knows those long dreary, still evenings when even the dogs are too bored to bark and even the clocks seem weary of ticking, and any one who on such evenings has been troubled by awakening conscience and has moved restlessly about, trying now to smother his conscience, now to interpret it, will understand the distraction and the pleasure my wife's voice gave me as it sounded in the snug little room, telling me I was a bad man.

Кто живал зимою в деревне и знает эти длинные, скучные, тихие вечера, когда даже собаки не лают от скуки и, кажется, часы томятся оттого, что им надоело тикать, и кого в такие вечера тревожила пробудившаяся совесть и кто беспокойно метался с места на место, желая то заглушить, то разгадать свою совесть, тот поймет, какое развлечение и наслаждение доставлял мне женский голос, раздававшийся в маленькой уютной комнате и говоривший мне, что я дурной человек.

I did not understand what was wanted of me by my conscience, and my wife, translating it in her feminine way, made clear to me in the meaning of my agitation.

Я не понимал, чего хочет моя совесть, и жена, как переводчик, по-женски, но ясно истолковывала мне смысл моей тревоги.

As often before in the moments of intense uneasiness, I guessed that the whole secret lay, not in the starving peasants, but in my not being the sort of a man I ought to be.

Как часто раньше, в минуты сильного беспокойства, я догадывался, что весь секрет не в голодающих, а в том, что я не такой человек, как нужно.

My wife got up with an effort and came up to me.

Жена через силу поднялась и подошла ко мне.

"Pavel Andreitch," she said, smiling mournfully, "forgive me, I don't believe you: you are not going away, but I will ask you one more favour.

- Павел Андреич, - сказала она, печально улыбаясь. - Простите, я не верю вам: вы не уедете. Но я еще раз прошу.

Call this" -- she pointed to her papers -"self-deception, feminine logic, a mistake, as you like; but do not hinder me.

Называйте это, - она указала на свои бумаги, -самообманом, бабьей логикой, ошибкой, как хотите, но не мешайте мне.

It's all that is left me in life." She turned away and paused. "Before this I had nothing.

Это всё, что осталось у меня в жизни. - Она отвернулась и помолчала. - Раньше у меня ничего не было.

I have wasted my youth in fighting with you.

Свою молодость я потратила на то, что воевала с вами.

Now I have caught at this and am living; I am happy. . . . It seems to me that I have found in this a means of justifying my existence."

Теперь я ухватилась за это и ожила, я счастлива... Мне кажется, в этом я нашла способ, как оправдать свою жизнь.

"Natalie, you are a good woman, a woman of ideas," I said, looking at my wife enthusiastically, and everything you say and do is intelligent and fine."

- Natalie, вы хорошая, идейная женщина, - сказал я, восторженно глядя на жену, - и всё, что вы делаете и говорите, прекрасно и умно.

I walked about the room to conceal my emotion.

Чтобы скрыть свое волнение, я прошелся по комнате.

"Natalie," I went on a minute later, "before I go away, I beg of you as a special favour, help me to do something for the starving peasants!"

- Natalie, - продолжал я через минуту, - перед отъездом прошу у вас, как особенной милости, помогите мне сделать что-нибудь для голодающих!

"What can I do?" said my wife, shrugging her shoulders. "Here's the subscription list."

- Что же я могу? - сказала жена и пожала плечами.- Разве вот только подписной лист?

She rummaged among the papers and found the subscription list.

Она порылась в своих бумагах и нашла подписной лист.

"Subscribe some money," she said, and from her tone I could see that she did not attach great importance to her subscription list; "that is the only way in which you can take part in the work."

- Пожертвуйте сколько-нибудь деньгами, - сказала она, и по ее тону заметно было, что своему подписному листу она не придавала серьезного значения. - А участвовать в этом деле как-нибудь иначе вы не можете.

I took the list and wrote: "Anonymous, 5,000."

Я взял лист и подписал: Неизвестный - 5000.

In this "anonymous" there was something wrong, false, conceited, but I only realized that when I noticed that my wife flushed very red and hurriedly thrust the list into the heap of papers.

В этом "неизвестный" было что-то нехорошее, фальшивое, самолюбивое, но я понял это только, когда заметил, что жена сильно покраснела и торопливо сунула лист в кучу бумаг.

We both felt ashamed; I felt that I must at all costs efface this clumsiness at once, or else I should feel ashamed afterwards, in the train and at Petersburg.

Нам обоим стало стыдно. Я почувствовал, что мне непременно, во что бы то ни стало, сейчас же нужно загладить эту неловкость, иначе мне будет стыдно потом и в вагоне и в Петербурге.

But how efface it?

Но как загладить?

What was I to say?

Что сказать?

"I fully approve of what you are doing, Natalie," I said genuinely, "and I wish you every success.

- Я благословляю вашу деятельность, Natalie, -сказал я искренно, - и желаю вам всякого успеха.

But allow me at parting to give you one piece of advice, Natalie; be on your guard with Sobol, and with your assistants generally, and don't trust them blindly.

Но позвольте на прощанье дать вам один совет. Natalie, держите себя поосторожнее с Соболем и вообще с вашими помощниками и не доверяйтесь им.

I don't say they are not honest, but they are not gentlefolks; they are people with no ideas, no ideals, no faith, with no aim in life, no definite principles, and the whole object of their life is comprised in the rouble.

Я не скажу, чтобы они были не честны, но это не дворяне, это люди без идеи, без идеалов и веры, без цели в жизни, без определенных принципов, и весь смысл их жизни зиждется на рубле.

Rouble, rouble, rouble!" I sighed. "They are fond of getting money easily, for nothing, and in that respect the better educated they are the more they are to be dreaded."

Рубль, рубль и рубль! - вздохнул я. - Они любят легкие и даровые хлеба и в этом отношении, чем они образованнее, тем опаснее для дела.

My wife went to the couch and lay down.

Жена пошла к кушетке и прилегла.

"Ideas," she brought out, listlessly and reluctantly, "ideas, ideals, objects of life, principles . . . .you always used to use those words when you wanted to insult or humiliate some one, or say something unpleasant.

- Идеи, идейно, - проговорила она вяло и нехотя, -идейность, идеалы, цель жизни, принципы... Эти слова вы говорили всегда, когда хотели кого-нибудь унизить, обидеть или сказать неприятность.

Yes, that's your way: if with your views and such an attitude to people you are allowed to take part in anything, you would destroy it from the first day.

Ведь вот вы какой! Если с вашими взглядами и с таким отношением к людям подпустить вас близко к делу, то это, значит, разрушить дело в первый же день.

It's time you understand that."

Пора бы это понять.

She sighed and paused.

Она вздохнула и помолчала.

"It's coarseness of character, Pavel Andreitch," she said. "You are well-bred and educated, but what a . . . Scythian you are in reality!

- Это грубость нравов, Павел Андреич, - сказала она. - Вы образованны и воспитанны, но в сущности какой вы еще... скиф!

That's because you lead a cramped life full of hatred, see no one, and read nothing but your engineering books.

Это оттого, что вы ведете замкнутую, ненавистническую жизнь, ни с кем не видаетесь и не читаете ничего, кроме ваших инженерных книг.

And, you know, there are good people, good books!

А ведь есть хорошие люди, хорошие книги!

Yes . . . but I am exhausted and it wearies me to talk.

Да... Но я утомилась и мне тяжело говорить.

I ought to be in bed."

Спать надо.

"So I am going away, Natalie," I said.

- Так я еду, Natalie, - сказал я.

"Yes . . . yes. . . . Merci. . . ."

- Да, да... Merci...

I stood still for a little while, then went upstairs.

Я постоял немного и пошел к себе наверх.

An hour later -- it was half-past one -- I went downstairs again with a candle in my hand to speak to my wife.

Час спустя - это было в половине второго - я со свечкою в руках опять сошел вниз, чтобы поговорить с женой.

I didn't know what I was going to say to her, but I felt that I must say some thing very important and necessary.

Я не знал, что скажу ей, но чувствовал, что мне нужно сказать ей что-то важное и необходимое.

She was not in her study, the door leading to her bedroom was closed.

В рабочей комнате ее не было. Дверь, которая вела в спальню, была закрыта.

"Natalie, are you asleep?" I asked softly.

- Natalie, вы спите? - тихо спросил я.

There was no answer.

Ответа не было.

I stood near the door, sighed, and went into the drawing-room.

Я постоял около двери, вздохнул и пошел в гостиную.

There I sat down on the sofa, put out the candle, and remained sitting in the dark till the dawn.

Здесь я сел на диван, потушил свечу и просидел в потемках до самого рассвета.

Chapter 6.

VI.

I went to the station at ten o'clock in the morning.

Выехал я на станцию в 10 часов утра.

There was no frost, but snow was falling in big wet flakes and an unpleasant damp wind was blowing.

Мороза не было, но валил с неба крупный мокрый снег и дул неприятный сырой ветер.

We passed a pond and then a birch copse, and then began going uphill along the road which I could see from my window.

Миновали пруд, потом березняк и стали взбираться на гору по дороге, которая видна из моих окон.

I turned round to take a last look at my house, but I could see nothing for the snow.

Я оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на свой дом, но за снегом ничего не было видно.

Soon afterwards dark huts came into sight ahead of us as in a fog.

Немного погодя впереди, как в тумане, показались темные избы.

It was Pestrovo.

Это Пестрово.

"If I ever go out of my mind, Pestrovo will be the cause of it," I thought. "It persecutes me."

"Если я когда-нибудь сойду с ума, то виновато будет Пестрово, - подумал я. - Оно меня преследует".

We came out into the village street.

Въехали на улицу.

All the roofs were intact, not one of them had been pulled to pieces; so my bailiff had told a lie.

На избах все крыши целы, нет ни одной содранной, - значит, соврал мой приказчик.

A boy was pulling along a little girl and a baby in a sledge. Another boy of three, with his head wrapped up like a peasant woman's and with huge mufflers on his hands, was trying to catch the flying snowflakes on his tongue, and laughing.

Мальчик возит в салазках девочку с ребенком, другой мальчик, лет трех, с окутанной по-бабьи головой и с громадными рукавицами, хочет поймать языком летающие снежинки и смеется.

Then a wagon loaded with fagots came toward us and a peasant walking beside it, and there was no telling whether his beard was white or whether it was covered with snow.

Вот навстречу едет воз с хворостом, около идет мужик, и никак не поймешь, сед ли он или же борода его бела от снега.

He recognized my coachman, smiled at him and said something, and mechanically took off his hat to me.

Он узнал моего кучера, улыбается ему и что-то говорит, а передо мной машинально снимает шапку.

The dogs ran out of the yards and looked inquisitively at my horses.

Собаки выбегают из дворов и с любопытством смотрят на моих лошадей.

Everything was quiet, ordinary, as usual.

Все тихо, обыкновенно, просто.

The emigrants had returned, there was no bread; in the huts "some were laughing, some were delirious"; but it all looked so ordinary that one could not believe it really was so.

Вернулись переселенцы, нет хлеба, в избах "кто хохочет, кто на стену лезет", но всё это так просто, что даже не верится, чтобы это было на самом деле.

There were no distracted faces, no voices whining for help, no weeping, nor abuse, but all around was stillness, order, life, children, sledges, dogs with dishevelled tails.

Ни растерянных лиц, ни голосов, вопиющих о помощи, ни плача, ни брани, а кругом тишина, порядок жизни, дети, салазки, собаки с задранными хвостами.

Neither the children nor the peasant we met were troubled; why was I so troubled?

Не беспокоятся ни дети, ни встречный мужик, но почему же я так беспокоюсь?

Looking at the smiling peasant, at the boy with the huge mufflers, at the huts, remembering my wife, I realized there was no calamity that could daunt this people; I felt as though there were already a breath of victory in the air. I felt proud and felt ready to cry out that I was with them too; but the horses were carrying us away from the village into the open country, the snow was whirling, the wind was howling, and I was left alone with my thoughts.

Глядя на улыбающегося мужика, на мальчика с громадными рукавицами, на избы, вспоминая свою жену, я понимал теперь, что нет такого бедствия, которое могло бы победить этих людей; мне казалось, что в воздухе уже пахнет победой, я гордился и готов был крикнуть им, что я тоже с ними; но лошади вынесли из деревни в поле, закружил снег, заревел ветер, и я остался один со своими мыслями.

Of the million people working for the peasantry, life itself had cast me out as a useless, incompetent, bad man.

Из миллионной толпы людей, совершавших народное дело, сама жизнь выбрасывала меня, как ненужного, неумелого, дурного человека.

I was a hindrance, a part of the people's calamity; I was vanquished, cast out, and I was hurrying to the station to go away and hide myself in Petersburg in a hotel in Bolshaya Morskaya.

Я помеха, частица народного бедствия, меня победили, выбросили, и я спешу на станцию, чтобы уехать и спрятаться в Петербурге, в отеле на Большой Морской.

An hour later we reached the station.

Через час приехали на станцию.

The coachman and a porter with a disc on his breast carried my trunks into the ladies' room.

Сторож с бляхой и кучер внесли мои чемоданы в дамскую комнату.

My coachman Nikanor, wearing high felt boots and the skirt of his coat tucked up through his belt, all wet with the snow and glad I was going away, gave me a friendly smile and said:

Кучер Никанор с заткнутою за пояс полой, в валенках, весь мокрый от снега и довольный, что я уезжаю, улыбнулся мне дружелюбно и сказал:

"A fortunate journey, your Excellency.

- Счастливой дороги, ваше превосходительство.

God give you luck."

Дай бог час.

Every one, by the way, calls me "your Excellency," though I am only a collegiate councillor and a kammer-junker.

Кстати: меня все называют превосходительством, хотя я лишь коллежский советник, камер-юнкер.

The porter told me the train had not yet left the next station; I had to wait.

Сторож сказал, что поезд еще не выходил из соседней станции. Надо было ждать.

I went outside, and with my head heavy from my sleepless night, and so exhausted I could hardly move my legs, I walked aimlessly towards the pump.

Я вышел наружу и, с тяжелой от бессонной ночи головой и едва передвигая ноги от утомления, направился без всякой цели к водокачке.

There was not a soul anywhere near.

Кругом не было ни души.

"Why am I going?" I kept asking myself. "What is there awaiting me there?

- Зачем я еду? - спрашивал я себя. - Что меня ожидает там?

The acquaintances from whom I have come away, loneliness, restaurant dinners, noise, the electric light, which makes my eyes ache. Where am I going, and what am I going for?

Знакомые, от которых я уже уехал, одиночество, ресторанные обеды, шум, электрическое освещение, от которого у меня глаза болят... Куда и зачем я еду?

What am I going for?"

Зачем я еду?

And it seemed somehow strange to go away without speaking to my wife.

И как-то странно было уезжать, не поговоривши с женой.

I felt that I was leaving her in uncertainty.

Мне казалось, что я оставил ее в неизвестности.

Going away, I ought to have told that she was right, that I really was a bad man.

Уезжая, следовало бы сказать ей, что она права, что я в самом деле дурной человек.

When I turned away from the pump, I saw in the doorway the station-master, of whom I had twice made complaints to his superiors, turning up the collar of his coat, shrinking from the wind and the snow. He came up to me, and putting two fingers to the peak of his cap, told me with an expression of helpless confusion, strained respectfulness, and hatred on his face, that the train was twenty minutes late, and asked me would I not like to wait in the warm?

Когда я повернул от водокачки, в дверях показался начальник станции, на которого я два раза уже жаловался его начальству; приподняв воротник сюртука, пожимаясь от ветра и снега, он подошел ко мне и, приложив два пальца к козырьку, с растерянным, напряженно почтительным и ненавидящим лицом сказал мне, что поезд опоздает на 20 минут и что не желаю ли я пока обождать в теплом помещении.

"Thank you," I answered, "but I am probably not going.

- Благодарю вас, - ответил я, - но, вероятно, я не поеду.

Send word to my coachman to wait; I have not made up my mind."

Велите сказать моему кучеру, чтобы он подождал. Я еще подумаю.

I walked to and fro on the platform and thought, should I go away or not?

Я ходил взад и вперед по платформе и думал: уехать мне или нет?

When the train came in I decided not to go.

Когда пришел поезд, я решил, что не поеду.

At home I had to expect my wife's amazement and perhaps her mockery, the dismal upper storey and my uneasiness; but, still, at my age that was easier and as it were more homelike than travelling for two days and nights with strangers to Petersburg, where I should be conscious every minute that my life was of no use to any one or to anything, and that it was approaching its end.

Дома меня ожидали недоумение и, пожалуй, насмешки жены, унылый верхний этаж и мое беспокойство, но это в мои годы все-таки легче и как-то роднее, чем ехать двое суток с чужими людьми в Петербург, где я каждую минуту сознавал бы, что жизнь моя никому и ни на что не нужна и приближается к концу.

No, better at home whatever awaited me there. . . . I went out of the station.

Нет, уж лучше домой, что бы там ни было... Я вышел из станция.

It was awkward by daylight to return home, where every one was so glad at my going.

Возвращаться домой, где все так радовались моему отъезду, при дневном свете было неловко.

I might spend the rest of the day till evening at some neighbour's, but with whom?

Остаток дня до вечера можно было провести у кого-нибудь из соседей. Но у кого?

With some of them I was on strained relations, others I did not know at all.

С одними я в натянутых отношениях, с другими незнаком вовсе.

I considered and thought of Ivan Ivanitch.

Я подумал и вспомнил про Ивана Иваныча.

"We are going to Bragino!" I said to the coachman, getting into the sledge.

- Поедем к Брагину! - сказал я кучеру, садясь в сани.

"It's a long way," sighed Nikanor; "it will be twenty miles, or maybe twenty-five."

- Далече, - вздохнул Никанор. - Верст, пожалуй, 28 будет, а то и все 30.

"Oh, please, my dear fellow," I said in a tone as though Nikanor had the right to refuse. "Please let us go!"

- Пожалуйста, голубчик, - сказал я таким тоном, как будто Никанор имел право не послушаться. -Поедем, пожалуйста!

Nikanor shook his head doubtfully and said slowly that we really ought to have put in the shafts, not Circassian, but Peasant or Siskin; and uncertainly, as though expecting I should change my mind, took the reins in his gloves, stood up, thought a moment, and then raised his whip.

Никанор с сомнением покачал головой и медленно проговорил, что по-настоящему следовало бы запрячь в корень не Черкеса, а Мужика или Чижика, и нерешительно, как бы ожидая, что я отменю свое решение, забрал вожжи в рукавицы, привстал, подумал и потом уж взмахнул кнутом.

"A whole series of inconsistent actions ..." I thought, screening my face from the snow. "I must have gone out of my mind.

"Целый ряд непоследовательных поступков... -думал я, пряча лицо от снега. - Это я сошел с ума.

Well, I don't care. . . ."

Ну, пускай..."

In one place, on a very high and steep slope, Nikanor carefully held the horses in to the middle of the descent, but in the middle the horses suddenly bolted and dashed downhill at a fearful rate; he raised his elbows and shouted in a wild, frantic voice such as I had never heard from him before:

В одном месте на очень высоком и крутом спуске Никанор осторожно спустил лошадей до половины горы, но с половины лошади вдруг сорвались и со страшною быстротой понесли вниз; он вздрогнул, поднял локти и закричал диким, неистовым голосом, какого я раньше никогда у него не слышал:

"Hey! Let's give the general a drive!

- Эй, прокатим генерала!

If you come to grief he'll buy new ones, my darlings!

Запалим, новых купит, голубчики!

Hey! look out!

Ай, берегись, задавим!

We'll run you down!" Only now, when the extraordinary pace we were going at took my breath away, I noticed that he was very drunk. He must have been drinking at the station.

Только теперь, когда у меня от необыкновенно быстрой езды захватило дыхание, я заметил, что он сильно пьян; должно быть, на станции выпил.

At the bottom of the descent there was the crash of ice; a piece of dirty frozen snow thrown up from the road hit me a painful blow in the face.

На дне оврага затрещал лед, кусок крепкого унавоженного снега, сбитый с дороги, больно ударил меня по лицу.

The runaway horses ran up the hill as rapidly as they had downhill, and before I had time to shout to Nikanor my sledge was flying along on the level in an old pine forest, and the tall pines were stretching out their shaggy white paws to me from all directions.

Разбежавшиеся лошади с разгону понесли на гору так же быстро, как с горы, и не успел я крикнуть Никанору, как моя тройка уже летела по ровному месту, в старом еловом лесу, и высокие ели со всех сторон протягивали ко мне свои белые мохнатые лапы.

"I have gone out of my mind, and the coachman's drunk," I thought. "Good!"

"Я сошел с ума, кучер пьян... - думал я. -Хорошо!"

I found Ivan Ivanitch at home.

Ивана Иваныча я застал дома.

He laughed till he coughed, laid his head on my breast, and said what he always did say on meeting me:

Он закашлялся от смеха, положил мне на грудь голову и сказал то, что всегда говорит при встрече со мной:

"You grow younger and younger.

- А вы всё молодеете.

I don't know what dye you use for your hair and your beard; you might give me some of it."

Не знаю, какой это вы краской голову и бороду красите, мне бы дали.

"I've come to return your call, Ivan Ivanitch," I said untruthfully. "Don't be hard on me; I'm a townsman, conventional; I do keep count of calls."

- Я, Иван Иваныч, приехал вам визит отдать, -солгал я. - Не взыщите, человек я столичный, с предрассудками, считаюсь визитами.

"I am delighted, my dear fellow.

- Рад, голубчик!

I am an old man; I like respect. . . . Yes."

Я из ума выжил, люблю честь... Да.

From his voice and his blissfully smiling face, I could see that he was greatly flattered by my visit.

По его голосу и блаженно улыбавшемуся лицу я мог судить, что своим визитом я сильно польстил ему.

Two peasant women helped me off with my coat in the entry, and a peasant in a red shirt hung it on a hook, and when Ivan Ivanitch and I went into his little study, two barefooted little girls were sitting on the floor looking at a picture-book; when they saw us they jumped up and ran away, and a tall, thin old woman in specta cles came in at once, bowed gravely to me, and picking up a pillow from the sofa and a picture-book from the floor, went away.

В передней шубу с меня снимали две бабы, а повесил ее на крючок мужик в красной рубахе. И когда мы с Иваном Иванычем вошли в его маленький кабинет, две босые девочки сидели на полу и рассматривали "Иллюстрацию" в переплете; увидев нас, они вспрыгнули и побежали вон, и тотчас же вошла высокая тонкая старуха в очках, степенно поклонилась мне и, подобрав с дивана подушку, а с полу "Иллюстрацию", вышла.

From the adjoining rooms we heard incessant whispering and the patter of bare feet.

Из соседних комнат непрерывно слышались шёпот и шлепанье босых ног.

"I am expecting the doctor to dinner," said Ivan Ivanitch. "He promised to come from the relief centre.

- А я к себе доктора жду обедать, - сказал Иван Иваныч. - Обещал с пункта заехать.

Yes.

Да.

He dines with me every Wednesday, God bless him." He craned towards me and kissed me on the neck. "You have come, my dear fellow, so you are not vexed," he whispered, sniffing. "Don't be vexed, my dear creature.

Он у меня каждую среду обедает, дай бог ему здоровья. - Он потянулся ко мне и поцеловал в шею. - Приехали, голубчик, значит, не сердитесь, - зашептал он, сопя. - Не сердитесь, матушка.

Yes.

Да.

Perhaps it is annoying, but don't be cross.

Может, и обидно, но не надо сердиться.

My only prayer to God before I die is to live in peace and harmony with all in the true way.

Я об одном только прошу бога перед смертью: со всеми жить в мире и согласии, по правде.

Yes."

Да.

"Forgive me, Ivan Ivanitch, I will put my feet on a chair," I said, feeling that I was so exhausted I could not be myself; I sat further back on the sofa and put up my feet on an arm-chair.

- Простите, Иван Иваныч, я положу ноги на кресло, - сказал я, чувствуя, что от сильного утомления я не могу быть самим собой; я поглубже сел на диван и протянул ноги на кресло.

My face was burning from the snow and the wind, and I felt as though my whole body were basking in the warmth and growing weaker from it. "It's very nice here," I went on -- "warm, soft, snug . . . and goose-feather pens," I laughed, looking at the writing-table; "sand instead of blotting-paper."

После снега и ветра у меня горело лицо и, казалось, всё тело впитывало в себя теплоту и от этого становилось слабее. - У вас тут хорошо, -продолжал я, - тепло, мягко, уютно... И гусиные перья, - засмеялся я, поглядев на письменный стол, - песочница...

"Eh?

- А?

Yes . . . yes. . . . The writing-table and the mahogany cupboard here were made for my father by a self-taught cabinet-maker -- Glyeb Butyga, a serf of General Zhukov's.

Да, да... Письменный стол и вот этот шкапчик из красного дерева делал моему отцу столяр-самоучка Глеб Бутыга, крепостной генерала Жукова.

Yes . . . a great artist in his own way."

Да... Большой художник по своей части.

Listlessly and in the tone of a man dropping asleep, he began telling me about cabinet-maker Butyga.

Вяло, тоном засыпающего человека, он стал рассказывать мне про столяра Бутыгу.

I listened.

Я слушал.

Then Ivan Ivanitch went into the next room to show me a polisander wood chest of drawers remarkable for its beauty and cheapness.

Потом Иван Иваныч вышел в соседнюю комнату, чтобы показать мне замечательный по красоте и дешевизне комод из палисандрового дерева.

He tapped the chest with his fingers, then called my attention to a stove of patterned tiles, such as one never sees now.

Он постучал пальцем по комоду, потом обратил мое внимание на изразцовую печь с рисунками, которых теперь нигде не встретишь.

He tapped the stove, too, with his fingers.

И по печи постучал пальцем.

There was an atmosphere of good-natured simplicity and well-fed abundance about the chest of drawers, the tiled stove, the low chairs, the pictures embroidered in wool and silk on canvas in solid, ugly frames.

От комода, изразцовой печи, и от кресел, и картин, шитых шерстью и шелком по канве, в прочных и некрасивых рамах, веяло добродушием и сытостью.

When one remembers that all those objects were standing in the same places and precisely in the same order when I was a little child, and used to come here to name-day parties with my mother, it is simply unbelievable that they could ever cease to exist.

Как вспомнишь, что все эти предметы стояли на этих же местах и точно в таком же порядке, когда я еще был ребенком и приезжал сюда с матерью на именины, то просто не верится, чтобы они могли когда-нибудь не существовать.

I thought what a fearful difference between Butyga and me!

Я думал: какая страшная разница между Бутыгой и мной!

Butyga who made things, above all, solidly and substantially, and seeing in that his chief object, gave to length of life peculiar significance, had no thought of death, and probably hardly believed in its possibility; I, when I built my bridges of iron and stone which would last a thousand years, could not keep from me the thought,

Бутыга, строивший прежде всего прочно и основательно и видевший в этом главное, придавал какое-то особенное значение человеческому долголетию, не думал о смерти и, вероятно, плохо верил в ее возможность; я же, когда строил свои железные и каменные мосты, которые будут существовать тысячи лет, никак не мог удержаться от мыслей:

"It's not for long . . . .it's no use."

"Это не долговечно... Это ни к чему".

If in time Butyga's cupboard and my bridge should come under the notice of some sensible historian of art, he would say:

Если со временем какому-нибудь толковому историку искусств попадутся на глаза шкап Бутыги и мой мост, то он скажет:

"These were two men remarkable in their own way: Butyga loved his fellow-creatures and would not admit the thought that they might die and be annihilated, and so when he made his furniture he had the immortal man in his mind. The engineer Asorin did not love life or his fellow-creatures; even in the happy moments of creation, thoughts of death, of finiteness and dissolution, were not alien to him, and we see how insignificant and finite, how timid and poor, are these lines of his. . . ."

"Это два в своем роде замечательных человека: Бутыга любил людей и не допускал мысли, что они могут умирать и разрушаться, и потому, делая свою мебель, имел в виду бессмертного человека, инженер же Асорин не любил ни людей, ни жизни; даже в счастливые минуты творчества ему не были противны мысли о смерти, разрушении и конечности, и потому, посмотрите, как у него ничтожны, конечны, робки и жалки эти линии"...

"I only heat these rooms," muttered Ivan Ivanitch, showing me his rooms. "Ever since my wife died and my son was killed in the war, I have kept the best rooms shut up.

- Я только эти комнаты топлю, - бормотал Иван Иваныч, показывая мне свои комнаты. - С тех пор, как умерла жена и сына на войне убили, я запер парадные.

Yes . . . see. . ."

Да... вот...

He opened a door, and I saw a big room with four columns, an old piano, and a heap of peas on the floor; it smelt cold and damp.

Он отпер одну дверь, и я увидел большую комнату с четырьмя колоннами, старый фортепьяно и кучу гороху на полу; пахнуло холодом и запахом сырья.

"The garden seats are in the next room . . ." muttered Ivan Ivanitch. "There's no one to dance the mazurka now. . . . I've shut them up."

- А в другой комнате садовые скамейки... -бормотал Иван Иваныч. - Некому уж мазурку танцевать... Запер.

We heard a noise.

Послышался шум.

It was Dr. Sobol arriving.

Это приехал доктор Соболь.

While he was rubbing his cold hands and stroking his wet beard, I had time to notice in the first place that he had a very dull life, and so was pleased to see Ivan Ivanitch and me; and, secondly, that he was a naive and simple-hearted man.

Пока он с холоду потирал руки и приводил в порядок свою мокрую бороду, я успел заметить, что, во-первых, ему жилось очень скучно и потому приятно было видеть Ивана Иваныча и меня, и, во-вторых, это был простоватый и наивный человек.

He looked at me as though I were very glad to see him and very much interested in him.

Он смотрел на меня так, как будто я был очень рад его видеть и очень интересуюсь им.

"I have not slept for two nights," he said, looking at me naively and stroking his beard. "One night with a confinement, and the next I stayed at a peasant's with the bugs biting me all night.

- Две ночи не спал! - говорил он, наивно глядя на меня и причесываясь. - Одну ночь с роженицей, а другую, всю напролет, клопы кусали, у мужика ночевал.

I am as sleepy as Satan, do you know."

Спать хочу, понимаете ли, как сатана.

With an expression on his face as though it could not afford me anything but pleasure, he took me by the arm and led me to the dining-room.

С таким выражением, как будто это не может доставить мне ничего, кроме удовольствия, он взял меня под руку и повел в столовую.

His naive eyes, his crumpled coat, his cheap tie and the smell of iodoform made an unpleasant impression upon me; I felt as though I were in vulgar company.

Его наивные глаза, помятый сюртук, дешевый галстук и запах йодоформа произвели на меня неприятное впечатление; я почувствовал себя в дурном обществе.

When we sat down to table he filled my glass with vodka, and, smiling helplessly, I drank it; he put a piece of ham on my plate and I ate it submissively.

Когда сели за стол, он налил мне водки, и я, беспомощно улыбаясь, выпил; он положил мне в тарелку кусок ветчины - и я покорно съел.

"Repetitia est mater studiorum," said Sobol, hastening to drink off another wineglassful. "Would you believe it, the joy of seeing good people has driven away my sleepiness?

- Repetitio est mater studiorum, - сказал Соболь, торопясь выпить другую рюмку. - Верите ли, от радости, что хороших людей увидел, даже сон прошел.

I have turned into a peasant, a savage in the wilds; I've grown coarse, but I am still an educated man, and I tell you in good earnest, it's tedious without company."

Я мужик, одичал в глуши, огрубел, но я всё-таки еще, господа, интеллигентный человек и искренно говорю вам: тяжело без людей!

They served first for a cold course white sucking-pig with horse-radish cream, then a rich and very hot cabbage soup with pork on it, with boiled buckwheat, from which rose a column of steam.

Подали на холодное белого поросенка с хреном и со сметаной, потом жирные, очень горячие щи со свининой и гречневую кашу, от которой столбом валил пар.

The doctor went on talking, and I was soon convinced that he was a weak, unfortunate man, disorderly in external life.

Доктор продолжал говорить, и скоро я убедился, что это был слабый, внешне беспорядочный и несчастный человек.

Three glasses of vodka made him drunk; he grew unnaturally lively, ate a great deal, kept clearing his throat and smacking his lips, and already addressed me in Italian, "Eccellenza."

От трех рюмок он опьянел, неестественно оживился, ел очень много, покрякивая и причмокивая, и меня уже величал по-италиански: экчеленца.

Looking naively at me as though he were convinced that I was very glad to see and hear him, he informed me that he had long been separated from his wife and gave her three-quarters of his salary; that she lived in the town with his children, a boy and a girl, whom he adored; that he loved another woman, a widow, well educated, with an estate in the country, but was rarely able to see her, as he was busy with his work from morning till night and had not a free moment.

Наивно глядя на меня, как будто уверенный, что я очень рад видеть его и слушать, он сообщил мне, что со своею женой он давно уже разошелся и отдает ей три четверти своего жалованья; что живет она в городе с его детьми - мальчиком и девочкой, которых он обожает, что любит он другую, вдову-помещицу, интеллигентную женщину, но бывает у нее редко, так как бывает занят своим делом с утра до ночи и совсем не имеет свободного времени.

"The whole day long, first at the hospital, then on my rounds," he told us; "and I assure you, Eccellenza, I have not time to read a book, let alone going to see the woman I love.

- Целый день то в больнице, то в разъездах, -рассказывал он, - и, клянусь вам, экчеленца, не только что к любимой женщине съездить, но даже книжку прочесть некогда.

I've read nothing for ten years!

Десять лет ничего не читал!

For ten years, Eccellenza.

Десять лет, экчеленца!

As for the financial side of the question, ask Ivan Ivanitch: I have often no money to buy tobacco."

Что же касается материальной стороны, то вот извольте спросить у Ивана Иваныча: табаку купить иной раз не на что.

"On the other hand, you have the moral satisfaction of your work," I said.

- Зато у вас нравственное удовлетворение, - сказал я.

"What?" he asked, and he winked. "No," he said, "better let us drink."

- Чего-с? - спросил он и прищурил один глаз. -Нет, давайте уж лучше выпьем.

I listened to the doctor, and, after my invariable habit, tried to take his measure by my usual classification -materialist, idealist, filthy lucre, gregarious instincts, and so on; but no classification fitted him even approximately; and strange to say, while I simply listened and looked at him, he seemed perfectly clear to me as a person, but as soon as I began trying to classify him he became an exceptionally complex, intricate, and incomprehensible character in spite of all his candour and simplicity.

Я слушал доктора и по своей всегдашней привычке подводил к нему свои обычные мерки -материалист, идеалист, рубль, стадные инстинкты и т. п., но ни одна мерка не подходила даже приблизительно; и странное дело, пока я только слушал и глядел на него, то он, как человек, был для меня совершенно ясен, но как только я начинал подводить к нему свои мерки, то при всей своей откровенности и простоте он становился необыкновенно сложной, запутанной и непонятной натурой.

"Is that man," I asked myself, "capable of wasting other people's money, abusing their confidence, being disposed to sponge on them?"

Может ли этот человек, спрашивал я себя, растратить чужие деньги, злоупотребить доверием, иметь склонность к даровым хлебам?

And now this question, which had once seemed to me grave and important, struck me as crude, petty, and coarse.

И теперь этот, когда-то серьезный, значительный вопрос казался мне наивным, мелочным и грубым.

Pie was served; then, I remember, with long intervals between, during which we drank home-made liquors, they gave us a stew of pigeons, some dish of giblets, roast sucking-pig, partridges, cauliflower, curd dumplings, curd cheese and milk, jelly, and finally pancakes and jam.

Подали пирог, потом, помню, с длинными промежутками, в продолжение которых мы пили наливку, подавали соус из голубей, что-то из потрохов, жареного поросенка, утку, куропаток, цветную капусту, вареники, творог с молоком, кисель и, под конец, блинчики с вареньем.

At first I ate with great relish, especially the cabbage soup and the buckwheat, but afterwards I munched and swallowed mechanically, smiling helplessly and unconscious of the taste of anything.

Сначала, особенно щи и кашу, я ел с большим аппетитом, но потом жевал и глотал машинально, беспомощно улыбаясь и не ощущая никакого вкуса.

My face was burning from the hot cabbage soup and the heat of the room.

От горячих щей и от жары, какая была в комнате, у меня сильно горело лицо.

Ivan Ivanitch and Sobol, too, were crimson.

Иван Иваныч и Соболь тоже были красны.

"To the health of your wife," said Sobol. "She likes me.

- За здоровье вашей супруги, - сказал Соболь. -Она меня любит.

Tell her her doctor sends her his respects."

Скажите ей, что кланялся ей лейб-медик.

"She's fortunate, upon my word," sighed Ivan Ivanitch. "Though she takes no trouble, does not fuss or worry herself, she has become the most important person in the whole district.

- Счастливая, ей-богу! - вздохнул Иван Иваныч. -Не хлопотала, не беспокоилась, не суетилась, а вышло так, что она теперь первая персона во всем уезде.

Almost the whole business is in her hands, and they all gather round her, the doctor, the District Captains, and the ladies.

Почти всё дело у нее в руках и около нее все: и доктор, и земские начальники, и барыни.

With people of the right sort that happens of itself.

У настоящих людей это как-то само собой выходит.

Yes. . . . The apple-tree need take no thought for the apple to grow on it; it will grow of itself."

Да... Яблоне не надо беспокоиться, чтобы на ней яблоки росли - сами вырастут.

"It's only people who don't care who take no thought," said I.

- Не беспокоятся равнодушные, - сказал я.

"Eh?

- А?

Yes . . . " muttered Ivan Ivanitch, not catching what I said, "that's true. . . . One must not worry oneself.

Да, да... - забормотал Иван Иваныч, не расслышав. - Это верно... Надо быть равнодушным.

Just so, just so. . . . Only do your duty towards God and your neighbour, and then never mind what happens."

Так, так... Именно... Будь только справедлив перед богом и людьми, а там - хоть трава не расти.

"Eccellenza," said Sobol solemnly, "just look at nature about us: if you poke your nose or your ear out of your fur collar it will be frost-bitten; stay in the fields for one hour, you'll be buried in the snow; while the village is just the same as in the days of Rurik, the same Petchenyegs and Polovtsi.

- Экчеленца, - сказал торжественно Соболь, -посмотрите вы на окружающую природу: высунь из воротника нос или ухо - откусит; останься в поле на один час - снегом засыплет. А деревня такая же, какая еще при Рюрике была, нисколько не изменилась, те же печенеги и половцы.

It's nothing but being burnt down, starving, and struggling against nature in every way.

Только и знаем, что горим, голодаем и на все лады с природой воюем.

What was I saying?

О чем бишь я?

Yes!

Да!

If one thinks about it, you know, looks into it and analyses all this hotchpotch, if you will allow me to call it so, it's not life but more like a fire in a theatre!

Если, понимаете ли, хорошенько вдуматься, вглядеться да разобрать эту, с позволения сказать, кашу, то ведь это не жизнь, а пожар в театре!

Any one who falls down or screams with terror, or rushes about, is the worst enemy of good order; one must stand up and look sharp, and not stir a hair!

Тут кто падает или кричит от страха и мечется, тот первый враг порядка. Надо стоять прямо и глядеть в оба - и ни чичирк!

There's no time for whimpering and busying oneself with trifles.

Тут уж некогда нюни распускать и мелочами заниматься.

When you have to deal with elemental forces you must put out force against them, be firm and as unyielding as a stone.

Коли имеешь дело со стихией, то и выставляй против нее стихию, - будь тверд и неподатлив как камень.

Isn't that right, grandfather?" He turned to Ivan Ivanitch and laughed. "I am no better than a woman myself; I am a limp rag, a flabby creature, so I hate flabbiness.

Не так ли, дедушка? - повернулся он к Ивану Иванычу и засмеялся. - Я сам баба, тряпка, кисляй кисляич и потому терпеть не могу кислоты.

I can't endure petty feelings!

Не люблю мелких чувств!

One mopes, another is frightened, a third will come straight in here and say:

Один хандрит, другой трусит, третий войдет сейчас сюда и скажет:

'Fie on you! Here you've guzzled a dozen courses and you talk about the starving!'

"Ишь ты, уперли десять блюд и заговорили о голодающих!"

That's petty and stupid!

Мелко и глупо!

A fourth will reproach you, Eccellenza, for being rich.

Четвертый попрекнет вас, экчеленца, что вы богаты.

Excuse me, Eccellenza," he went on in a loud voice, laying his hand on his heart, "but your having set our magistrate the task of hunting day and night for your thieves -- excuse me, that's also petty on your part.

Извините меня, экчеленца, - продолжал он громко, приложив руку к сердцу, - но то, что вы задали нашему следователю работу, что он ваших воров день и ночь ищет, извините, это тоже мелко с вашей стороны.

I am a little drunk, so that's why I say this now, but you know, it is petty!"

Я выпивши, потому и говорю это сейчас, но понимаете ли, мелко!

"Who's asking him to worry himself? I don't understand!" I said, getting up. I suddenly felt unbearably ashamed and mortified, and I walked round the table. "Who asks him to worry himself?

- Кто его просит беспокоиться, не понимаю? -сказал я, вставая; мне вдруг стало невыносимо стыдно и обидно, и я заходил около стола. - Кто его просит беспокоиться?

I didn't ask him to. . . . Damn him!"

Я вовсе не просил... Чёрт его подери совсем!

"They have arrested three men and let them go again.

- Троих арестовал и выпустил.

They turned out not to be the right ones, and now they are looking for a fresh lot," said Sobol, laughing. "It's too bad!"

Оказались не те, и теперь новых ищет, - засмеялся Соболь. - Грехи!

"I did not ask him to worry himself," said I, almost crying with excitement. "What's it all for? What's it all for?

- И я вовсе не просил его беспокоиться, - сказал я, готовый заплакать от волнения. - К чему, к чему всё это?

Well, supposing I was wrong, supposing I have done wrong, why do they try to put me more in the wrong?"

Ну, да, положим, я был не прав, поступал я дурно, положим, но зачем они стараются, чтобы я был еще больше не прав?

"Come, come, come, come!" said Sobol, trying to soothe me. "Come!

- Ну, ну, ну, ну! - сказал Соболь, успокаивая меня.- Ну!

I have had a drop, that is why I said it.

Я выпивши, потому и сказал.

My tongue is my enemy.

Язык мой - враг мой.

Come," he sighed, "we have eaten and drunk wine, and now for a nap."

Ну-с, - вздохнул он, - поели, наливки попили, а теперь на боковую.

He got up from the table, kissed Ivan Ivanitch on the head, and staggering from repletion, went out of the dining-room.

Он встал из-за стола, поцеловал Ивана Иваныча в голову и, пошатываясь от сытости, вышел из столовой.

Ivan Ivanitch and I smoked in silence.

Я и Иван Иваныч молча покурили.

I don't sleep after dinner, my dear," said Ivan Ivanitch, "but you have a rest in the lounge-room."

- Я, родной мой, не сплю после обеда, - сказал Иван Иваныч, - а вы пожалуйте в диванную, отдохните.

I agreed.

Я согласился.

In the half-dark and warmly heated room they called the lounge-room, there stood against the walls long, wide sofas, solid and heavy, the work of Butyga the cabinet maker; on them lay high, soft, white beds, probably made by the old woman in spectacles.

В полутемной, жарко натопленной комнате, которая называлась диванною, стояли у стен длинные широкие диваны, крепкие и тяжелые, работы столяра Бутыги; на них лежали постели высокие, мягкие, белые, постланные, вероятно, старушкою в очках.

On one of them Sobol, without his coat and boots, already lay asleep with his face to the back of the sofa; another bed was awaiting me.

На одной постели, лицом к спинке дивана, без сюртука и без сапог, спал уже Соболь; другая ожидала меня.

I took off my coat and boots, and, overcome by fatigue, by the spirit of Butyga which hovered over the quiet lounge-room, and by the light, caressing snore of Sobol, I lay down submissively.

Я снял сюртук, разулся и, подчиняясь усталости, духу Бутыги, который витал в тихой диванной, и легкому, ласковому храпу Соболя, покорно лег.

And at once I began dreaming of my wife, of her room, of the station-master with his face full of hatred, the heaps of snow, a fire in the theatre. I dreamed of the peasants who had stolen twenty sacks of rye out of my barn.

И тотчас же мне стали сниться жена, ее комната, начальник станции с ненавидящим лицом, кучи снега, пожар в театре... Приснились мужики, вытащившие у меня из амбара двадцать кулей ржи...

"Anyway, it's a good thing the magistrate let them go," I said.

- Все-таки это хорошо, что следователь отпустил их, - говорю я.

I woke up at the sound of my own voice, looked for a moment in perplexity at Sobol's broad back, at the buckles of his waistcoat, at his thick heels, then lay down again and fell asleep.

Я просыпаюсь от своего голоса, минуту с недоумением смотрю на широкую спину Соболя, на его жилетную пряжку и толстые пятки, потом опять ложусь и засыпаю.

When I woke up the second time it was quite dark.

Когда я проснулся в другой раз, было уже темно.

Sobol was asleep.

Соболь спал.

There was peace in my heart, and I longed to make haste home.

На душе у меня было покойно и хотелось поскорее домой.

I dressed and went out of the lounge-room.

Я оделся и вышел из диванной.

Ivan Ivanitch was sitting in a big arm-chair in his study, absolutely motionless, staring at a fixed point, and it was evident that he had been in the same state of petrifaction all the while I had been asleep.

Иван Иваныч сидел у себя в кабинете в большом кресле совершенно неподвижно и глядел в одну точку, и видно было, что в таком состоянии оцепенения он находился все время, пока я спал.

"Good!" I said, yawning. "I feel as though I had woken up after breaking the fast at Easter.

- Хорошо! - сказал я, зевая. - У меня такое чувство, как будто я проснулся после розговенья на Пасху.

I shall often come and see you now.

Я к вам теперь часто буду ездить.

Tell me, did my wife ever dine here?"

Скажите, у вас обедала жена когда-нибудь?

"So-ome-ti-mes . . . sometimes,"' muttered Ivan Ivanitch, making an effort to stir. "She dined here last Saturday.

- Бы... ба... бы... бывает, - забормотал Иван Иваныч, делая усилие, чтобы пошевелиться. - В прошлую субботу обедала.

Yes. . . . She likes me."

Да... Она меня любит.

After a silence I said:

После некоторого молчания я сказал:

"Do you remember, Ivan Ivanitch, you told me I had a disagreeable character and that it was difficult to get on with me?

- Помните, Иван Иваныч, вы говорили, что у меня дурной характер и что со мной тяжело?

But what am I to do to make my character different?"

Но что надо сделать, чтобы характер был другой?

"I don't know, my dear boy. . . . I'm a feeble old man, I can't advise you. . . . Yes. . . . But I said that to you at the time because I am fond of you and fond of your wife, and I was fond of your father. . . . Yes.

- Не знаю, голубчик... Я человек сырой, обрюзг, советовать уже не могу... Да... А сказал я вам тогда потому, что люблю вас, и жену вашу люблю, и отца любил... Да.

I shall soon die, and what need have I to conceal things from you or to tell you lies?

Я скоро помру и какая мне надобность таиться от вас или врать?

So I tell you: I am very fond of you, but I don't respect you.

Так и говорю: люблю вас крепко, но не уважаю.

No, I don't respect you."

Да, не уважаю.

He turned towards me and said in a breathless whisper:

Он повернулся ко мне и проговорил шёпотом, задыхаясь:

"It's impossible to respect you, my dear fellow.

- Невозможно вас уважать, голубчик.

You look like a real man.

С виду вы как будто и настоящий человек.

You have the figure and deportment of the French President Carnot -- I saw a portrait of him the other day in an illustrated paper . . . yes. . . .

Наружность у вас и осанка как у французского президента Карно - в

You use lofty language, and you are clever, and you are high up in the service beyond all reach, but haven't real soul, my dear boy . . . there's no strength in it."

"Иллюстрации" намедни видел... да... Говорите вы высоко, и умны вы, и в чинах, рукой до вас не достанешь, но, голубчик, у вас душа не настоящая... Силы в ней нет... Да.

"A Scythian, in fact," I laughed.

- Скиф, одним словом, - засмеялся я. - Но что жена?

"But what about my wife?

Расскажите мне что-нибудь про мою жену.

Tell me something about my wife; you know her better."

Вы ее больше знаете.

I wanted to talk about my wife, but Sobol came in and prevented me.

Мне хотелось говорить про жену, но вошел Соболь и помешал.

"I've had a sleep and a wash," he said, looking at me naively. "I'll have a cup of tea with some rum in it and go home."

- Поспал, умылся, - сказал он, наивно глядя на меня, - попью чайку с ромом и домой.

Chapter 7.

VII.

It was by now past seven.

Был уже восьмой час вечера.

Besides Ivan Ivanitch, women servants, the old dame in spectacles, the little girls and the peasant, all accompanied us from the hall out on to the steps, wishing us good-bye and all sorts of blessings, while near the horses in the darkness there were standing and moving about men with lanterns, telling our coachmen how and which way to drive, and wishing us a lucky journey.

Из передней до крыльца, кроме Ивана Иваныча, провожали нас с причитываниями и пожеланиями всяких благ бабы, старуха в очках, девочки и мужик, а около лошадей в потемках стояли и бродили какие-то люди с фонарями, учили наших кучеров, как и где лучше проехать, и желали нам доброго пути.

The horses, the men, and the sledges were white.

Лошади, сани и люди были белы.

"Where do all these people come from?" I asked as my three horses and the doctor's two moved at a walking pace out of the yard.

- Откуда у него столько народу? - спросил я, когда моя тройка и докторская пара шагом выезжали со двора.

"They are all his serfs," said Sobol.

- Это всё его крепостные, - сказал Соболь. - До него еще не дошло положение.

"The new order has not reached him yet. Some of the old servants are living out their lives with him, and then there are orphans of all sorts who have nowhere to go; there are some, too, who insist on living there, there's no turning them out.

Кое-кто из старой прислуги свой век доживает, ну, сиротки разные, которым деваться некуда; есть и такие, что насильно живут, не выгонишь.

A queer old man!"

Чудной старик!

Again the flying horses, the strange voice of drunken Nikanor, the wind and the persistent snow, which got into one's eyes, one's mouth, and every fold of one's fur coat. . . .

Опять быстрая езда, необыкновенный голос пьяного Никанора, ветер и неотвязчивый снег, лезущий в глаза, в рот, во все складки шубы...

"Well, I am running a rig," I thought, while my bells chimed in with the doctor's, the wind whistled, the coachmen shouted; and while this frantic uproar was going on, I recalled all the details of that strange wild day, unique in my life, and it seemed to me that I really had gone out of my mind or become a different man.

"Эка меня носит!" - думаю я, а мои колокольчики заливаются вместе с докторскими, ветер свистит, кучера гикают, и под этот неистовый шум я вспоминаю все подробности этого странного, дикого, единственного в моей жизни дня, и мне кажется, что я в самом деле с ума сошел или же стал другим человеком.

It was as though the man I had been till that day were already a stranger to me.

Как будто тот, кем я был до сегодняшнего дня, мне уже чужд.

The doctor drove behind and kept talking loudly with his coachman.

Доктор ехал позади и всё время громко разговаривал со своим кучером.

From time to time he overtook me, drove side by side, and always, with the same naive confidence that it was very pleasant to me, offered me a ci garette or asked for the matches.

Изредка он догонял меня, ехал рядом и всё с тою же наивною уверенностью, что для меня это очень приятно, предлагал папирос, просил спичек.

Or, overtaking me, he would lean right out of his sledge, and waving about the sleeves of his fur coat, which were at least twice as long as his arms, shout:

А то, поравнявшись со мной, он вдруг вытянулся в санях во весь рост, замахал рукавами своей шубы, которые были у него чуть ли не вдвое длиннее рук, и закричал:

"Go it, Vaska!

- Лупи, Васька!

Beat the thousand roublers!

Обгони-ка тысячных!

Hey, my kittens!"

Эй, котята!

And to the accompaniment of loud, malicious laughter from Sobol and his Vaska the doctor's kittens raced ahead.

И докторские котята при громком злорадном смехе Соболя и его Васьки понеслись вперед.

My Nikanor took it as an affront, and held in his three horses, but when the doctor's bells had passed out of hearing, he raised his elbows, shouted, and our horses flew like mad in pursuit.

Мой Никанор обиделся и придержал тройку, но когда не стало уже слышно докторских звонков, поднял локти, гикнул, и моя тройка, как бешеная, понеслась вдогонку.

We drove into a village, there were glimpses of lights, the silhouettes of huts. Some one shouted:

Мы въехали в какую-то деревню. Вот мелькнули огоньки, силуэты изб, кто-то крикнул:

"Ah, the devils!"

"Ишь, черти!"

We seemed to have galloped a mile and a half, and still it was the village street and there seemed no end to it.

Проскакали, кажется, версты две, а улица все еще тянется и конца ей не видно.

When we caught up the doctor and drove more quietly, he asked for matches and said:

Когда поравнялись с доктором и поехали тише, он попросил спичек и сказал:

"Now try and feed that street!

- Вот прокормите-ка эту улицу!

And, you know, there are five streets like that, sir.

А ведь здесь пять таких улиц, сударь.

Stay, stay," he shouted. "Turn in at the tavern!

Стой! Стой! - закричал он. - К трактиру поворачивай!

We must get warm and let the horses rest."

Надо согреться и лошадям отдохнуть.

They stopped at the tavern.

Остановились около трактира.

"I have more than one village like that in my district," said the doctor, opening a heavy door with a squeaky block, and ushering me in front of him. "If you look in broad daylight you can't see to the end of the street, and there are side-streets, too, and one can do nothing but scratch one's head.

- У меня в епархии не одна такая деревенька, -говорил доктор, отворяя тяжелую дверь с визжащим блоком и пропуская меня вперед. -Среди бела дня взглянешь на такую улицу - конца не видать, а тут еще переулки, и только затылок почешешь.

It's hard to do anything."

Трудно что-нибудь сделать.

We went into the best room where there was a strong smell of table-cloths, and at our entrance a sleepy peasant in a waistcoat and a shirt worn outside his trousers jumped up from a bench.

Мы вошли в "чистую" комнату, где сильно пахло скатертями, и при нашем входе вскочил с лавки заспанный мужик в жилетке и рубахе навыпуск.

Sobol asked for some beer and I asked for tea.

Соболь попросил пива, а я чаю.

"It's hard to do anything," said Sobol. "Your wife has faith; I respect her and have the greatest reverence for her, but I have no great faith myself.

- Трудно что-нибудь сделать, - говорил Соболь. -Ваша супруга верит, я преклоняюсь перед ней и уважаю, но сам глубоко не верю.

As long as our relations to the people continue to have the character of ordinary philanthropy, as shown in orphan asylums and almshouses, so long we shall only be shuffling, shamming, and deceiving ourselves, and nothing more.

Пока наши отношения к народу будут носить характер обычной благотворительности, как в детских приютах или инвалидных домах, до тех пор мы будем только хитрить, вилять, обманывать себя и больше ничего.

Our relations ought to be businesslike, founded on calculation, knowledge, and justice.

Отношения наши должны быть деловые, основанные на расчете, знании и справедливости.

My Vaska has been working for me all his life; his crops have failed, he is sick and starving.

Мой Васька всю свою жизнь был у меня работником; у него не уродило, он голоден и болен.

If I give him fifteen kopecks a day, by so doing I try to restore him to his former condition as a workman; that is, I am first and foremost looking after my own interests, and yet for some reason I call that fifteen kopecks relief, charity, good works.

Если я даю ему теперь по 15 коп. в день, то этим я хочу вернуть его в прежнее положение работника, то есть охраняю прежде всего свои интересы, а между тем эти 15 коп. я почему-то называю помощью, пособием, добрым делом.

Now let us put it like this.

Теперь будем говорить так.

On the most modest computation, reckoning seven kopecks a soul and five souls a family, one needs three hundred and fifty roubles a day to feed a thousand families.

По самому скромному расчету, считая по 7 коп. на душу и по 5 душ в семье, чтобы прокормить 1 000 семейств, нужно 350 руб. в день.

That sum is fixed by our practical duty to a thousand families.

Этой цифрой определяются наши деловые обязательные отношения к 1 000 семейств.

Meanwhile we give not three hundred and fifty a day, but only ten, and say that that is relief, charity, that that makes your wife and all of us exceptionally good people and hurrah for our humaneness.

А между тем мы даем не 350 в день, а только 10 и говорим, что это пособие, помощь, что за это ваша супруга и все мы исключительно прекрасные люди, и да здравствует гуманность.

That is it, my dear soul!

Так-то, душа моя!

Ah! if we would talk less of being humane and calculated more, reasoned, and took a conscientious attitude to our duties!

Ах, если бы мы поменьше толковали о гуманности, а побольше бы считали, рассуждали да совестливо относились к своим обязательствам!

How many such humane, sensitive people there are among us who tear about in all good faith with subscription lists, but don't pay their tailors or their cooks.

Сколько среди нас таких гуманных, чувствительных людей, которые искренно бегают по дворам с подписными листами, но не платят своим портным и кухаркам.

There is no logic in our life; that's what it is!

Логики в нашей жизни нет, вот что!

No logic!"

Логики!

We were silent for a while.

Мы помолчали.

I was making a mental calculation and said:

Я мысленно сделал расчет и сказал:

"I will feed a thousand families for two hundred days.

- Я буду кормить тысячу семейств в продолжение двухсот дней.

Come and see me tomorrow to talk it over."

Вы приезжайте завтра поговорить.

I was pleased that this was said quite simply, and was glad that Sobol answered me still more simply:

Я был доволен, что это вышло у меня просто, и был рад, что Соболь ответил мне еще проще:

"Right."

- Ладно.

We paid for what we had and went out of the tavern.

Мы заплатили, что нужно, и вышли из трактира.

"I like going on like this," said Sobol, getting into the sledge. "Eccellenza, oblige me with a match. I've forgotten mine in the tavern."

- Люблю так путаться, - сказал Соболь, садясь в сани. - Экчеленца, одолжите спичку: я свои в трактире забыл.

A quarter of an hour later his horses fell behind, and the sound of his bells was lost in the roar of the snow-storm.

Через четверть часа его пара отстала, и сквозь шум метели уже не слышно было его звонков.

Reaching home, I walked about my rooms, trying to think things over and to define my position clearly to myself; I had not one word, one phrase, ready for my wife.

Приехав домой, я прошелся но своим комнатам, стараясь обдумать и возможно яснее определить себе свое положение; у меня не было готово для жены ни одной фразы, ни одного слова.

My brain was not working.

Голова не работала.

But without thinking of anything, I went downstairs to my wife.

Не придумав ничего, я отправился вниз к жене.

She was in her room, in the same pink dressing-gown, and standing in the same attitude as though screening her papers from me.

Она стояла у себя в комнате всё в том же розовом капоте и в той же позе, как бы загораживая от меня свои бумаги.

On her face was an expression of perplexity and irony, and it was evident that having heard of my arrival, she had prepared herself not to cry, not to entreat me, not to defend herself, as she had done the day before, but to laugh at me, to answer me contemptuously, and to act with decision.

Лицо ее выражало недоумение и насмешку. Видно было, что она, узнав о моем приезде, приготовилась не плакать, не просить и не защищать себя, как вчера, а смеяться надо мною, отвечать мне презрением и поступать решительно.

Her face was saying: "If that's how it is, good-bye."

Лицо ее говорило: если так, то прощайте.

"Natalie, I've not gone away," I said, "but it's not deception.

- Natalie, я не уехал, - сказал я, - но это не обман.

I have gone out of my mind; I've grown old, I'm ill, I've become a different man -- think as you like. . . . I've shaken off my old self with horror, with horror; I despise him and am ashamed of him, and the new man who has been in me since yesterday will not let me go away.

Я с ума сошел, постарел, болен, стал другим человеком - как хотите думайте... От прежнего самого себя я отшатнулся с ужасом, с ужасом, презираю в стыжусь его, а тот новый человек, который во мне со вчерашнего дня, не пускает меня уехать.

Do not drive me away, Natalie!"

Не гоните меня, Natalie!

She looked intently into my face and believed me, and there was a gleam of uneasiness in her eyes.

Она пристально посмотрела мне в лицо, поверила, и в ее глазах блеснуло беспокойство.

Enchanted by her presence, warmed by the warmth of her room, I muttered as in delirium, holding out my hands to her:

Очарованный ее присутствием, согретый теплом ее комнаты, я бормотал как в бреду, протягивая к ней руки:

"I tell you, I have no one near to me but you.

- Я говорю вам: кроме вас, у меня никого нет близких.

I have never for one minute ceased to miss you, and only obstinate vanity prevented me from owning it.

Я ни на одну минуту не переставал скучать по вас, и только упрямое самолюбие мешало мне сознаваться в этом.

The past, when we lived as husband and wife, cannot be brought back, and there's no need; but make me your servant, take all my property, and give it away to any one you like.

Того прошлого, когда мы жили как муж и жена, не вернешь, и не нужно, но вы сделайте меня вашим слугой, возьмите всё мое состояние и раздайте его, кому хотите.

I am at peace, Natalie, I am content. ... I am at peace."

Я покоен, Natalie, я доволен... Я покоен.

My wife, looking intently and with curiosity into my face, suddenly uttered a faint cry, burst into tears, and ran into the next room.

Жена, пристально и с любопытством смотревшая мне в лицо, вдруг тихо вскрикнула, заплакала и выбежала в соседнюю комнату.

I went upstairs to my own storey.

Я пошел к себе наверх.

An hour later I was sitting at my table, writing my

Через час я уже сидел за столом и писал

"History of Railways," and the starving peasants did not now hinder me from doing so.

"Историю железных дорог", и голодающие не мешали мне делать это.

Now I feel no uneasiness.

Теперь я уже не чувствую беспокойства.

Neither the scenes of disorder which I saw when I went the round of the huts at Pestrovo with my wife and Sobol the other day, nor malignant rumours, nor the mistakes of the people around me, nor old age close upon me — nothing disturbs me.

Ни те беспорядки, которые я видел, когда на днях с женою и с Соболем обходил избы в Пестрове, ни зловещие слухи, ни ошибки окружающих людей, ни моя близкая старость - ничто не беспокоит меня.

Just as the flying bullets do not hinder soldiers from talking of their own affairs, eating and cleaning their boots, so the starving peasants do not hinder me from sleeping quietly and looking after my personal affairs.

Как летающие ядра и пули на войне не мешают солдатам говорить о своих делах, есть и починять обувь, так и голодающие не мешают мне покойно спать и заниматься своими личными делами.

In my house and far around it there is in full swing the work which Dr. Sobol calls "an orgy of philanthropy." My wife often comes up to me and looks about my rooms uneasily, as though looking for what more she can give to the starving peasants "to justify her existence," and I see that, thanks to her, there will soon be nothing of our property left and we shall be poor; but that does not trouble me, and I smile at her gaily.

У меня в доме, во дворе и далеко кругом кипит работа, которую доктор Соболь называет "благотворительною оргией"; жена часто входит ко мне и беспокойно обводит глазами мои комнаты, как бы ища, что еще можно отдать голодающим, чтобы "найти оправдание своей жизни", и я вижу, что, благодаря ей, скоро от нашего состояния не останется ничего, и мы будем бедны, но это не волнует меня, и я весело улыбаюсь ей.

What will happen in the future I don't know.

Что будет дальше, не знаю.

Content

Чехов Антон Павлович Жена - английский и русский параллельные тексты