Марина Суржевская

Тропами вереска

По лесам-оврагам тропами вереска.

Гиблыми местами, в казенных приисках.

Я бродил, бередил ой да душу грешну

Самородками жег,

Янтарем тешил…

Группа «Разнотравие»

© Суржевская М., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

За гнилыми болотами, в самой чаще леса, там, где не поет птица, где не ходит дикий зверь, живет ведьма. Лицо ее – ямы и рытвины, бородавки да мерзкая слизь от дел ее греховных. Голос – воронье карканье, что ни слово скажет, то жаба соскочит. Тело – хвостатое да рогатое, ни мужское, ни женское – звериное. Рыщет ведьма по лесам и болотам, жертву невинную ищет, чтобы впиться в глотку клыками, разодрать да крови напиться… А потом сплясать на останках в свете луны, с диким гиканьем да ухахатыванием…

Вот такие сказки рассказывают в наших краях. Страшные. И что делать, если сказки не врут? И если каждая из них – обо мне.

Часть 1

День выдался погожим, ясным. Солнышко светило по-летнему, хоть и осень уже мазнула лес золотом, разрумянила да обагрила алым. Так что я даже кожух не взяла, только платок накинула, и то больше, чтобы ягод в него собрать, чем для тепла.

Саяна вилась рядом, каркала почем зря. Вот думаю, может, она, зараза, беду и накликала. Разозлюсь как-нибудь да сварю чертовку на обед, хоть и без толку. Ворона старая, ощиплешь – одни кости да кожа пергаментная. Крыло сломано, летать почти не умеет, вот и сидит на моей голове, как на болотной кочке.

Звери не лютовали, отъелись за летние месяцы. К утру лишь пара подранков появилась, но их волки утащили, одни следы и остались. И то лишь мне видные. Я дошла до опушки, туда, где стояла, склонившись, моя березка, убрала ветви любовно. Листочки на ней уже зазолотились, стали похожими на монеты. Я улыбалась, прислушиваясь к току ее соков, к тихому говору, а ведь скоро заснет зимним сном, так и поговорить не с кем будет.

Саяна недовольно каркнула, напоминая о себе.

– С тобой-то какие разговоры? – оборвала я воронье негодование. – Тебе лишь бы падаль посочнее!

Ворона зыркнула желтым глазом, каркнула. Негодует, значит. Обидчивая она к старости стала, ранимая. Тяжело свалилась с моей головы и поскакала неловко, гневно щелкая клювом. Я хмыкнула.

Снова вернулась к березе, провела рукой между веточек. Сухих больше стало, и на них уже наплел паутину мохнатый паук. Я прогонять не стала, дом ведь его… Пусть от сухих ветвей хоть польза будет.

Постояла, вздыхая и разглядывая небесную синь, яркую, какая лишь по осени бывает. И гуси уже в теплые края потянулись, значит, и деньки погожие скоро пройдут. Как ни хорохорится лето, а придется ему потесниться, подвинуться. И снова ждать своего срока…

Я зацепила взглядом гуся, летящего с краю косяка. Тяжело летит, натужно. Не видать ему теплых стран, сил не хватит… Вскинула арбалет в один миг, спустила болт. Тяжелая тушка упала в овражек, а я усмехнулась. Знать, поживет еще Саяна – гуся на обед сварю.

* * *

Варево уже закипало, когда я насторожилась. Да и Тенька зашевелилась, вскинула остроухую морду, зашипела. Я сняла пенку, отставила котелок, задумалась.

– Тише, – успокоила я хлессу, – не шипи. Гость у нас. – Постояла, прислушиваясь и раздумывая, пускать или нет. Можно и занавесить домик, укрыть деревьями, спрятать лесной тенью. Уже сейчас я знала, кто идет ко мне. Служитель пожаловал… Идет по лесной тропке уверенно, хоть и держит в руках все свои знаки охранные. И молитву бормочет. Глупый. К ведьме в логово – и с молитвой.

Но, видимо, синь небесная и лес румяный разнежили меня, или просто соскучилась я в своей норе, но решила: пусть проходит. Посмотрим, что за человек и с чем пожаловал. А то скоро и речь людскую позабуду, так привыкла со зверьем и деревьями общаться.

Гость явился через полчаса. Застыл у порога и снова свои присказки забормотал. Я его не видела, но чуяла. Мужчина. Молодой, не старше меня будет. Пахнет приятно – здоровый, значит, даже зубы все целые, что нынче редкость.

– Ну, входи, чего мнешься, – сказала я, помешивая бульон. Гость, услышав мой голос, замер, видать, думал незаметно подкрасться. А потом распахнул дверь и вошел. И снова застыл, моргая, пытаясь что-то разглядеть в полутьме сторожки после яркого света. А рассмотрев, попятился, руку вскинул, чтобы лоб священным солнцем осенить, да передумал, так и застыл.

– Вот это правильно, – усмехнулась я. – Со своими молитвами в чужую-то обитель… Чего пожаловал, служитель? Неужто повязать ведьму решил? Один?

Я расхохоталась, а он снова чуть вздрогнул. Но не отвернулся: зубы сжал, глаза прищурил, рассматривает. Я тоже рассмотрела, не стесняясь. Хорош. Очень даже. Девки небось в его обитель толпой прут, на красавца такого посмотреть. Высокий, плечи еле в дверь мою вошли, волосы белые, собраны в низкий хвост. А глаза с синью небес спорят. Одет в черные штаны и рубаху с белым воротничком, сверху – плащ-сутана. Сапоги в пыли, все носы сбиты, видать, издалека идет. И оружие на боку. Рукоять затертая, и сталь кровью не раз напитанная, не игрушка… А вот это уже интересно: служитель, да с клинком.

И силы много. Не той, что в руках, хотя и этим Шайтас не обидел, а той, что внутри живет. Да что говорить, вон как мои тропки распутал, завороженные и заговоренные. Зверь обходит, а тут человек прошел. Такой и повязать может… Только вижу, не за тем пришел.

– Звать как? – прохрипела я.

– Ильмир, – чуть запнувшись, выдавил он.

Я хмыкнула. Надо же, не соврал служитель. Не побоялся, что, зная имя, наложу на него чары, заколдую… Хотя что мне имя его, если я душу вижу? И черноты в ней столько, что сама преисподняя позавидует.

– Так чего тебе, Ильмир, служитель божий, в логове ведьмы понадобилось?

Он губы сжал в одну линию, нахмурился. А потом выдал:

– Проводи меня в Омут Шайтаса, ведьма.

Я от такого даже онемела, что со мной сроду не случалось. А потом захрипела, так что Саяна закаркала и на голову мне села, свесив клюв и кося на незнакомца одним глазом. Испугалась, бедная. Служитель от такой картины напрягся, руку в кулак сжал, скользнул пальцами по рукояти клинка. Но тут же убрал. Молодец. Не дурак.

– И что же тебе в Омуте делать, служитель? – отсмеявшись и утерев с лица кровавые слезы, что из глаз выступили, спросила я. – Там твоего бога нет.

– Своего бога я знаю, где искать, – глухо проговорил он. – Только он мне не помощник. А что я в Омуте делать буду, не твое дело, ведьма. Твое – проводить. Дорогу указать. Все вы, темные отродья, путь туда знаете. Без тебя мне Омут не найти.

Мне смеяться перехотелось. Теперь я жаждала этого прихвостня Светлого бога на кусочки разрезать да в овражке закопать. Чтобы лютики по весне желтые взошли, да поярче.

– А зачем же мне делать это, служитель? – с насмешкой спросила я и махнула рукой, подзывая Теньку. Хлесса подошла, ткнулась в руку треугольной башкой, раскрыла пасть, показав гостю все свои клыки, которых у нее было столько, что даже я до сих пор не пересчитала. Мужчина побледнел, но не отошел, даже за клинок хвататься не стал. Хоть и видно, что повело беднягу от ужаса. И то понятно: хлесса моя размером со здорового волчару вымахала, да и волки рядом с этим зверем безобидными домашними шавками кажутся. Хлессу в лесу и медведь обходит, и птица-клют облетает. А люди боятся пуще огня, потому как огонь – милосерднее.

– Я тебе заплачу, – выдавил служитель, отцепил от пояса кошель, бросил на лавку. Я снова расхохоталась, Саяна закаркала, а Тенька рыкнула. Это у нее отрыжка после свежатинки – наелась перьев гусиных, глупая…

– И на что мне твое золото, – я хлопнула себя по коленке, – может, на платья? Или на украшения потратить? А может, с пчелами за мед расплатиться? Что мне с твоими монетами делать, а, служка божий?

Он, кажется, растерялся. Но смотрит упрямо, исподлобья, лишь чернота в душе клубится. Непроглядная.

– Тогда сама плату назначь, – хмуро предложил он. – Хочешь, могу и душу…

Я помолчала, рассматривая его. И то, что я видела, мне ох как не нравилось. И ведь не уйдет же, разве что и правда – в овражек.

– А что, может, и назначу… плату, – протянула я, вышла в кружок света от окошка, приблизилась. – Зачем мне твоя душа, служка? Никакого прока от нее… А вот тело мужское сгодится…

И облизнулась плотоядно.

Служитель совсем побелел. Решил, что я его или есть собралась, или в постель потащу. И похоже, «есть» для него было бы предпочтительнее… Он уставился на меня и явно ведь постарался скрыть охватившее нутро омерзение, а все равно я заметила.

Да и неудивительно. Я-то знала, что именно он видит. Конечно, людская молва преувеличивала, и слизи на лице не было, но и без того картина уродливая и неприглядная. Нос тонкий, длинный, крючком загнутый, кожа зеленью отливает, в струпьях вся. На голове – воронье гнездо из серой пакли, а по бокам два рога торчат. Одета в балахон потрепанный, рваный местами. Сама тощая, как жердь, ни одной выпуклости женской нет. А самое страшное – глаза. Желтые, звериные, с красными прожилками. А от век во все стороны по лицу узоры черные плетутся, метки Шайтаса. Одним словом – ведьма.

– Так что, согласен ублажить меня, служка? – покрасовавшись в луче света, спросила я. – Хорошо так ублажить, по-настоящему. С нежностями и ласками, словами любовными. Как невесту ненаглядную. Готов? Да не раз, а пока мне не надоест. Тогда, может, и проведу тебя в Омут, если удовольствие доставить сможешь.

В синеве его глаз уже плескался откровенный ужас, но смотрел прямо, глаз не отводил. Даже когда я хвост вытащила и вокруг его ладони обвила. А он тонкий, крысиный, безволосый почти. Мне не мешает, а вот люди пугаются так, что вонять начинают. А этот ничего, держится, не дрожит даже.

– А может, я тебя просто словом божьим поражу или клинком, а, ведьма? – прохрипел он, когда я хвостиком вдоль его тела прошлась и облизнулась.

Нет, все-таки дурак. А жаль.

– Ох, смилуйся, – проскулила я, – только не словом! Пощади, служитель!

Он посмотрел на меня с подозрением.

– Только молитвы не читай, загорюсь, как лист сухой, рабой твоей стану! – продолжила измываться я. Саяна закаркала-захохотала, и я зыркнула на нее недовольно. Служитель склонил голову, подумал и хмыкнул. И к моему удивлению, доставать свои молитвенники не стал.

– Согласен, ведьма. Пусть по-твоему будет.

Я даже опешила. Да уж, удивил… Сильно, видать, в Омут хочет, раз на ведьму залезть готов. Я скривилась теперь уже сама.

– Согласен делать все, что пожелаешь, только срок укажи, – продолжил он. – Справлюсь – проводишь к Шайтасу. Договорились?

Я нахмурилась. Да уж, не ожидала я такого расклада. С другой стороны, не отстанет ведь, по глазам вижу. Значит, сделаю так, чтобы сам ушел, не выдержал, сломался… Человек в логове ведьмы долго не продержится, а служитель – подавно. На третьи сутки завоет, понесется по оврагам, охая от ужаса да молитвы свои твердя. Вот тогда посмеюсь славно. А до того пусть поработает, мне давно пора лачугу подлатать, а желающих помочь что-то не находится. Мишку бурого просила, так он только забор обвалил и ушел в свою берлогу, да и что с него взять, с косолапого.

– Идет, служитель. Срока тебе – луна. Делать будешь все, что ни прикажу, слушаться во всем, рабом моим станешь. Ясно тебе?

– Ясно, – кивнул он. – Клятву дай, ведьма. Темную, чтобы лес слышал.

Я помолчала, уже жалея, что согласилась. И откуда этот прихвостень про клятву ведает? Ох, чует душа моя, зря я это затеяла…

Но кивнула.

– Хорошо. Даю тебе клятву, пусть услышит лес души моей. Но если сбежишь раньше срока, сам по своей воле договор расторгнешь, не будет у клятвы силы. И дорогу ко мне навсегда забудешь. И меня. Повтори, служитель Светлого бога Атиса.

Мои волосы взлетели, закружили вокруг головы змеями, зажглись огнем тьмы желтые глаза, засияли, как огни на болоте. Только и сейчас служитель не испугался, кивнул, положил ладонь на сердце, соединил силу души и тела. И откуда знает только? И клятву повторил. Лес потемнел на миг, нахмурился тучами, так что стало в сторожке темно, как в полночь, а потом снова полился в окошко дневной свет. Но клятву лес души моей услышал… И принял.

И почудилось, что все же зря я это затеяла…

– Только уговор, – хмуро буркнула я. – На полной луне уйдешь из леса. Близко не подойдешь до самой зари, понял?

– Понял, – спокойно сказал он. – А почему?

– Безумной стану, – оскалилась я. – Совсем. Горло разорву, не замечу. Сил мне на полной луне Шайтас горстями отмеряет, а ярости – ведрами.

Он кивнул, а я дернула плечом и пошла в закуток, суп доваривать. Ничего, все равно до полной луны этот чистюля здесь не продержится. Завтра же будут пятки его по тропке сверкать… Уж я-то постараюсь.

* * *

Суп успел настояться, пока я с незваным гостем говорила, мясо гуся развалилось, хоть какая-то польза от болтовни. Все же старая птица была, жилистая и жесткая. А теперь вроде мягонькая. Служитель потоптался на пороге да за мной двинулся, отчего Тенька рыкнула грозно. Я хлессу приструнила, посмотрела в звериные глаза.

«Не трогать», – приказала.

Тенька снова рыкнула, оскалилась, говоря, что и не собиралась клыки о человечину пачкать – так, пугнуть разве что. Я потрепала ее по жесткой щетине, вернулась к котелку, попробовала бульон. Не оборачивалась, но служителя всем нутром чуяла. Да и тесно как-то стало в моей лачуге, не рассчитана сторожка на двоих. Испокон века ведьмы в одиночестве дни коротают. Да и ночи тоже. Служек таких с интересными предложениями мало как-то. Или вовсе таких нет, один вот ненормальный сыскался.

Я зыркнула на него через плечо. Стоит, к косяку привалился, бледный, того и гляди в обморок свалится. Под глазами синь до черноты залегла.

– Чего смотришь? – буркнула я. – Садись за стол, гость дорогой. Потчевать буду.

Он послушно сел, придержал клинок, чтобы не звякнул. Привычно придержал, не задумываясь, значит, давно с оружием ходит… да, что ж за птицу такую мне послал Шайтас?

Я бухнула перед ним деревянную миску с похлебкой, кинула ложку и кусок хлеба. Как собаке – кость. Обидно чтобы.

А он ничего, не поморщился даже. Только в тарелку уставился, а на лице такое выражение застыло мученическое. Уж чему-чему, а рожи корчить их первым делом учат, чтобы прихожан разжалобить и монет побольше стрясти. Этот своей синевой в глазах и плечами широкими, наверное, состояния сколачивал… и чего ему в теплой обители не сиделось?

От этих мыслей я снова разозлилась. Хотя злиться на себя надо, нечего пускать было. А все из-за тех веточек сухих на березе расстроилась… Гоню эти мысли, а они все лезут в голову, сладу нет. И страшно от них так, что хоть волком вой. Я и вою порой зверем лесным, да толку от того…

– Из чего это? – выдавил из себя служитель. А сам принюхивается, и вижу ведь – живот пустой совсем, несколько дней голодный, а еще перебирает… Я села напротив, отломала себе ломоть лепешки побольше, откусила. И, схватив ложку, принялась споро уплетать суп. Дел еще невпроворот.

– Жаба, две крысы и слизняков парочка, – ухмыльнулась я. Не хочет есть – пусть голодный ходит, я его кормить не обязана. Выловила косточку, кинула хлессе, та поймала на лету, схрумкала. Вот ненасытная. Саяна каркнула с насеста.

Служитель вздохнул, осторожно опустил ложку в похлебку и аккуратно поднес ко рту. Глотнул. Посидел, прикрыв глаза. И вторую так же медленно, с наслаждением. А ведь вижу, что пальцы подрагивают, так хочет ложку откинуть да поднести тарелку к губам, отпить жадно, чтобы сразу половину и даже не разжевывая. Ан нет. Сидит, окунает, подносит. Глотает. Вздыхает. И опять.

Я даже засмотрелась.

– Ты из благородных, что ли? А, служка? – не выдержала я. Обмакнула лепешку в остатки бульона, собрала хлебушком и в рот отправила. Еще и пальцы облизала.

Он даже не поморщился. Только в глазах мелькнуло отвращение, но и то лишь на миг. Не смотрела бы так внимательно, проморгала бы. Но я смотрела.

– Мое происхождение тебя не касается, ведьма, – тихо сказал он. – Как и цели. Твое дело до Омута проводить, вот и весь сказ.

Я хмыкнула.

– Уговор забыл, Ильмир? Я спрашиваю – отвечай.

– Уговор про другое был, – медленно сказал он и посмотрел остро. – Про мои дела. А вот душу не тронь. Сама сказала, ни к чему она тебе. Вот и не лезь.

Тенька рыкнула. Я бы тоже рыкнула, да передумала. Что ж, может, и прав служитель, ни к чему мне его россказни. И своих говорить не собираюсь.

– Ну, тогда принимайся за дело, – блеснула я клыками. А они у меня волчьи, длинные да желтые. Ильмир чуть не подавился и ложку отложил – видать, отбила аппетит. Ну и хорошо, а то сожрет все, а мне еще Теньку кормить…

– Прямо сейчас? – опешил он.

– А когда же еще? – изумилась я.

– Так день на дворе…

Я посмотрела, подумала, даже за косицу свою подергала. Вот Шайтас, да он, никак, правда решил, что ублажать меня требуется! В делах любовных. А днем не по-божьему вроде как… Ох же! Зверь лесной, чащоба дикая!

– Да и что тебе день? – хмыкнула я и носом дернула. – Ведьмам, знаешь ли, без разницы, что день, что ночь. Когда плоть позвала, тогда и тешимся. Что же ты, служитель, в логово ведьмы да без понятий пришел? Не знаешь, что ли, что Шайтасу все равно, с кем и когда, а нам, дочерям его, и подавно?

Саяна косила на меня желтым взглядом изумленно, Тенька лапой нос закрыла, даже мыши порскнули по углам. Видать, в лес побежали, весть страшную понесли: сошла ведьма с ума…

Служитель еще бледнее стал, хотя куда уж больше. Но губы сжал упрямо, в глазах – бесконечность синяя, пропасть можно. Отстегнул перевязь с клинком, развязал тесемки сутаны, снял, сложил аккуратно. И шагнул ко мне, склонил голову, чтобы травы мои и корешки, висящие на притолоке, не сбить. Протянул руку и положил мне на талию. Я чуть не заорала. Да неужто этот чистюля и впрямь целовать собрался? Меня? Ведьму? Чудовище лесное? А он к себе притянул, решительно так, словно суженую…

Тенька рявкнула, да так, что у служки волосы зашевелились, а я из рук его вывернулась, отошла.

– В другой раз, служитель, – сказала как можно ехиднее, – не хочется сегодня что-то. Видать, с косолапым ночью перетешилась. Иди-ка ты дрова колоть лучше, все ж польза.

И увидев, какое облегчение и отвращение разлилось в синеве его глаз, снова разозлилась. На себя, правда. И зачем пустила? Зачем мне это? Прогоню…

* * *

К вечеру за сараюшкой образовалась целая поленница из ровненьких, одинаковых дровишек. Служитель нарубил их столько, что на всю зиму хватит, не придется мне за хворостом каждый день бегать, тащить помаленьку да сушить. Глядя на то, как споро он орудует топором, я засомневалась, что пришлый из благородных. Те ничего тяжелее веера да хлыста отродясь в руках не держат. Но и тем, и другим орудуют споро: веером, чтобы лица лживые прикрывать, хлыстом – чтобы наказывать. Или просто так отходить, от скуки…

Я тряхнула головой, возвращаясь взглядом к служителю. Разгорячился, пот по виску стекает, а рубаху с воротничком белым так и не снял. Может, боится, что не устоит ведьма при виде тела мужского, накинется да на лежанку потащит?

Я покачала головой и ушла в лес. Даже говорить ничего не стала.

Погода к вечеру испортилась: подул северянин, обрывая еще лишь прихваченные желтизной листья, и я пожалела, что не взяла кожух. Где-то в чаще выл зверь, и я прислушалась. Но слишком далеко, пусть у меня и ведьмин слух, а не человечий. Упала оземь, раскинула руки и вышла из тела. Схватила в полете горлицу, направила – пусть повременит с делами своими. Птица от испуга сначала провалилась, как в пропасть, но я придержала, успокоила. Посмотрела на лес ее глазами. И снова поразилась их остроте: на версты увидела, каждую ветку рассмотрела, и впереди, и по бокам, и сзади почти. Но играть времени не было, зверь выл за молодыми сосенками, чесал лапой бок, в котором стрела застряла. Я заклекотала негодующе. Плохой охотник – зверю мучение. И мне головная боль. Не убил лисицу, ранил, а та мучается теперь.

Птицу отпустила с благодарностью, вернулась в тело, полежала, приходя в себя. Столько лет, а все к полетам не привыкну, перед глазами и сейчас все плывет. После ясного да острого птичьего глаза – как слепая вновь, ничего не вижу.

Но медлить не стала, побрела, принюхиваясь. Пока дойду, глаза вновь по-человечьи видеть начнут, а пока и нюх сгодится. Зря, что ли, мне Шайтас нос таким длинным сделал?

Стрелу я вытащила, придержала лисицу, чтобы не торопилась бежать. Смешала землицу с успокой-травой, растерла пальцами. Плюнула пару раз. За водой идти к ручью некогда, и так сгодится. Рану зверю замазала да наказала не вылизывать, поберечь. И отпустила. Знаю, что уже к вечеру лизать начнет, не сдержится, пусть и ведьмин указ получила. Да и ладно. До того уже затянется все, новой кожицей зарастет.

Тучи налетели нешуточные, снежные, и я нахмурилась. Рано еще. Токи в деревьях бурлят, заморозит северный ветер, выстудит. Я закрутилась волчком, затопала, заухала совой, призывая стихию. Северко злился, выходить не хотел, но я за бороду его косматую схватила, дернула.

– Чего ругаешься, Шаисса, – прохрипел Северко, сверкнул глазами-льдинами. – Время мое пришло…

– Рано, Северко, рано! Повремени, старый! Разгуляешься еще! Не губи деревья, молодые не выдержат, силен ты больно!

Северко хмыкнул в бороду, но улыбнулся, так, что вьюга завьюжила. Был у него грешок, любил, когда хвалят старого… Я и хвалила, соловьем просто разливалась. И красавец он, и силен, и шуба снежная – сама Зимушка оглядывается. Он слушал да кивал, верил. Знать, хорошо врала, правдиво.

– Ладно, уболтала, Шаисса, повременю, – проскрипел старый хрыч да убрался на север, подальше от моего леса.

Я с облегчением перевела дух, села на пень. Саяна привычно опустилась мне на голову, сбила пегие волосы, чтобы удобнее было. Бороться с вороной я давно бросила, на редкость упрямая птица досталась. Каждый раз на моей макушке гнездо устраивает, хорошо хоть яйца не откладывает – видимо, все же опасается в суп попасть.

Сил не было даже встать, все же тяжело стихию так долго держать. Руки тряслись, как лихорадочные, тело по́том ледяным обливалось, сердце в трясучей заходилось. Хотела еще к березке сходить, да поняла: до лежанки бы доползти. Я и поползла, почти по-звериному, и о незваном госте-то забыла совсем. У околицы присела, поняв, что и шагу больше не сделаю, тут останусь до утра.

Сапоги со сбитыми носами подошли и застыли, а сам служитель окинул меня взглядом.

– Что с тобой, ведьма?

– Ничего, – буркнула я. Подол задрался, обнажив костлявые изодранные коленки, и он скривился. Отвращение в синих глазах мне словно сил прибавило, встала, держась за оградку, поковыляла в лачугу. И словно впервые ее увидела. Никогда не задумывалась, как мое жилище выглядит, что с ведьминой норы возьмешь? А сейчас вдруг поняла, как на это пришлый смотрит: убогое все, покосившееся, закопченное. Травами и нутряным жиром пропахшее. Не человеческое.

А и ладно. Что мне до мыслей служки, в его обители потолки высоченные, белые и золотые, росписью украшенные. Вот пусть туда и убирается. А мне и так сойдет.

Доползла до лежанки и упала, отвернулась к стене. Даже Теньку не покормила, так устала. Но зверюга моя не обиделась, подошла, легла рядом, согрела теплым боком. Я лежала, рассматривала зарубки на деревянном брусе, что каждую ночь перед глазами, и все ждала, когда же пришлый спросит, где ему спать. Лежанка-то в лачуге одна, второй сроду не водилось. Но так и не дождавшись, заснула.

* * *

Проснулась от мерного стука топора и поначалу даже не поняла, откуда он. Вскочила, так что хлесса на пол упала, рявкнула спросонья, прихватила меня зубами за бок. Я ей по ушам дала, чтобы на хозяйку зубы не скалила, и Тенька заскулила жалобно, виниться начала. Но я с ней разговаривать не стала, вышла во двор, щурясь от яркого солнышка. Северко не соврал, далеко убрался, за море, так что у нас снова стало тепло, почти по-летнему. Это хорошо, успеют деревенские урожай убрать, к зиме подготовиться. И лес мой еще постоит золотой, побурлит соками, а снежком укроется тихонько, засыпая. Я смотрела, улыбаясь, но тут вспомнила о служителе и скривилась. Вот же напасть на мою голову…

Пошла на звук. Ильмир над поленницей навес строил, добротный такой, из хороших, высушенных солнцем бревен. И движения все спокойные, ровные, без суеты – видать, знает, что делает. Я постояла, тенью укрывшись, да в дом пошла. От вчерашнего гуся ничего не осталось, забыла я половинку тушки в подпол убрать, вот хлесса и добралась до запаса. Я стеганула животину по хребту и вздохнула. Зря ругаюсь, сама виновата. Все из-за этого прихвостня забыла, а на зверя гневаюсь. Оскалилась, глянув на мужчину из окошка. Ладно, посмотрим, какой он храбрец. Побыл и будет.

– Эй, служитель, – окликнула его, выходя на крыльцо. – Отложи-ка работу на время, непогода повременит. А вот обед – нет. К болоту сходи, жаб набери, да пожирнее. Можешь еще пиявок парочку. Топи чуток. И поворачивайся, жрать охота.

Он отложил топор, утер со лба пот. Постоял, разглядывая меня. Наверное, при свете дня совсем уж картина жуткая… вот и хорошо.

– Чего застыл? Может, ты еще и глухой вдобавок? Совсем Шайтас меня не щадит.

– Сколько? – глухо спросил он.

– Чего сколько?

– Жаб сколько? И пиявок.

– Да сколько в мешок влезет. Болотце там, по тропке…

– Найду, – коротко бросил служитель и пошел к моим покосившимся воротцам, забрав свой клинок. Я хмыкнула, провожая взглядом его спину. Ну, даст дух лесной, больше не свидимся.

И пошла в дом, выкинув служку из головы.

И каково же было мое изумление, когда этот прихвостень не только явился, но и притащил целый мешок, в котором квакало и шевелилось. И тушку зайца.

– Я подумал, что из зайчатины суп вкуснее, – спокойно сказал он. – Но если ты предпочитаешь жаб, вот они.

Квакуши запрыгали в мешке, переживая. Я окинула мужчину злым взглядом. Вот уж наглость дивная.

– Что ты есть будешь, то мне решать, – прокаркала я не хуже Саяны. – А заяц этот молодой совсем, даже первого выводка не дал, а ты его…

– Да и хорошо, – нахмурился он непонимающе, – у молодых мясо нежнее… И суп наваристее.

Вот тогда я совсем озверела, дернула мешок с квакушами.

– Во двор иди, пяток почисти на суп, остальных обратно в топь отнеси. В котелок тех, что с желтыми бородавками, да не перепутай. Я с красными не люблю, горчат…

– Относить обратно зачем? Можно ведь… впрок оставить, – вскинул он бровь. И красиво так вскинул, изысканно. Я вздохнула, оскалилась.

– А я лишь свежатинку ем! Завтра новых наберешь. Иди, Ильмир.

Он постоял, глядя на меня. И кажется, с трудом удерживаясь, чтобы не свернуть ведьме шею. Но удержался. Развернулся резко и вновь к болоту утопал. А я следом пошла, тенью укрывшись. Поманила из чащи духа лесного.

– Что ж ты, батенька, чужаку дорогу стелешь? – нахмурилась. – Запутать не можешь?

Дух глаза виновато опустил и руками развел.

– Так путал, Шаисса. Так уж тропки запетлял, сам чуть не заблудился. А этот – нашел. Размотал, как клубок, раскатал до самого твоего дома. Ты уж не гневайся.

Я пошамкала губами, смахнула хвостом сухой лист. Вот дела, подкинул мне забаву Шайтас…

Духа я отпустила – не его вина. Дошла до болотца, посмотрела, как служитель жаб из мешка вытряхивает. Скривился, как на кислое, еще и мешок пустой пнул. И сел на землю, обхватил голову руками, застыл, чуть покачиваясь. Квакуши попрыгали по кочкам, торопясь сбежать, пока в котелок не угодили. Но Ильмир, кажется, их не видел – сидел, сжав виски, да так, что на руках вены синие вздулись.

А потом вдруг вскочил и одним шагом рядом оказался. Глаза бешеные, лицо перекошенное, клинок тускло сверкнул почти у горла моего. Сама не знаю, как отшатнуться успела.

– Кто здесь? – выдохнул Ильмир. Я застыла, потянула тени, укрылась. А сама дышать боюсь. И смотрю внимательно в бледное лицо. И в черную душу. Как же он меня почуял? Ведь и хлесса порой обманывается, а этот распознал. Пусть не до конца, но все же…

А Ильмир снова клинком взмахнул, и лицо спокойное стало, а глаза холодными такими, что и Северко бы позавидовал.

– Ведьма, – глухо проговорил он. – Знаю, что ты здесь. Хоть и не вижу. – Он склонил голову, убрал сталь в ножны. Подобрал мешок и пошел к лачуге. А я присела на кочку, размышляя.

* * *

Супчиком жабьим я служителя все же накормила. Чтобы место свое знал. Пришел к ведьме, так и живи по-ведьмински. Подобрала у болотца трех старых, пупырчатых, слизью измазанных квакух, такие сами вот-вот сдохнут, отнесла Ильмиру. В руки сунула его чистенькие.

– Еще раз ослушаешься – выгоню, – сказала сурово и оскалилась. – Чисти. И аккуратно, шкурку не повреди, нужна она мне.

– Зачем? – выдавил он из себя, держа жаб на вытянутых руках и стараясь не кривиться.

– Высушу, растолку, с кровью человечьей смешаю да буду поля посыпать, чтобы урожая не было, – хмуро пояснила я. Полюбовалась на ненависть в синеве глаз и пошла в свой закуток. Котелок ему самый дрянной выделила, а то от жабьего духа потом не отмоешь. Хотя что это я…

– После обеда пойдешь на речку, песочком посудину мою почистишь, – велела.

Он жабу на пол швырнул – разозлился, видать.

– Что ты мне бабскую работу поручаешь? Могу дрова колоть, забор тебе поставлю, крышу подлатаю. А котлы чистить не буду.

– Будешь, милый, еще как будешь, – нежно пропела я, сверкнула желтыми глазищами. – Или уже уйти готов? Так я не держу, иди. Другую ведьму найдешь, сговорчивее. А у меня нет работы мужской и женской, вся – ведьминская.

Он зубами скрипнул так, что Тенька ухо лапой поскребла, удивилась.

– Не знаю, где другую искать, – буркнул Ильмир. – Мало вас осталось, темных отродьев.

Я запечалилась: что верно, то верно. Почти всех извели служители.

– Так все вашими стараниями, прихвостни Светлого бога, – усмехнулась я. – Больно любите вы ведьм на костры тащить. А порой и девок невинных жжете почем зря, на потеху достопочтимой публике. А как понадобилась ведьма – за семь земель притопал, сапоги не жалея.

– И правильно делаем, что жжем, – вскинул он светлую голову. – Детям тьмы не место в нашем мире, пусть к Шайтасу и убираются. Мы землю от скверны очищаем, добро несем. Ведьмы – зло великое, богомерзкие создания!

Ух, как разошелся. Я хмыкнула, поклон ему земной отвесила.

– Вот спасибо, служитель, просветил темную, не знала не ведала, – и снова поклон. – Как же я жила раньше? Хоть ты, благодетель, пришел, научил! Вот спасибо тебе! Пойду в топь, уничтожу ведьму, себя то есть! Чтобы землю не пачкать!

Я развернулась, взметнув свой балахон, пошаркала к двери. Он посмотрел изумленно, а потом кинулся следом.

– Издеваешься?

По моему лицу от хохота снова потекли кровавые слезы. Тенька подошла ближе, распахнула свою жуткую пасть, все клыки явив – улыбается, значит. Мыши вылезли из норы, сели рядком, носы-бусинки подрагивают, усы дрожат. Тоже хохочут. Саяна примерилась, упала с насеста, схватила одну мышь и на крышу поволокла. А что делать, ворона же…

Я же, отсмеявшись и слезы утерев, указала служителю на жаб. Квакуши лежали там, где упали, – я же говорю, старые совсем.

– Иди уже, служка, обед готовь. Сильно не перчи, запах жабий не перебивай. Давай-давай, пошевеливайся.

И отправила его во двор, на костерок. Нечего мне в доме вонять жабьим духом. Вытащила из подпола кусок валяной лосятины, поела с хлебушком, в окошко на мученика поглядывая. А уж страдал он знатно. Квакуши, почуяв скорую расправу, молодость вспомнили, порскнули в разные стороны. Так он ловил сначала, потом примерялся, чтобы освежевать и шкуру не попортить. Я, на его лицо перекошенное глядя, чуть не подавилась от смеха. Но потом смотрю – зубы сжал и жаб разделал, да четко так, аккуратно, как и я не смогла бы. Мясцо соскоблил, в котелок накрошил, водички добавил. И стоит над костром, помешивает. Я даже расстроилась, что забава закончилась.

Принес, на стол бухнул.

– Готов обед, – сказал Ильмир.

– Готов, так ешь, – усмехнулась я.

– А ты?

– А я после тебя, – оскалилась. – Вдруг отраву ведьме решил насыпать? Вот отведаешь, посмотрю, живой ли, потом и я угощусь.

Служитель лавку подвинул, похлебку себе в тарелку налил, ложку окунул. Я села напротив и смотрю во все глаза: неужто есть будет? Так да. Ест. И спокойно, не кривится даже. Мяса кусочки вылавливает, жует, хлебушком заедает.

– Вкусно? – спросила я.

– Соли не хватает, – ответил равнодушно и дальше ест. Даже Тенька ближе подошла и облизнулась, глядя, как этот прихвостень жабий суп уплетает. Доел, посмотрел на меня вопросительно.

– Посуду собери да на речку топай, – прохрипела я.

Он кивнул молча, все в мешок сложил и ушел. А я к котелку подошла, понюхала, попробовала осторожно… А что, суп как суп. Тиной воняет только. И несоленый. А так есть можно. Вышла во двор и вылила все в миску для хлессы, пусть тоже отведает угощения.

А потом в лес ушла.

* * *

Сегодня в моих владениях спокойно было, стихия не серчала, звери смирные. Даже не стала перекидываться, все ножками обошла. Так, глянула разок сверху глазами соколиными. Дух лесной в землю ушел – боялся, что я снова ругать буду. Он у меня такой, боязливый да пуганый, так и сидел бы под землей, как крот, чтобы на глаза мне не попадаться.

Дошла до березки, полюбовалась на гнездо голубицы в ветвях. Березка почти вся золотая стала, нарядная, как невеста. И веточек сухих за ночь ни одной не прибавилось. Я обняла ее, прижалась щекой к белой коре, глаза закрыла. И хорошо так стало, спокойно. Это березонька меня утешила, погладила по патлам моим взъерошенным, успокоила. Так бы и сидела до вечера, но на опушке рожок прозвенел, и я вскочила. Охотники. Да не наши, деревенские, а барские… Те, что зверя бьют для забавы, для развлечения. Ох, не в тот лес они сунулись! А скорее зверье их сюда привело, зная, что здесь защита ведьминская.

Перекидываться не стала ни волком, ни беркутом, а положила ладони на землю, завыла, вызывая старика из подземной норы. Дух лесной откликнулся живо: он людей не любит, а таких пакостников и подавно. Подхватил меня – еле встать успела, а то так бы и понес согнутую и скрюченную. Протащил по лесу, бросил на примятую траву, как мешок с отходами. Но я не обиделась, он же дух, а не суженый, да и не до нежностей сейчас. Вскочила, осматриваясь. Рожок уже близко, и лошадиное ржание, и лай собачий.

– Э-ге-гей! – кричали охотники. В нос мой длинный ударила волна смрадного духа хмеля и похоти, так от них пахло. Я скривилась и бросилась в чащу. А вот и добыча: лосиха, молодая, брюхатая, в утробе лосенок, еще лишь несколько дней, но я-то вижу. Глаза черные, перепуганные, пар из ноздрей валит. Перебирает тонкими ногами, мечется. Позади загонщики с арбалетами, впереди овражек, свалится – копыт не соберет.

Я оглянулась: близко охотники, близко.

Упала наземь, укрылась тенью и в лосиху вошла. Придержала животное, чтобы с перепугу и правда в овраг не сиганула, успокоила. И пошла в сторону. Мелькнула перед загонщиками боком лосиным, подождала, пока увидят.

– Вон он! Вон зверь!! Э-ге-гей! Загоняй, Таир! Гони лося на опушку, чтобы легче тащить было!

Я мгновение смотрела на них звериными глазами. Но лишь мгновение – побоялась, что ведьмин взгляд увидят. Он же сквозь любого зверя пробивается, во всех глазах светится желтизной и метками Шайтаса. Но от этих людей так несло хмелем, что и самого Шайтаса не приметили бы!

Их было четверо, на холеных рысаках, с собачьей сворой, арбалетами и клинками, украшенными камнями. Знать.

Собаки и лошади ведьму-то почуяли, отпрянули. Псы заскулили жалобно, жеребцы уши прижали и попятились, но люди такие приметы не заметили, лишь хлыстом животин отходили. Ну, значит, так тому и быть.

Сорвалась с места, как выпущенная стрела, понеслась, ног лосиных не чуя. По низине, вдоль овражка, через бурелом. В чащу самую. Охотники беды не предвидят, даром что рысаки уже на весь лес ржут. И собаки воют. А этим хоть кол на голове теши – несутся, глаза горят безумные, хлыстами свистят, покрикивают. Один, кажется, заподозрил что-то, приотстал, оглядывается. Молодой совсем, мальчишка, оттого и живо еще внутри человеческое, не успели разврат и жестокость душу искалечить. А живая душа, она глазастая, чувствительная, трепетная.

– Стойте! – закричал он своим подельникам. – Мы уже в самой чаще! Болотом пахнет… И ведьма там, говорят, живет!

– Так мы и ведьму сейчас на болт насадим, – хохочет тот, что впереди всех несется. – Пусть выходит ведьма! Не бойся, Таир, погоняй!

Мальчишка замялся, смотрит испуганно. А есть чего бояться: в самую чащу их завела, к болотам, здесь даже птицы не поют, и темно, словно в сумрак вечерний. А сама перемахнула через кусты и была такова.

Лосиху отпустила, наказав на открытую местность не выходить, молодая она еще и глупая. Вернулась в свое тело, полежала, на солнышко прищурившись. И пошла тихонько в чащу, слушая, как ругаются охотники, пытаясь дорогу назад найти. Так сквернословили, что у меня уши завяли, словно лютики по осени. Да только хоть ором, хоть проклятиями, а сидеть на топи они долго будут. Потому что нет дороги назад. Я ее как ленту смотала, вокруг пояса обернула, узлом завязала. Пока не распущу – не выберутся.

Лошадок и псов ночью выведу, нечего им от дури людской страдать. А то охотнички через пару дней проголодаются, начнут животин своих резать да жрать, сырыми притом – огонек на болотах не загорится. А сидеть им в клетке лесной долго, пока ума не наберутся. Потом, может, и освобожу.

Так что в сторожку я возвращалась довольная, улыбалась даже.

* * *

Только когда добрела, хорошее настроение как ветром сдуло. Служитель сидел на пороге, щурился на закатное солнышко. Хлесса моя в сторонке, косится на чужака, порыкивает, но тот даже ухом не ведет. Сидит, клинок свой начищает.

– Отмыл кухонную утварь? – прошипела я. Он головой кивнул молча, а я опешила. Отмыл, да как! Блестит, смотреться можно словно в зеркало. Я насупилась и в дом ушла. Села на лежанку, раздумывая. Второй день к закату клонится, а служитель и не думает отчаливать. Видимо, жабами его не проймешь, крепкий оказался. Ну ладно, у ведьмы в запасе средств много, сбежит еще Ильмир, всему свое время. Зато жилище мое в порядок приведет. Я захихикала, представив, что сказали бы его братья по обители, увидав, как служитель Атиса полы в ведьминском логове драит. Я захохотала, вообразив их вытянувшиеся лица – вот бы посмотреть!

Служитель вошел, покосился на меня, отошел подальше. Понимаю: сидит страшилище такое, хохочет само с собой, потешается… Не объяснишь же, что я уже столько лет одна, так что же теперь, лишь слезы лить? Так уже все вылила, целое озеро вон, за леском. Деревенские девки не зря туда купаться бегают, чуют, что водица непростая…

– Чего вылупился? – грубо сказала я.

Он постоял, осматриваясь, но сесть было некуда. Сложил аккуратно свою сутану, сел на нее, к стене привалился.

– Что, ведьм раньше не видел? – оскалилась я.

– Видел, – спокойно ответил он.

– Ну, конечно, видел. На костре, верно, – усмехнулась я. – И как, служитель, нравится тебе, когда ведьмы горят? Когда запах плоти жженой ноздри щекочет? И кричат они криком нечеловечьим? Нравится?

Он не отвечал, только в глубине глаз мелькнуло что-то. Затаенное, больное.

– Нет, не нравится, – произнес без надрыва, равнодушно даже. – Но иногда приходится делать то, что не нравится. Чтобы другим от этого стало лучше.

– И чем же вам ведьмы мешают, служитель? – тихо спросила я. Даже насмешничать перехотелось.

– Они скверна. Нечистота. Отродье тьмы. Ведьмой становится та, что проклята. Что душу свою замарала, грех совершила страшный, – повторил он убежденно, а я вздохнула. Да уж, видала я таких… Да, впрочем, мне дела нет до его убеждений, нечистота – и ладно. Да и есть в словах его правда, что уж там… Только странная правда эта, извращенная… А и пусть.

Я принюхалась: надо же, а этот чистюля на озере помыться успел, пока я по лесу носилась, и даже рубаху свою выстирал, влажная еще. И волосы сырые, не просохли. Надо бы и мне освежиться.

– Воды мне принеси, – протянула я. – На костре нагрей. Купаться буду.

Он зыркнул из-под бровей синью, но поднялся без возражений и даже дверью не хлопнул. А никаких колодцев здесь, конечно же, нет, водичку от самого лесного озера таскать придется. Да через бурелом каждый раз, да по скользкой дорожке, по осенним листочкам. Мылась я обычно на ключах горячих, там, где лес мой на гору ползет, но пришлому о том знать не нужно. Нанялся, так пусть работает.

Лохань вытащила, посреди лачуги поставила, травок душистых достала, устелила дно. Ильмир уже первые два ведра принес и над костерком греть начал. Шустрый какой… Помню, я, когда здесь поселилась, про источники горные не знала, пыталась вот так в лохань воду таскать. Так после второго раза выдохлась и купаться перехотела. Поплавала в холодном озере и зареклась с ведрами ходить. А он столько воды наносил, что можно было четверых помыть.

Я повздыхала. Все-таки к сути ведьминской неплохо бы еще и сил поболее…

Лохань паром исходила, душистые травы на всю комнатку пахли, так что Тенька расчихалась и сбежала во двор. Даже Саяна улетела, хотя к вечеру всегда в доме сидит – мерзнет, старая. Я скинула свои разбитые ботинки, шаль сложила, балахон стянула. Тронула воду ногой, зажмурилась от удовольствия. И обернулась через плечо.

Служитель у дверей стоял, в тени, лица не видно. Только чую, ощупывает тело мое взглядом. Я хмыкнула.

– Что, нравлюсь?

Он от стены отвалился и за дверь выскочил, словно Шайтас за ним гнался. Вот и хорошо: поостережется в другой раз на ведьму смотреть…

Залезла в теплую воду и глаза блаженно закрыла. Так и лежала, пока звезды на небе не засияли, а меня в сон не потянуло. Вылезла, оделась, выглянула во двор. Ильмир у коряги стоял, на которую я горшки сушиться вешаю. Услышал скрип двери, вскинул голову.

– Убери, – приказала я.

Сама ушла в закуток, села на лавку, слушая, как он воду выносит. Дурак, водицу в землю льет, а сам молитвы шепчет, чтобы Светлый бог скверну ведьминскую принял и связал. Дух лесной, наверное, от такого непотребства в своей норе перевернулся.

Когда все убрал и напротив уселся, я хлебушек жевала. Служка посидел, рассматривая меня, подумал.

– Почему ты такая?

– Какая? – не глядя на него, рыкнула я. – Страшная? А ты думал, я в водичке помокну, красоткой стану? – и рассмеялась.

Служитель даже не улыбнулся, сидел как статуя, только глазами блестел.

– У тебя на спине шрамы. От плети, – вдруг бросил он.

– И что? – усмехнулась я. – А еще там струпья и бородавки. И хвост. Или их ты не заметил? На дивный стан мой любовался?

Он промолчал, смотрел только, и я опять разозлилась. И чего прицепился? Сдались ему мои шрамы!

– Раз уж мы о сокровенном заговорили, может, и ты себя покажешь, – протянула я, облизываясь. – А то ходишь в своей рубашке, а мне воротничок глаза слепит. Да и соскучилась я по мужскому телу…

Единственное, по чему я соскучилась, – это по лежанке своей. Притомилась и после купания разнежилась, глаза уже слипаются. Но вот любопытство ненужное лучше сразу отбить, чтобы больше охоты не возникало.

– Так что, покажешь, каков ты, а, служитель? Или стесняешься, как девица? Да ты не смущайся, я лишь посмотрю. Ну, может, пощупаю чуток, от тебя же не убудет? – издевалась я. А сама зевоту еле сдерживаю. Вот же напасть на мою голову. Тенька и та уже спит под лавкой, даже похрапывает во сне.

Служитель сидел, глаза опустив и кулаки сжимая. На щеках два белых пятна от злости и ненависти проступили. А потом встал и рывком свою рубаху стащил, кинул на лавку. Развязал тесемку на штанах, потянул. Голову поднял, а на лице такое омерзение, что можно ведрами черпать.

Я встала и ушла к лежанке, даже не сказала ничего. Легла, свернулась клубочком, зарубки на бревне считая.

Ильмир постоял возле лавки – видимо, не знал, что дальше делать, то ли за мной идти, то ли спать ложиться. А я почувствовала, как внутри горько стало. Красивый он был, служитель. Плечи широкие, кожа золотистая, под ней мышцы сильные, литые. Так и хочется ладонью тронуть. Живот плоский, безволосый, а я-то думала, у всех мужчин на теле шерсть черная, звериная… Уткнулась носом в лоскутное одеяло, полежала так. А на душе только гаже делается.

Встала рывком и к двери пошла. Ильмир у стены сидел, рубаху свою натянул, на все завязки завязал, в сутану укутался. Проводил меня взглядом, но ничего не сказал.

* * *

Вою я редко, от силы раз в четыре луны. Раньше чаще случалось, а поначалу и вовсе что ни ночь – я на поляну… А потом свыклась, дел много. Набегаешься днем по лесу, то человеком, то зверем, уже и выть сил нет.

А сегодня вот накатило…

Вышла на полянку, упала на четвереньки, лицо к небу подняла. Месяц среди тучек покачивался, безмятежный такой, далекий.

И завыла. От моего воя звери охотиться перестали, по норам попрятались, птицы от испуга с неба попадали, тучи месяц спрятали, принца своего ночного. Даже звезды потускнели. Дух лесной в нору забился так глубоко, что и кротам не найти. Озера гладью зеркальной встали, а лес замолк, затаился, боясь ведьмин вой хоть шорохом потревожить.

Волки ушли подальше, потому как не могут вою моему противиться, подпевать начинают, а я этого не люблю. То ли выть, то ли песни петь. Вот и уходят серые подальше, боясь меня рассердить.

Выла не знаю сколько. Устала, да и охрипла. Поднялась и обратно пошла. А там… От увиденной картины я сначала опешила, а потом хохотать начала. Возле порожка моего стоял на коленях служитель. Свечи зажег, круг вокруг себя чесночный насыпал! И где взял только? Неужели с собой принес и припрятал? Знала бы, давно бы в суп использовала. Святой водицей все окропил, солнце священное поверх сутаны выпустил и молитвы свои бормочет, к Атису взывает. Я его по кругу обошла, ухахатываясь. Смешно так стало. С утра мне горшки драил, а теперь молитвенником трясет. Сам бледный, но губы сжаты решительно.

– Сгинь, чудище! – бормочет.

Я бочком вокруг чесночной дорожки пошла, делая вид, что пройти не могу. А сама хихикаю. Мне что чеснок, что петрушка, что лепестки роз сушеные. Скука одна. Да и похолодало к ночи, а я без кожуха, так и захворать недолго. Так что, скривившись и устав куражиться, я сквозь чесночок ступила… Да отлетела на несколько шагов. Еще и об корягу стукнулась, да все горшки сверху попадали. Села, подол поправила, головой потрясла.

– Не пускает тебя, ведьма, слово светлого Атиса! – обрадовался служитель. – И чеснок заговоренный!

Я посидела, макушку почесала. Саяна с ветки смотрела – не захотела что-то на голову мою опускаться. Решила обождать. Тенька же, когда я вою, и вовсе под лавку прячется и сидит там до зари.

Снова двинулась к чесночной дорожке, присела, принюхалась. Знаю, что кончик носа у меня двигается, как пиявка, когда я запахи втягиваю. Он такой длинный, что даже я это вижу. Зато чувствительный. Запах обычный: чеснок толченый, розмарина чуток, чертополох от силы ведьминской и пыль амбарная… вот и все. Протянула руку осторожно, тронула пальцем. И снова ударило так, что чуть ноготь не слетел. А он хоть изгрызенный и грязный, но мне еще пригодится.

Встала, подол поправила.

– Так тебе, ведьма! Теперь ты у меня в служках побегаешь! – крикнул Ильмир. – Повяжу и будешь все мои желания исполнять! На заре отведешь в Омут, поняла меня? Не одолеть тебе силу божию!

Я поскребла невидимую стену перед собой, раздумывая. Дела… Обошла по кругу, принюхиваясь, потом на четвереньки встала и по-звериному к земле пригнулась. Служитель на мои действия смотрел с ужасом, но молитвы уже в голос бормотал и руку на клинок положил, на всякий случай.

А я поднялась, ботинки скинула, чтобы силу матушки-земли ощутить, руки к небу подняла, чтобы и от звезд мощи напиться. Закружилась вокруг себя, заворачиваясь в силу, словно в одеяло пуховое, вокруг тела много-много раз, свивая кокон, как гусеница. Завыла, заухала, закричала выпью. И ударила в стену ладонями, так что не просто открыла, а разнесла, как и не было. Ильмир вскочил, клинок свой сжал, приготовился. Волосы белые разметались – шнурок, видимо, потерял – и легли волной на плечи, серебрятся в свете месяца. Красиво. Я даже полюбовалась недолго.

– Ну что, служитель, не спасло тебя слово Светлого Атиса? – ехидно спросила я. А сама пальцы на ногах поджимаю: все ж середина осени, земля стылая.

Он клинок поднял, ноги расставил, похоже, и правда убивать ведьму собрался.

– Где слово не помогает, там сталь пригодится, – сквозь зубы прорычал он.

Я посмотрела искоса. И вот что мне с ним теперь делать? Одолею, конечно, только жаль силу тратить и духов будить, тяжело это. Да и смысла нет. А наказать надо.

Ногами затопала так, чтобы услышали за пустырем, в песчанике, где нарыли норы черные пауки. На зиму они уползают в глубину, в кокон из паутины, ждут тепла. А сейчас, по осени, тащат все, что под лапы мохнатые попадется. Даже пичужек из гнезд могут вытащить. Саяна – и та их побаивается: они хоть и меньше вороны в десять раз, но злые и кусаются больно. Вот их-то я и позвала. Только и служитель времени зря не терял, набросился, еле отскочить успела. Клинок в балахоне моем дыру прорезал. Я в сторону, он за мной, за космы схватил, дернул, прижал к себе, не давая вырваться. Хорошо хоть Тенька моя вылезла из-под лавки да грызанула паршивца за бок. Несильно так, на зубок, все ж помнит наказ мой не трогать. Но и обращения такого с хозяйкой стерпеть не смогла. Я подумала, что с утра раздобуду хлессе свежатинки за это! А когда служитель, взвыв, отпустил меня, схватила я горшок да на голову ему надела. Понятно, раскололся, глиняный все же.

Тут и пауки подоспели. Полезли отовсюду, обтекая меня, как черная вода, из маленьких струек в большой ручей слились. И все на служителя полезли: лапами мохнатыми за сутану цепляются, под штаны и рубаху забираются, челюсти на коже человечьей смыкают.

Ильмир взвыл не хуже меня на полянке. Заплясал, запрыгал, пытаясь черных тварей сбросить, да куда там… Клинок свой не отпускает, держит, а второй рукой пауков скидывает. Да только это лишь первая волна была, а следом вторая накатила, в два раза больше. Так служитель как заорал мне:

– Придушу!!!

И тут же в его рот мохнатая тушка упала, за язык схватила. Клинок он все же бросил и помчался в сторону озера, а на сутане развевающейся копошатся паучки, и на теле, и на волосах, так что белизны уже не видно.

Я Теньку потрепала и присела возле меча служителя. Трогать, конечно, не стала. Ду́ши на нем, могут за меня зацепиться, следом пойти, а мне потом провожай и успокаивай… Да и сталь в клинке непростая, заговоренная.

Поскребла патлы свои, раздумывая.

Кто ж ты такой, служитель божий?

* * *

Ильмир вернулся под утро, и, увидев его, я хохотать начала, не сдержалась.

– Ну, и кто из нас теперь чудище лесное? – выдавила с хрипом.

Выглядел служитель знатно: лицо от укусов паучьих распухло, щеки – багровые пятна, синевы глаз не видно, потому что веки с трудом открываются, одни щелочки остались. Шея пропала, казалось, на плечах шар красный покоится, а не голова. Даже воротничок свой белый расстегнул, не сходится, видать. И мокрый весь, сутану – хоть отжимай. Похоже, так и сидел в озере, пытаясь от зуда избавиться.

– Ну, что, – сказала я ласково, – наутешался ведьминской жизнью, служка? Топай в свою обитель, там тепло и кормят сытно. Надоел ты мне.

– Уговор у нас, – прошамкал так, что я еле разобрала. Язык во рту, словно черный слизень. – Не уйду, пока в Омут не проводишь.

– Да что тебе в том Омуте делать? – не сдержалась я. – Ты хоть знаешь, что это такое? Глупцы лишь думают, что в Омут войдут и Шайтас все желания их исполнит! Ты глупец, Ильмир?

– Нет. Не знаю…

– Возвращайся назад, служитель! – рассердилась я.

Он помолчал, рассматривая свои распухшие ладони.

– Нет мне дороги назад. Не к чему возвращаться, – пробубнил служитель и пошел за дверь. Сутану повесил на корягу, осколки горшка собрал, сложил в сторонке. Клинок свой подобрал, пробежал пальцами любовно, словно девушку погладил. И пошел навес достраивать.

Я вздохнула и отвернулась. Нахмурилась. Плохо дело. Такие страшнее всего: с верой в правоту свою и душой почти мертвой. А то, что у гостя моего от света души лишь бледный огонек остался, вижу не глядя. Из таких и получаются черные ведьмаки, сильные и злобные, одолеть которых никто не в силах.

Я скрипнула зубами и пошла к очагу. Нельзя служителя в Омут пускать. Злобы много, чернь клубится, таких Шайтас любит и привечает. А сила Ильмира тем более демону понравится. Потому что сила у служки есть, хоть он того еще и не ведает, думает, слово божие его ведет…

* * *

К вечеру у служителя горячка началась, а тело так распухло, что глаза совсем открываться перестали. Когда я из леса пришла, вскочил, клинок выхватил и тычет им, как слепой кутенок. Не видит ничего. А потом понял, что я это, сел на стылую землю у порога, к стене привалился.

Я плюнула на него и в дом ушла, ужинать. Сам виноват, нечего было хватать меня. Саяна каркнула с насеста, словно заспорила.

– Сварю, – пригрозила я ей. Ворона еще головой покачала и ушла по потолочной балке в угол – думает, там я ее не достану. А я зашипела, как хлесса рассерженная, плюнула снова, но теперь в кружку. Добавила туда воды, календулы и тысячелистника накрошила, полыни горькой, боль забирающей. И пошла за порог. Сунула кружку в распухшие руки служителя.

– Пей!

– Что это? – прошамкал он.

– Отрава! – рявкнула я. – Надоел, угробить тебя хочу! А мясцо с боков твоих на зиму засолю, до весны пировать буду!

– Подавишься, – хмыкнул он. Но кружку к губам поднес и хоть с трудом, но выпил. Я ногой в сердцах топнула, дернула служку за светлые волосы, выдрала клок. И в дом ушла.

Там собрала со свечи наплав, размяла воск в пальцах, намотала прядку. Хорошо, длинные они, словно как раз для ведьминских обрядов растил! Зашептала, боль заговаривая, упрашивая из тела мужского уйти. А на откуп сырого мяса кусок приготовила – все ж лучше, чем свою силу тратить. Боль вползла кошкой – худой, драной и голодной. Руки мне лизала, ластилась, так уходить не хотела. Все лазейку искала, чтобы остаться, ко мне прикипеть, да я подманила, за шкирку схватила и за порог. Мясо в лесу закопала, а наплыв с белыми волосинками в свечу слепила, пусть горит, боль сжигает.

Глянула на служителя: где оставила, там и сидит, трясется в ознобе. А когда я уже засыпала на своей лежанке, пришел. На пороге чуть не упал, споткнувшись, но устоял. Свернулся в углу своем, на сутане, и затих.

Утром меня снова разбудил стук топора, и я зашипела сквозь зубы, накрыла голову покрывалом. И зачем только помогла служителю, боль вытащила? Валялся бы себе за порогом кулем, трясся в ознобе да хоть спать не мешал.

Впрочем, ворчала я не злобно: сама знала, что солнце взошло, пора и мне подниматься. На балахоне моем дыра была, клинком служки оставленная, так и не заштопала. Хотя на моих лохмотьях одна лишняя дыра и роли-то не играет, да и неприметна почти. Но все же я задумалась. Давно пора к людям выйти, одежды прикупить, а то совсем поизносилась, а впереди ведь зима… Кожух я себе из шкур сшила добротный, теплый, но вот платье шить не из чего, ткань нужна. А еще ленты, нитки, пуговицы, тесемки…

Только последний раз я к людям восемь зим назад выходила. Насилу ноги унесла… Хорошо хоть Северко налетел, укрыл глупую ведьму, а то добрые люди накололи бы на вилы и топорами отходили так, чтобы и собакам костей не досталось. Но то давно было. Сейчас ко мне на версту подойти боятся да поклоны бьют…

Я напилась воды из кружки, пожевала хлеб. И мукой бы запастись.

– Слушай, служитель, дело к тебе есть, – окликнула я с порога.

Он выпрямился, прикрыл глаза рукой. Лицо все еще распухшее, но хоть веки открылись, даже синева проглядывает.

– В деревню сходишь, продуктов принесешь. И вещи купишь… Я расскажу какие.

– А что, магия твоя черная закончилась? Попроси у Шайтаса, пусть подкинет то, что тебе нужно. Или наколдуй! – буркнул он.

– Несподручно мне что-то силу на ткань переводить! – Вот дурак, неужели думает, что ведьмы все из воздуха берут? – Сказала, значит, пойдешь!

– Дорогу обратно найду, даже не надейся, – бросил он.

Я плечами только пожала. А потом с ехидной ухмылкой вытащила молитвенник, который Ильмир обронил, когда меня повязать пытался, выдрала пару листов и между строк гусиным пером и соком ягодным список нацарапала. Того, что из лавки принести требуется. И ему всучила. Он как увидел, что я своей ведьминской рукой на святое покусилась, осквернила слово божие, побелел, задыхаться начал, так что я уж подумала, будто удар с ним случился. Но ничего, отошел. Расправил листочек, в сутану убрал. На меня даже не смотрит.

– Рассказать обо мне никому не сможешь, – предупредила я и потянула из его горла серебряную нить. Тонкую, как паутина, тугую, как струна. Вытащила, вокруг своего пальца грязного накрутила, полюбовалась. Прямо колечко.

А служителю мешочек с монетами протянула – поболее того, что он мне сулил, когда купить пытался.

– Ведьмино золото, – хрипло выдавил Ильмир.

– Не нравится, на свое покупай! – отрезала я, мешочек швырнула на землю и в дом потопала. Служитель у коряги постоял, развернулся, взметнув белые волосы, и ушел.

А я мешочек с монетами подобрала и обратно в подпол кинула. К другим таким же. Знал бы служитель, сколько у меня таких мешочков… Хотя в одном прав: ведьмино оно.

* * *

Охотники на земле сидели. Грязные, тиной и по́том пропахшие, слепнями и муравьями искусанные. Но этих-то я лечить точно не собиралась. Постояла, полюбовалась, за тенью спрятавшись. Потом нахмурилась. Мальчишка, Таир, на земле лежал, как котенок свернулся, коленки подтянул, дрожит. Непорядок. Так и до хворобы болотной недалеко.

Встала на колени, положила ладони на землю, призывая косолапого. Медведя издалека услышала – лез через бурелом, за колючки цепляясь, не таился. Хоть и ворчал недовольно, что потревожила. Бурый к зиме готовился, берлогу мхом и хвоей выстилал, а тут ведьма с указом. Но ослушаться не посмел, конечно. Только мне без надобности, чтобы охотнички арбалеты свои похватали, еще спустят болты по дурости… Так что пришлось еще и болотницу звать. А эта нежить вредная, злющая да пакостливая. Утопленницы все такие. Эта ничего просто так не делает, даже тумана клок пожалеет. Отдала ей сны свои на луну вперед, пусть тешится, рассматривает…

Болотница топь приоткрыла, выпуская смрад. Запузырилась трясина, выплевывая жижу вонючую, и наполз белесый пар оттуда. Тяжелый, ядовитый. Чуть больше вдохнешь – не очнешься. Так что я медлить не стала. Как охотники попадали на землю, так я косолапого за лапу и в низину. Голова от смрада закружилась, мишка заревел, но я держала крепко. Самой-то мне мальчишку не поднять… Он хоть и младше меня зим на десять, а выше на голову да на пуд тяжелее. Косолапый Таира схватил, и мы обратно бросились.

– Закрывай! – кричу болотнице. А она пакостничает, нежить водная, не торопится. Эх, я разозлилась! Косолапого вперед протолкнула, а сама вернулась. Хоть в глазах уже слезы кровавые и в ушах звон стоит, а иду. Хлопнула ладонью по земле, так что содрогнулось болотце и дырка под ним образовалась. Не закрою – иссохнет за зиму, в нутро земляное уйдет. Утопленница заволновалась, запричитала, прямо как живая. И смрад мигом пропал, и кувшинки по берегам зажелтели, даже квакуши выползли, петь пытаются. А я хмурюсь стою, хоть и не серчаю уже. Устала только. На глупую нежить с ее шалостями силу разбудила. Но дыру решила пока оставить, чтобы знала болотница, как ведьму злить!

Косолапый уже к мальчишкиному боку принюхивался, порыкивал. Хорошо не голодный, а то мог и отхватить кусок, пока я там силушкой разбрасывалась. По ушам ему дала, чтобы пасть закрыл, и велела к опушке паренька нести. Сама рядом пошла. Так до пролеска и добрались: косолапый ковыляет, на спине его Таир лежит, а рядом я подолом мету…

Медведя отпустила, путы ведьминские сняла да благодарность выказала. Он и умчался, а я возле паренька присела, лоб потрогала. Ничего, жить будет, захворал чуток. Прислушалась, принюхалась, учуяла мужика на поле. Сидит, к стогу привалился, травинку жует. Да вот мелькнул на тропке платок белый, знакомый… Пастух вскочил, бросился следом, а я тропку подтолкнула, завертела, к лесу направила. И заволновался деревенский, забеспокоился, но платок мелькает меж деревьев, зовет…

Отошла в сторонку, чтобы пастух меня не увидел, распустила клок тумана, которым как платком размахивала… Тут и Таир застонал.

– Парень! Да откуда ж ты тут? Раненый, что ли? – запричитал пастух, ощупывая паренька и озираясь. – Ох, а мне с дрему супружница привиделась… А то так и лежал бы ты тут, до зимы, пока в землю не вмерз! Ну, давай, милок, вставай, чай не девица!

Со стонами Таир все ж поднялся и, опираясь на пастуха, заковылял прочь.

– Как же ты тут оказался?

– Меня медведь принес на спине. А рядом девушка шла… Глаза голубые, волосы рыжие до пояса, словно шуба у лисички… И улыбка ласковая такая… Где она? Мне найти ее надо… краше ее не видел…

– Ох, бедняга! – поцокал языком мужик. – Нескладицу несешь, привиделось тебе, парень… Все привиделось…

Я нахмурилась, а потом улыбнулась. Чистая у паренька душа. Хорошая.

Саяна упала сверху, устроилась на голове, потопталась, когтями вырывая мои пакли. Вот чертовка, сварю…

* * *

Служитель явился, когда месяц тропку светом выткал. Я уже было обрадовалась: не нашел дорогу служка, заплутал… уж как старалась! Ан нет. Шел уверенно и спокойно, как к себе домой! Да еще и лошадку на поводу вел, мешками груженную. Я только зубами скрипнула, а так надеялась, что на горбу поклажу потащит!

Кобылу под навесом у поленницы устроил, мешки в лачугу затащил и разбирать начал. А сам хмурится, словно думу тяжелую думает. Даже от Теньки отмахнулся, как от кошки домашней, так что хлесса в угол села и оттуда лишь смотрела недоуменно да головой качала. Саяна по притолоке взад-вперед носилась, поглядывала желтым глазом, пытаясь покупки рассмотреть. Даже дух лесной в окошко заглянул, так я ему кулак показала. Но то понятно: редко в чаще обновки человеческие. Я у стены стояла, смотрела равнодушно. А служитель все сложил на лавку, муку в закуток отволок и, ни слова не говоря, за порог ушел.

Я ткань тронула, пальцами по лентам пробежала. Темное все, как и просила, коричневое и болотно-зеленое, ни одного светлого пятнышка. По лесу в белом платье ходить – зверье веселить. А так добротно и пачкается меньше. Но и темное полотно – красивое. Грубое, а мягкое – знать, Аришка ткала, есть в деревне мастерица. Я за ней наблюдаю порой: хорошая девка, с косой до пояса, веселая. Песни поет так, что пичуги замолкают, слушают. И ткань у нее добрая выходит, душевная, не колет нигде, а любая обновка ладно сидит и долго носится. Хороший выбор служитель сделал и здесь почуял, значит…

К тканям лент принес, нитки всякие. Одна катушка особенно ценная – тонкая, ниточек мало совсем, потому как красные они, словно кровь. Такими духов хорошо привязывать или смерть заговаривать. Но не о том сейчас.

Я прислушалась: Ильмир на пороге сидел и клинок свой снова начищал. Есть не попросил – похоже, служителя в деревне накормили. Видать, совсем тошно ему на ведьму смотреть… Да и к лучшему: отвлекать меньше будет да любопытничать.

Вытащила я ткани полотно, расстелила на досках, так чтобы луч месяца попадал, светом напитывал. Луна была молодая, только в рост вошедшая – самое время, чтобы обнову шить. Так что я Саяну любопытную прогнала, свечу зажгла зеленую, с соком древесным, да бурую – с силой земли. Разрезала ткань и сшивать начала. Что ни стежок, то узелок-науз, что ни слово, то оберег ведьминский. Мне в этом платье долго ходить, землю мести, так пусть бережет пуще брони, за коряги не цепляется, от людей скрывает, в холода греет. Сшивала крепко, без всякой искусности, о красоте не задумывалась. Только по вороту красной нитью узор пустила, силой и кровью скрепила заговор, чтобы уж наверняка, и узлами завязала.

Ильмир не появлялся, хотя слышала – не спит, бродит вокруг сторожки, вздыхает. Я же все прибрала, лоскутки и ниточки собрала и в сундук заперла. Когда закончила, Тенька спала уже под лавкой, да и Саяна задремала. Обнову я расправила и за дверь вынесла, чтобы ночной прохладой закалилась и зарей согрелась, вот тогда и надевать можно будет.

Служитель за спиной остановился.

– Скажи, ведьма, – сквозь зубы от того, что с вопросом ко мне обратился, выдавил он. – Не знаешь, где в этих краях девушка живет… С волосами, словно шкурка красной лисицы, и глазами голубыми…

Я помолчала, радуясь, что против света лунного стою и не видно, как опешила. Ильмир нахмурился снова, глазами даже во тьме сверкнул.

– Не деревенская она. Может, за лесом живет? В Пустошах? Или в замке есть такая? Вдруг в лес заходила и ты видела?

– Зачем она тебе? – прокаркала я.

Служитель вздрогнул, шагнул ближе, в лицо мое всматриваясь. И с такой надеждой, что даже я попятилась.

– Нужна. Нужна, ведьма! Видел я ее…

– Видел? Почудилось, может? На солнышке перегрелся? – усмехнулась я.

– Видел! – твердо сказал он и добавил еле слышно: – Во сне… Но только сон непростой был, я знаю. А сегодня в деревне мальчишка о ней рассказывал, говорит, из леса его вывела эта девушка… А дядьки его где-то в чаще затерялись… Так ты знаешь, кто она?

Он шагнул еще ближе, голову склонил, смотрит. Я губами пошамкала, носом дернула и оскалилась. Так служитель сразу отшатнулся. Вот так-то лучше будет.

– Может, и видела, может, и нет, – протянула я.

– Скажи! – Он снова дернулся ко мне, кулаки сжал. В глазах пламя полыхает, и сила вокруг вихрем вертится. Я посмотрела задумчиво, силушку погладила, словно злющего пса, чтобы не ярилась, оттолкнула.

– Много хочешь, служитель, – прокаркала я. – Ты уж определись: то ли Омут тебе нужен, то ли девушка. Или ты из тех, кто все и сразу гребет, ничего отдавать не желая? Не бывает так.

Я расхохоталась и к порогу пошла. А служитель разъярился, схватил меня за плечи, развернул, наклонился так, что чуть не носом уткнулся.

– Скажи, кто она! – рычит зверем. – Скажи, ведьма! Что хочешь за ответ, отродье? Назначай плату! Мне уже все равно…

И плечи мне сжимает так, что чуть кости не трещат, больно. И не побоялся к ведьме прикоснуться, ручки запачкать…

– Ничего я тебе не скажу, прихвостень, – оскалилась я. – Соврала. И мальчишка тот соврал. Не знаю ничего о девушке, никогда в моих лесах такой близко не было. А может, и на всей земле!

Ильмир еще постоял, в лицо мне заглядывая, а потом скривился и отпустил.

– Она есть. И я ее найду, – сказал тихо и пошел в дом.

А я у коряги встала, закинула голову к небу. Дурак служитель. Ту девушку искать – что лунный свет ловить. Рядом, а никогда не поймаешь…

* * *

Кроме того, что я указала, Ильмир еще и для себя кое-что прикупил. Два одеяла, тюфяк, сеном набитый. И устроился в углу почти по-человечески, так что я от досады зубами скрипнула.

– И откуда у служителя Светлого Атиса столько наглости? – поинтересовалась я, глядя, как он лавку в сторону отодвигает, чтобы ногами не упираться.

– С ведьмой жить – по-ведьмински выть, – буркнул он. Я понаблюдала, как он одеяло расправил, сапоги снял, рядышком поставил. Сутану свою на лавку сложил и устроился на тюфяке, вытянулся, вздохнул устало. Оно и понятно: целый день на ногах, да еще после горячки ночной, до сих пор в красных пятнах весь.

– Ну, раз по-ведьмински, – хмыкнула я, – так вставай, служка, хватит разлеживаться, бока мять. Обман-трава одну ночь цветет, успеть надо. А то без нее мне несподручно людей в овраги заманивать и в болотах топить.

Он зыркнул злобно, зубы сжал, видимо, чтобы не сказать все, что думает. Я даже ближе подошла, чтобы ничего не упустить. Но нет, сдержался.

– Догонишь, – бросила я, прихватила клюку и вышла.

Ночь хорошая выдалась, ласковая. Месяц мне дорожку устелил, узор выткал столь искусный, какой ни одна мастерица не сможет. Я по узору тому как по ковру шла, улыбалась. Люблю такие осенние ночи: и не холодно еще, и кожух греет, и тихо так. Лес спокойный нашептывал что-то, но я не прислушивалась, о своем думала.

Ильмир меня догнал, пошел молча рядом. Пару раз ветви его хлестануть пытались – все же не привык лес, чтобы со спутником я шла. Передо мной раздвигались, а вот служителя не жалели. Правда, уворачивался, паршивец. Так до озера и дошли.

Я постояла, водяниц приветствуя, духов озерных. Да и просто полюбовалась. Вода гладкая, словно зеркало, в ней второй месяц дрожит. Настоящий и отраженный, близнецы-братья, вечно друг с другом в красоте соревнуются. На небе звезды хоровод водят, в воде – рыбешки золотые блестят. Сверху месяц тонкий еще, а братец его уже налился – торопливый он, вечно хочет вперед небесного успеть.

Насмотревшись, я на колени встала, подол подоткнула за пояс, чтобы не мешал. Обман-травка мелкая, устилает бережок белыми звездочками, с полмизинца всего. А корешок глубоко, на пару локтей в земле, да тонкий, хрупкий. А один надрез сделаешь – силу потеряет. Вот и приходится тянуть его ручками, да еще упрашивая и уговаривая, задабривая словом, убаюкивая песней. Мужским рукам я такую работу не доверю, конечно, но вот грубую колючку нарвать – с удовольствием. Я кивнула служителю на заросли.

– Собирай, чего уставился? И не вздумай клинок свой достать, служка! Травы сталь не любят…

И отвернулась, склонилась к земле, разрывая первую ямку. Земля стылая, но еще морозцем не схвачена, хотя пальцы вмиг скрючило от холода. Благо у меня не ногти, а почти когти звериные – твердые и острые. Потому что завтра белые звездочки закроются. И хорошо, что Северко прогнала, а то, помню, собирала как-то обман-травку под снегом, на ощупь, ногтями замерзшую землю колупала. Но и без травки этой никуда. Та же Аришка-мастерица уже в сырой земле лежала бы, если бы не настойка из корешков. Потому как белые звездочки саму Смертушку обмануть могут, отвести в сторону… Потому и обман.

Служитель за спиной шипел сквозь зубы, ругался, глупый. Не знает, что к живому надо с добрым словом идти, тогда и колючки не жалят. А так лишь шипы острее становятся, с каждым словом злым еще одна вырастает. Но просвещать его я не стала. Задумалась, песенку под нос свой длинный напевая. И вдруг закрылась звездочка, до корня которой я почти добралась. Я вскочила, глаза прищурила, думала, загрызу дурака.

– Сказала же, сталь убери! – рявкнула я. Вскинула свою клюку кривую, и клинок вылетел из рук Ильмира, звякнул в кустах. – Убери в ножны, недоумок! Кровь убитых на ней и души неушедшие! – ярилась я.

Служитель метнулся, клинок подобрал, спрятал. Зато кулаки сжал.

– Нежить… Изыди, нечисть… – и молитву забормотал, голову дурную солнцем осеняя.

Я-то думала, что это он обо мне снова, так нет. Привлеченные голосом мужским водяницы на камушки выползли. Волосы-тину по спинам распустили, глазами бездонными смотрят, улыбаются, поганки. А что, красивые они, хвосты рыбьи с сиянием месяца спорят.

– К нам иди, к нам, – шепчут служителю и руки белые тонкие тянут, – приголубим… обласкаем…

Ильмир, зачарованный, к озеру шагнул, а я вздохнула. Одна морока мне с этим служкой! А впрочем… Затянут водяницы его в озеро, да и нет проблемы. Сам виноват, нечего было к ведьме приходить. Не сдюжил – не моя печаль. Присела на землю, рассматривая напряженную мужскую спину. Хорошо так шел по берегу, уверенно, спокойно. А водяницы уже соловьями разливались, от хвостов рябь по воде кругами, волосы плещутся. Ильмир сапогами в озеро ступил и как хлопнет ладонью по воде! Плашмя, хлестко, еще и слово отводящее крикнул. И снова сила темная вокруг него взвилась освобожденная, злая. Служитель следом молитвы зашептал, да слова Светлого Атиса – ничто против тьмы Шайтаса. А она уже рядом, скалится, зубами щелкает, темным зверем преисподней подползает.

Водяницы заверещали, в воду попрыгали, красоту свою растеряв. И звездочки белые одна за другой закрылись – силу тьмы травки поболее стали не любят. Я за голову схватилась, ругая себя на чем свет стоит! И к воде ринулась. Уколола палец о шип, кинула капли крови темной силе на откуп, лучом лунным завязала. Самого служку по голове клюкой огрела и в озеро скинула, чтобы остыл и по глупости не будил то, чего не ведает.

– Забирайте! – крикнула водяницам. – Не душите только, живым вернете через час.

Нежить его за руки-ноги схватила и в глубину поволокла, смеясь. Хоть и смотрели водяницы на берег испуганно, но видели, что тьма свернулась, уползла, кровью ведьминской насытившись. Значит, минула беда. А я на землю упала, лбом уткнулась, полежала, в себя приходя. Но разлеживаться некогда, хоть и силы словно в песок потекли за темнотой следом. Вскочила, завертелась вокруг себя, закричала. Нож выхватила из-за пояса свой, лесу привычный. И давай нити невидимые рубить, что меня к тьме тянули, одну за одной, снова и снова. Опять упала – хорошо, что водяница хвостом по воде ударила, меня окатила, так я в себя пришла.

Осмотрела берег с тоской: ни одной звездочки белой. Встала на колени, ладонями в землю уперлась и запела. О том, как хорошо под лунным светом, как чист воздух и мягка земля. Что скоро зима снежком бережок укроет, да белее снега звездочки обман-травы…

Первая приоткрылась робко, блеснула светлой точкой. А за ней вторая. И развернулись снова белой скатертью по всему берегу, до самой кромки воды. Я дух перевела и за работу принялась. Все же время к заре идет и ждать не любит.

Не заметила, когда Ильмир из озера вернулся, – повернулась как-то, а он сидит у воды, мокрый весь. И на меня смотрит. Даже молитвы свои не бормочет, видать, отшибло после общения с водяницами. Я плюнула сквозь зубы и снова к корешкам вернулась. И так из-за дурака время потеряла и силу. Хотя сама виновата…

Закончив, с колен поднялась, шатаясь, побрела по тропке, бережно платок с корешками придерживая. На служителя больше не оглядывалась, чтобы не плеваться. Хотя слышала, что следом идет. В лачуге своей травку от света зари спрятала, разложила в темном углу и спать легла. Пара часов еще до рассвета, так что отдохнуть успею.

* * *

Проснулась и поморщилась. Даже не оборачиваясь, почуяла взгляд, сверлящий спину. Потянулась, села на лежанке. Так и есть: сидит служитель в своем углу, клинок на коленях держит и смотрит, не отрываясь. Веки после бессонной ночи красные, воспаленные, в синеве глаз что-то странное мелькает. Видать, сильно его водяницы впечатлили, что до сих пор отойти не может.

– Что это было? – сипло, простуженно спросил, понаблюдав, как я потягиваюсь.

– Испугался, служитель? – усмехнулась я. – Не такой уж ты и смелый, как я погляжу, раз от дев озерных всю ночь трясешься. Ничего они тебе не сделали, так, пошалили чуток…

– Что это было? – оборвал он меня, словно и не слышал. – Когда я по озеру рукой ударил… Темнота такая поднялась, душу свела, потянула… Живая она была… Страшная.

Я помолчала. Вот, значит, как. Не водяницы служителя поразили – тьму увидал. Мало кто ее видит, значит, не ошиблась я насчет силы служителя.

– Это ты, ведьма, тварь из мрака вызвала? – чуть слышно проговорил Ильмир, а сам смотрит исподлобья.

– Что же ты, служка Светлого бога, лукавишь? – оскалилась я. – Сам знаешь, кто тварь из мрака позвал. В душу свою загляни, там и ответ будет. Или и здесь ведьма виновата?

И усмехнулась, глядя, как он за голову схватился.

– Молитвы свои пошепчи, может, полегчает, – грубо бросила я и поднялась. – Некогда мне с тобой болтать, дел невпроворот.

– Подожди! – Он на ноги вскочил, и сразу тесно в домике стало. – Подожди. Как… как я это… позвал? И как ты прогнала? Я видел… понял…

Он запнулся, замялся, стиснул зубы так, что скулы побелели.

– Объясни… Прошу.

– Просишь, значит, – задумчиво протянула я. – Часто ты просить ведьму стал, служитель. Но только зря. Не поймешь ты ничего, служитель бога Атиса. Слишком много внутри тебя глупостей. Вот когда своей головой начнешь думать, да не то, что тебе велели, а сам, тогда и спрашивай. Может, и отвечу, – и добавила ехидно: – Только я до того светлого мига, наверное, не доживу. Триста веков пройдет, а все одно тебе не хватит, чтобы от дури избавиться!

И пошла в закуток, завтракать. Паршивец за мной увязался, встал, к стене плечом привалился и смотрит. Я хлеба достала, кашу, с вечера запаренную, из очага вытащила, на тарелку себе положила. Ильмиру предлагать не стала, захочет – сам возьмет, тут подавальщиц нет. И села на лавку, ложкой застучала. Служитель тоже сел, по привычке – напротив меня.

– Будешь пялиться – глаза выколю, – говорю ему.

Он усмехнулся, потер подбородок, щетиной уже заросший. Она у него чуть темнее волос была, не белесая, а с золотом. Себе тоже каши положил, и я фыркнула.

– Откуда ведьма грамоту знает? – неожиданно спросил служитель так, что я чуть не подавилась.

– Шайтас обучил. А то как же нам колдовские книги читать и ворожбу темную делать, а, служка? – хмыкнула я.

Он головой покачал, хлеба кусочек в рот отправил, жует и на меня смотрит. И спокойно так, в синих глазах даже отвращения почти нет. А вот любопытства – полно. Учу-учу, все не впрок наука.

– Давно ты здесь живешь?

– Давно тебе язык во рту лишним стал? Могу и вырвать, – отвечаю ему. Тенька рыкнула из-под лавки, так служитель даже не обернулся.

– А лет тебе сколько?

– Триста в обед исполнилось.

Он снова головой качнул и усмехается, словно я что-то смешное сказала.

– Лачуге этой лет тридцать. Дерево старое, подгнившее, хоть и было когда-то смолой обработано. Так лесники делают. И подполы такие – ледянки, чтобы тушки зверей хранить. Так что, сдается мне, домик твой, ведьма, лесничий какой-то строил. Правда, уже давно здесь ничего не подправлялось толком, того и гляди крыша на голову рухнет. – Ильмир говорил неторопливо, а я есть перестала, только ковырялась ложкой, вид делала. – Вот я и думаю: раз ты сильная такая и могущественная, почему здесь живешь?

– Нравится! – оборвала я. Надо же, приметливый какой оказался.

– А может, и не можешь ты ничего, а, ведьма? – продолжил. – Может, и нет силы…

Я ладонью по столу хлопнула, за нить невидимую дернула и оборвала голос служителя, вокруг руки обернула. Долго не удержу, конечно, но вопросы в другой раз поостережется задавать. Можно и навсегда оборвать, но ни к чему силу тратить по пустякам, накажу только. Служитель рот открывал, да ни звука оттуда не вылетало. За горло схватился, синие глаза потемнели так, что ночь – светлее. А потом рот закрыл, зубы сжал, сидит, смотрит гневно. А я рассмеялась.

– Что, доболтался, служка? Как я живу – не твое дело, понял? А теперь иди, навес делай. Потом за крышу примешься, раз уж она тебе не нравится. Все, пошел вон, а то и глаза выколю да съем! И так не знаю, как сдерживаюсь!

Ильмир ушел, а я хлессу накормила кашей и тоже за порог пошла. И тут плач услышала. Далеко, у опушки самой, девичий. Так уж девица стенала, убивалась, так уж слезы лила, что я испугалась – пошла как есть, даже шаль не прихватила. Обернулась через плечо: служитель за мной бежит. Зашипела, конечно, но разворачивать не стала: вдруг беда? Так уж девица голосила!

Только когда пришли, занавесила Ильмира тенью лесной, чтобы девушку не пугать. Правда, быстро поняла, что гостья не из пугливых, раз уж саму ведьму искать пошла, не побоялась. Стояла она на тропке, зареванная, коса темная до пояса. И сама пригожая: брови черные, глаза, как омуты. Я нахмурилась, всмотрелась внимательнее и вышла из тени, показалась. Девушка как меня увидела, на колени упала, солнцем голову осеняет, а потом опомнилась, встала, шатаясь, шагнула ближе. И корзину мне протягивает. Я носом повела: яйца, маслица кусок, творог утренний, хлеба буханка да шмат сала. А еще капуста квашеная, огурчики. Неплохие дары, только я даже не придвинулась. Так и стояла, смотрела да хмурилась.

– Зачем ведьму ищешь, на весь лес голосишь? – прокаркала я. Саяна прилетела, на голову мне уселась, на корзинку поглядывая. Девица побелела, но шагнула ближе, голову вздернула.

– Просить хочу! – хрипло от слез сказала она. – Об услуге… знаю, ты можешь! – Она помялась, но я молчала, так что девица, повздыхав и сочувствия от меня не дождавшись, продолжила: – Парня я одного полюбила… сильно. Так люблю, что сил моих нет! Только… Только он и не смотрит на меня. А все на Аришку заглядывается, поговаривают, жениться хочет… А я… Нет мне без него жизни! Вот, возьми мои подарки, ведьма, и привяжи ко мне любимого так, чтобы лишь на меня смотрел! Никого больше не видел!

– Любишь, говоришь, – усмехнулась я.

– Больше жизни! – горячечно выкрикнула девчонка. Я посмотрела на Ильмира. За тенью, что я на него набросила, служителя было не видно, а голос его – у меня. Так что стоял он тихо, только хмурился.

– Так любишь, что воли лишить хочешь, – протянула я, дергая носом. – К себе, немилой, ведьминым узлом привязать. Так?

– Ему со мной хорошо будет! – убежденно сказала девушка. – Я его любить буду! А батька за меня столько приданого даст, что любой счастлив будет! Да и сама я красавица, не знаю, что Грыня в этой Аришке нашел! Вот, дары мои возьми и сделай, как я прошу!

Я обошла девицу кругом, рассматривая. Да уж, красавица, тут не поспоришь. И платье на ней богатое, все в вышивке, сапожки из тонкой кожи, с каблучками.

– И правда, хороша, – усмехнулась я. – Чем не невеста? Только дары это не твои. – Девица глаза округлила, смотрит недоуменно, а я пальцем кривым в корзинку ткнула: – Маслице с молоком от коровки, хлеб от земли… Руки твои нежные в поле не работали. Что ты сама отдать можешь? Насколько сильно Грыню своего любишь?

– Больше жизни! – снова выкрикнула она. Я поморщилась досадливо. Кидаются словами от глупости, а Шайтас-то рядом и все слышит…

– Ну, раз так, пусть по-твоему будет, – оскалилась я, не обращая внимания на гневные взгляды служителя. – Сделаю, как ты просишь. – Девица вспыхнула радостно, а я продолжила: – Придет к тебе твой Грыня, воды попить попросит… Напоишь, и твоим он станет. Полюбит пуще всех на земле. Свадебку сыграете, жить счастливо будете… – Красавица ногами перебрала, словно сбежать торопилась к милому с водицей, но я еще не закончила. – Хорошо жить будете. Целый год. А потом… Пожар случится. И ты супружника своего из дома вытолкнешь, а сама не успеешь. Вот и получится, что жизнь за него отдашь, как и хотела. Устраивает тебя такой расклад, красавица?

И расхохоталась, глядя на ее перепуганное, побелевшее лицо. Саяна закаркала, присоединяясь к моему смеху, так что и не понять, где я каркаю, а где ворона.

– Так что, красавица, давай ладонь, скрепим договор кровью, и беги к своему Грыне! – шагнула я к ней. А она от меня, да так шарахнулась, что чуть в жухлую траву не повалилась. Трясется, губы посинели. И как кинется прочь.

– Нет, я передумала, – завопила на весь лес, – не хочу!!!

Я еще похохотала ей вслед, а потом присела, отвела осеннюю листву, освобождая след, оставшийся от изящных девичьих сапожек. Примерилась, да и плюнула на него. И заговор нашептала. Завтра же красавица сыпью покроется, волосы полезут, и изо рта смрад пойдет. Чтобы мысли глупые больше в голову дурную не лезли. Через месяц пройдет все, но до того момента пусть сидит у батьки под боком, трясется за красоту свою да боится людям показаться. Авось поумнеет.

Саяна снова хохотать начала, да и я усмехнулась. Корзинку подхватила, Ильмиру всучила. Зачем добру пропадать? А сама развернулась и пошла в лес, делами своими заниматься. Служитель снова за мной увязался, да я тенью прикрылась, невидимой стала. Надоел, в спину таращится, пусть лучше крышу латает, а то не сегодня завтра сбежит, а мне зимой опять мерзнуть…

* * *

У березы моей еще одна веточка сухая появилась. Я ее в ладонях подержала, надеясь оживить, но не смогла. С другими деревьями такое получалось, а вот с этим – нет. И знаю ведь, а все равно каждый раз стараюсь, на чудо надеюсь. Глупая я.

– Как ты тут, милая? – спросила любовно. Березонька ветви склонила, золотыми листочками по лицу моему мазнула, погладила. Я улыбнулась ласково, присела возле ствола, прижалась щекой. Саяна рядом бродила, червяков в земле искала, на паука в веточках косилась. Я посидела так, попрощалась и в чащу пошла, проверить свои ловушки лесные.

Охотники совсем плохо выглядели. Ягод несъедобных наелись, коры древесной, болотную воду пить пытались. Лица исцарапанные, измученные, глаза красные у всех. Я потихоньку ленту с пояса сняла, размотала так, чтобы они дорогу до родника нашли. Там и грибы есть, немного, но на день хватит. Уморить их голодом и жаждой я не хотела, наказать только. А уж научит это чему-то людей или нет, то не мне решать.

День прошел в обычных заботах: корешки собрала, зверье рассудила, молодое деревце поправила. До самых скал дошла – не хотела в лачугу свою возвращаться. А поняв это, скривилась. Из-за незваного гостя уже в собственный дом не хочу идти… Хотя, какой это дом, нора звериная.

Я взобралась на утес, отсюда весь лес как на ладони лежал. Села, прислонилась к скале. Духи горные выползли ужами и ящерицами, но я их прогнала, лень было с ними говорить. Сверху скала, как крыша нависала, спрятав меня от мелкого дождика, что заладил сверху. Саяна улетела-уковыляла: она горы не любит, да и дождь тоже. Предпочитает в тепле сидеть, вот в лачугу и убралась. А я глаза закрыла и сама не заметила, как задремала.

Проснулась оттого, что тряс меня за плечо кто-то. Глаза распахнула, дико озираясь, и служитель отпрыгнул, чуть с утеса не свалился.

– Чего приперся? – рявкнула я.

Он рот открыл, закрыл и на горло показал. Я его голос с руки стряхнула, словно липкую паутину.

– Ворона твоя прилетела, а тебя нет, ведьма, – пояснил он.

– Ну и что? Нет меня, тебе-то какая печаль?

– В Омут проводишь, никакой печали не будет, – хмуро отозвался он. – А пока я за тобой присмотрю, чтобы сбежать не надумала!

Я поднялась с кряхтением. Тело от долгого сидения на камне затекло, заныло.

– Как ты меня нашел? – запоздало удивилась я.

Служитель плечами пожал.

– Просто думал о тебе, ведьма, и ноги сами принесли, – хмыкнул он, а я рыкнула по-звериному.

– И часто ты так дорогу находишь, а, служка? Сколько ведьм ты так находил?

– Сколько надо! – грубо оборвал он. Значит, немало… А все потому, что умеет тропки вести туда, куда захочет.

Черная тень снова мелькнула за спиной Ильмира, словно крылья вороньи. И опять я рыкнула, прогнала ее, а сама задумалась, стоит ли говорить служке про тень Шайтаса за его плечами? Если бы служитель обычным был, это известие его в ближайшую обитель загнало бы, чтобы сидеть там и Светлому богу молиться до старости. Но этот Омут ищет, а значит, весть может его и обрадовать… С каждым разом его сила увеличивается, чем дольше он рядом с ведьмой, тем злее и темнее становится, света почти не осталось. И что мне с этим делать, я не знала.

– Со мной все в порядке, – грубо сказала я. – Иди спать, и не надо за мной ходить, служитель.

Он постоял, расставив ноги, словно перед ударом. А потом головой покачал.

– Со мной пойдешь, ведьма. К ночи похолодает, даже я это вижу. Закат горит… Тут на скалах совсем зябко станет. Ты мне еще живой и здоровой нужна, пока в Омут…

– А после Омута можно и на костер? – ехидно оборвала я. – И не пойду я никуда. Не хочу. Пошел вон, служка!

Я снова уселась под навес, не собираясь двигаться с места. И охнула, потому что этот паршивец подхватил меня и через плечо перекинул. И пошел себе вниз по тропинке, вдоль цветущего вереска, не обращая внимания на мой вопль. Я от подобной наглости даже растерялась. Чтобы меня, ведьму, взять и вот так через плечо?! Словно мешок! Нет, меня дух лесной, конечно, по-всякому таскал, но чтобы человек?

– Не дергайся, а то уроню. Случайно, – хмыкнув, сказал Ильмир.

Тень черная следом тащилась, смотрела глазами красными. Я вырываться и пинаться перестала, тем более что без толку. Нес он меня легко, словно и не весила я ничего, даже дыхание ни на миг не сбилось. Только думал о чем-то злом, потому что тварь мрака тьмой наливалась. Я ей в глаза посмотрела, руки протянула и зашептала, заговаривая, от следов мужских отбивая, разрывая нити связывающие. Болтаясь вниз головой, это все трудно сделать, но я старалась. Даже служитель забеспокоился.

– Ты что там ворожишь, ведьма?

– Хвост тебе поросячий хочу наколдовать, – огрызнулась я. – Чтобы люди смотрели и сразу видели, кто перед ними! Не отвлекай!

Служитель хмыкнул и что-то злобное сквозь зубы выдавил. Но отвлекаться я не стала. На откуп вытащила из косицы своей ленточку. Простую, когда-то белую, но от времени – потемневшую и истончившуюся. Повертела в руках, вздохнула. Дорога она мне была, словно веревочка, с прошлым связывающая. Но отбить служителя глупого от тварей мрака важнее показалось. Все же горит в нем еще свет, может, и не совсем потерян Ильмир…

Кинула ленточку, посмотрела, как полетела она белой бабочкой в пасть злобной твари. И исчезла. Но и тьма отстала, даже светлее в ночном лесу стало. Звезды засияли ярче. И служитель вздохнул с облегчением.

– Ну что, ведьма, готов хвост? А то говори, переверну тебя, чтобы и пятачок мне прилепила!

Я снова опешила. Это он что, пошутил? Кто ж с ведьмой шутки шутит? Шутник… Потянулась, сорвала с дерева веточку и за шиворот ему, изогнувшись, опустила. Ветка скользнула, как живая, по коже, до самого копчика, а там приросла, зашевелилась. Я захохотала, а Ильмир, почувствовав на теле что-то инородное, на прелую листву меня уронил и завертелся по кругу, как пес блохастый за хвостом, пытаясь рассмотреть, что у него сзади.

– Вот ведьма поганая! – заорал он. – Ты что творишь? Сколько ты еще издеваться надо мной будешь, гадюка?

– Повернись, служка, свиное рыло приделаю! – крикнула я. Он взвыл и пошел по тропе, не оглядываясь.

– Ты куда? – с насмешкой крикнула я. – А до порога донести? Как невесту ненаглядную? А на постель уложить, поцелуем приласкать? Куда же ты, Ильмир, убегаешь? Может, я плату решила стребовать? Тела твоего возжелала?

Служитель посмотрел через плечо, хмыкнул уже без злобы.

– Да что-то ты не слишком тела жаждешь, ведьма! – ухмыльнулся он. – Сдается мне, пугаешь только!

– А ты расстроился, что ли? – ответила я и макушку поскребла, озадачившись.

Так, переругиваясь, мы до лачуги и дошли. Ильмир встал у порога, обернулся, хотел сказать что-то, а потом хвост его зашевелился, служитель скривился и в лачугу ушел. Я постояла, нахмурившись, и следом шагнула. Все-таки мой это дом…

* * *

Ночью, правда, похолодало. Пусть и прогнала я Северко, но Зимушку не остановить. Утром она прошлась по лесу тихо, на мягких лапах снежного барса, посмотрела мне в окно глазами-звездами. Я ей поклон земной отвесила, почтение выказала, постояла она и ушла, обещав скоро вернуться. От лап барса остались на траве следы инея, сковалась опавшая листва первым ледком. Ильмир на то, как я поклоны бью, смотрел хмуро, но ничего не спрашивал. Подошел к окну, куда еще миг назад Зимушка смотрела, и замер, еще сильнее задумавшись.

Завтракала я вкусно – пригодились дары глупой девицы. Ела творог рассыпной, молочком запивая и хлебушком прикусывая, и даже жмурилась от удовольствия. Тенька, как собака, рядом сидела, лапами перебирала и чуть ли не поскуливала. Хлесса у меня за молоко готова душу продать.

Служитель от окна оторвался, пришел в закуток. Посмотрел и взял кувшин, налил Теньке молока в тарелку, поставил в углу. И эта предательница чуть ли не облизывать его бросилась! Я обиделась, отвернулась.

– Хвост отвалился, – усмехнулся Ильмир и веточку сухую на стол положил.

– Обратно приделать? – огрызнулась я.

– Это уж сама решай, ведьма. Я ведь у тебя в услужении.

– Так тебя не держит никто. Сам служить ведьме захотел.

Он себе тоже молока налил, присел на лавку. Клинок звякнул тихо. Я кивнула на ножны.

– Откуда он у тебя?

– От одного человека… Подарок. – Он любовно пробежал пальцами по рукоятке. Я покачала головой. Клинок его знающий человек делал. Ведающий. Сталь в заговорах и оберегах, рукоять – вишня и самшит, внутри солнечный янтарь силу копит. Такое оружие всегда цель поражает, врагов чует, об опасности предупреждает.

– Твой клинок ведьмак делал, – оскалившись, бросила я. – Или ведьма. Чтобы против тварей мрака бороться. А ты сталь кровью ведьминской напоил… От этого сила его меняется… Темнеет.

Ильмир вскочил, чуть стол не перевернул. Шагнул ко мне с такой ненавистью в глазах, что я пальцы соединила, готовясь силу на подмогу звать. Но нет, застыл служка, смотрит только.

– Врешь ты все, ведьма! – сипло сказал он. – Врешь! Что ни слово, то жаба! Этот клинок не мог принадлежать никому из твоего поганого племени!

– А что же тогда он у тебя из рук выскальзывал, когда на наше племя обращен был? – насмешничала я. – Было такое, служитель? По глазам вижу, что было. Теперь уже не выскальзывает, поработил ты его, дурак… Только раб никогда другом не станет, предаст…

– Замолчи! – прошипел служитель. Глаза из синих совсем черными стали, злыми…

– Я-то замолчу, но правда от этого не изменится, – пожала я плечами. – Ты и злишься так оттого, что знаешь эту правду. Только признавать не хочешь. – Я поднялась, убрала со стола тарелку, сложила аккуратно остатки еды. – А мне так все равно, служитель, во что ты веришь, дело твое.

И прошла мимо застывшего Ильмира намеренно близко, чтобы не думал, что своими сверкающими глазами способен ведьму испугать. Он хотел еще что-то злое бросить, да тут мы голос услышали.

– …покажись! Подсоби, житья нет от нежити! Покажись, Хозяйка леса, смилуйся!

Я отпихнула развалившуюся на пороге хлессу, схватила свой кожух и клюку и пошла во двор. Служитель за мной двинулся, да и ладно. Мужиков, что ведьму звали, двое было. Я их знала: деревенские, с южной стороны моего леса. Оба с окладистыми бородами, чернобровые, отец и сын. Подошли удивительно близко к моей лачуге, знать, отчаяние вело. Так бывает: если очень человеку нужно что-то или нужда одолевает, то даже без силы может дорожка к желаемому привести.

Я на Ильмира уже привычно тень набросила, а сама вышла к мужикам. Они, конечно, шарахнулись, головы солнцем осенили, но быстро себя в руки взяли, поклонились мне.

– Помощь твоя нужна, Хозяйка леса, – выступил вперед старший. – Погост поднялся! Служитель уж дважды приезжал, да толку от его молитв! Только вина жбан выпил и полкабана съел! – Я хмыкнула, покосилась на Ильмира. Тот на меня не смотрел, слушал внимательно. – Ты уж помоги, Хозяйка, упокой умерших! Сил нет уже! Ходят, воют, в окна заглядывают! Ночью теща покойная пришла, при жизни гадюкой была, а после смерти и подавно! Стоит у порога и такое супружнице моей, своей дочери, обо мне говорит… – Мужик покраснел до самых бровей. – Помоги! А мы всей деревней отблагодарим, не поскупимся.

Я постояла, раздумывая. Знаю я тот жальник, плохое место, пакостное. Хорошо, если духи шалят, а вот если твари тьмы? А оборот такой скорее на них похож… Не зря же стоят под окнами, гадости говорят. В дом не зайти, так они за порог человека манят! Но делать нечего, надо двери на погосте закрыть, а то с кладбища они могут и в лес мой поползти. Странно, что они сейчас пробились, обычно в это время года тихо. Вереск еще цветет, а этот запах твари мрака не переносят. А это плохой признак. Знать, зовет их кто-то.

Мужики мялись, шапки свои в руках теребили, уже и не пугались даже моей жуткой наружности, в глаза заглядывали. Я медленно кивнула, а они выдохнули шумно, с облегчением.

– Хорошо, – сказала я безрадостно. – Откуп приготовьте. Мяса сырого целую кабанью тушку, потроха отдельно. Кровь соберите в несколько кувшинов, с молоком молодой кобылицы смешайте. Все поняли? Я ночью приду.

Мужики снова поклон отвесили, шапки свои натянули и прочь бросились. А я подумала и ленту-тропку с пояса сняла, распустила, выпуская плененных охотников из лесной чащи. Дело мне опасное предстояло, могу и не вернуться… Но и отказать не могла. О служителе забыла даже, пошла к березе своей – не прощаться, но хоть повидаться.

Ильмир за спиной постоял, но отстал, не пошел за мной.

* * *

До вечера готовилась, силы набиралась в лесу, а как солнце к закату склонилось, вернулась в лачугу. Вытащила из сундука холстину, развернула. Блеснули в закатном луче четыре ножа, все разные, как стороны света. Загово́ры обновлять не пришлось – хранили силу клинки преданно и надежно. Пятый нож за поясом торчал, как обычно. Проверила арбалет, собрала болты. Настойки против этих тварей не помогут, здесь что-то помощнее нужно. Соли насыпала в узел, заговорила на защиту, завязала несколько раз.

Зелья варить без толку: на погосте меня вовсе отрежет от силы, слишком сильна там власть смерти. И мертвого много. Для иных ведьм это самая сладость, а для меня – погибель. Только вот людям о том знать не стоит.

Служитель вошел, на лавку сел, посмотрел на меня. А потом собираться стал: молитвенники свои из мешка достал, амулет поверх рубахи выпустил.

– С тобой пойду, – заявил он.

– Решил нежить словом божием поразить? – хмыкнула я. – Плевать ей на твое слово!

Он посмотрел хмуро и дальше собирается. Я пожала плечами: хочет – пусть идет. Не нянька я служке. А так, может, скорее сбежит, на тварей насмотревшись. В деревню пришли, когда край земли покраснел, словно обуглился. Я хмурилась, глядя на закат: нехороший, кровавый. Видать, и правда дверь на погосте открыта, а я-то еще надеялась, что духи пакостничают.

Остановились в стороне, возле кладбища. Здесь уже лежал приготовленный откуп, все, как я велела, – не поскупились деревенские. На жальник и на меня смотрели испуганно, на служителя – с любопытством. Да уж, диво: ведьма в компании служки Светлого бога…

– Двери и окна в деревне заприте и до зари носа на улицу не высовывайте, – приказала я и оскалилась так, что здоровые мужики в сторону шарахнулись, руки вокруг голов как крылья мельниц завертелись, осеняя солнцем. Я глазами только сверкнула, подхватила мешок с требухой и пошла к воротам погоста. Ильмир с деревенскими задержался, спрашивал что-то, но я слушать не стала.

Кладбище здесь было тихое, старое. За оградой сосны и вереск охранные: сама все сажала несколько лет назад, когда духи выходить стали. Каменных изваяний здесь много, такие в старину тесали, сейчас надгробия больше из дерева просмоленного делают. Я прошла насквозь и начала могилы считать, к надписям и рисункам присматриваться.

– Что ты ищешь? – спросил служитель.

– Могилу безымянную, – буркнула я и увидела. Неприметная такая, холмик один, сухой хвоей присыпанный, даже без камня надгробного. Но девятая с конца, а значит, скорее всего, она и есть. Встала на четвереньки, носом в землю уткнулась. И рыкнула по-звериному. Учуяла яйца тухлые, зарытые в глубине, и тушку черного петуха…

Встала, разбросала требуху, кровь с молоком расставила.

– Тушу кабана волоки, – кинула служителю. Пришел, так пусть помогает. Ильмир притащил, сам, хоть кабанчик совсем немаленький был. Я мясо сырое и требуху заговорила, понадеявшись, что твари откупом насытятся да уберутся. Не зря все раздельно: так сила тварей меньше станет, расколется. А я тогда дверь закрою.

Закончив приготовления, я в сторону отошла, ножи воткнула в мертвую землю, скрестив. Два перед собой, два позади. Соли насыпала кругом, арбалет с плеча сняла. Ильмир потоптался, потом рядом встал. А я на край земли смотрю, где гаснет последний луч солнца. Первая звезда загорелась бледно, робко… Я арбалет вскинула, на безымянную могилку направила. Служитель клинок достал – сообразил, что сталью отбиваться надежнее, чем словом божьим.

Но ничего не произошло. Только ветерок шуршит по могилкам. А я осмотрелась, сжав зубы. Неужто ошиблась? И не здесь дверь? Ох, плохо тогда дело…

И только подумала, чавкнуло что-то у холмика, раскрылась земля, и оттуда как полезло…

– Что это? – выдохнул Ильмир.

– Твари мрака, – бросила я. – А ты кого ждал, служитель? Дев прекрасных?

Твари и правда жуткие были: хвостатые, рогатые, трехголовые, еще и смрад от них такой, что глаза режет. Мои, звериные, привычные, а вот человеческим на тьму живую смотреть тяжело. Как я и ожидала, твари на требуху и кровушку заговоренные накинулись, и я вздохнула: значит, низшие. Высшие умнее будут, на дармовщину не бросаются. Сразу на людей.

Нажрались потрохов и стали в покойных оборачиваться. Тот, что к нам ближе был, перекинулся в тетку: платье в цветочек мелкий, нос картошкой, тонкие губы поджаты недовольно. Убираться твари не собирались. Конечно, можно было подождать, пока накуражатся, и на заре дверь закрыть, но они с каждой ночью все сильнее, могут и приманки оставить или в людей подселиться. Замучаюсь потом искать. Так что биться придется…

– А вот и теща явилась, – усмехнулась я и, прицелившись, спустила болт. Прямо в лоб попала, так что тварь свалилась обратно в раскрытую могилу. И тут началось… За соляным кругом и ножами мрак нас не видел, но чуяли твари! Взвыли, бросились со всех сторон. Кто зверем темным, кто человеком, кто наполовину… болты я израсходовала, а они все лезут и лезут, воют, рычат, скрипят и ухают. Я тоже закричала, завыла, да только на погосте силу мне не взять – слишком близко дверь в преисподнюю, затянуть может, как в воронку.

Ильмир за спиной стоял. Что делал, не видела, не до него было, только слышала, как клинок его поет, а сам служитель молитвы бормочет.

– Пригнись! – крикнула я. Присел сразу, не спрашивая, так что тьма, каркая, мимо пронеслась. Додумались низшие, стали в тварей крылатых оборачиваться, поняли, что по земле к нам не подобраться. Руки устали, вся земля вокруг слизью покрылась, а твари все прут и прут, не заканчиваются. А выходить из круга придется, потому что дверь закрыть надо. За низшими могут и те, что пострашнее, вылезти. Что-то их в этот мир тянет, да так, что и сладу нет!

Я вздохнула и за ножи шагнула.

– Ты куда? – заорал служитель.

Не отвечая, пригнувшись, бросилась к холмику, что сейчас был словно рана гнойная в земле. Упала на колени, руки положила. Тварь за моей спиной рухнула, и я глянула через плечо. Молодец служитель, умеет клинок в руках держать. Но не до размышлений о его мастерстве сейчас, успеть бы…

У моего лица щелкнул клюв, сверкнули глаза кровавые. На плече черные когти следы оставили, как пропахали. Я вскинулась, ударила тварь клюкой. Сила древесная пригвоздила низшего, обездвижила. Глянула мельком на служителя – щека разодрана, сутана в прорехах, у ног гора тварей растет, но держится Ильмир.

А в глубине дыры гудит что-то… А это значит, если прямо сейчас не закрыть, худо нам всем будет. Я оскалилась, завыла, закаталась по земле как блаженная. И ударила ладонями так, что содрогнулась земля. Силой отдачи меня чуть в яму не затянуло, как от сквозняка бывает, когда дверью сильно хлопнешь. Не знаю, как удержалась. Но переход закрыла! Твари еле уползти успели – им без двери в нашем мире оставаться не хочется, знают, что добью.

И сразу так тихо стало, благостно. Звезды такие спокойные, месяц в облаках покачивается, осины шепчутся… Я легла, голову на холмик положила, глаза закрыла. Силу свою отдала, лишь каплю оставила, нужно еще кое-что сделать. Встала с трудом, шатаясь, до своих ножей добрела. Служитель стоял, озираясь, кровь с лица утирал.

– Все уже, – буркнула я. – Закрылась дверь. Больше не выползут.

Воткнула ножи крестом в землю, там, где дорожки кладбищенские пересекаются, поднялась. Смотрю – идет. Неторопливо так, хоть и озирается боязливо. И хочет сбежать, да не может, раз ведьма позвала. Кафтан на нем хороший, синий, сапоги с носами загнутыми, шляпа с пером, прямо франт городской!

– Я тебя предупреждала? – спрашиваю его.

– Не губи, матушка! Сами они, сами! Только сказали, где яички прикопать! Не я это! – залепетал мужик. А потом понял, что на этот раз не поможет, руки вскинул. Знаний в нем было – капля, а злой дури – океан.

Я ножом ладонь разрезала, на мужика капли стряхнула, так что он завыл, закричал. Раной ладонь к земле приложила, между ножами.

– Привязываю тебя, Прислава, к земле кладбищенской, словом и кровью ведьминскими. Наказ тебе: беречь и охранять, дверь держать закрытой, каждую ночь службу нести, пока не отпущу или пока долг не уплатишь.

И выдернула ножи разом. Мужик захрипел и в землю ушел, так что одежда пустая в грязь упала. А я села, уткнулась лицом в колени. Только отдохнуть мне не дали, подскочил служитель, тряхнул меня.

– Ты что сделала, ведьма? Ты же человека погубила!

Я отмахнулась обессиленно, даже съехидничать сил не было. Могла бы рассказать, что гад этот уже не первый раз пакостничает, все надеется, что твари тьмы ему золота да добра всякого принесут. Силы нет, но и человек порой может темноту впустить, если знать как. А уж тени Шайтаса расстараются, расскажут да нашепчут. И главное, в душу смотрю – раскаяния не вижу. Только досаду, что не удалось задуманное! А то, что из тьмы зло истинное в наш мир лезет, ему на то наплевать! Ну, погибнет во всей округе скот, ну, грядут года неурожайные, ну, родятся у молодых матерей мертвые дети, да и что с того? Главное, свои закрома набить!

А Ильмир трясет меня, злится. Потом отпихнул, как мусор, бросился туда, где кафтан с сапогами остались, на колени упал и давай молитвы свои читать. Я головой потрясла.

– Не поможет, служитель, – сказала ему хрипло. – Накрепко я его упрятала. В тело вовек не вернется.

Да и тело-то под землей теперь, будет жадный мужик по ночам выходить и дверь стеречь. Она каждый раз в новом месте открывается, хоть и есть приметы, по которым найти можно. А можно и ошибиться. Посмотрела на одежду сброшенную – надо бы убрать, а то придут утром деревенские, увидят и будут говорить, что ведьма печника Приславу демонам отдала или и того хуже – съела. А впрочем, пусть говорят. Больше бояться станут. А у людей где страх, там и уважение.

Так что я встала, шатаясь, и пошла к воротам, на служителя, что все бормотал что-то, не оглянулась даже. У развесистого дуба, сторожившего границу леса, Ильмир меня догнал, пошел рядом молча. Хоть и косился да хмурился.

– Спрашивай, – прокряхтела я. – Заслужил ответы, служитель.

– Это были такие же твари, что и у озера?

Я хмыкнула. Да уж, не в бровь, а в глаз сразу.

– Нет. У озера тварь страшнее была. Из высших. А это низшие, так, мелочь всякая.

– Ничего себе мелочь, – присвистнул, утирая кровь из разодранной щеки.

– Мелочь по мерке тьмы. А для человека все едино и смертельно.

– А для ведьмы? – глянул он остро.

– Жива еще, как видишь, – хмыкнула я.

– Как они в наш мир попали, я понял, даже служители знают про двери… Мы их вратами называем. Только…

– Только думаете, что их сами ведьмы и открывают, – закончила я за него и усмехнулась: – И так бывает, служка.

– Что?

– Что слышал. Все спросил?

– Тот мужик… что ты с ним сделала? Он умер?

– Он между мирами, двери стеречь будет. За все платить надо, – буркнула я. – Подумай об этом, прежде чем в Омут собираться.

– А ты за что платишь, ведьма? – негромко спросил Ильмир.

Я не ответила, только шаг ускорила.

* * *

С утра на тропинке мешочек с медными монетами лежал. Небольшой, конечно, но все же не поскупились деревенские, с каждого двора собрали. Мне и не нужно, да нельзя без откупа. Внутри – наузы неумелые и заговоры деревенские, чтобы, значит, ведьма медяшки забрала, а вместе с ними все несчастья и болезни людские. Я головой только покачала. Подобрала узелок и в подпол кинула, даже не считая. Тратить все равно не на что.

Охотники из ловушки моей убежали. Дух лесной рассказал: поняли мужики, что путь от болот нашли, да как припустили! До самой деревни неслись, сверкая пятками, откуда только силы взяли! Я посмеялась, представляя себе эту картину, рукой махнула и по делам своим отправилась.

Вечером же, когда пришла в лачугу, удивилась. Не было служителя. А я уже привыкла его у порога видеть или под окнами… Значит, ушел все-таки. И хорошо, нечего человеку у ведьмы делать. А тому, за кем тень Шайтаса ходит, тем более. Поужинала в одиночку и спать собралась. Хлесса под бок лезла, холода чуяла, так я ее прогнала, рыкнула зверем. И сама устыдилась. Нельзя свое дурное настроение на других скидывать, тем более – на неповинных и безответных. Легла, когтем зарубку на дереве прочертила. Пересчитывать не стала и так все назубок знала. Глаза закрыла, а самой не спится, лежу, прислушиваюсь. Как ветер воет, как мыши пищат, как шаги на тропе шелестят…

– А я уж надеялась, что сгинул или в болото провалился, – усмехнулась я, когда служитель вошел.

Ильмир промолчал, даже не огрызнулся. Только смотрел задумчиво. В глазах уже даже отвращения нет, видимо, привык к ведьме. Я отвернулась к стене, неинтересно мне его разглядывать.

– Я попросить хотел, – негромко мне в спину сказал служитель. – Можно я уходить буду иногда? Раз ты хозяйка, тебе и решать… отпустишь? На пару часов…

– Иди, – бросила я. – Не держу.

Одеялом лоскутным укрылась и засопела. Да какой там, захрапела на всю сторожку так, что Тенька проснулась и Саяна каркнула возмущенно. Ильмир молча улегся и тоже уснул. А я все лежала без сна, а потом не выдержала – вышла из тела, скользнула лунным лучом в окошко, поймала сову ночную. И полетела над лесом! Не думая, не направляя, лишь наблюдая и разделяя с птицей азарт охоты и голод, разочарование и торжество, когда в когтях забилась полевка. И вкус крови и теплой плоти, и снова взмах крыльев, и морозное небо с налившимся месяцем…

Порой мне хотелось остаться так, в теле зверя или птицы, потеряться в простом и понятном разуме, забыть себя… Но в чаще стояла береза, роняла золотые листья, и, конечно, я всегда возвращалась.

Только в этот раз возвращение было тяжелым, болезненным. Потому что кто-то тряс меня за плечи, дышал в лицо, теребил! А даже раздельно всегда есть связь души с телом. Вот и сейчас даже сова закричала, заухала, почувствовав то же, что и я: боль. Выскальзывала я из птицы грубо, даже не извинилась, не поблагодарила, понеслась по бледнеющему лунному лучу, влилась в свое тело…

Ильмир в меня чуть ли не носом утыкался и, кажется, к губам моим примерялся. И платье на груди мне расстегнул. Мокрое, кстати… платье.

– Пошел вон! – рявкнула я так, что он отшатнулся и еле на ногах устоял. Я приподнялась, осмотрелась. Волосы и платье мокрые, рядом кувшин пустой валяется, Саяна каркает как оглашенная, Тенька рычит, служитель стоит, хмурится.

– Ты белены с поганками объелся? – завопила я. – Да я тебя сейчас…

– Я думал, ты умерла, ведьма. – Ильмир сел на лавку тяжело, уставился на свои руки, сжатые в кулаки.

Я села, потрясла головой, с которой капала вода. Да уж…

– Души в твоем теле не было, – протянул служитель, подняв голову. – Я почувствовал. Пустая совсем стала, как шелуха ореховая, без ядрышка.

– Так у ведьм ведь и так души нет, служитель! Разве твой бог не это говорит? – Я фыркнула и пошла в закуток переодеваться.

– Не знаю… – чуть слышно пробормотал он. – Я уже не знаю… Ничего не понимаю…

Отвечать я не стала, надела новый балахон, который сшила недавно, и пошла завтракать. Все равно ночь закончилась, а пойманная совой мышь осталась в утробе птицы. Я же была голодна. Ну а потом по своим делам отправилась.

* * *

Несколько дней прошли – промелькнули. Служителя я почти не видела, только замечала, что лачуга моя вид почти приличный приняла. Крышу Ильмир подлатал, стены утеплил, дыры законопатил. Каждый день я ему работы все больше поручала, а он все равно успевал! Уж я и пиявок велела собирать, и репей колючий, и яйцо птицы клют мне добыть, что на верхушке сосны живет, а ему хоть бы что! Пиявок мне целое ведро приволок, колючек мешок, и грозная птица с ним не сладила! Обиделась только на меня. Вечерами, дела мужские переделав, служитель стал в лес уходить, куда и зачем – я не спрашивала. Хотела разок полюбопытничать, проследить, да сама себе по носу длинному и щелкнула за глупость… Делать больше нечего, как за прихвостнем Светлого бога следить!

Березонька моя облетела, уронила золотые листочки на землю. Но сухих ветвей почти не было, и от того пело мое ведьминское сердце. Зимушка шла на мягких лапах, подкрадывалась неслышно, обносила лес белой пылью, словно сахаром. И как-то вечером почуяла я, что со дня на день войдет она уже полноправной хозяйкой, устелет землю снежным покровом. Самое время уже…

Но стихия меня сейчас не так волновала, как светоч небесный…

– Ты помнишь уговор? – спросила я служителя накануне. Он вскинул на меня синие глаза. Вообще, за время жизни в лесу Ильмир поздоровел в руках и теле от работы, но осунулся лицом и с каждым днем становился все мрачнее. Между бровями залегла хмурая складка, и у рта горькие морщины. Говорил служитель редко и даже свои молитвы уже почти не читал. Видимо, что-то в нем происходило, тяжелое, мучительное… И тень Шайтаса я за ним часто видела, так что уже почти и не надеялась, что однажды Ильмир просто уйдет из моего леса, пойдет своей дорогой и забудет про Омут. Не уйдет, упрямый попался.

– Как же мне забыть? – не поворачивая головы, откликнулся он. – Помню, ведьма…

– Полнолуние завтра. С самого утра уйдешь из леса и до новой зари ни шагу в его сторону не сделаешь. Понял меня?

Он кивнул молча, ссутулился на лавке. Хлесса моя к служке привыкла так, что подошла, голову ему на колени положила, чтобы за ухом погладил. Он почесал рассеянно, словно пса домашнего, даже не посмотрев на клыки. Тоже привык уже… И как-то грустно мне стало от этого.

А утром, когда я проснулась, служителя в сторожке уже не было.

До вечера я перебирала свои травки, варила настойки впрок, корешки сушила. Даже и забыла о луне, опомнилась, лишь когда первый луч в окошко скользнул да я щуриться устала в наступившей темноте. Достала новую свечу, зажгла и замерла. Улыбнулась… Подняла ладони к лицу: светлые, тонкие, с розовыми ноготками, а не когтями звериными. Человеческие.

Тенька подошла, меня обнюхала опасливо, но признала. Да и привыкла уже за столько лет, что раз в луну хозяйка облик меняет. И сидеть бы мне в лачуге, тенью занавесившись, но надо на скалы сходить, набрать воды, в которую полная луна смотрелась, на себя любовалась. Так что я балахон свой скинула, вытянула из подпола припрятанные штаны и новый зимний кожух, взамен драного, шапку натянула, повесила на спину мешок со склянкой и пошла.

Зимушка тропинку первым снежком уже припорошила, морозцем скрепила, так что она поскрипывала под ногами. И дышалось легко, радостно. До скал добралась быстро, даже не заметила, как тропка вверх пошла, довела меня до самых источников. Здесь их было несколько: два горячих, в которых и в суровую зиму купаться можно, и один студеный настолько, что и в жару глотнешь – зубы заломит. Вот к нему я и отправилась. Полная луна смотрелась в источник желтым боком: красивая, золотая, светом все скалы залившая. Я присела на камушек, стянула шапку. Рыжая коса тяжело упала на спину, непривычно. Опустила ладони в прозрачную воду, заглянула, как в зеркало серебряное. Смотрюсь иногда, чтобы совсем не забыть, как выгляжу… Вздохнула, ударила по воде ладонью, да за дело принялась. Нечего сидеть, на себя любоваться, луна ждать не будет. Набрала склянку, запечатала, в мешок убрала. Вспомнила, что хорошо бы еще и плесени пещерной наскрести, поднялась… и замерла.

У камней стоял служитель.

Я попятилась, кляня себя на чем свет стоит. И его заодно. Вот же гад ползучий, а обещал ведь до зари в лес не соваться… Или посчитал, что скалы – уже не лес?

Я еще отступила, а он ко мне шагнул, вышел из тени.

– Не бойся, – сказал служитель и руку мне протянул. – Не убегай, прошу тебя! Я тебя не обижу, Светлым богом Атисом клянусь! Никогда тебе дурного не сделаю!

Я замерла, раздумывая, что дальше делать. Кинуться вниз по тропинке? В чащобу убежать? Зверей позвать, чтобы отвлекли и испугали?

– Прошу тебя, останься, хоть на несколько минут, – Ильмир еще на шаг подошел, заглянул в лицо. Улыбнулся. И я вздохнула. Ни разу ведь не видела, как он улыбается… А оказалось – так, что в ответ рассмеяться хочется. Я помялась.

– Меня Ильмир зовут. А тебя? Ты заблудилась? Из деревни северной идешь? Ты здесь… одна?

Я хмыкнула. Да уж, не думала, что увижу на лице служителя такое выражение: мягкое, ласковое, радостное. Словно он подарок долгожданный получил. Просто светится весь от счастья.

– Шаисса, – сказала я и прислушалась удивленно. Забыла, как мой голос звучит.

– Шаисса… – Он повторил так, что бог его должен был от зависти молнией поразить на месте.

А на меня вдруг веселье какое-то напало, решила пошутить над служителем, позабавиться…

– Я дочь мельника, – опустив глаза, словно в смущении, сказала я, – и ты прав, заблудилась. Наша деревня с другой стороны скал, а я за ягодами пришла и заблудилась!

– Я тебя провожу! – с готовностью вызвался служитель. – Как же тебя родители одну отпустили? В скалы.

– Так я утром выходила, когда солнышко светило! И потом… – я вздохнула, – некому уже запрещать, отца с матерью уже схоронила.

– Я понимаю. – Он уже стоял совсем рядом, руку поднял, хотел ладони коснуться, но смутился, убрал. – Понимаю, тоже семью потерял… Два раза.

– Как это? – искренне не поняла я.

Служитель вздохнул.

– Долгая история, Шаисса. И грустная. – Он тряхнул головой и снова улыбнулся, так что я, не выдержав, все же улыбнулась в ответ. – А рядом с тобой грустить не хочется! Ты ведь не поверишь, если я скажу, что искал тебя? Каждый день. Только не пугайся…

– А чего мне пугаться? – фыркнула я. У ведьмы выходило зловеще и ехидно, а у человека получилось смешливо и почти кокетливо. – Все так говорят, когда хотят девушке понравиться! Что каждый день во сне видели, о ней одной лишь грезили днями напролет!

Ильмир рассмеялся, откинув голову, так что блеснули в свете луны белые зубы.

– А тебе это часто, наверное, говорят, так, Шаисса? Красивая ты.

Я снова рассмеялась. А то! Просто каждый день! Пеньки мшистые и зверье лесное нахваливают красоту мою несравненную!

Краем уха услышала, как вылезли из щелей горные духи, и шикнула на них незаметно, чтобы не мешали. Где-то в чаще завыл волк, к нему присоединился еще один, и весь лес наполнился звериной песнью. Любят они полную луну, вот и рассказывают о своей любви, как умеют. Ильмир нахмурился, скользнул рукой по рукояти клинка. А я рукой махнула.

– Только мне обратно через горы не пройти, – огорченно протянула я. – Летом завалило тропинку камнепадом, теперь только через лес. А через лес – страшно… Волки воют. А еще поговаривают… что ведьма там живет!

Он еще крепче сжал ладонь на рукояти клинка, между бровей залегла знакомая морщинка.

– Не бойся, Шаисса, – спокойно сказал служитель. – Ведьма тебя не тронет.

Я снова фыркнула. Кажется, на этот раз по-ведьмински! Смотри-ка, какой смелый! А он меня за руку взял и в сторону потянул. И решительно так, уверенно!

– Через лес не стоит ночью ходить, диких зверей много… Подождем до утра, тут пещеры теплые, внутри горы жар земли. Вот и греет.

Я кинула на него удивленный взгляд, а в ответ снова получила белозубую улыбку. Только удивлялась я не жару земли, о котором и так все знала, а тому, сколь много служитель успел узнать о моем лесе! А я-то думала, что он дальше своего носа не замечает! Глупая, глупая Шаисса, ведь знала, что служка приметливый и десятка не робкого! Эх, гнать его надо, и скорее! Пока лишнего не узнал.

Вот с утра этим и займусь. А пока делать нечего, придется с ним идти.

– Не бойся, я тебе дурного не сделаю, – сказал Ильмир серьезно. – Верь мне.

– Именем Атиса уже клялся, помню, – улыбнулась я.

Он кивнул, а я головой покачала. Эх, знал бы ты, кому клятвы даешь… Да какие! Был бы служитель обычным, без силы, стали бы его слова пустым звуком, унеслись ветром, а так… Клятва плоть обрела, живая стала.

Я вздохнула снова. Ладно, прогоню утром, все силы приложу – покуражились и хватит! Пусть уходит из моего леса, пусть уходит служитель… Не смешно уже.

– Что с тобой? – Он словно почувствовал, остановился, заглянул в глаза. – Ты загрустила… Испугалась? Или замерзла? – Скинул свой плащ, на плечи мне набросил и снова за руку взял. А я вздрогнула. Ладонь у него сухая и теплая, как печка. И сильная. Такую хочется держать, не отпуская.

Так и дошли до пещеры.

– Сейчас согреешься, Шаисса, – уверил он. Я помялась у порога, рассматривая свою пещерку. Вот еще сюрприз нежданный… Сама ее обустраивала, сухого сена сюда в конце лета сложила, воду в склянке оставила, даже ягоды сушеные на перекус! А этот прихвостень Атиса девушек сюда в гости водит! Как к себе домой!

Только хотела что-то едкое сказать, как Ильмир подошел, ладони мои взял и к губам поднес. И стал дыханием греть. Я обомлела от такого, даже растерялась. Стояла, глазами хлопала, все насмешки свои забыла! А он отогрел и отпустил, плащ на мне поправил заботливо.

– Ты вон туда присядь, там сено свежее, видимо, лесники припасли, на случай негаданной ночевки.

Я послушно в угол прошла, села. От жара земли в этих пещерах даже лютой зимой тепло было, оттого часто звери сюда зимовать приходили. Я везде пускала, только эту пещерку заговорила, чтобы им не войти было. А от людей закрывать не стала… Редко в моих горах люди бывают, стороной обходят ведьмины угодья, боятся.

Служитель мешок свой раскрыл, вытащил оттуда свечу, прикрепил в закутке, чтобы ветром не задуло. Ну, хоть какая-то польза от прихвостня Светлого бога: свечные огарки всегда с собой!

– А ты здесь как оказался? Тоже деревенский? – спросила я, рассматривая Ильмира. И знакомый такой, и другой какой-то. Улыбается, плечи расправлены, глаза сияют. Так и хочется гадость сказать… Но на вопрос мой чуть нахмурился, мотнул головой.

– Нет, я из волоцких земель пришел. И в Обители Атиса вырос, в детстве меня в служители отдали.

Я глаза на него вскинула, тоже нахмурилась. Не ожидала…

– О ваших землях слава по всему миру идет, – резко сказала я. – Говорят, всех ведьм там служители извели. Щедро княжна Велена это богоугодное дело оплачивает! И сама на казнях присутствует, хвороста в костерок подкидывает…

– Извели… – мрачно повторил Ильмир. – За то и поплатились. Сожгли Обитель дотла, да не просто огнем, а ведьминским, так что никто выбраться не смог. И горели долго… Один я и остался, потому что покинул Обитель в тот день…

Я голову опустила, задумалась. Вот, значит, как…

– А здесь что ищешь? Что есть в этих диких лесах, чего в волоцких землях нет? – слишком резко спросила я. – Там, я слыхала, поболее нашего добра будет, один только княжий замок чего стоит! У самого Шайтаса таких чертогов нет.

– Ты была там? – удивился служитель.

– Слышала, – отвернулась я. – Так зачем ты сюда пришел, Ильмир?

– За тобой, говорю же, – улыбнулся он. Я хмыкнула, головой покачала, и он снова вздохнул. – Искал я здесь кое-кого… Зарок я дал, Шаисса. Исполнить надо.

Я задумчиво обхватила коленки руками.

– Нашел? Того, кого искал? – мрачно спросила.

– Нашел, – еле слышно ответил он. – Только… Только все сложнее, чем я думал…

И рукоять клинка своего сжал безотчетно. Лишь на миг и тут же убрал ладонь.

– Разве служителям можно носить оружие? – не сдержалась я.

– Можно. Если для дела требуется. Да и сан я не принимал, собирался только. А уже и не приму. Так что все можно… – опустил голову Ильмир.

– На все воля Светлого Атиса, – хмыкнула я. А он голову вскинул, сверкнул синими глазами, словно молниями.

– Нет, Шаисса! На то воля не бога была, а ведьмы проклятой! И я ей долг верну… В свое время.

– Значит, мести ищешь, – протянула я, рассматривая, как уплотнились тени по углам. Тварь мрака за спиной Ильмира снова выросла, крылья распахнула. Призрачная еще, лишь намек, а не темнота, но в пещере сразу холоднее стало. Склон в позднем вереске, ан нет, ползут твари из мрака… А чего им не ползти, если служитель их зовет постоянно? Пока тени только, но не зря тогда на погосте двери открылись, ох, не зря!

– А клинок у тебя откуда?

– От матери остался, – он снова любовно пробежал пальцами по рукояти. – Единственный подарок. Беречь завещала, сказала, что поможет он мне, жизнь мою убережет однажды…

И нахмурился. Оглянулся через плечо, но тень злая расползлась, растворилась. А стоило служителю лицо отвернуть, снова наливаться чернотой стала. Даже глаза красные уже виднеются. Плохо дело, значит. Эта тварь злобу и жажду мести чует, манят они ее, как стервятника – падаль. Из самой преисподней унюхают, приползут за желанной добычей, за плечом встанут и начнут нашептывать, мысли злые множить. И прогнать такую с каждым днем все сложнее. Больше злости – и тварь сильнее становится. Пока не погубит. А там и сам Шайтас за душой явится.

Я вздохнула и подсела ближе, откинула косу на спину. Положила ладонь на руку служителя, что клинок сжимала. И улыбнулась. Не уверена, что получилось, все же давно я этого не делала – отвыкла. Но служителю понравилось. Вздохнул рвано, склонился ко мне. Огонек свечи осветил его лицо желтыми мазками света, словно погладил.

– Прости, – прошептал он. – Я ведь говорю, история моя неинтересная… Лучше о себе расскажи…

– А моя еще скучнее, – усмехнулась я. Покосилась в угол, где тварь мрака крылья разворачивала. И Ильмир ее снова почуял, нахмурился беспокойно, оглянуться хотел, да я не позволила. Обхватила его лицо руками, он и застыл.

Есть один способ тварь прогнать, да надолго…

– Скажи, Ильмир, а не врешь, что во сне меня видел? – еле слышно протянула я.

– Не вру. Видел. Странно так. Вроде первый раз тебя вижу, а чувство, что давно знакомы. Движения твои, голос, взгляд… Все знакомое! Родное.

Ох, опасные мысли у служителя. Прозорливые…

– И что же ты там видел, служитель? Во сне?

Он снова вздохнул коротко и чуть покраснел.

– Вот это… – выдохнул он и чуть коснулся губами моих губ. Нежно так, ласково, почти невесомо, словно пером птицы дотронулся. А потом провел по ним языком и притянул меня к себе, углубляя поцелуй. А я замерла в его руках, растерялась. Все же первый поцелуй в моей жизни. Смешно: все остальное уже было, а поцелуя – нет… Было присвоение – болезненное и неприятное, а вот поцелуя любящего не было…

Но о том, что раньше было, вспоминать не хотелось, слишком ласковыми у Ильмира были губы, а руки – сильными. А я-то все гадала, каково это – в его руках оказаться. Сама от себя эти мысли таила, а ведь все равно думала. Оказалось, что хорошо. Очень хорошо. И не страшно совсем…

Губы приоткрыла, сама его языком тронула. В теле такая слабость разлилась, такая истома сладкая. И мысли все из головы улетучились… А он уже косу мне расплетает, пальцами в волосы зарывается, тянет, чтобы я голову откинула. От губ моих оторвался со вздохом, по шее поцелуями прошелся, так что внутри меня словно пожар загорелся.

И отодвинулся, зубы сжал. Ладони мои к губам поднес, поцеловал.

– Прости… я не хотел… То есть хотел, конечно, но я бы никогда себе не позволил… То есть…

Я посмотрела в его синие глаза мгновение, а потом прижалась, руками шею обвила.

– А знаешь… – прошептала чуть слышно, – ты мне тоже снился. Много-много раз…

– Правда? – вскинулся он.

– Да… – выдохнула я. И не соврала ведь. И снова к его губам прижалась. Конечно, снился…

Болотница мне сны вернула – испугалась, что без топи ее оставлю, а я уж думала, что лучше бы не возвращала. Потому что все с ним были. Да такие, что порой стыдно становилось. Я их узлом скручивала, в темный угол души прятала, а все без толку. Каждую ночь возвращались.

И ведь думала, что так снами и останутся, да только… От его поцелуя словно проснулось во мне что-то… Живое. Забытое. Человеком себя почувствовала. Девушкой… и так захотелось еще в синеве его глаз понежиться, в улыбке, в объятиях, в поцелуях горячих. Пусть хоть только раз, только этой ночью, когда луна заливает землю золотым светом, когда пахнет первым снегом и последним вереском.

Прогоню завтра, а сейчас…

– Не отпускай меня…

– Не отпущу… Никогда не отпущу. Я так долго тебя искал…

Что-то еще шептал мне Ильмир, перебирал мои рыжие пряди, целовал лицо, ласкал губы. Языки наши словно танец танцевали, сначала медленный и неспешный, а потом сумасшедший, обжигающий. Голова совсем хмельной стала, легкой, и я сама потянула завязки на его рубашке, скользнула ладонью по золотистой коже. Гладкая… Он от моего прикосновения задышал тяжелее, и поцелуи стали сильнее, требовательнее. А все равно – ласковые… Словно любящие. Прижался губами к ямочке на шее, лизнул и осторожно так ткань с плеч потянул. И остановился снова, посмотрел вопросительно. А я ведь чувствую, как пальцы у него дрожат, как дыхание срывается, чую мужское желание всем нутром ведьминским. И такое оно неистовое, что сама дышать почти не могу.

В пещере лишь слегка тепло было, а нам уже казалось, что жарко. Ильмир пока мои губы целовал, я все завязки развязала, прижалась к его телу. Голову опустила, губами тронула. Пощекотала языком. Он выдохнул и почти застонал от моих ласк. А я словно с цепи сорвалась, так хотелось везде его потрогать, хоть губами, хоть пальцами. Облизать, словно медового. Да что там мед – он вкуснее был, как самое невиданное лакомство. Я и трогала… и он меня. Трепетно и в то же время сильно, ласково и сразу настойчиво. И дышали мы, кажется, через раз, с хрипами.

Один раз я дернулась, когда он мне на спину руку положил – отвела осторожно, накрыла его ладонями свою грудь. И когда снять рубаху успела, не заметила…

Потому что шрамы – они хоть на ведьминском теле есть, хоть на человечьем. Но Ильмир моей уловки не заметил, только целовать стал крепче. Я и не поняла, как мы на сене оказались, дрожала в его сильных руках, отдавалась поцелуям и ласкам, вслушивалась в его хриплое дыхание, как в музыку волшебную.

Он оторвался от меня на миг, заглянул в лицо. А у самого глаза – словно васильки, согретые солнцем. Смотреть – не насмотреться.

– Шаисса… – не сказал – простонал, да так, словно молитву своему богу Светлому. А я его только ближе притянула и провела рукой по его бедрам, коснулась завязок на штанах. Он выдохнул резко, рвано, но руку мою перехватил. Попытался сдержаться, успокоить рвущееся дыхание, отстраниться. Да разве я позволю? Только не этой ночью. Сегодня ты мой, синеглазый служитель, до самого конца, до донышка. А завтра уйдешь и забудешь о ведьме из про́клятого леса. И о рыжеволосой Шаиссе забудешь. Уж я-то постараюсь.

А я помнить буду.

– Я… – Он оперся руками в сено с двух сторон от моей головы. Глаза – бесконечность. – Я первый раз… – выдохнул он. – Боюсь тебе больно сделать.

Нежность затопила меня так, что хотелось всхлипнуть, как девчонке. Или снова кинуться его лицо целовать. Что ж ты сделал со мной, служитель? Ведь совсем голову потеряла…

Конечно, первый раз, как же я не догадалась сразу? Он же в Обители Светлого бога вырос, собирался сан принять. Хотя я и сама умелостью похвастаться не могу, что было со мной – хочется из души с корнем выдрать. Думала, никогда не забуду, а вот смотрю в синие глаза – и не помню уже.

Осторожно положила ладони ему на поясницу, вырвав из губ служителя еще один вздох, скользнула ниже. Прочертила пальчиком горячую дорожку на его коже. Как сладка эта власть, как упоительна! Знать, что я единственная, хотя бы сейчас.

Стянула его штаны, не отрывая взгляда от охваченного страстью мужского лица. А потом…

Потерлась о плоть мужскую, ногами обхватила. Греховница… Да что с меня взять – ведьма я. А Ильмир уже в голос застонал, задвигался, и мой стон поцелуем заглушил, когда наши тела соединились. Так, что я вскрикнула, голову откинула, руками в его плечи вцепилась. Над головами свод пещеры серый, каменный, а мне казалось – потолок расписной, с цветами и золотыми узорами.

И снова мое имя – как вздох живительный, как ласка, как драгоценность… Я и чувствовала себя в его руках так – самоцветом редким, янтарем солнечным. И кричать хотелось от наслаждения, я и кричала, чего уж там. Духи горные, наверное, от моих стонов в самые глубокие щели забились. И как же хорошо мне было! От его движений внутри моего тела, от горячих губ, от ласк. От слов и признаний.

– Моя, моя Шаисса… Любимая… – прошептал мне служитель в губы, ударился еще в мои бедра и затих, прижался к губам. И я тоже выгнулась в последний раз, закрыла глаза.

После вихря страсти внутри все пело, и так легко было, радостно. Ильмир голову поднял, а сам улыбается и целует меня, глупый, оторваться не может. Потом отодвинулся, потянул на себя свой клинок, рукоятку повернул, а там… колечко. Простое, с голубым камушком, бирюзой…

Служитель меня к себе прижал и колечко мне на пальчик надел. И пока я молчала, онемев, посмотрел в глаза, да серьезно так.

– Ты не бойся, Шаисса. Странно все получилось, неправильно, но я не просто для забавы или похоти… Я тебя правда во сне видел. И наяву искал. Дело у меня одно есть, не могу его бросить на полпути, завершить должен. А после я тебя найду, обязательно. А до того знай, что ты мне суженая. Веришь?

А я совсем дар речи потеряла, словно нить голоса кто из горла выдернул. Потому что колечко такое же непростое, как и клинок, было. Не знаю, что служитель видел, а я-то ведьма… И смотрела на яркую искорку, что на бирюзе светилась, словно звездочка. То не просто камушек был, а кусочек души.

– Верю… – вздохнула я. И посмотрела за его спину. Тени пропали, как и не было. И сам служитель счастливый такой, даже глаза посветлели. Все целовал меня, к себе прижимал, в глаза смотрел.

Я вздохнула горько. Луна уже за горы скатилась – возвращаться надо. Посмотрела на колечко на пальце. Взять ведь не могу, хоть и хочется. Но такой дар просто так не вернуть. И что делать теперь, не знаю… Не ожидала я такого. Хотя могла бы и предвидеть, что все у служителя не как у людей!

Луна все дальше к краю земли уходила, а Ильмир не отпускал. Так что, повздыхав еще, я ладони на его голову положила, прижала к себе, зашептала ласково и почти беззвучно. Он и не заметил, как уснул. Выбралась тихонько из его объятий, оделась. Когда тесьму на рубахе завязывала, ногти уже удлиняться и чернеть начали, а коса в пакли серые превращаться. Заканчивалось мое время… Из пещеры уже ведьма выходила. Взглянула мельком в зеркало воды на источнике, скривилась. На носу длинном бородавка выросла, а по лицу черных меток еще больше расползлось. С каждым обращением все хуже становится.

Служитель внутри пещеры заворочался, и я побежала вниз по склону скорее, пока не проснулся.

* * *

Ждала я Ильмира с замиранием сердца. Даже Тенька поскуливала, глядя, как я по лачуге мечусь, места себе не нахожу. Колечко с пальца сняла, конечно, и не придумав ничего лучше, продела в веревочку и на шею повесила.

Сама переоделась, рубаху со штанами в подпол спрятала и вновь принялась круги по норе своей нарезать. Сердце в груди, как птаха, билось.

Служитель явился, когда солнышко уже над верхушками сосен взошло. Я его издалека услышала, и как не услышать – идет, песни мурлычет. Явился – глаза сияют, улыбается.

– Что, ведьма, новым украшением обзавелась? – весело спросил он. Я вздрогнула поначалу, а потом поняла, что он про бородавку.

– Нравится? – оскалилась я.

– Тебе идет. Еще поганок туда парочку, будешь совсем красавицей! – обрадовал служитель. И в лачугу мою пошел, как к себе домой. Я только хмыкнула. И все же не сдержалась, улыбнулась. В спину ему, конечно, чтобы не заметил. А Ильмир уже кашу запаренную достал, яблоки сушеные, хлеба ломоть и за стол уселся. Я напротив устроилась, смотрю во все глаза.

– Никак ты, служка, совсем совесть потерял? Или ее у тебя и не было?

– Знаешь, а я ведь ту девушку нашел, – невпопад брякнул он. Видать, так поделиться хотелось, что и ведьма для разговора сгодилась. – Говорил ведь, что есть она! Даже лучше, чем снилась… Удивительная…

Я подбородок рукой подперла, заслушалась просто.

– Так, может, снова почудилось? Заснул на болоте или дивных ягод каких наелся?

– Нет… – Он сидел, на кашу в тарелке смотрел и улыбался. Вот ненормальный. Я воздуха набрала побольше.

– Так что же тут сидишь, служитель? Со мной беседы ведешь, а не красавицу свою обнимаешь?

– Сбежала, – вздохнул он. – Испугалась, видимо. Уже и в деревню сходил, но, верно, запомнил неправильно… – Он нахмурился. – Ничего. Найду. Рядом она. Чувствую. Вот здесь.

И руку к груди приложил.

– Ищи, служитель, – усмехнулась я. Без злости уже, как же мне на него теперь злиться, когда хочется обнять и голову на грудь положить? Вот ведь как…

– Найду, – уверенно сказал он. И снова нахмурился. – Скажи, ведьма… Что Шайтас за ответ просит? Какую плату берет?

– Так тебе же все равно было?

– Было. Теперь нет… Обязательства у меня.

Я хмыкнула. Надо же, обязательный какой. Знать, не врал, служитель. Правду в пещере говорил.

– Шайтас найдет, что забрать, – порадовала я. – Что тебе всего дороже, то и попросит. А скорее всего – всю душу целиком. Ответ свой найдешь, может, даже поможет демон, даст то, что ты хочешь. А ты взамен рабом его станешь. Что ты спрашиваешь, служитель? И сам все знаешь.

Он голову опустил, ложку отложил и задумался.

– Так что, служка, передумал в Омут идти? – подначила я с замиранием сердца. – Топай домой уже, побегал по моему лесу и будет. Нечего тебе у Шайтаса делать!

Он сидел молча, только хмурился сильнее. Но тварей тьмы рядом не было, даже теней.

– А зарок свой и без Омута можешь исполнить! – закончила я и во двор ушла. А сама зашептала матушке-заступнице молитву, чтобы только послушался Ильмир, выкинул из головы мысли об Омуте, покинул мой лес… Больно мне, но так правильно. Все равно для меня с ним будущего нет, но хоть глупый служитель душу свою сохранит.

– Откуда ты про зарок знаешь, ведьма? – тихо спросил он за моей спиной. Я вздрогнула, обернулась.

– Так сам говорил, – усмехнулась я, сверкнув глазищами. – Что, совсем память отшибло?

– Не говорил. – Он стоял на ступеньках, смотрел в упор. Глаза синие темнеть начали, так что я сдержала желание попятиться. – Тебе, ведьма, я не говорил.

Ильмир шагнул ко мне.

– Откуда знаешь? – рявкнул он. – Отвечай!

А я снова попятилась. И даже все мои заклятия из головы вылетели. Тенька ближе подошла, оскалилась недовольно, но Ильмир на нее даже не посмотрел. Еще шаг ко мне сделал, смотрит в глаза так, словно в душу.

– Сороки на хвостах принесли! – озлобилась я и носом дернула. – Что заблажил, как девка? Откуда да откуда, зачем еще в Омут идти? Все за одним…

– Все за разным, – прищурил он глаза. И еще ближе подошел.

– Недосуг мне с тобой болтать, – хмыкнула я. – Дел невпроворот. Да и неинтересно…

Я носом дернула, хмыкнула и мимо пошла. Нашел, кого пугать! А Ильмир меня вдруг за ворот схватил.

– А ну стой, ведьма! – велел он. – Не уйдешь, пока все не скажешь! Откуда знаешь? Подслушивала, отродье? Отвечай!

– Прочь пошел! – вскрикнула я. – Не то в жабу превращу, будешь на болоте квакать!

И рванула прочь, так что ткань ворота затрещала. Только про колечко-то я забыла… Вспомнила, когда яростный вопль служителя услышала. Обернулась. И на такую ярость в его глазах наткнулась, словно на острый нож.

– Обманула, значит, ведьма, – тихо сказал он. – Суженой прикинулась. Той, кого я во сне видел… морок навела. А ведь чувствовал, что знакомо мне все: повадки, головы поворот, движения… Даже смех будто слышал уже…

Он прикрыл глаза, словно в один миг сил лишился. Опустил плечи, так что захотелось обнять его, объяснить! Да только не могу я…

– Обманула, ведьма, – тихо проговорил он.

А потом открыл глаза и с такой ненавистью посмотрел, что вокруг сапог мужских тени лентами заклубились, словно он в змеином гнезде стоял. И так больно стало от этой ненависти, от отвращения, от злости, что я даже клинок его не остановила. Только Тенька кинулась, завыла, когда сталь в мою грудь вошла, Саяна закричала-закаркала, а я и не почувствовала почти… Он прямо в сердце метил, да говорила я, что клинок предаст однажды. Он и предал: дрогнул в руке, ниже сместился. Я упала, хлесса ко мне кинулась, лес зашумел отчаянно. И Северко налетел, все ж хороший он старик… Да только вокруг Ильмира уже тень Шайтаса крылья расправила – огромные, черные, свет солнца не пропускающие.

Глупый служитель… Омут искал. Так нет дороги в Омут. Потому что везде он. Там, где душу свою предашь, на части расколешь, там в Омут и провалишься.

А служитель клятву, мне данную, нарушил, суженую убил, вот Шайтас и обрадовался, раскрыл объятия, поманил к себе. Долго ждал, демон, да терпеливо.

Только этого я уже почти не видела, потому что провалилась в темноту.

Часть 2

– …тихо, Тенька, не скули, сейчас молока налью…

Я осторожно приоткрыла глаза и снова закрыла из-за рези в глазах, хотя в сторожке было пасмурно. Лишь одна свеча на столе горела, освещая неровным желтым светом мою убогую конуру. Тенька тявкнула, Саяна каркнула, и я снова подняла веки. И с изумлением воззрилась на мальчишку Таира.

– Очнулась? – обрадовался он. – Ну, наконец-то! Я уж думал, ты никогда в себя не придешь!

– Ты здесь откуда? – хрипло прошептала я. И закашляла.

– Я ж тебя искал, а потом ворону увидел, она меня к твоему домику и привела, – мальчишка вздохнул. – А ты лежишь, и крови река. Я уж думал, лиходеи напали, убили.

– Да уж, лиходеи… – прошептала я. – Воды дай.

Он поднес осторожно к моим губам кружку, и я с наслаждением отхлебнула.

– Я ж уже думал Лельку не слушаться, в деревню тебя нести, – как ни в чем не бывало продолжил Таир. – Все делал, как она велела, а ты все в беспамятстве! Три седмицы уже!

Я водой поперхнулась, закашлялась.

– Какую Лельку?

– Так сестрицу твою! – округлил глаза мальчишка. – Лельку! Ту, что в березе живет! Запамятовала, что ли?

– Ты видел Лелю?! – изумилась я. Попыталась сесть, но в груди заныло, заболело, и паренек придержал меня за плечо, глянул грозно, по-взрослому. – А ну, лежи! Куда вскочила? Зря я, что ли, тебя выхаживал?

У меня просто рот открылся от услышанного. Да так, что никак закрыть не могла.

– Таир… – слабым голосом протянула я. – А ты меня какой видишь?

Он смутился, даже чуть покраснел.

– Нормальной, – буркнул парень. – Две руки, две ноги. Голова. Рыжая.

– А рога? – шепотом уточнила я. – А хвост?

Он озабоченно потрогал мой лоб, веко мне оттянул, заглянул, поморщился.

– Ох, беда с девкой… – словно не мальчишка, а старый дед, протянул Таир. – Умом тронулась.

Я подняла руки, осмотрела свои черные когти, носом с бородавкой повела. Дела…

– Таир, а тебя не смущает, что Леля в березе живет? – еще тише поинтересовалась я.

Парень мне заботливо так тряпицей лоб протер, повязку на груди осмотрел, хмыкнул довольно. И пожал плечами беззаботно.

– Не-а. Я с младенчества такой. Вижу то, что другие не видят, так что ж? Лелька хорошая, веселая, хоть и береза. А у нас в замке дед живет, во то хрыч! Как начнет ругаться, уши в трубочки закручиваются. Но его тоже никто, кроме меня, не слышит.

Я только глазами хлопала от изумления. Понятно, что у мальчишки сила светлая да душа чистая, вот он суть и видит. Таких знахарей на земле мало совсем, может, и вовсе Таир – последний.

– Ты обо мне говорил кому-нибудь? – прохрипела я.

– Что я, совсем глупый? – обиделся парень. – Да и Лелька строго-настрого запретила! Только не сказала, что с тобой приключилось. Переживает сильно.

Я все-таки приподнялась на локтях, села. Осмотрела свою повязку на груди. Это получается, что паренек меня перевязывал, пока я тут без памяти была? Переодевал? Он, кажется, понял, о чем я думаю, покраснел отчаянно, словно маков цвет, а потом вздернул подбородок.

– Я и за мамкой ухаживал, когда она помирала, – хмуро выдавил он. – Не впервой мне. Хорошо хоть ты очнулась, это все Леля мне говорила, чем тебя поить и что делать. И ничего в тебе необычного нет, все как у всех.

– Тебе-то откуда знать, как у всех? – снова округлила я глаза. Нет, этот мальчишка меня точно с ума сведет! – Мал еще, чтобы знать что-то!

– Я не ребенок! – надулся он, сверкнул гневно очами, а они у него зеленые, словно слива незрелая. – Пятнадцать весен встретил! Мужчина уже!

– Мужчина, мужчина, – улыбнулась я. – Самый настоящий.

Он посмотрел с подозрением – думал, насмехаюсь, но потом успокоился и тоже улыбнулся.

– Ты лежи, а я пойду Лелю проведаю, обрадую! Больно уж она волнуется!

– Веточек сухих много стало? – вскинулась я.

– Нет, пара всего… – негромко сказал Таир. Помялся, видимо, спросить хотел, но не стал, махнул рукой. Натянул шапку беличью и старый овчинный тулуп, потоптался на пороге.

– Только вставать не вздумай! – наказал строго. – Я вернусь, кормить бульоном буду!

– Дома тебя не хватятся, кормилец? – не удержалась я.

– Не-а, – ухмыльнулся мальчишка. – Там до меня дела никому нет. А вставать не смей! Или тебе… – он снова потоптался, – по делам надо? Ну… по надобности?

– Не надо, – хмыкнула я, а паренек снова покраснел.

Тенька рыкнула довольно, облизнулась. И за мальчишкой потрусила. Я же говорила, что она за молоко душу продаст, а этот паршивец ее каждый день поил, видимо… А я на стену откинулась и задумалась.

Безотчетно как-то тронула колечко на груди. Так и висело там. Не забрал, значит, служитель. В груди заболело, и не от раны. Что уж тут говорить, сердце он мне ранил, да не клинком.

И от этой боли ни настойками, ни травками не излечиться.

* * *

Мальчишка вернулся через час, отряхнул подошвы от снега, похлопал руками по тулупу. И по-свойски в лачугу прошел, загремел в закутке тарелками.

– Кормить буду! – известил он.

Я усмехнулась. Да уж, хороша ведьма. То служитель в моей норе хозяйничает, то мальчишка пришлый. Эх, нелегкая, ведьмы путной – и то из меня не вышло!

– Из чего суп? – хрипло спросила я, когда паренек присел рядом с тарелкой.

– Курицу купил, – обрадовал он, деловито окуная ложку во вкусно пахнущую похлебку. – Лелька сказала, где у тебя монеты лежат.

Я снова чуть не поперхнулась.

– Да я немного взял! – обиделся Таир. – Тебя ж кормить надо? Надо! А чем? Я стреляю не очень, попытался твоим арбалетом зайца подстрелить, да все мимо. Ну, Леля и надоумила. В деревне теперь все покупаю.

Я осторожно проглотила сытный бульон. Кивнула одобрительно, и мальчишка зарделся. Но тут же снова нахмурился – видимо, считал, что так взрослее выглядит. Вот несмышленыш…

– Что еще в лесу видел? – думая, что уже ничему не удивлюсь, спросила я.

– Деда бородатого, – принялся перечислять мальчишка, не забывая подносить к моему рту ложку. – Лелька говорит, лесной дух это. На камердинера нашего похож, тот тоже сидит в своем закутке и глазами зыркает. Еще девчонок в озере. Вот красотки! К себе звали, но я не пошел, чего я в озере забыл? Да еще зимой. Вот летом схожу… Еще нечисть какую-ту в дупле, на пригорке, вот то страшилище! Ты видала? Я думал – еж, а оно с глазами да носом человечьим, старушка будто! И шипит, как кошка рассерженная! А я чего, я только посмотреть хотел, что за чудо такое! Ну, еще тетка какая-то у порога долго стояла. Белая вся, глаза холодные такие, хоть и улыбнулась мне. Я ее в дом пригласил, чаем горячим согреться, так рассмеялась, ушла. Знакомая твоя?

– Таииир!!! – застонала я, не выдержав. Как же с такой силой да без знаний совсем? Он же клад настоящий, все видит, примечает, а не знает ничегошеньки. – Зимушка то была…

– Ух ты! А я-то думаю, чего бледная такая, захворала, что ли? Ну как наша кухарка Фроська, когда лихучей заразилась. Тоже лежала белешенькая, а раньше-то такой румяной была! Ты ешь, не отвлекайся!

Я уставилась на него во все глаза. Вот уж диво, а не мальчишка. Другой бы от изумления на пол упал, а этому хоть бы хны. Что Зимушка, что водяница, ничем не проймешь!

От густого супа глаза стали слипаться, и Таир заботливо поправил мне подушку.

– Ты спи, спи, – велел он. – А я тут в углу, на тюфяке… вдруг ночью хуже станет? Пригляжу…

Я улыбнулась, прикрыв глаза. Несмышленыш…

* * *

Рана, хоть и заговоренная, заживала плохо. И то понятно: такой клинок убивать сделан, наносить раны смертельные, а я выжила… О служителе старалась не думать, хоть и получалось плохо. Таир, когда видел, что я совсем в тоску впадаю, ладошкой своей мне лоб накрывал, думал, что просто успокаивает. А я чувствовала, как сила его светлой души смывает мою боль, словно поток полноводной и чистой реки.

Вставать я стала не скоро, да и ходила по чуть-чуть. Первый раз вышла из сторожки и зажмурилась. Прошла за калитку, прислонилась к заборчику. Крепкий, не шатается, как раньше. Спасибо служителю… Снег лежал белым покровом, Зимушка хозяйничала уже полноправной и рачительной хозяйкой. Наткала белого полотна, укрыла окрестности, занавесила мне оконце ажурным кружевом, узором снежным. Расшила серебром и перламутром стволы деревьев, слюдой прозрачной скрепила озера…

Лесной дух обрадовался, что я вернулась, прибежал жаловаться. На лиходеев, на болотницу, что снова расшалилась, на волков осерчавших. На Северко, что молодые елочки поломал. На ненастье, что седмицу бушевало. Я слушала, головой кивала, а сама мыслями далеко была. Таир пришел, глянул строго.

– Ты, дед, Шаиссу не тревожь, – распорядился он ошалевшему от такой наглости духу. – Не видишь, что ли, слабая она еще? Сам разберись, чай не маленький! Вот уж надумал, на девчонку свои проблемы вешать! Негоже!

Я хмыкнула в пуховой платок, которым укуталась. Лесной дух посмотрел на меня жалобно, подумал и обратно в свою нору уполз. Обиделся. Эх, придется потом перед стариком каяться… да и ладно. Поправила тень, скрывающую лачугу, чтобы не набрел никто по случайности, и снова на тюфяк свой ушла.

И все же хоть и не скоро, но я выздоравливала. Сходила к Леле, пошепталась. Березонька сонная зимой и, когда я явилась, лишь улыбнулась, ветвями взмахнула приветливо. Я любовно ствол ее погладила, щекой прижалась.

Таир рядом топтался, хмурил темные брови, поправлял лохматую шапку, что норовила ему на глаза свалиться.

– А чего это с ней? – громким шепотом, не удержавшись, спросил он. – Заколдовал кто?

– Заколдовал, – вздохнула я. Села на пенек рядом с березой, подперла щеку кулаком.

– А ты чего, расколдовать не можешь? – Мальчишка устроился рядом, прямо в сугроб, возле моих ног. – Лелька сказала, что ты ворожиха. Да я и сам понял!

– Не могу, – задумчиво рассматривая заснеженный и притихший лес, пояснила я. – Сил таких нет. Да и нельзя. Я заслужила свою участь, а Леля… – посмотрела грустно на поникшую березку. – А Леля за мои дела поплатилась…

– Чем же ты заслужила? – вскинулся мальчишка. – Да ни в жизнь не поверю! Ты же добрая, помогаешь всем, я знаю! Мне дед рассказывал. Ну, который лесной дух.

Я удержалась от желания поправить ему шапку, как маленькому, да тулуп до шеи застегнуть, чтобы не замерз. Обидится ведь.

– Заслужила, – твердо повторила я. – Проклятие наложила черное. Участи хуже смерти пожелала… За дело, да только от того не легче. А платить за все приходится, Таир. Эта моя плата. Такое заклятие нельзя просто так сделать, отдать что-то нужно. Можно у других забрать. А я – у себя…

Поднялась тяжело и все же, не сдержавшись, поправила пареньку шапку. Он смотрел широко распахнутыми глазами, даже на мой жест внимания не обратил. Леля прошуршала веточками, вздыхая.

– Так что же, совсем нет выхода? Как же так? – звонко, по-детски воскликнул он. Я щелкнула его по носу.

– Есть, Таир. Плату отдать, срок свой отслужить. Вот я и отдаю. Понял?

– Понял, – серьезно кивнул он. Помялся, утаптывая снег валенками. Вскинул свои глазищи и добавил уверенно: – А Лельку мы вернем. Негоже ей засыхать. Хорошая она, смешная, девчонка совсем. Вернем.

Говорю же, несмышленыш.

* * *

Зима стала к исходу клониться, когда я окончательно в себя пришла. Рана в груди затянулась белесым шрамом, тревожить перестала. Но сердце болело. Мальчишка так и жил со мной, несколько раз я пыталась его прогнать, объяснить, что негоже ему у ведьмы полы мести, а он только смеялся. А глаза как у подзаборного пса, что смотрит на человека тревожно: ударит сапогом или в дом возьмет, пожалевши?

И прогнать его решительно я просто не могла.

А он и рад-радешенек, хватался за любую работу, бестолково порой пытался мне помогать, а вечерами сидел у ног, слушал с открытым ртом. А я смирилась: раз нашел дорогу ко мне, знать, не случайность. Да и не бывает ничего случайного, все для чего-то. Уж не знаю, правильно ли, но стала я мальчишку потихоньку обучать. Особенно после того, как пронеслась Весенняя Дева по лесу, а я выскочила ей поклониться. И Таир следом, куда ж без него.

– Вот это пригожая девица, – одобрительно поцокал он языком, беззастенчиво рассматривая румяную деву. – И губки бантиком, и щеки свекольные, и волосы золотые, все как я люблю! Такую и в жены взять не стыдно!

Дева похлопала глазами изумленно, да как начала хохотать. Да так, что медведь в берлоге заворочался, просыпаясь, лед на озерах треснул и почки надулись, забурлили деревца соком пробуждения. Да только не срок еще.

Я Таиру по загривку треснула, Деве поклон отбила земной.

– Глупый он еще, ученик, – пояснила я.

Мальчишка насупился, поскреб затылок.

– Хорош ученик! – звонкой капелью да трелью птичьей отозвалась Весенняя Дева. – Держи вот, подарочек!

И снова захохотала, сняла с головы зеленую ленту, протянула. Таир подмигнул ей – вот гаденыш, – а потом еще и поцелуй воздушный послал! Ну сладу нет с мальчишкой! А Дева поправила платье красное и косы светлые, пришпорила белого жеребца да унеслась.

А я, нахмурившись, осмотрела паренька. Таир сконфуженно потупился.

– А чего? Я ж как лучше… – И вскинул на меня хитрющие глаза: – Ты не серчай, Шаисса, хороша девка была, да ты все равно лучше! У тебя и глаза ярче, и косы длиннее! И статью не обижена…

Я испуганно зажала мальчишке рот рукой, оглянулась. Услышит Весенняя Дева, будет мой лес до сенокоса стороной обходить! Вот же дурень! Но после этого решила, что надо Таира хоть как-то просветить и силу его направить. А то еще наворотит дел по дурости!

Так что вскоре мальчишка уже не несся за Зимушкой по лесу, не предлагал ей чайку горячего, на травках настоянного для согрева. А просто кланялся и шел дальше. Хоть и сокрушался в голос, что больно бледна девка, за что получал от меня затрещины. Впрочем, Зимушка только улыбалась. Даже Северко, с которым я воевала столько лет, мальчишку не трогал, усмехался в бороду, обходил стороной. А ведь меня в свое время как только не изводил – и с ног валил, и деревья ломал, на крыльцо набрасывая и дверь подпирая, и озера летом льдом сковывал так, что водяницы верещали! Лесной дух – и тот его побаивался, а мальчишка глупый враз сладил! Я вздыхала только, на это глядючи.

Жизнь вошла в свою колею, покатилась, как скрипучая телега, неспешно да уверенно, но спокойствия в моей душе не было. Напротив, тревога лишь нарастала с каждым днем, приближавшим к весне. И причиной тому было… колечко. Потому что звездочка на бирюзе тускнела, угасала. А это значило… Ох, как больно было от осознания того, что это значило!

И когда на озере лесном запели водяницы, я не выдержала и стала собираться. Кожух натянула, шалью волосы накрыла, клюку взяла.

– Ты куда? – вскочил Таир с тюфяка, захлопал сонными глазами. – Я с тобой!

– Сиди тут, – строго приказала я. Да еще и привязала мальчишку путами невидимыми, чтоб не вздумал за мной ходить.

Пошла по кривой дорожке, между сосенками, прислушиваясь, как лес шумит недовольно. Знал, что дурное я задумала, вот и беспокоился. Только березонька моя молчала, Леля проводила грустным взглядом, но и веточкой не шевельнула. Знала сестричка, что по-другому я не смогу.

Вышла я на полянку к вековому дубу. Снег здесь лежал еще плотным настом, да и я еще потопталась, ровняя. Круг очертила защитный, ножи крестом воткнула и кровушки своей в центр накапала. И села ждать, когда явится. Не сам, конечно, тень только, да и того хватит. Даже придремывать начала, когда зашипел голос гадюкой, заскрежетал да завыл так, что хотелось уши ладонями зажать.

– Зачем звала, ведьма? – с насмешкой спросил Шайтас. – Или решила ко мне в услужение перейти? Так давно жду.

Я выпрямилась, глядя, как демон слизнул раздвоенным языком мою кровь со снега, зажмурил красные глаза от удовольствия. Промолчала, а демон рассмеялся.

– Глупая Шаисса! Вижу, вижу, что сердце твое опалено, трепещет, страдает… Кровушкой истекает. Думал, ты умнее, да и тебя не миновала эта отрава, что людишки любовью зовут!

– Не ты ли поспособствовал? – глухо отозвалась я. – Не ты ли служителя к моему порогу привел?

– Может, и я, а может, судьба, кто знает? – усмехнулся демон, сверкнул красными глазами. А я на дуб оглянулась. Здесь силы живой много было, держала она демона внутри круга, но все равно затягивать разговор не стоило. Позвать зло не трудно, трудно обратно отправить.

– Отпусти меня, – хмуро сказала я.

Шайтас оживился, склонил рогатую голову, хвостом подбородок подпер.

– И заплатить готова?

– Чего ты хочешь?

Он снова захохотал так, что засохли веточки на дубе, осыпались пеплом.

– Знаю, зачем тебе свобода, – разинул Шайтас клыкастую пасть. – Ильмира спасти хочешь. Так забыл он тебя, ведьма. Сама уговор озвучила: уйдет раньше срока – про все забудет. Так что не было в его жизни ни тебя, ни твоего леса. Никогда, – демон обошел по кругу, принюхиваясь. – Но я тебе свободу дам. А плату… – из красных глаз капли багровые потекли, кровь его жертв и загубленных душ, – плату назначу. Иди к служителю, ведьма. Если вспомнит он тебя и суженой назовет над цветком папоротника, все свободны будете. Не потревожу больше. А если нет… – Слезы кровавые зашипели на мохнатом лице демона, свернулись черными змеями, поползли по телу. – А если нет, все – мои! Навсегда! Принимаешь договор?

Ох, чуяло мое сердце подвох, но, не глядя, даже ощущала, как гаснет звездочка. Только потому Шайтас и не смог служителя забрать, что кусочек души его у меня остался. Демон скалился, бил хвостом по бокам, принюхивался.

Трудный выбор, да есть ли он вообще? Ильмир где-то с каждым днем все чернее душой становится, я и не живу вовсе.

– Согласна, – подняла я голову. – Но распорядиться чужой душой не могу, своей только. Лелю и Ильмира отпустишь, как бы дело ни повернулось.

Шайтас зашипел, гадюки на его голове на хвосты встали от злости. Но больно кровь моя демону понравилась. Давно он меня к себе зовет… Или уверен был в исходе.

– Хорошо, – рявкнул он, и упало с неба воронье. – Их отпущу. А ты мне служить вечность будешь, Шаисса! – и захохотал.

– Не твоя еще, подожди веселиться, – мотнула я головой и нахмурилась.

– Так недолго осталось! – Он подошел вплотную к линии на снегу, так что я заволновалась, как бы не выбрался. Но, кажется, Шайтас был готов подождать. Облизнулся предвкушающе, прищурил кровавые глаза. – С восходом солнца станешь свободна, ведьма. Срока тебе до первого цветка папоротника. Только…

Я голову вскинула, ожидая каверзы. Так и есть…

– Только пусть он в тебе суженую признает и полюбит в обличье другом, – оскалился демон. – Докажет, что не коса рыжая и стать женская поманили, а душа твоя.

Я повела длинным носом, осмотрела хмуро грязные ладони с когтями.

– Человеком будешь, – усмехнулся демон, – человеком…

Я кивнула, посмотрела с тревогой на дуб, который уже с одной стороны без ветвей остался, лишь грязные хлопья пепла на снегу.

– Согласна, – сказала я и ножи выдернула, завертелась, завыла, дверь закрывая. Тень Шайтаса хохотала, шипела змеями, скребла когтями да скорое свидание мне пророчила. Но я не слушала.

* * *

Когда вернулась, Таир по сторожке бегал беспокойно, Саяна каркала, а Тенька под лавку забилась и скулила. Тоже мне, грозная хлесса!

– Ты где была? – завопил мальчишка, стоило порог переступить. – Жуткое что-то творится! Лес шумит, ветер воет, пауки по стенам ползут, мыши летучие со скал налетели! И в окно нечисть скребется, зовет меня голосами разными! Думал, сожрали тебя уже!

Я кивнула на арбалет, который висел за его спиной, кухонный нож в одной руке да горшок печной в другой и хмыкнула.

– Никак спасать собирался, – улыбнулась я и села устало на лавку. – Все уже, утих лес… и зло ушло. Пока двери открыты – не удержать нечисть, лезет в наш мир. Не бойся, спать спокойно будем.

Таир кивнул и нахмурился, предчувствуя, что я не все сказала.

– Уйду завтра, – не глядя на мальчишку, бросила я. – Далеко. А ты должен домой вернуться. К дядькам. Слышишь меня?

– Куда уйдешь? – растерянно спросил он.

– Далеко! – раздраженно оттого, что жалость сжимала сердце, рявкнула я. – А ты домой…

– Я с тобой, – мальчишка смотрел в стену, сжимал в руке горшок и хмурил густые брови решительно. И так трогателен был в этой беззащитной решительности, что я снова отвернулась. Тенька из-под лавки вылезла, встала рядом с пареньком, пасть зубастую раззявила, словно в поддержку. Предательница.

– Нельзя! – взглянув на насупленного мальчишку, я вздохнула. – Таир, миленький, ну куда со мной? Я сама не знаю толком, куда иду и зачем, а ты со мной…

– А я помогу! – обрадовался он. – Вместе-то мы придумаем, да? А вдруг с тобой случится что-то? И как же ты без меня, одна? Я тебя защищать буду… А если чего, я и выхаживать могу, доказал ведь! Куда же ты одна? Не пущу…

Я совсем затосковала. И вот что с этим несмышленышем делать? А еще и Теньку с Саяной не бросить. Ворона старая и бескрылая, погибнет, да и хлесса щенком ко мне прибилась, привыкла…

– Ладно, – сдалась я. – Спать ложись. Утром думать будем.

– Но я…

– Спать!!!

Тенька рявкнула и снова залезла под лавку, ворона в угол забилась. А я отвернулась к стене, делая вид, что не слышу жалостливых вздохов мальчишки. Тот поворочался на тюфяке, да и уснул. А я еще долго лежала, зарубки рассматривала. Если бы не уговор с Шайтасом, то к следующему цветению вереска стала бы свободной. Но к осени от души Ильмира ни кусочка не останется…

* * *

Проснулась, когда солнышко даже край земли еще не позолотило, встала тихонько. Таир посапывал, раскинув в стороны руки, рядом Тенька свернулась. Саяна посмотрела на меня с притолоки желтым глазом да снова задремала. А я шаль накинула и за порог пошла. Лес стоял притихший, промозглый еще, но уже пах влажной землей и травой под ней, обещал через пару седмиц раскинуться на полянках пестрым ковром медуниц, закапать из срезов березовым соком и запушиться шариками вербы. «Скоро», – шептал мне лес, и я улыбалась этому обещанию. Это время для меня всегда было самым любимым, самым дорогим сердцу, это время обещания нового. Время, когда понимаешь, что еще одна зима закончилась, а впереди столько солнца и цветения трав, и сочной малины, и облаков, плывущих в синеве неба… Хорошее время.

Шла я прощаться.

Обошла полянки, потрогала рукой шершавую кору, прикоснулась к кустарникам. Пеньки мшистые, коряги и валежник, берлогу медвежью, норы и гнезда. Всем поклон отвесила, у всех прощения попросила. Ухала сова, полеты наши вспоминая, выл волк, смотрели из чащи глаза звериные. Свидимся или нет, а старалась я им защитой быть и помогала, как умела.

Попрощавшись, пошла по тропке к озеру. Ледок еще не сошел, лишь поломался. Я присела рядом, провела рукой, и под ладонью моей встала льдина стоймя, заблестела серебром. Как раз и первый луч верхушки осветил, сполз ниже, отразился в моем зеркале.

Я смотрела внимательно, как волосы пегие серо-русыми становятся, как исчезают бородавка да метки ведьминские, как из глаз желтизна уходит. Не обманул демон, человеком стала. Да не собой. На рыжеволосую Шаиссу нисколько не похожа, смотрела на себя новую, но не узнавала. Волосы пепельные, глаза цвета блеклого да неопределенного, то ли голубые, то ли серые, лицо бледное, словно и солнца не видевшее. Все в моей новой внешности непримечательное было, обыкновенное, мимо пройдешь – не заметишь, спросят – не вспомнишь. Не отталкивает и не притягивает, никакое…

Вздохнула, убрала ладонь с льдины, и упала она, разбилась на кусочки.

И тут…

– Шаисса?

Я вскинулась. Обернулась. Стояла она, растерянная, дрожала в домашнем легком платьице. Конечно: какой обличье сменила, такой и осталась моя сестрица! Словно за восемь лет и не изменилось ничего! Ни на день Леля не повзрослела, такой же девчонкой голубоглазой осталась! Раньше между нами два года разницы было, а теперь десять! Для меня время прошло, а для Лели – нет.

– Шаисса? – неуверенно повторила она, мелко дрожа на стылом ветру.

Я очнулась, бросилась к ней, сдергивая пуховую шаль и укутывая сестренку.

– Лелечка! Душа ты моя, сестричка ненаглядная! Как же я рада тебя видеть!

Сестра растерянно хлопала глазами, озиралась, и я потащила ее к домику.

– Идем скорее, замерзнешь!

– Что ж ты наделала? – слабым голосом спросила она, покорно переступая ногами.

– Потом! Все потом, моя хорошая! – Я рассмеялась от охватившего меня счастья, не удержалась, стиснула ладошку сестрички. – Голодная, наверное?

В лачугу я ее затащила и, все еще не веря, стала ощупывать, тискать, как в детстве. Лелька покорно терпела мои объятия, хоть и морщилась. Таир проснулся, сел на тюфяк, зевнул во весь рот. И вскочил, кинулся к нам.

– Лелька, ух какая ты! Пригожая!

Сестрица зарделась под взглядом паренька, потупилась, но тут же нос задрала.

– А ты без шапки не так на лиходея смахиваешь, даже ничего будешь!

– Да за меня сама Весенняя Дева не прочь замуж выйти, а ты говоришь – ничего? – возмутился Таир.

– Ты ври, да не завирайся, – звонко отбила Леля и фыркнула: – Вот же баечник! Горазд сочинять! То у тебя кони крылатые, то птицы огненные, а теперь еще и Дева на посылках! Врушка!

– Это я-то сочиняю?!

Я села на лавку и всхлипнула, так Леля с Таиром разом замолчали, переглянулись испуганно. А я рукой махнула:

– Это я так… соринка попала. На стол накрывайте…

Задавать вопросы сразу эти двое не стали, хоть и косились на меня недоуменно. Во взгляде Таира особого удивления не было – видимо, мальчишка видел меня прежней, настоящей. С Лелей они поладили, хоть и подначивали друг друга постоянно. Пока они снедь на стол собирали, я сидела на лавке, задумавшись. Решала, что дальше делать. Таир остановился рядом, окинул меня взглядом:

– Рассказывай уже, – велел он.

– Рассказывай, – поддакнула Леля.

Я слабо улыбнулась. Впрочем, скрывать я и не собиралась.

– В волоцкую землю мне идти надо. Найти там одного человека. Вспомнить он меня должен…

– А если не вспомнит? – Лелька хоть и мелкая, да глупой никогда не была.

– Вспомнит, – твердо сказала я.

– Так, девчонки, подождите! – перебил Таир. – Давайте по порядку. А то я совсем запутался! Леля навсегда расколдовалась?

Сестрица насупилась.

– Навсегда, только Шаисса для этого к Шайтасу на поклон пошла, свою душу пообещала, – звонко и гневно сказала она. – Думала, я не знаю? В лесу деревья все знают! А ведь срок и так заканчивался к осени! Свободна была бы! И я тоже. Так нет же, сговариваться пошла!

– Зачем? – не понял Таир.

Леля руки в бока уперла, как грозная нянюшка, брови свела.

– Влюбилась потому что, глупая! – с досадой фыркнула сестрица. – Хочет своего синеглазого вернуть!

– Леля! – попыталась одернуть я сестрицу.

– А что Леля? Восемь лет ты в этом лесу в норе живешь, как зверь. День за днем долг платишь, расплатилась ведь почти! А теперь что?

– Что? – не понял Таир.

– А теперь все заново!

– Еще восемь лет? – ужаснулся мальчишка.

– Ты глупый? – поморщилась Леля. – Теперь она в обличье чужом, и срока ей – до цветка папоротника! И если не узнает ее этот служитель, то душа Шаиссы навсегда во власти демона окажется!

Сестрица смотрела гневно, даже глаза потемнели от злости. Таир поскреб затылок озадаченно.

– Так любовь же, – пробормотал он.

– Дурость одна эта ваша любовь! – уверенно отрезала девчонка. Я смущенно улыбнулась. Дурость, кто ж спорит…

– И что мы будем делать?

– Вы будете кашу есть, – вздохнула я, и Тенька одобрительно тявкнула. Очень она слово «есть» любит. – А я пойду пожитки собирать. К вечеру доберемся до Сосенок, деревенька такая, там останетесь, поняли? У Аришки, присмотрит за вами…

– Вот еще! – в один голос возмутились детишки. – Мы с тобой пойдем!

Леля на коленки встала, обняла мне ноги, щекой прижалась, носом хлюпнула.

– Никуда я тебя одну не отпущу, даже думать не смей!

Таир потоптался неловко, а потом на лавку сел рядышком, по голове меня погладил.

– И я не отпущу.

Тенька обрадовалась, подползла, мордой ткнулась. Даже Саяна с притолоки свесилась, присматриваясь к моей голове.

– А ну брысь, – рявкнула я. – Развели тут сырость. Бегом за стол и ложкой стучать. Будет, как я скажу, поняли?

И пока детишки, ворча на злую Шаиссу, покорно уплетали кашу, я половицы разобрала да мешочки с монетами вытащила. Что ж, на дорогу с лихвой хватит и Леле на дальнейшую жизнь, если задуманное не удастся. Бедствовать моя сестрица не станет.

– Откуда столько? – изумился Таир, выглядывая из закутка.

– За дела ведьминские, – хмуро пояснила Леля. – Восемь лет копилось, вот и насобиралось! Уж не от муженька досталось, хотя Шаиссе наследство богатое полагается. Того самого муженька, что ее плетьми бил, не жалеючи, да измывался, как хотел. Из-за кого она столько лет ведьмой ходит!

– У Шаиссы был муж? – изумился мальчишка. – А теперь он где?

– Был, да сплыл! – обрадовала Леля. – Будет знать, как свои руки поганые распускать!

Я на сестрицу глянула строго, но не одернула. Да и что тут скажешь, все правда. Замужней я рано стала, шестнадцать весен всего исполнилось. Девчонка совсем. Не хотела, конечно, да никто не спросил. Кому мнение сироты интересно? Сулил защиту и благоденствие мой жених, обещал заботиться обо мне и сестрице. Рода мы древнего и благородного, но обнищавшего и забытого. Я и пошла под венец… А в первую же ночь, когда снял с меня венчальный убор супруг, всю свою натуру звериную и показал. А ведь видела я черноту в его душе – дар во мне с самого детства был, бабушка использовать учила, пока жива была, да от людей прятать. Я и прятала, а более всех от семьи своего мужа. Боялась его до жути, ночей, как кары ждала, даже Шайтас меня так не пугал, как супружник венчанный. Ночами он меня мучил, а днями сестрица его житья не давала. Может, и потерпела бы я, дело забывчиво, а тело заплывчиво, говорят, да только муж мой через год на сестричку, на Лелю, поглядывать начал. А потом и руки распускать. Так что тут я уже не сдержалась. Такое заклятие наложила, что самой страшно. Только тогда не знала многого…

Собралась быстро. Да и чего медлить, из пожитков – два узелка. Платье на сестричку надела, сама в штаны и кожух влезла, завернула нехитрый скарб. Домик запечатала, укрыла тенью, поклонилась, поблагодарила за приют. Восемь лет назад просила дорожку привести меня в нору тихую, где отсидеться можно, горе переждать, она и привела. А теперь тропка в обратную сторону.

На опушке леса я присела, склонилась над Тенькой и Саяной, зашептала, заворожила. Были хлесса зубастая да птица злобная, стали – шавка дворовая и голубица, коих дамы для развлечения заводят. Полюбовалась на них, шикнула, чтобы Тенька пасть не открывала. А то рычит она совсем не по-собачьи.

До Сосенок добрались скоро, постучались в дом к Аришке. Мастерица выскочила на порожек, глянула приветливо, а я – недоверчиво. Уже отвыкла от добрых взглядов, все чудится, что вновь посмотрят со злобой и отвращением. Аришка меня не признала, конечно, хоть и виделись мы с ней раньше. Но я тогда ведьмой была, а она хворая лежала, умирающая. Но про должок, думаю, не забыла. Хотела попросить за детишками присмотреть, а потом увидела улыбку счастливую, взгляд, вглубь себя направленный, и колечко на пальце. Значит, сладилось у них с Грыней. Мастерица, конечно, мне в просьбе не откажет, да только не вовремя я со своим прошением. Да и Леля с Таиром смотрели на меня волком и всю дорогу о чем-то за спиной сговаривались. Не надо ведьмой быть, чтобы понять: оставлю у Арины – наутро сбегут и за мной следом отправятся.

Так что я вздохнула и попросила лишь одежду для себя и сестры с… братом. Немного запнулась, кинув быстрый взгляд на покрасневшего Таира, но продолжила уже увереннее:

– Нам нужна одежда в дорогу, удобная и неброская. Найдется?

– А как же, – весело отозвалась девушка, окинув нас приветливым взглядом, и посторонилась, приглашая в дом.

Через час мы вышли уже в обнове, да не абы какой. Все же Арина – мастерица умелая, даже простую одежду способна красивой и необычной сделать. Я пока наряды перебирала, все думала, как дальше быть. А хозяйка мне ткани подавала, то синюю, лазурную, то зеленую – муаровую. И тихонько так, чтобы другие не слышали, сказала, протянув мне баночку:

– Румяна вот, – смутившись, прошептала она, – для щек…

Я кинула, снова вздохнула. Хорошая девка, добрая. Покачала головой, отвела ее руку. Румяна здесь не помогут, и платья яркие не спасут, только подчеркнут мою серость. Так что наряд я выбрала простой, темно-серый, и волосы повязала таким же платком. Ариша хмурилась, душа ее светлая, красоту творящая, страдала, на мою невзрачность глядючи. Я улыбнулась, пытаясь смягчить ее расстройство.

Зато вот Леля моя красавицей стала. В удобном теплом платье цвета майской сирени, с кружевным воротничком и синей лентой в светло-рыжей косе сестра стала похожа наконец не на чумазую проходимку, а на благородную девушку. Так что даже Таир на нее засмотрелся, когда Леля вышла к нам из комнаты, переодевшись. Аришка ей еще и бусы на шею повесила, так что я побоялась, что с такой девой пригожей мы всех женихов по дороге соберем!

Тепло поблагодарив мастерицу, мы отправились к кожевнику и у него купили удобную обувь и дорожный сундук. И, перекусив в харчевне, уселись на телегу, что отбывала на юг.

* * *

В дороге провели несколько дней, так что хлесса уже успела привыкнуть к поводку, а Саяна – к клетке. Зимой добрались бы скорее на санях, но снег уже сошел, дороги развезло весенней грязью да распутицей. И чем ближе подъезжали, тем мрачнее я становилась. Даже Леля уже не радовалась обновкам, а жалась ко мне испуганно. Таир смотрел недоуменно, потому что видимых причин для беспокойства у нас не было. Напротив – и тракт шире стал, и люди в обозах наряднее, и кони со сбруями дорогими. Пару раз уже пронеслись мимо роскошные тройки со стражами на задворках, из которых выглядывали родовитые девицы или городские богатеи. И я отворачивалась, сжималась, хоть и понимала, что никто меня не признает. Пока все надеялась, что тропка меня мимо проведет, что дорожка покуражится да свернет в сторону, ан нет. Вела уверенно меня к Ильмиру, в места знакомые. Родные и чужие одновременно. Лелечка моя совсем побледнела, когда увидела стену городскую.

В телеге еще семейная пара была, попутчики, так Таир подсел к нам ближе, заговорил шепотом:

– Девчонки, вы чего пришибленные такие? – округлил он глаза.

– Сам пришибленный, – огрызнулась Леля и на меня глаза скосила, можно ли говорить, мол? Я плечами пожала, рассеянно рассматривая городскую стену да черепичные крыши домов. Города с детства не люблю: живой силы в них мало, неуютно мне. Но лучше бы сюда дорожка вела. Но тропка меня прочь от городских стен поманила, на восток, к озерному краю, и я совсем опечалилась. Уж не знаю, Шайтаса то проделки или Судьба так полотно моей жизни соткала, но возвращалась я туда, откуда бежала без оглядки восемь лет назад.

– Выросли мы здесь, – буркнула Леля непонимающему мальчишке и тоже замолкла, сжалась в углу.

Я смотрела вокруг и тревожно, и алчно, на пролески с редкими деревцами, на землицу особую, с красным суглинком вперемешку, на затянутые легкой зеленой дымкой леса. Здесь теплее было, и деревца уже укутались робким весенним одеянием, еще тонким и прозрачным, почти невидимым. В низинках стоял туман от холодной земли, а дальше потянуло тиной и рыбой, знать, приближались к воде. Пять их было, круглых, как серебрушки, зеркальных озер, возле второго, самого красивого, поместье стояло… Удельного князя озерного края, супружника моего…

Вроде и ведьма давно, и с Шайтасом не побоюсь встретиться, а от одного взгляда на белый дом с резными ставнями страшно стало так, что хоть в озеро с головой да под корягу упрятаться и там сидеть, с водяницами песни распевать!

Леля меня за руку взяла, Таир ближе подсел, плечи расправил, хлесса рыкнула так, что возница оглянулся испуганно. Голубица в клетке зыркнула взглядом желтым да каркнула недовольно. Я со вздохом морок поправила, шикнула на Теньку. Попросила извозчика свернуть на развилке, туда, где располагался маленький городок, вытянувшийся вдоль берега. Ивушкина Ложбинка, так он назывался.

Телега остановилась у харчевни, мы слезли и осмотрелись. Я в дорогу волосы платком черным прикрыла, для удобства, а теперь подумала, что за вдовицу сойду. Впрочем, я ею и являюсь. Почти…

Недолеток своих отправила в комнату наверху, а сама пошла с местным людом толковать. Присела в закутке на лавку, попросила девчонку-служанку молока мне принести и булку маковую. Мужики в харчевне по мне взглядом скользнули да отвернулись, словно и не видя. Я усмехнулась про себя. Да уж, разной я была. По юности в этих Ивушках всяк на мою косу рыжую заглядывался, проходу не давали, на ведьму страшную тоже смотрели – пусть с ужасом, но и с любопытством. А теперь что я, что кувшин глиняный – глянули и не увидели.

Я отхлебнула парного молока, осмотрелась. Харчевня обычная, в каждом городке такая сыщется. Потолок закопченный, окошки слюдяные, мужички хмельные. Пахнет кашей подгоревшей да кислыми щами. В кухне стряпуха тесто месит, девчонки, дочки ее, между столами проворно шмыгают. Я поманила ту, что постарше, весен пятнадцати.

– Чего вам, тетенька? – звонко спросила она, а я скривилась. Вот уже и тетенькой стала… Вздохнула и повертела в ладони медяшку. Девчонка вмиг оживилась, оглянулась торопливо на спину кухарки да на краешек лавки присела.

– Спросить хочу, – негромко начала я. – Давно в этих краях не была, изменилось многое. Кто сейчас в доме озерном проживает? Слыхала, что умер хозяин, князь местный… Не знаешь?

– Отчего ж не знать! – поведала служанка, накрыла ладошкой монетку. – То тайна не великая! Княжна живет, сестрица бывшего хозяина. Помер он или нет, не ведаю, мала была, когда сгинул. Да скоро новый, говорят, появится, молодой и красивый, видела я его как-то. Глаза словно синь небесная, волосы светлые. Только мрачный очень, нелюдимый, да то понятно: служба у него страшная, но богоугодная – ведьм изводить. За то княжна Велена очень своего жениха хвалит… Ой, тетенька, вам водички, может, что-то совсем бледны стали! Или хворая? Так у нас в Ивушках и лекарь есть…

Я остановила жестом вскочившую девчонку, хотя от воды не отказалась бы, право. Но дослушать – важнее.

– Вот, значит, как… – пробормотала я. – Служба, говоришь… где же тот… жених ведьм находит?

– Так всюду, – понизила голос до страшного шепота девочка. – Словно дорожку ему сам Светлый Атис стелет, путь указывает. Чует он проклятых за версту, говорят. И то правильно, а то черное что-то творится во всей округе, страшное… Никак сам Шайтас на волю рвется да нечисть свою на людей насылает! Старая мельничиха знаете что рассказывала давеча…

– Боряна! Ах ты ж, лодырница! – Стряпуха замахнулась на девчонку холстиной. – Столы грязные, гости голодные, а она лясы точит! И не слушайте ее, – женщина грозно глянула на метнувшуюся в сторону дочку, – та еще врушка! Все у нас в Ивушках хорошо да ладно, за то спасибо княжне Велене, благодетельнице! Еще молочка?

Я покачала головой, отметив забегавшие глазки кухарки да страх ее. Но чего та боялась, уточнять не стала. Велела принести горячей воды бадью да холстин побольше. И ужин накрыть наверху, в комнатах. То, что не все ладно в Ивушках, я нюхом почуяла еще на подступах. Но понять, в чем дело, не сумела.

Поднялась на второй этаж в комнату, выгнала Таира, чтобы помыться и переодеться, наказав мальчишке ждать за дверью и никуда не уходить. Лелька сунулась за занавеску, когда я сидела в бадье.

– Что теперь будет, Шаи? – как в детстве назвала она меня. Я ополоснула из кувшина волосы, смывая дорожную пыль.

– Велена по-прежнему здесь, – подняла я глаза на сестру. – Узнать может. Меня-то не признает, славно Шайтас постарался, а ты, Леля, какой была, такой и осталась, вспомнит… Ни к чему нам это.

– Сможешь меня тенью укрыть? – нахмурилась Леля, сжала зубы, а голубые глаза полыхнули злым огнем. Помнила она Велену, хорошо помнила. Я головой качнула. – Нет. Надо другой способ придумать. На человеке такой морок долго держать только демон может, мне сил не хватит.

– Придумаем, – хитро улыбнулась моя сестричка, знать, задумала что. Я пока вникать не стала, решила для начала местность разведать, осмотреться. Вылезла из бадьи, вытерлась, снова в платье влезла. Сняла с Теньки поводок. Лучше бы птицей, конечно, округу пролететь, но Саяна старая, спит уже, взлетев на притолоку привычно, а в неведомую пичугу я входить опасалась, не нравилось мне что-то в Ивушках. Потому погладила хлессу по голове.

– Прогуляемся… – обернулась к Леле. – Поужинаете и спать ложитесь, меня не ждите. Таиру скажи, что я, уставши, заснула раньше.

Улеглась на узкую кровать и глаза закрыла. Вышла из тела, вошла в Теньку. И сразу нахлынули на меня чувства звериные, снизу вверх на Лелю посмотрела. Она кивнула, открыла мне дверь. Я побежала на мягких лапах вниз по лестнице, увернулась от холстины кухарки.

– Уууу, понаехали с псинами, словно на псарню, а не в приличный дом, – проворчала та вослед. Тенька хотела огрызнуться, рыкнуть, да я не позволила. Выскочила из дома да понеслась через двор, к щели в заборе.

Мгла вечерняя уже потянулась густым маревом, вылилась на землю чернью. Но звезд не видно, затянуто небо сизыми низкими тучами, словно и не весна нынче, а глубокая осень. Я потрусила неспешно мимо домов, вдоль оград да каменных стен, околиц и порожков. За Ивушками уже припустила, радуясь свободе и рыхлой земле под лапами. Толчок, рывок, Тенька повизгивала по-щенячьи, и на миг я отдалась звериной радости, но как только хлесса метнулась в сторону камышей, унюхав утку, я ее придержала, направила в сторону, туда, где мягко светились окна. Пробежала вдоль бережка, увязая в суглинке, порыкивая от нетерпения.

Княжий дом стоял на пригорке. Большой, красивый – загляденье, а не дом. С резными ставнями, колоннами и лепниной, изображающей гирлянды цветов и гроздья винограда, по углам сидели каменные чудища – вечные стражи, а с крыши поглядывал зорко ястреб. Я села невдалеке, почесала задумчиво лапой за ухом. Фыркнула. Принюхалась. Потрусила тихонько к дому. Стражи живые тоже имелись, стояли на посту, смотрели по сторонам лениво. На шавку подзаборную шикнули, прогнали, да я не обиделась. Побежала вдоль забора, туда, где начиналась ограда сада. Разрыла лапами мягкую землю, пролезла под забор. Сад этот я всегда любила – когда вишни цвести начинали, могла сидеть часами, смотреть на бело-розовое облако лепестков, сладость вдыхать. И потому сейчас опешила, увидев, что половина деревьев сухие стоят, искореженные. Лизнула один из стволов задумчиво. Словно соки все из деревца вытянули, жизнь отобрали. Не сдержалась, рыкнула по-звериному.

Знакомый запах ветер услужливо принес, направление указал да унесся пугливо. И ему тут не нравилось, улетел на простор озерный.

Я носом повела, принюхиваясь, пошла осторожно. Голоса заслышала издалека, прижалась к земле, сливаясь черной шерстью с грязью весенней. Подползла ближе, замерла, на служителя глядючи из-за веток боярышника. Он стоял боком, в своей привычной темной одежде, волосы светлые так же в хвост веревкой стянуты. Руки за спиной сцеплены. Обернулся на миг, осмотрел сад, нахмурившись. Я дыхание затаила. Глаза у Ильмира другие стали. Все та же синь, да только от тепла и света ни капли не осталось. Лед в глазах стылый да темнота. Словно ночь зимняя – колючая и недобрая.

Рядом на резной скамеечке Велена сидела, обрывала тонкими пальцами лепестки красной розы. Я вздохнула тихонько. Вот уж где красавица писаная, я даже с рыжей косой рядом с такой – простушка. Сама Весенняя Дева мимо Велены пройдет – оглянется завистливо. И косы у нее золотые, как солнце, и глаза, словно изумруды лучистые, и кожа белая с чистотой снега спорит. Одним словом – чаровница. Княжна поправила платье светлое, улыбнулась Ильмиру, тронула нежно ладонью.

– Что снова хмурый вернулся? – И голос напевный, словно чистая реченька. – Или не рад свою невесту увидеть?

– Рад, – служитель снова оглянулся на сад, а я сжалась под кустом.

– Совсем ты себя не щадишь, Ильмир, – в нежном голосе красавицы проскользнула насмешка, – всю зиму по лесам и болотам, как зверь лесной носишься. Дело, конечно, правильное делаешь, так и отдыхать ведь надо. О свадьбе подумать, о делах семейных.

– Подумаю после, – отозвался он равнодушно.

Велена улыбнулась чарующе.

– Да одежду сменить тебе надо, не пристало в такой, не по статусу.

– Статус мне не важен, – хмуро сказал Ильмир. – Кем был, тем и останусь, прости, Велена.

– Я не сержусь, – пропела красавица, снова тронула его ладонь, отчего я зубами скрипнула, – стол накрыт, пойдем уже. К вечеру снова похолодало, весна у порога, да все мимо пока… Кстати, глупую Марфу я все же выгнала, дура криворукая…

– Зачем? Я ведь просил ее не трогать…

Голоса удалялись, становились глуше, таяли в надвигающемся ночном мраке. Я села, почесала лапой за ухом, рыкнула. Да уж, не зря Шайтас веселился, на мой договор соглашаясь. Тенька заскулила жалобно, почуяв мою боль, тряхнула головой и потрусила обратно к подкопу у забора. Я ее уже не держала, не направляла, позволила хлессе побегать да лапы размять, за рысаками и утками поноситься. Вся в тине и грязи возле озера измазалась, свежатинки нажралась и довольная улеглась под осиной, положив морду на сложенные лапы.

Хлесса дремала, а я раздумывала. За озерами много деревьев сухих, и сама вода не зеркальная, а стылая, пустая. Ни одной водяницы там нет. И духа лесного я не учуяла, да и земля мертвая. Трава взойдет и даже цветы, но силы в почве нет почти, а это признаки недобрые…

Когда посветлело небо, я Теньку разбудила да в Ивушки побрела.

Дошла до места, где стоял когда-то дом, в котором мы с Лелей выросли, красивый был… А теперь так и стоит черный остов, что остался после пожара. Тенька заскулила, почувствовав мое состояние. Посидев немного на пепелище, я побрела обратно к харчевне.

* * *

Очнулась в своем теле и сразу поморщилась от громкого шепота. Детишки ругались, Таир аж шипел от негодования, да и Леля не отставала.

– Погоди, проснется Шаисса, получишь на орехи, глупая! – возмущался мальчишка. – Где это видано такое? Чтобы девчонка да без косы? У меня и то волосы длиннее… Позор один! Смотреть противно!

– Так отвернись! – сердилась Лелька. – Я для дела!

– Какого дела? Спрятала бы под шапку и все!

– Ага, днем солнце печет почти по-летнему, а я в шапке? Придумал…

– Шаисса нас убьет… – тоскливо пробурчал Таир.

Я глаза открыла, села на кровати, осмотрела испуганно притихших деток. Да, сестричка моя учудила, конечно. Косу почти под корень отрезала, нарядилась в штаны с рубахой. Была девчонка, стала пареньком. Смотрит на меня испуганно, хлопает ресницами длиннющими, девичьими, ждет, когда ругаться начну. А чего мне ругаться? Косу жаль, да права она. Так надежнее будет.

– Шею закрой, – кивнула я ей и зевнула. – И глазами так не хлопай, а то за версту девчонку видно.

Леля губы надула, Таир хихикнул, а я усмехнулась.

– Раз все проснулись, то идем завтракать, – сказала я. Вроде хлесса по озерам бегала, а устала я. Тенька-то в углу свернулась и дрыхнет, а у меня весь день впереди. Да, впрочем, не привыкать.

Внизу тихо было, столы пустые, лишь один мужичонка в углу кемарил. Посапывал. И в тишине этой ясно слышны были всхлипы да рыдания. Я потихоньку под лестницу свернула, туда, где чулан был, встала у створки. Там давешняя стряпуха нашлась, а с ней еще одна женщина, помладше. Обычным человечьим слухом, может, и не расслышала бы, да у ведьмы острее будет.

– Выгнала, как собаку, злыдня… – хлюпала носом женщина. – Обругала да обозвала при всей дворне! А я всего-то за вышивальщицами не уследила, вместо синих ниток девчонки зелеными узор вышили… И им досталось, а мне – поболее! Так что же я, двужильная, за всем уследить? Глазок-то всего два, да ног – пара! А она мне – твоя вина, вон пошла… И какая разница-то, синий или зеленый? Вот ты мне скажи! У-у-у, злыдня, только с виду хорошая…

– Тише, Марфа, – шикнула испуганно стряпуха, – мне еще детей растить, а ты вслух… Замолчи немедля!

Я от лестницы отошла, пошла в зал и вовремя: кухарка из-за двери высунулась, окинула подозрительным взглядом. Мне улыбнулась натянуто.

– Ой, пробудились уже? Ранние пташки… Сейчас накрою, обождите!

Я кивнула и задумалась. За ткацкими, швейными, скорняжными мастерскими, а также дворовым людом в озерном доме присматривала хозяйка-экономка, значит, ее-то Велена и выгнала. Сонная девчонка притащила нам завтрак – оладьи да сметану, и Таир с Лелей накинулись на угощение. Я тоже ела, хотя мысли мои и были далеко. Но, видимо, судьба вмешалась, знак подала, а знаки такие пропускать не стоит. Предначертано мне в Озерный Дом вернуться…

Я осмотрела, прищурившись, своих младших «братишек». Лелька, кажется, вошла в роль, даже сидела по-мальчишески, поставив локти на стол и подражая Таиру. Нашла пример для подражания! И это девочка из благородного семейства… Я фыркнула. Надо придумать, куда деть детишек, да так, чтобы они дел не натворили. Понятно, что мне придется идти к княжне, а вот что делать с детками? С собой?

– Доедайте скорее, дела есть, – поторопила я.

– Пойдем в Озерный Дом? – Леля вскинула голову, сверкнула голубыми глазищами, а я вздохнула. Детки переглянулись, и Таир сурово сдвинул брови. – Мы пойдем с тобой, даже не вздумай нас тут оставить! Мы с тобой!

– Да со мной, куда от вас деться, – буркнула я. – Только прежде я сама схожу.

– К Велене? – уверенно так уточнил Таир. И они с Лелькой заговорщицки переглянулись. Вот же… спелись уже за моей спиной!

– К ней. – Я отхлебнула горячий травяной настой. Доедать не стала, кусок в горло перед предстоящим не лез. Наказав детишкам сидеть в комнате и не высовываться, повязала свой вдовий платок и отправилась.

Я не боялась, что Ильмир почует во мне ведьму да за клинок схватится. Умеет он тропку направлять, куда ему нужно, да и я отводить горазда. И потом, были у этого поместья секреты и тайны, служителю неведомые…

Идти пришлось в обход, чтобы не измазать платье в красном суглинке. Обошла озера по дуге, вышла к восточным воротам. У этого поместья четыре выхода было, на все стороны света смотрели. Я у входа постояла, с духом собираясь, да и шагнула, как в омут прыгнула. Пошла по дорожке из белого камня. Страж у ворот осмотрел лениво, а я улыбнулась. Помню его, восемь лет назад только юнцом был, а сейчас – мужчина. Хмурый, усатый и с пузом. Страж бегло оценил и то, что пешком пришла, и наряд простой, и платок черный. Кивнул уважительно.

– Куда?

– К хозяевам иду, – пояснила я. – Слышала, экономка в поместье нужна.

– Ступай за мной, – приказал страж, пошевелив усами, словно большой таракан.

В доме было тихо, пахло цветами. Помнится, и раньше Велена приказывала расставлять вазы со свежими бутонами по всем комнатам. Вот и теперь плыл по богатым светлицам сладкий аромат. Я лишь головой покачала. Не люблю срезанные цветы, словно последний вздох умирающего…

Тряхнула головой, отгоняя мысли мрачные. Провели меня ожидаемо к кабинету, раньше супруг мой там просителей принимал, а теперь, видимо, сестрица его.

Переговорив со старшей горничной, страж пропустил меня внутрь. Я склонилась в поклоне, как кланяется дворня перед благородными людьми. Выпрямилась, опустила глаза. Боязно было, не скрою. Знала, что на славу Шайтас мой лик поправил, а все равно зашлось сердце испуганно. Но боялась напрасно. Велена осмотрела меня равнодушно, кивнула.

– Мира и добра вам, светлая княжна. Весть услышала, что в дом ваш хозяюшка-экономка нужна для пригляда за дворней и дел всяческих. Так я умелая, пришла из Выбуты, роду благородного, но обнищавшего. Муж мой умер, одну оставил. Читать и писать обучена, хозяйство вела. Возьмите на службу, не пожалеете.

Я замерла, опустив глаза долу. Рассказала о себе правду, так что ни капли фальши в голосе не скользнуло. Да и история такая – не диковинка, в наших землях удельных князей немало, народ смеется, что «как грязи». И порой, кроме грамотности от простого люда те князья ничем и не отличаются. А кто совсем без средств остается, идет наниматься к тем, кто богаче да удачливее. И иметь в услужении родовитого служку почетно. А Велена всегда почет любила, на что я и уповала.

– Не знаю, – протянула она, недовольно меня осматривая, – а письмо у тебя рекомендательное есть?

– Так от кого, княжна? Раньше свой дом вела, письма не нужны были, – я помолчала минуту, задумавшись. – Так вы меня на недолгий срок возьмите, если сомневаетесь, – и добавила хитро, – без оплаты. Угожу – вознаградите. Нет – распрощаемся. А жить я могу за оградой, мне и сторожка лесная сойдет.

– Сторожка, говоришь? – Княжна встала из кресла, прошлась, не иначе, платье богатое показывала. А я пальцы скрестила, чтобы она намек мой поняла. Не могу же я прямо сказать! – Сторожка… Есть у меня такая. За северными воротами, на лес смотрит. Устроит?

А сама усмехается, вот же зараза. Конечно, сторожку ту вся дворня десятой дорогой обходит! Думает княжна, что гадость сделала пришлой вдовице, и радуется. А мне только того и надобно!

Я растянула губы в благодарной улыбке.

– Сойдет, благодетельница! Щедрость ваша и красота границ не знают! – помялась, раздумывая. – Братишки со мной младшие только. Но тихие, послушные, по хозяйству помогут или и вовсе сидеть тише мыши в доме будут, не побеспокоят…

Пока говорила, дверь за спиной тихо открылась, и того, кто вошел, я всем нутром почувствовала. Едва удержалась, чтобы не обернуться радостно.

Ильмир скользнул по мне взглядом невидящим, а Велене улыбнулся. И, видимо, это и решило вопрос в мою пользу, княжна кивнула милостиво.

– Что ж, так тому и быть. Занимай домик лесной, но каждый день на заре должна в поместье быть. Братишки твои за ворота пусть не ходят, нечего тут посторонним шастать. Оборот луны без оплаты работать будешь, посмотрю на твои умения. Сегодня можешь устраиваться, а завтра к обязанностям приступай. Зовут как?

Я посмотрела на спину Ильмира, что отошел к окошку.

– Вересенья, – пробормотала тихо. Внешность новая и имя к нему. Вереск у нас еще инеем зовут, как раз к моей душе замерзшей подходит…

Велена кивнула, махнула рукой, отпуская меня, служанку, и к Ильмиру подошла, расцвела улыбкой. Он к ней повернулся, а я ушла. Не хотела смотреть, как любимый другую обнимает…

* * *

Первым делом забрала из харчевни «братишек», и отправились мы втроем в лесной домик. Он маленький совсем был, две комнатки, да мне не привыкать. Леля пофыркала насмешливо, поняв, куда нас определила княжна. Я тоже улыбалась, стирая пыль с лавок и окошек. Таир за водой на озеро сходил, притащил два ведра. Теньку и Саяну я отпустила и сразу отправились новое место жительства осматривать.

Коргоруш явился, когда я полы уже вымыть успела, паутину из всех углов сняла и очаг зажгла. Леля-то не удивилась, хмыкнула только да продолжила картошку чистить, а вот Таир выронил ведро, расплескав грязную воду, и ойкнул. Но то понятно: не каждый день увидишь, как из углей горящих черный кот вылезает, садится на доски пола и смотрит на тебя красными глазищами.

– А я уж думала, никого на озере не осталось, – поклонившись, сказала я.

Коргоруш облизнулся, выгнул спину и сказал почти по-человечьи:

– Долго пропадала, Шаисса… Ждали мы тебя… А ты все не идешшшь…

– Не могла, – серьезно ответила я.

– Знаю… Нашшептали духи… Хорошшшо, что пришла…

– Что у вас тут происходит? – нахмурилась я.

– Земля умирает… Сил нет… ушли все… Хорошшо, что ты пришшшла…

Я села на лавку, задумавшись. Да уж…

– В дом никого из посторонних не пускай, – велела коргорушу, – только отводи осторожно, да не в лес, а к поместью. А ежели кто дорожку найдет, тайники мои береги, понял?

Кот кивнул, а потом принялся умываться, вылизывать мордочку розовым языком. До вечера мы привели домик в порядок, разложили свои пожитки. Мы с Лелей устроились в одной комнате, Таир – в другой, возле очага. После бессонной ночи спать хотелось нещадно, но я решила прежде прогуляться. Снова свой платок повязала да пошла, Тенька в образе псины за мной увязалась.

Лес тут не хуже моего северного был, только здесь ни снега, ни льда уже, на солнечных склонах желтеет калужница и пушится мать-и-мачеха. Но тихо так, непривычно. Шмель пролетел, опустился на цветок и тут же сорвался, унесся, недовольно жужжа. Я присела, тронула пальцем тонкий стебель и желтое соцветие. Силы нет в цветке, пустой почти. Нахмурилась. Оглянулась на поместье за озером. В надвигающихся сумерках все окна горят огнями, переливаются красиво. Словно не дом, а игрушка сказочная.

Я пошла по тропинке между деревьями, прислушиваясь уже не человечьим слухом – ведьминым. И мрачнея все больше. Звуков леса, привычных и знакомых, я не слышала. Ни шороха звериных лап, ни шелеста птичьих крыл, ни плеска рыбы в воде. Закрыла глаза, пытаясь уловить шепот леса, но и тут ничего…

– Вы не боитесь гулять одна по ночам? – Тихий голос заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Тенька, глупая, бросилась к человеку, чуть ли не хвостом виляя. Ильмир посмотрел удивленно.

– Тень, ко мне, – чуть хрипло сказала я, отвела взгляд. А то удивится, что это я так уставилась. Хотя служитель к женским взглядам привычный. Посмотрела прямо: – Так чего опасаться? Поместье рядом совсем, а мне перед сном подышать захотелось. Весна все же.

Он кивнул, внимательно меня рассматривая.

– Издалека к нам?

– С севера. – Я смотрела в синие глаза, не отрываясь. – У нас там тоже леса… и горы. Скалы синие, вдоль тропок вереск цветет до поздней осени. Даже когда первый снег выпадает. Красиво очень… Снег белый, а вереск лиловый и розовый, пахнет сладко…

Он смотрел равнодушно, ничего в глубине глаз не отражалось. Тенька тявкнула недоуменно.

– Осторожнее будьте, – кивнул Ильмир и мимо прошел.

– А в ваших краях есть, чего опасаться? – бросила ему вслед.

– Всегда есть, чего опасаться.

Его темная фигура быстро удалялась, а я качнула головой. Интересно, а что он сам делал поздним вечером почти в лесу? Или тоже весной дышал?

Погуляла еще, пытаясь понять, что с этой землей произошло, и пошла к домику, спать…

* * *

…деревья кронами небеса подпирали, корни змеились между мшистыми валунами и лежалой листвой. Пахло осенью: тленом и сыростью, немного болотом, чуть-чуть дождем… Я удивилась. Весна ведь… осмотрелась внимательно, не понимая, где это я. Лес незнакомый, чужой, хоть и не чуждый. Ноги босые, а не холодно. Иду по тропке, но не шелохнется под стопой листва, словно и земли не касаюсь. Что за диво?

Голову закинула – в вышине звезды горят, каждая словно светоч яркий, справа синие, слева – красные. Между ними две луны, одна полная, другая узкая, словно месяц новорожденный.

Где это я?

– Нравится тебе мой мир, Шаисса? – Голос тихий, да знакомый. Я подпрыгнула, обернулась. Но демона не увидела.

– Зачем привел сюда? – нахмурилась я.

– Показать хотел.

– Зачем? – рассердилась я. Тронула пальцами кору дерева. Шершавая… Значит, лес реальный, а вот я – нет. Сон все… – Ни к чему мне твой мир, Шайтас, у меня свой есть. В нем я останусь, зря стараешься!

Демон захохотал за спиной, а оглянулась – снова никого.

– Не вспомнит он тебя, ведьма… Забыл. Не нужна ты ему. У Ильмира невеста-красавица да служба нужная. Таких, как ты, изводить. Зачем ему тебя вспоминать? Чтобы в твоей норе лесной жить? Со зверьем диким дружбу водить? Зачем ты ему?

Я молчала. Хотелось уши заткнуть, чтобы этот голос не слышать. Да знала – не поможет. Заткну уши – все равно в голову проберется, в мысли самые… Во сне ведь мы.

– Может, сон, а может, и нет, – шепот снова за спиной, так близко, что на виске дыхание чувствую. – Жду я тебя, Шаисса… Давно жду. Много лет наблюдаю. А ты все бежишь, глупая… Разве не нравится тебе здесь?

– И что мне здесь делать? – насмешливо отозвалась я. – С нечистью дружить да людей на злобные дела направлять? Или на тебя, Шайтас, любоваться?

– Может, и так, – прошипел он. – Теперь ты ближе ко мне, чем раньше, у самых ворот стоишь, Шаисса…

Я плечом дернула, отодвинулась, забормотала заклинание для отвода дурного сна. Вот же нелепость, во сне шептать, чтобы сон не снился… Демон захохотал за спиной.

– Мне твои заговоры, что ветер, глупая. В моем мире только я и властен. Увидимся еще… Не сбежишь…

Осенний лес затянулся туманом, истаял… А я проснулась.

Полежала, рассматривая темные потолочные балки и Саяну, уснувшую в углу. Поднялась, поправила тихонько на Леле одеяло, улыбнулась. До сих пор не верится, что сестричка со мной. Смешная такая во сне, малявка совсем. Волосы короткие торчат в разные стороны. За ночь домик остыл, зябко стало. Я на ночную рубашку шаль накинула, ноги в ботинки засунула, подумав, что надо детям еще вещей разных прикупить да книг, чтобы головы их занять. А то я совсем от жизни людской отвыкла, обращаюсь с ними, словно со зверьками – накормить, напоить, рыкнуть, чтобы не мешали…

Прошла во вторую комнатку, Таиру вихры пригладила, зажгла тихонько очаг, угли поворошила…

В поместье пришла, когда солнышко еще не встало. Прошла на кухню, кивнула сонной стряпухе.

– Никак экономка новая? – всплеснула Белава пухлыми руками, осмотрела пристально. – Так молода совсем! Марфа опытная, и та не справилась, а тебе и двух зорек не продержаться!

– Продержусь, – улыбнулась я, удержавшись от порыва обнять кухарку. Она за годы и не изменилась будто, все тот же румянец да пышная, сдобная фигура. Присмотрелась – ан нет, еще пышнее стала! А привычка всех кормить – прежняя. Вот и меня за стол усадила, булку маковую всучила.

– Жуй, Вересенья, за день так набегаешься, что присесть некогда будет, – велела Белава, я и послушалась. Она права была: дел невпроворот, но мне легче, я этот дом как свою пятерню знала, каждый закуток да угол, каждое окно да мягкую кушетку. После кухни прошла по коридорам, все рассмотрела, вспомнила. Меня старшая прислужница Мирра везде провела, да я не слушала, сама могла ее просветить, где и что лежит.

– Княжны там комната, – шепотом поведала девушка. – К ней входить можно только если сама позовет. Там для гостей, а вот эта, в конце коридора… служителя. А после свадьбы, наверное, в большие покои молодожены переберутся. А то и вовсе в дом жениха.

– А где его дом? – негромко спросила я.

– Так в городе! – с придыханием ответила прислужница. – Говорят, больше нашего! Да только княжна в город не хочет, упрямится… – Мирра вздохнула завистливо и губы поджала, показывая, что она думает о таком упрямстве. Повела дальше, махнула рукой.

– Там цветник, но в нем садовник хозяйничает, тебе там делать нечего. Иди за мной…

День полетел – понесся, словно ястреб быстрый. В таком поместье всегда дел – тысячи, а княжна утруждаться не хотела, все на меня переложила. Да я указания слушала молча, а исполняла быстро. Но к вечеру просто с ног валилась! А ведь к работе привычная, не лодырница. А тут устала так, что даже есть не хотелось, уползла в лесной домик.

Только вошла, на меня со всех сторон накинулись: Леля на шею, Таир рядом, Тенька башкой трется, Саяна к волосам примеряется. Даже кот – коргоруш, кажется, надумал на руки мне вспрыгнуть. Я на него зыркнула недовольно, чтоб и думать не смел. Кот не обиделся, фыркнул и за печку ушел.

– Ну, чем занимались целый день? – спросила я, на лавку усаживаясь. Детки наперебой рассказывать принялись, я слушала и улыбалась. Хорошо мне было. На ночь выпила настойку, заговор нашептала, чтобы сны хорошие снились да демон в них не пробрался. Проснулась до зари и вновь в поместье.

Дворня спала еще, лишь сонный страж у ворот кивнул приветливо. Я прошла в сад, осмотрелась. Половина деревьев – засохшие, мертвые, а остальные зацветают робко, нехотя. Прошла по дорожке, с грустью вспоминая, каким красивым был этот сад раньше…

– Вы совсем не спите? – Голос чуть насмешливый, хотя больше – равнодушный.

Я голову повернула, встретила взгляд синих глаз.

– А вы? – в тон ему ответила. – Бессонница мучает?

Ильмир смотрел спокойно, только в глубине синевы мелькнуло что-то тревожное.

– Напротив. Слишком много… снов, – чуть склонив голову, ответил он.

– А разве это плохо? Когда много снов?

Он чуть пожал плечами. Я помялась, не зная, что сказать. Хотелось многое, да не могла.

– Сад умирает, жаль, – пробормотала я. – Надо сказать садовнику, чтобы выкорчевал деревья и новые посадил…

– Это обсудите с княжной, – снова он пожал плечами. – Я здесь не хозяин.

– Так скоро станете, говорят, – ляпнула я. Ильмир чуть улыбнулся, не отвечая.

– Удачного дня, – негромко сказал он и пошел к дому. Потом обернулся, посмотрел на меня. – Я сегодня в город еду, может, нужно купить что-то, Вересенья? Для вас или ваших братишек? Вы уже устроились в лесном домике?

Я вздрогнула от непривычного обращения, сжала руки.

– Вересенья?

– Купить… Да. Я напишу список… Если можно.

– Пишите. Я вас найду перед отъездом.

Я кивнула, а он отвернулся, пошел по дорожке. Вздохнув, перевела взгляд на деревья и хмыкнула чуть испуганно. Вишни за несколько минут расцвели, розовые лепестки налились силой и светом, в рассветном воздухе разлился тонкий и сладкий аромат. Даже мертвое дерево, возле которого я стояла, набухло почками, забурлило соком.

Я погладила шершавую кору. Осторожнее надо быть… А то так ведьму и искать не придется, сама себя выдам…

* * *

Список я написала, сложила листочек и ждала с замиранием сердца, когда же он за ним придет. Сказал ведь, найду тебя…

Нашел, пробежал глазами по строчкам.

– Муку зачем? – удивился Ильмир. – Вам не нравится стряпня Белавы?

– Очень нравится, – усмехнулась я. – Но мне и братьев кормить надо.

– А ткани? Я не очень в них разбираюсь…

– Темную возьмите, – тихо сказала я. – Коричневую и болотно-зеленую…

– Интересный выбор, – усмехнулся он и кивнул, мол, дело ваше. А я снова пальцы стиснула. Не помнит… ничего не помнит!

Я загрустила, но тут на всю кухню вопль раздался, обернулась – Белава губы кусает да на ошпаренную ладонь дует. Я к ней бросилась.

– Да как же так?

– Не знаю, кипяток как живой выпрыгнул! – заплакала стряпуха.

Помощницы-девчонки вокруг нас забегали бестолково, засуетились, а я нахмурилась. Такой ожог легко не пройдет, если только…

– Кастрюля сама соскочила, – причитала Белава, – как живая! Да мне на руки! Ой, горе! Как же теперь обед готовить? Ведь обругает хозяйка. Криворукой назовет!

– Тише! – Я осмотрела, нахмурившись, ладонь кухарки, на которой уже расплывалось красное пятно. Белава плакала, крупные слезы, словно горошины, катились по румяному лицу, помощницы причитали. Могу помочь. Да только придется силу применить. А у стены Ильмир стоит. Не прогонять же? А стоит зашептать над обожженной рукой, мигом во мне ведьму почует!

А у Белавы кожа уже краснотой налилась, готовится пузырем вздуться!

Я оглянулась на служителя, потянула тихонько кухарку за фартук.

– Надо лист подорожника приложить, – говорю, – пошли, видела у забора.

– Да какой тут… – захныкала кухарка, так я ей на ногу наступила, она язык и прикусила. И пока молчала оторопело, я приказала помощницам обед доваривать, а сама потащила кухарку за собой, шикнула ей в ухо, чтоб молчала. Белава глазами хлопала, но не сопротивлялась, а на Ильмира я оглядываться не стала. Побоялась.

Запихнула кухарку в чулан, усадила на бочку пустую. Подула на ее ладонь, погладила, забормотала, боль заговаривая.

– Ты чего это? – изумилась Белава.

– Молчи, – приказала ей. Лба коснулась, она и сомлела. Лишь глазами хлопала да улыбалась. Плохо только, что все по-дурному я делала, второпях, боль без откупа тянула. А это значит, что все на меня перешло. Сбросить некуда. Не оставлять же первому, кто войдет! Вот и пришлось себе забрать. У кухарки ожог сошел, а у меня появился, да я зубы сцепила. Теперь главное до своего лесного домика дотерпеть, там скину как положено, заговорю.

Дверь заскрипела, открываясь, и в чулан всунулось любопытствующее лицо помощницы.

– Ой, а чего это тут? – всплеснула руками девушка.

– Подорожник искали, – сквозь зубы прошипела я. – Нашли.

– Подорожник? Здесь? – осмотрела она бочки пустые и тряпки для уборки.

– Здесь. – Я потянула Белаву наружу. И сразу наткнулась на взгляд синих глаз.

– Я послал за лекарем, – сказал Ильмир. – Через час прибудет.

– Так не болит уже! – весело отозвалась Белава, засияв улыбкой. А мне захотелось снова наступить ей на ногу. – Прошло! Как по волшебству!

Я чуть в голос не застонала!

– Испуга больше было, – с легкой улыбкой пояснила я. – Кипяток мимо пролился. Повезло.

– Повезло! – радостно закивала головой кухарка и оглянулась недоуменно, – Да что же я стою тут, лясы точу! Обед же не готов!

И, подхватив свои юбки, унеслась на кухню. Помощницы с оханьем метнулись следом. Я осторожно убрала ладонь за спину.

– Вересенья, вы плохо себя чувствуете? – негромко спросил служитель. – Вы побледнели.

– Вам показалось, – не глядя на него, бросила я и пошла к двери. – Не беспокойтесь.

Шла, чувствуя, как прожигает спину взгляд служителя, и проклиная Шайтаса. Уж не просто так кипяток живым стал, знаю, чьи это проделки…

До вечера пришлось ходить, сжимая зубы от боли. Рука горела нещадно, кожа вздулась пузырем. Пришлось обмотать тряпкой, благо Ильмир уехал и внимательных глаз его в поместье не было. В окошко я посмотрела, как Велена на порог выбежала, на шею служителю перед отъездом бросилась, зашептала что-то на ухо. Ильмир улыбался, ее слушая. А потом вскочил в седло и умчался. А я отвернулась.

Дотерпела до дома, а вечером бросилась в лес, ритуал провела. Боль из руки ушла, да только ладонь так скоро прежней не станет. Придется ждать, пока кожа слезет да новая нарастет, иначе никак. Но хоть болеть перестало. Вздохнув, осмотрела волдырь, замотала снова тряпкой и в дом пошла.

Детишки бросились ко мне, за стол усадили, тарелку поставили. Молока в кружку плеснули и уселись напротив.

– Ну что там Ильмир, не признал еще? – подперев рукой подбородок, спросила Леля.

– Не признал, – макая хлеб в молоко, ответила я.

Ребятишки разочарованно переглянулись.

– Ничего. Признает, – утешил Таир.

– Так, может, ему рассказать все? – предложила Леля. – Как было?

– Не поверит, – пожала я плечами и отправила хлебный мякиш в рот. Все-таки хорошо без клыков! Есть удобно! – Ты поверишь, если я тебе расскажу, как на вечерней зорьке ты на сосну залезла и песни пела?

– Не было такого, – возмутилась Леля.

– Вот и Ильмир скажет – не было, – вздохнула я. – Так что одна надежда, что сердце ему подскажет.

– Он вспомнит, – ободрил Таир. – Разве тебя можно забыть? Да ни за что!

– Спать идите, утешители, – усмехнулась я и зевнула. Они поворчали. Но, видимо, тоже умаялись за день, по лежанкам разбрелись быстро. Я подождала, пока Леля уснет. Не желала лишний раз пугать сестричку. Заплела веревку узлами, повесила над своей кроватью ловушку – приманку от дурных снов. Заговорила самым сильным заговором, какой знала. Каждая петелька, словно омут. Ни один кошмар из него не выберется! И, успокоенная, улеглась под лоскутное одеяло, смежила веки…

…Лес все тот же, деревья – великаны. Голову закинув, смотрю на огромные кроны. В моем северном краю рос дуб. Четыре века по весне листьями украшался, да и он не так велик был. Эти деревья, казалось, на ветвях звезды качают, а луны, словно желуди на них висят. Интересно, а солнце здесь есть? Или ночь всегда?

– Захочешь, будет, – тихий голос за спиной, да оборачиваться не стала. Так и стояла, рассматривая могучие кроны. А ведь столько сил в свою ловушку снов вложила! Да все без толку.

– Говорил ведь, что свидимся. Не сбежишь теперь, когда захочу, тогда в твой сон и приду. Уведу за собой… – шепнул Шайтас на ухо. От дыхания чужого тепло возле уха стало, потом на шее. Близко стоит демон.

– Зачем чужую боль забрала, глупая? Не тебе предназначалась.

– Боль кухарке, а мне разоблачение? – усмехнулась я. – Нечестно играешь, демон.

– Зато свое получаю, – рассмеялся он. – А честность для глупых людей оставь, им во что-то верить надо. Дурь той верой прикрывать.

– Так я тоже человек, – качнула я головой, откинув за спину рыжую косу. Надо же, здесь я собой была.

– Ты – ведьма. Знаешь то, что другим неведомо. Видишь то, что ото всех скрыто.

– Все равно я человек.

– Упрямая, – дыхание обжигает щеку, но не поворачиваюсь, не хочу смотреть на него. – Боишься? – шепчет Шайтас.

– Нет, – пожимаю я плечами. – Пусть ты можешь приходить в мой сон, но не сможешь навредить. Ты морок, демон…

– Уверена? – К моему плечу прикасается что-то теплое, и я вздрагиваю. Даже зажмуриваюсь, надеясь проснуться, прервать этот кошмар, ведь так ужасно осознавать, что меня целует демон! И смотреть на его рогатую голову и красные глаза, на гадюк, шевелящихся на теле, и черную шерсть я совсем не хочу!

– Внешность – морок, Шаисса, – говорит он. – Тебе ли не знать? Ты и с клыками-бородавками была, не суть это. Обернись…

– Не хочу! – не открывая глаз, выкрикнула я. – Хоть красавцем писаным себя сделай, ничего не изменится! Ты прав, внешность – лишь морок, а твоя суть – демонская, злая! Зачем ты приходишь? У нас уговор был, до срока я свободна!

– Ты близко, так зачем мне сдерживаться? – шепчет он. – Зря упрямишься, Шаисса. Я сильнее тебя. И честность мне чужда… Захочу – получу. А я тебя долго жду, ведьма… Восемь лет назад должна была моей стать, так отмолила тебя бабка-ведунья, из самого мира духов дотянулась. Срок назначить заставила… Да все равно ты моей станешь, скоро, Шаисса, скоро. Не противься, хорошо тебе будет. Разве не нравится тебе здесь? Все твоим станет…

– Знаю я, как ты речами совращать умеешь, – тряхнула я головой и пошла между деревьев. Шагов за спиной не слышала, но чуяла – рядом Шайтас.

Иду по влажному мху босыми ногами, и не холодно мне. Лес безмолвный, но живой, смотрит, слушает, провожает взглядами. Пахло полынью – горькой, душистой, вязкой на языке, сырыми листьями, лежалыми, пряными, да сочной хвоей. Мои любимые запахи… У толстых корней – туман белесый ползет, укрывает, словно простынею. Чую где-то впереди заболоченное озерцо, илом тянет оттуда и кувшинками желтыми, а еще дальше – скалы… Красиво. От аромата трав кружится голова, душу тянет куда-то, тревожит.

– Все морок, – шепчу я неслышно.

– Живое все, – отвечает Шайтас. И снова прикосновение к моему плечу или это ветка дерева меня тронула? – Не упрямься, – голос рядом, возле уха. – Останься сама, Шаисса. Ильмир не вспомнит. А вспомнит – лишь хуже будет, никогда он с твоей сутью ведьминской не смирится. Хочешь еще раз сталь его клинка в груди ощутить? Не противься мне… Все равно итог один. Сама знаешь. Никто еще от меня не ушел…

– Он меня вспомнит… – прошептала я.

– Так что же? Он таких, как ты, всей душой ненавидит. И причины на то есть…

– Не ты ли постарался? – бросила я.

– У каждого свой путь, Шаисса, тебе ли не знать. Ильмиру – ведьм убивать. Тебе – ведьмой жить… Такая, как ты, всех, кого он любил, извела…

– Не такая! – закричала я, сжимая кулаки. – Я никому зла не делаю!

– Так ли? – вкрадчиво спросил за спиной демон. – А как же супруг твой венчанный? Тот, кому у алтаря клятвы давала? Помнишь, что ты с ним сделала? Как прокляла?

– За дело…

– Так что же? И его кто-то любил… А ты человека погубила, извела. Так чем ты лучше?

– Я не могла по-другому! – в отчаянии выкрикнула я.

– Могла… – Снова теплое прикосновение к виску. – Могла. Не хотела… могла терпеть, правда ведь?

– Прекрати! – выдохнула я.

Ступила ногой в заросли крапивы, замерла и пошла по жгучим листьям уверенно. Жжет. Настоящая. Да для ведьмы это все равно что по цветам идти. Демон рассмеялся за моей спиной, а я ахнула. Потому что злая трава обернулась красными маками: яркими, душистыми, словно кровь под ногами алая. Я замерла, закинула голову, обхватила себя руками. Стояла посреди цветов в одной рубашке, смотрела, как горят в черном небе огромные звезды и плывут облака. Одно отделилось, сползло ниже, мимо ветвей, легло мне на плечи, словно мантия. Обернулось белым мехом, теплым, невесомым.

– Королевой станешь, ведьма, – снова шепнул Шайтас, – смотри…

Сияющие звезды свились в корону, увенчали мою голову. Деревья ветви приподняли, и между ними задрожал воздух, налился серебром, стал зеркалом. Я закусила губу, глядя в него. Красные маки, рыжая красавица… глаза сияют не хуже звезд на короне, мантия такая, что и у великой княжны всех земель не сыщется. За спиной – никого, хоть и чую тепло чужого тела рядом, дыхание на виске.

– Нравится тебе то, что ты видишь, Шаисса?

Я затаила дыхание. В зеркальной глади позади меня отразился дом белоснежный, с колоннами да каменными стражами.

– Или другой хочешь?

Дом вырос в замок, взвились ввысь остроконечные башни. У ворот стражи – нечисть зубастая и клыкастая, целое войско…

– Все для тебя будет. Что человек тебе дать может? А я – целый мир…

– Мир зла и нечисти, – прошептала я. Сжала зубы и снова посмотрела в зеркало, но ни замка, ни короны там уже не было. Лишь бледная девушка в ночной рубашке. Морок. Как есть – морок… – Нет! – резко сказала я, глядя на свое отражение. – Хоть корону всех миров посули, а не поверю! И не приду к тебе… пока силы есть, бороться буду!

– За что ты борешься, глупая? За кого? Не твой он…

Я не ответила. И во сне сжала ладони до боли, впиваясь ногтями в кожу. Просыпайся, Шаисса, просыпайся…

* * *

Очнулась, словно из омута вынырнула. Впрочем, так оно и было. Леля посапывала во сне, на окне свернулся черный кот, Тенька тонко тявкнула, когда я встала. А я поняла, что больше не усну, хватит с меня на сегодня снов. Вышла на порог, как была, в ночной сорочке, босиком. Зябко, сыро, а мне в радость, в голове прояснилось, легче стало. Кое-что из моего кошмара покоя не давало. То, что Шайтас про бабушку сказал. Неужто правда? Постояла, раздумывая. Вернулась в дом.

Будить детей негоже, так что, прихватив из сундука свой мешок, я ушла в баньку, что кособоко стояла у дальней стены лесного домика. Здесь пахло плесенью и пылью, я чихнула несколько раз, сплюнула с досады. Убраться надо бы… Вытащила два зеркала: одно побольше, в оловянном ободе, с завитушками, второе – поменьше, тусклое, в паутинке патины. Поставила друг напротив друга, свечу сбоку зажгла. Маленькое зеркальце – бабушкино, так что есть надежда до мира духов дотянуться. Мельком глянула на свою ладонь – ожог пропал, как не было. Значит, забрал демон. Ну, и на том спасибо!

Села, косу расплела, гребешок взяла, провела по прядке.

– Приди, бабушка, мне косы чесать, гребнем костяным, твоим подарком… – затянула я, всматриваясь в коридор зеркальный. Тени там проносились, пламя свечей выхватывало то морду оскаленную, то бледные лица.

Я грань держала да приглядывалась, чтобы вместо родной души нечисть в мир не пустить. Дверца маленькая, размером с зеркальце, да и через такую может целое полчище вылезти. Хитрые они, оборачиваться умеют, прикидываться. Так что я смотрела остро, придирчиво. Свеча оплыла почти, когда в глубине лицо появилось: сморщенное, маленькое, лишь глаза голубые да веселые, как при жизни были. За лицом и вся фигура показалась – сухонькая, но прямая. Такой она и была – несгибаемой.

Я дыхание затаила, боясь спугнуть.

– Ты ли то, бабушка? – шепчу, не веря. Все же первый раз зову. Не хотела покой тревожить да себя в ведьмином обличии показывать. И испугалась, что бабушка не признает, увидев в чужой личине, уйдет. – Я это, Шаисса!

– Да нешто кровинушку не признаю, – усмехнулась она. Посмотрела с изнанки мира, головой покачала. – Что ж ты наделала, милая? Зачем на сговор с демоном пошла?

– Не могла иначе, – прошептала я, сглатывая судорожно. – Прости…

– Зачем прощения просишь? – вздохнула бабушка. – Тебе жить. И выбор тебе делать… а то, что по-другому не могла, так знаю, сама тебя воспитала! Ладно, чего уж там, не за тем ведь меня звала? Силой зря разбрасываешься.

– Не зря, – возразила я, помолчала, собираясь с мыслями. – Восемь лет назад, когда я заклятие наложила на супруга, случилось что-то. Помню, что упала в беспамятстве, помню разговор с демоном, а потом – наказание. За то, что сделала, он повелел восемь лет дань отдавать, ведьмой в лесной норе жить. И путь указал, куда идти. А Леле за то, что помогла мне, березой век коротать, пока не засохнет. Я думала, что так и должно быть, что кара такая, а теперь вот задумалась. Что на самом деле произошло? И почему Шайтас тебя поминает, говорит, что отмолила ты меня?

– Трудные вопросы, внученька, – вздохнула бабушка. Поправила на седой голове белый платок. – Я ведь тебе говорила, что за все платить надо, а таким, как мы, зла творить ни за что нельзя. Светлая ведающая может открыть врата с изнанки мира так широко, что вся нечисть наружу выползет. Вот демон и старается, завлекает. Только очень светлая душа способна его победить, а устоять перед ним сложно, милая, – бабуля вздохнула, потеребила кончики платка. – Кто тебе нашептывал восемь лет назад, что отомстить надо? Кто супругу твоему мысли злые внушал? Понятно, что сам князь виноват, кто-то отмахнется от таких мыслишек, устыдившись, да лишь нежнее любить станет, а он послушался…

– Из этих земель сила ушла, – задумчиво протянула я. – Словно забрал кто. Это из-за заклятия моего?

– И это – верно, – кивнула она головой и поежилась. – Отсюда не все видно, милая, только край ваш словно тьмой затянут. Так плотно, что свет не проходит. И в тот день это началось, когда ты кровь свою пролила, проклятие сотворив. Оттого с Шайтасом повязана… Омут ты свой нашла в тот день, Шаисса. С головой в него нырнула, так Шайтас хохотал, что и здесь слышно было… В тот день я тебя отмолила, а ты опять!

– Почему я? – шепнула чуть слышно.

– Кто ж знает? То и мне неведомо. Выбрал…

– Как все исправить? – выкрикнула я. Но свеча у зеркала зашипела и погасла, а банька погрузилась в темноту.

Я обхватила замерзшие плечи руками, задумавшись.

«Выбрал. Моя…» – шепнул голос за спиной, и я вскочила, обернулась. Но никого здесь не было, лишь паутина да любопытная мышь в углу. Я зеркала осторожно завернула в тряпицы, сложила обратно в мешок. И пошла в дом: рассвет скоро, пора собираться к княжне.

* * *

Еще солнце не встало, а я уже прошла через северные ворота поместья, улыбнулась по дороге сонному стражу. Пока дом спал, решила зайти в библиотеку, посмотреть там пару книг для «братишек». Насколько я помнила, Велена чтение не жаловала, так что можно не опасаться, что отсутствие сказаний заметит. Да и брать надолго я не собиралась, прочитают – на место поставлю.

Комната с книжными шкафами встретила меня сумраком и тишиной. Здесь всегда было так: тяжелые парчовые занавеси не открывали, считалось, что свежий воздух и свет могут навредить фолиантам.

Я прошла в угол, открыла книжную створку, вдохнула знакомый с детства запах кожи, бумаги и воска. Окинула взглядом ряды корешков, хмыкнула довольно и потянулась к верхней книге. Нет, не достану, росточком не вышла. Придвинула лесенку деревянную и снова залезла. Из сказок мои оболтусы уже выросли, а вот сказания северных и южных земель – то, что нужно. Эта книга – часть моего скудного приданого. Лелька всегда непоседой была, книжки не любила, вот самое время начать. И Таиру должно понравиться. Я распахнула твердую обложку, полюбовалась на затейливый красный вензель, с которого начиналась строка. Улыбнулась. И сама не заметила, как побежала глазами по страничке, словно в детство возвращаясь…

Тихий шорох отвлек от истории, и я посмотрела вниз. И вздрогнула, потому что стоял у лесенки Ильмир, смотрел пристально, а я и не заметила, как подошел. Его взгляд скользнул по моим рукам, что вцепились в книгу, и снова на лицо вернулся. Я нервно переступила ногами на тонкой доске, вздохнула тихонько, ойкнула и полетела с лесенки вниз. Прямо в его руки. Поймал служитель, молодец, а то ходить бы мне потом с синяками да шишками.

– Простите! – воскликнула я, не торопясь выбраться из его рук.

– Это вы простите, Вересенья. – Он помедлил миг, нахмурился и поставил меня на пол. – Я вас напугал.

– Не слышала, как вы подошли, – пробормотала я, прижимая к груди фолиант. Он вдруг улыбнулся.

– И хорошо, что не слышали.

– Почему же? – смутилась я. Может, рад, что поймал? Да к себе прижал на миг?

– Потому что те, что слишком чутко слышат, всегда вызывают у меня вопросы разные, – протянул он. Тряхнул головой, словно мысли злые отгоняя. – А когда у меня появляются вопросы, я всегда нахожу ответы.

– Служба у вас такая, – грустно улыбнулась я. Всмотрелась в синие глаза. – Нравится? Служба?

– А вам? – улыбнулся Ильмир. – Ваша?

– А у меня выхода нет…

– И у меня. – Он снова качнул головой, усмехнулся, кивнул на книгу в моих руках: – Интересная?

– Очень. Про леса северные, воинов храбрых и рыжеволосых дев, что ждут своих нареченных, – негромко пояснила я.

– Интересная, – с насмешкой протянул он. – Только вот рыжеволосых дев я там не припомню.

– Вы читали?! – вскинулась я возмущенно.

– Давно. – Он снова улыбнулся, и я смутилась по-настоящему. Вспомнилось, как обнимал в той пещере, как целовал жадно. И Ильмир вдруг шагнул ко мне, всматриваясь в лицо, взгляд стал растерянный. А потом остановился, нахмурился. Я застыла, не зная, что делать. Пауза повисла неловкая, наполненная моим ожиданием и его недоумением.

– Что с вами? – спросила я, чтобы нарушить это молчание.

– Вересенья, – он чуть отодвинулся, – мне на миг показалось… что мы с вами где-то встречались.

– Может, во сне? – Он смотрел пытливо, нахмурившись, и я чуть улыбнулась. – Говорят, во снах мы бродим по земле, да мало ли, кого там встречаем. Всех и не упомнишь.

– Может, и так, – согласился он. Отодвинулся еще на шаг. – Я покупки ваши привез, занесу вечером.

– Так пошлите служку, – брякнула я.

– Занесу, – повторил он. – Посмотрю, как устроились. С братьями вашими познакомлюсь. Вы не против гостя к ужину?

– Не против, – пробормотала я. Попробуй от такого гостя откажись, все равно ведь придет.

Он ушел, а я задумчиво повертела в руках кончик косы. И замерла. Пегий хвостик зазолотился, налился кончик рыжиной. Вот уж диво…

* * *

Хотела сбегать домой, чтобы ребятишек своих о госте предупредить, да за целый день ни минутки свободной не нашла. Велена, словно собака цепная, лаяла да ярилась, житья дворне не давала. Все ей не так было: то каша комками, то ленты узкие, то дождь вместо солнца. Надумала проверку мне устроить, до обеда по поместью носилась, пыль искала и недоделки. Я – за ней, за мной – девчонки-прислужницы. За прислужницами – ключница, за ключницей – мальчишка с графином ягодной настойки, чтобы княжне освежиться, если орать устанет.

Прислужницы за спиной Велены уже глаза закатывали, мальчишка сам настойку попивал, пока не видит никто, ключница норовила мышью прикинуться и в темном углу затеряться, а хозяйка наша все не унималась. Я уж подумала зачаровать ее по-тихому или голос из горла дернуть, пока мы все не оглохли. Еле сдержалась.

К обеду к нашей компании веселой добавились горничные, скорняк, две кастелянши и садовник. Так что в узком коридоре уже не развернуться было. К мальчишке с графином присоединился мальчишка с подносом и блюдами – Велена кушать изволила. А откушав, решила наведаться на кухню с проверкой, так что мы все вместе чуть не взвыли в голос. Но княжна зыркнула недовольно, и пришлось тащиться следом да помалкивать.

На кухне княжна тоже разнос учинила, Белаву до слез довела, во все кладовые нос засунула.

– Сейчас в подвалы пойдем, – чуть слышно хмыкнула за моей спиной кастелянша. – Бочки с соленьями считать.

Прислужницы захрюкали – засмеялись, прячась за ладошками.

– Часто у вас так? – прошептала я.

– Да раз в луну точно. – Женщина закатила глаза, а садовник усмехнулся, придвинулся ближе. – Не улыбайся, – шикнула на него кастелянша, – заметит княжна, еще грязь месить отправимся! А там дождь сегодня…

– Может, ей того… капелек успокоительных? – прошептал садовник.

– Замуж ей надо, – буркнула ключница. Присела на лавку, пользуясь тем, что хозяйка распекает кухарок. – А то всех нас изведет, житья уже нет!

– Видать, опять со служителем повздорила, – прошептала горничная, покосившись на меня. То и понятно, я человек новый, пришлый. Остальные тоже посмотрели пугливо, запоздало каясь, что лишнего наговорили. Вдруг пойду Велене докладывать? Замялись, переглядываясь. Но тут к нам Белава подошла, утирая уголком фартука красные глаза и поджимая губы. Велена орала на девчонок-посудомоек, и за ее воплями наши шепотки слышны не были.

– Вот злыдня, – в сердцах прошептала кухарка и кивнула мне приветливо. – Вересенья, спасибо тебе за вчерашнее, зайди потом, угощеньице для твоих братишек передам.

– А что это вы тут шепчетесь? – Велена осмотрела нас, прищурившись. – Меня обсуждаете???

– Да как можно, княжна, – пробасил садовник. – Только и мыслим, как свои оплошности исправить да пред вашими светлыми очами оправдаться.

Все усиленно закивали, изображая на лицах раскаяние да осознание своих провинностей. Но, видимо, недостаточно рьяно, потому что Велена окинула наши благостные лица злым взглядом и приказала:

– В подвал! Всем! Живо!!

– Мне-то зачем, княжна? – взвыли в голос садовник и кастелянша.

– Всем, сказала!!! – ярилась хозяйка. Белава за ее спиной глаза закатила, так княжна, словно нюхом учуяла, развернулась на каблуках…

– Живо в подвалы! И вот только недосчитаюсь снеди, всем руки укорочу!!!

В подвале было сухо, плесенью не пахло, я осмотрелась с удовольствием. Вдоль стен – бочки аккуратными рядами, на полках балык и колбасы, шматы сала да медовые соты. Княжна наша принялась вдоль полок бродить, кухарок ругать почем зря, распекать да криворукими обзывать. Белава снова красными пятнами покрылась, а я злилась, на это глядючи. А Велена словно с цепи сорвалась, так что нам уже и не до смеха было. Заставила нас все считать да пересчитывать, в бумажке помечать и ей докладывать. Так что из подвалов мы выползли, словно с каторги. Ведь каждую картофелину и морковку из песка девчонки достали да на предмет плесени осмотрели. Каждый огурец обнюхали, а колбасные круги – прощупали. Садовник уже смотрел волком, но зря. Потому что Велена после подземелья к нему решила явиться с проверкой, так мужик чуть ли не взвыл в голос.

И не только он – все взвыли, да с княжной не поспоришь. Как миленькие отправились под дождь, на поникшие и мокрые кусты любоваться. Сама Велена-то не мокла, принесли для нее прислужники и плащ, и широкий полог над головой ее дурной натянули. Под ножки скамеечку деревянную поставили, чтобы сапожки не промочила. А мы так и стояли, проклиная и хозяйку, и непогоду. И чем больше хозяйка ярилась, тем сильнее я зубы сжимала. Дурная Велена всегда была, да не настолько. Значит, подначивает Шайтас, заставляет злобой пылать. Надеется, что я не выдержу, колдовать начну. Могу ведь и тучки разогнать, и Велену успокоить. То несложно. Да только демон не зря это затеял, видать, Ильмир где-то поблизости, хоть я его и не вижу. И стоит шептать начать, вдруг явится? Услышит, почует своим нюхом, на ведьм заточенным.

И стоило подумать, как услышала на дорожке шаги, повернулась: так и есть, служитель. Окинул нас всех холодным взглядом, к Велене подошел, обнял за плечи. Сказал ей что-то тихо, она и замолчала, разулыбалась. Потом кинула на всех недовольный взгляд, губы поджала.

– Чего застыли? Работать идите, хватит тут прохлаждаться да ворон считать! Ишь, удумали, время обеденное, а они гуляют по саду без дела! Лодыри!

– Да, княжна, простите, княжна… – забормотали все и кинулись со всех ног к двери, дрожа от холода да стуча зубами. Я тоже пошла, но не тут-то было.

– Вересенья, – окликнула Велена. – Я тобой недовольна. Не справляешься, то ли опыта маловато, то ли ума. Будешь продолжать в том же духе и не проявишь должного рвения, выгоню без рекомендаций, так и знай!

Я молчала, сжимая зубы. Вот же зараза. Не справляюсь, значит? Да я пашу, как стражник волховский, не присев от зари до последнего луча! Даже поесть некогда да по нужде отлучиться! Да при мне это поместье стало как игрушка белоснежная – все чисто, все убрано, за всем пригляд, всюду порядок! И все это без оплаты и даже благодарности! Вот змея!

– Велена, хватит мокнуть под дождем, – прервал ее Ильмир, – идем в дом.

– Ты прав, – защебетала княжна, мигом сменив голосок на нежный и ласковый, – идем. – И ко мне снова: – А ты, Вересенья, задумайся! Негоже, стыдно должно быть! Старайся лучше!

Ильмир потянул княжну к дому, прислуга, что держала над ней полог, засеменила рядом, а я осталась на дорожке, под дождем. Подняла голову, сглатывая капли, что текли по лицу. Мое серое платье насквозь промокло, даже в ботинках, кажется, вода хлюпала. А когда голову опустила, никого в саду уже не было.

* * *

До вечера пришлось носиться по поместью, как скаженной, ни минутки покоя у меня не нашлось. Даже на то, чтобы постоять у очага, подсушить платье, – так и бегала в сыром. Дел было столько, что и вздохнуть некогда, про еду я и вовсе забыла. И в лесной домик брела уже в темноте, мечтая лишь о том, чтобы доползти, заварить себе разных травок и улечься на свою твердую кровать.

И замерла изумленно, подойдя к порогу, потому что в домике было весело. Хохотал Таир, тоненько заливалась Леля, тявкала Тенька и… смеялся Ильмир. Я привалилась плечом к стене, прислушиваясь. Так эти звуки непривычны были. Заходить стало боязно как-то, так что я сама на себя рассердилась. Вот еще, надумала бояться – в моем доме гости, а не наоборот! И решительно расправив плечи, переступила порог.

Встала у двери, обозревая картину: детишки сидели рядышком на лавке, Ильмир – напротив, а на столе… Чего там только не было! И кренделя, и леденцы на палочках, и орехи, и сладости, и булочки маковые! Хлесса, довольная, примостилась у служителя в ногах, и он рассеянно гладил ее, привычно так, что у меня сердце дрогнуло.

– Пришла! – завопила Леля, доставая изо рта леденец. Я на нее зыркнула, чтобы не вздумала меня по имени назвать, а то вдруг забыла, как теперь величать? Но зря переживала, детишки у меня прозорливые и цепкие, да и хитрюги к тому же. Таир подмигнул, чтобы служитель не видел, и принялся меня обхаживать. На лавку возле служителя усадил, кинулся к очагу за котелком с горячей водой.

– Сейчас чаевничать будем, – обрадовал он. – Тебя только и ждали, Вересенья!

– Вижу, уже познакомились, – пробурчала я, искоса поглядывая на служителя. Он улыбался, смотрел дружелюбно.

– Ваши покупки я у дверей поставил, – сообщил он.

– А это что? – кивнула я на стол. – Я это не просила.

– Так кто же ходит в гости с пустыми руками? – вскинул он светлую бровь. – Гостинцы. Только я вот думал, что детишки у вас помладше будут. А у вас вон…

– Я уже пятнадцать весен встретил! – важно объявил от очага Таир.

– А я четырнадцать! – встряла Леля.

– Взрослые, – серьезно кивнул Ильмир. – Уже помощники.

– Еще какие помощники, – согласилась я. – Что бы я без них делала!

– А сама вчера ругалась! – припомнила вредная Леля. – А теперь, значит, все-таки помощники?

– За дело ругалась, – смутилась я. – На свои забавы всю крупу перевели!

– Мы не на забаву, – возмутилась вредная сестрица, – мы хотели выяснить, где у мышей нора!

– Так у вас же кот есть? – удивился служитель.

Я в угол глянула, да чуть без чувств не свалилась. За лавкой сидел коргоруш, еще и умывался. Словно кот обычный. Конечно, простой человек зверя пушистого и увидит, а вот служитель может и другое разглядеть! Что не зверь то вовсе, а дух, еще и пакостливый к тому же! Я коту тайком кулак показала, так он сделал вид, что не заметил, лишь усерднее усы намывать стал, негодник! Ничего, уйдет гость, я до него доберусь…

А тут еще и хлесса добавила: положила голову Ильмиру на колени, чтобы за ушами почесал! Я морок осмотрела испуганно: вроде шавка как шавка, клыки не слишком выпирают. Лишь бы рыкнуть не надумала! Только расслабилась, Саяна по притолоке притопала, свесилась с балки, смотрит желтым глазом. Каркнет – в суп отправлю, мрачно решила я. Ворона покосилась, открыла клюв, подумала… и закрыла. И обратно в угол утопала, зыркнув на меня недовольно. Я вздохнула с облегчением.

– Над чем смеялись-то? – полюбопытствовала, пока детишки кружки на столе расставляли.

– А Ильмир нам про свое детство рассказывал, – пояснил Таир и подул на пальцы. – Смешно было.

– И мне расскажите, и я посмеюсь, – тихо попросила я, боясь поднять глаза на служителя. И снова рассердилась на себя. Да чего это я! Подняла, встретилась с ним взглядом. Он смотрел задумчиво, чуть нахмурившись.

– Еще гостинцы? – кивнула я на его руки, что сжимали книгу. – Сказки?

– Простите, – улыбнулся он. – Я ведь говорю, ожидал тут детишек маленьких встретить. Просто вы совсем молодо выглядите, Вересенья, вот я и подумал…

– А я сказки люблю, – встряла Леля, вытащила из ладоней Ильмира книгу, раскрыла. – О, вот эту сказку особенно! Про зачарованную царевну! Как вы думаете, может, и правда так бывает?

– Как? – подхватил Таир, заглядывая «братику» через плечо.

– Вот так! Что царевну зачаровал злой колдун, и все на свете она забыла! И царевича своего, и дом родной, и обещания свои! Может такое быть?

Я поперхнулась травником, погрозила Леле кулаком. Но вредина сделала вид, что не заметила.

– А что, вполне! – весомо подтвердил Таир. – Я вот слышал от дядек, что такое с одним… пастухом приключилось, представляете? Встал наутро и ничего не помнит! Ни супружницу, ни детей! Ничегошеньки! Отшибло память, как не было!

Я снова поперхнулась и погрозила уже Таиру. Но этот паршивец отвернулся, глаза отвел, как ни в чем не бывало. А я сидела ни жива ни мертва от волнения. Посмотрела искоса: служитель молчал, хоть глаза синие и потемнели, словно море заволновалось. А мои помощнички все не унимались!

– И я такое слышал… – обрадовалась Леля, – только не про пастуха, а про… мельника! И тоже отшибло! Представляете! Сплошь и рядом такое, чего удивляться!

– Я сейчас вам что-нибудь отшибу, – не сдержалась я, – а ну замолчите! Ерунду городите, что о вас наш гость подумает! Вы не слушайте их, – добавила, поворачиваясь к Ильмиру.

– Отчего же, – задумчиво протянул он. – Очень занимательно…

Таир язык прикусил, а когда Леля решила продолжить, треснул ее слегка по затылку.

– Хватит болтать, за стол садись, – велел он.

– А чего это ты мне указываешь? – возмутилась сестричка, потирая голову.

– А я старший, – усмехнулся мальчишка. – Садись.

Лелька фыркнула, но посмотрела на меня виновато, опасаясь, что гневаться начну.

– Значит, вы в этих краях выросли? – спросила я, потянувшись к сладостям.

– В этих, – подтвердил Ильмир. – Хоть я этого и не говорил… В городе родился, а как шесть исполнилось, так меня в Обитель и отдали. Я младший сын.

Я кивнула понятливо. В благородных семьях это часто случалось: старший сын – наследник, средний – воин, а младшего отдавали в обитель.

– И где ваша семья? – тихо спросила я.

– Погибли. Давно. Я и не помню их почти… всю жизнь в Обители провел, служители мне родными стали. За отца и братьев.

Я кивнула. Дальше спрашивать не стала, зная, что и там история грустная – сгорела Обитель дотла, вместе со всеми обитателями. А грустить не хотелось. Впрочем, разве можно с моими «братишками» загрустить? Пока мы разговаривали, эти сорванцы к одному кренделю приглядывались. Он и правда занятный был – усыпанный орешками и сахаром, пах медом и сладостью. Так Леля и Таир одновременно за ним и потянулись с разных сторон, стукнулись лбами, девочка взвизгнула, мальчишка завопил, крендель свалился на пол. К нему кинулась Тенька, но сверху уже спикировала Саяна, выхватывая сдобу почти из пасти изумленной хлессы. И только хотела взмыть к потолку, как сбоку выпрыгнул кот и ловко отобрал трофей. Леля потирала шишку, Таир свалился на пол, Тенька поскребла лапой за ухом и обиженно завыла, а коргоруш сверкнул глазищами, да и был таков. Я покосилась на Ильмира, а потом не выдержала и захохотала. Саяна все-таки каркнула разок, зараза такая, но ее никто не услышал, потому что к моему смеху присоединился Ильмир, потом Лелька, да и Таир решил не дуться и тоже захихикал.

– Пора мне, – успокоившись, произнес служитель и поднялся. – Благодарю за гостеприимство.

– Так вы же чай не допили? – пискнула Леля.

– Значит, в следующий раз допью, – улыбнулся он. – Вересенья, вы меня не проводите? До ограды…

– Конечно. – Я поднялась и пошла следом, накинула на плечи шаль. Детишки притихли, проводили нас взглядами, но следом не сунулись.

Ночь уже завладела землей, стояла за порогом, смотрела глазами-звездами. Я ей улыбнулась, с трудом удержалась, чтобы не поклониться. Ночь глянула понятливо и ушла тихо, сгущая тени под деревьями. Служитель молчал, пока мы шли через дворик. У ограды оглянулся на светящееся окошко домика.

– Хорошо у вас, – негромко сказал он. – Спасибо, Вересенья.

– За что?

– За тепло. Как дома побывал…

– Еще заходите…

Он головой качнул, и не понять, то ли да, то ли нет.

– Говорите, гуляем мы во снах? И разных людей встречаем? – повернулся он ко мне. Я кивнула. А Ильмир продолжил: – Может, и так. Может… Доброй ночи.

– Доброй.

Он вышел за ограду, постоял, словно раздумывая. Обернулся.

– Хорошие у вас… братишки. Берегите их. Особенно… младшего, – усмехнулся Ильмир, а я смутилась. Догадался, значит, про Лелю. Встретила его взгляд твердо, объясняться не стала.

– Я стараюсь.

– И обращайтесь, если нужна будет помощь, – снова помолчал. – А на Велену… не обращайте внимания. Вы хорошо справляетесь со своей работой, и она это знает.

– Разве?

– Да.

– Вы давно знакомы с княжной? – не удержалась я.

– С детства, наши отцы дружили. Но я много лет не видел Велену, потому что рос в Обители. А снова встретились недавно, этой зимой, она мне очень помогла… Я благодарен ей за то, что в трудную минуту Велена оказалась рядом, предложила свой кров и помощь. Не обижайтесь на нее, Вересенья, хотя это трудно, я понимаю. Она не очень счастлива, оттого и ярится на всех…

– Да отчего ей несчастной быть? – возмутилась я. – Молодая, пригожая, дом полная чаша!

– Одинокая, – мягко сказал Ильмир. Синие глаза снова стали задумчивыми.

– У нее ведь есть вы, с чего же ей от одиночества тосковать? – охрипшим голосом спросила я.

– Боюсь, я не лучший выбор… Худший, вернее, – негромко сказал Ильмир. – И Велена это поймет со временем.

– Кажется, она вас любит.

Он опустил голову, отвечать не стал, лишь улыбнулся криво и невесело. Уж не знаю, какие отношения были между ними, но в любовь Велены Ильмир, похоже, не слишком верил. А отчего – мне рассказывать не стал.

– Еще раз спасибо вам. И простите, вы устали, а я вам отдыхать мешаю.

– Ничего подобного…

– Доброй ночи.

Я постояла, глядя ему вослед и раздумывая. Значит, с детства знакомы. И не только с княжной, но и с братом ее наверняка. Моим супругом венчанным… Вот так шутки у судьбинушки, сколько ни крути тропки, а все равно приведут туда, куда тебе на роду написано.

* * *

Через два дня мы собирались всем поместьем на ярмарку в Ивушки. Велена расщедрилась, выходной всем выделила, хоть и болтали дворовые, что доброта эта подозрительна, как бы боком нам не вышла. Будь моя воля, я бы в лесном домике осталась, по лесу прошлась да в баньке попарилась неторопливо, но Леля и Таир загорелись нежданным развлечением, так что я устыдилась. И то верно – дети ведь, а живут со мной, как зверьки неразумные, ничего не видят хорошего. К тому же княжна велела на торжище выбрать новые ткани для занавесей и скатертей, присмотреть сундуки да перины для ложа. Так что развлекаться будут детишки, а я снова на княжну работать.

Предстоящие гулянья воспринимала с опаской: отвыкла я за восемь лет от толпы людской, что тут говорить. Как-то боязно было. Со стаей волчьей или косолапым в буреломе повстречаться – не страшно, а веселье и празднование – пугали. Но Лелька носилась по дому как скаженная, вприпрыжку, так что я отказать не посмела. Таир хоть и молчал, но тоже глазами блестел задорно, предвкушающе.

До Ивушек добрались на телеге, с конюшими. Уже на подъезде стало заметно городское оживление: замелькали цветастые платки на женских головах, красные вышивки на платьях, сапожки да кафтаны – на франтах. Полетели ленты в девичьих косах, кое-кто и первыми цветами украсился, венками или просто травинками и веточками. Голоса стали звонче, шаги веселее, а стоило въехать на главную улицу, так и вовсе телега встала, окруженная толпой. Так что мы слезли и осмотрелись изумленно.

На ярмарку в Ивушки съезжается весь окрестный люд: из Заозерья, Мутных Канавок и Отрадного Дола, из маленьких весей и лесных деревенек. Приезжали на телегах и обозах, топали пешком, чтобы загодя занять место на торжище. Кто поухватистее да побогаче – располагались под крытыми навесами, а остальные – рядами на земле. И чего тут только не было! Ряды со скотинкой: коровками и поросятами, цыплятами и гусятами, кроликами в плетеных корзинах и жующими козами. Дальше разложились крепкие мужики с уже забитыми тушками и бабы с дарами своих огородов: стрелами зеленого лука, кудрявой петрушкой, душистым укропом, острым и хрумким редисом. У иных красовались уже и первые пупырчатые огурчики, у других стояли крынки со свежим молоком, яичками и домашним творогом. Здесь же помешивали поварихи кашу в больших закопченных котелках, подвешенных над кострами. И все желающие могли за медяк отведать ее – рассыпчатую, обжигающую, сытную. А если в кармане еще что-то звенит, можно за дополнительную денежку добавить в угощение мед с орехами, засушенные ягоды или свежее маслице. А то и прикупить сахарный крендель, запить молоком или пенным сбитнем. Мужички толпились у кувшинов с медовухой, дети носились гурьбой, ошалевшие от всеобщего веселья. И все это пестрое, многоголосое, разношерстное море шумело, смеялось, ругалось, пело, мычало, хрюкало и порой заходилось то детским плачем, то хохотом.

В стороне от снеди торговали тканями и поделками, лентами и плетеной обувкой, а еще дальше уже играли бродячие музыканты, острили шуты и зазывали в свои кибитки кочевницы в алых платках и браслетах.

– Туда давай! – потянула меня за рукав Лелька. – Смотри, Шаи, там представление!

За плотной стеной спин представления видно не было, лишь можно было догадаться о нем по раскатам смеха и подбадривающим выкрикам.

– Лучше туда! – загорелся Таир и потянул меня в другую сторону. – Там горняки приехали, будут настоящие расские клинки показывать! Представляете? Оружие воинов!

Я посмотрела на детишек и вздохнула.

– Ни туда, ни туда. Идем перины выбирать и скатерти, а потом развлекаться.

– Шаи! – в один голос завопили «братишки».

– И молча! – прикрикнула я.

– Ну, сестричка, мы не хотим перины! – Хитрая Лелька подластилась кошкой, чмокнула в щеку. А Таир еще и ножкой шаркнул, стервец. – Ты иди за перинами, а мы тут постоим! Ни на шаг не отойдем, честное слово!

И улыбки у обоих, словно два начищенных медяка сияют!

– Ладно, оставайтесь, – вздохнула я. Понятно, что без этих двух хвостиков скорее управлюсь. – Но отсюда – ни ногой, поняли меня? Уйдете – отхлещу крапивой обоих, не посмотрю, что не дети малые! Да так, что три дня сидеть не сможете! Вот, возьмите медяк, купите себе по кренделю.

– Ни ногой! – заверили меня детишки и рванули в толпу, пока я не передумала.

А я с ворчанием отправилась в торговые ряды. И растерялась поначалу. Меня, привыкшую к тишине леса, оглушила какофония звуков: торговки орали наперебой, предлагая ткани и ленты, ругались, кричали, спорили до хрипоты с покупательницами и хохотали с покупателями. Глаза разбегались от многоцветия узоров, от искусных вышивок и ярких лоскутов, невесомых кружев и пуховых шалей. Повздыхав, свой лес вспоминая, я прижала крепче кошель с княжьими медяками да окунулась в торговлю.

Времени прошло немало, от разговоров я охрипла, да ноги загудели, как от долгой ходьбы. Передала все купленное прислужникам Велены, наказав в поместье в целости доставить. И отправилась своих ребятишек искать. Уже и ушла почти из торговых рядов, но мелькнуло что-то, словно звездочка, вот я и остановилась, оглянулась.

У самого края, в стороне от ярких шатров, стояла женщина. Невысокая, в простом платье, голова вдовьим платком повязана. Товары свои на земле разложила, на мешке из-под картошки. Я шагнула ближе, присела, рассматривая. Диковинные у нее вещи были: свистульки деревянные – грубые, некрасивые. Браслеты из цветных ниточек – с узелками и узором дерганым, неровным, картинки вышитые – маленькие и нелепые, куклы-берегини из лоскутков и соломы, речные камушки и ракушки, обвязанные веревочкой, чтобы носить на шее. Много всего лежало на холстине, и разложено было заботливо, но все равно заметно, что неумелое и некрасивое. Только в каждой вещице словно живая душа. Светлая, чистая, яркая. Такой браслетик на руке сильным оберегом станет, оградит от злого взгляда, защитит от роковой случайности. В ненастье поможет укрытие найти, в голодный день – пропитание. А свистулька такая пусть и звучит плохо, но душу согреет да успокоит.

– Кто это сделал? – поклонившись торговке, спросила я. Она на поклон мой удивилась да смутилась, не ожидала.

– Ребятишки монастырские, – женщина покраснела. – Маленькие еще, сиротки, вот и не получается толком.

– А вы нахваливать да зазывать не умеете, – улыбнулась я.

– Так что ж нахваливать, коли неказистое? – развела она руками. – И не смотрит никто, вы вот первая! А стою тут с самого утра, думала хоть медяк выручить, сладостей детишкам купить! А вот не вышло… Как теперь обратно возвращаться, в глаза сиротинам смотреть, ума не приложу! – Она вздохнула грустно.

– Хорошие у вас детки, – пробормотала я, перебирая вещицы. Провела ладонью по холстине, на которой поделки лежали, пальчиками пробежалась. И выпрямилась. – И детки хорошие, и вещицы занятные. Не медяков стоят, а золотых. Но вы отдайте людям даром, а возьмите столько, сколько сами заплатят. Авось и на сладости хватит, и что-то сверху останется.

– Да кто там заплатит… – замахала торговка руками, но я уже в сторону отошла. Оглянулась через плечо, улыбнувшись. Женщина стояла растерянная, но уже через песчинку времени ее закрыли от взора людские спины. А я дальше пошла.

Своих непосед нашла в толпе возле ярмарочных шутов, что кривлялись, разыгрывая представление. Здесь же насвистывали на свистульках музыканты, пели свирели, тарахтели трещотки и звенели бубенцы. А хлебнувший медовухи народ уже водил хороводы да отплясывали хмельные мужички, высоко вскидывая колени. Вот то представление похлеще шутовского! Я фыркнула и потянула за рукав Лелю. Все личико у сестрицы было в сахаре, губы в меду, глаза – озорные и веселые. Таир тоже со следами угощенья на лице, но Лельку держал за руку крепко и, на меня обернувшись, зыркнул сурово.

– Вернулась уже? – признав, заулыбался радостно.

– Шаи! – заорала Лелька, увидев меня. – Я танцевать хочу! А он не пускает!

И так ее глазенки сверкали, что я даже принюхалась, опасаясь, не хлебнули ли детишки медовухи? Но нет, просто развеселились на ярмарке. Погрозила сестрице кулаком, чтобы не орала мое имя на всю ярмарку, и вздохнула.

– Идите уже, – улыбнулась я. – Только недолго.

Лелька схватила за рукав упирающегося и покрасневшего Таира и потащила в круг хоровода. Мальчишка пытался сопротивляться, но какое там! У моей сестрицы хватка, как у той хлессы!

И сразу их закружил хоровод, завертел круговертью и разноцветными нарядами. А я порадовалась: хоть развлекутся мои ребятишки!

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть и подпрыгнуть:

– Зря вы Лелю прячете, хоть и не мое дело, – негромко сказал над ухом Ильмир. – Ей бы платьице да туфельки, красавица ведь. Хотя, может, вы и правы…

Я обернулась на служителя. И как подошел, что я не заметила?

– И вы здесь?

– С самого утра, – улыбнулся он.

– Велену сопровождаете? – догадалась я.

– Княжна женские наряды выбирает, мне это утомительно, – усмехнулся Ильмир. Он помолчал, рассматривая меня так внимательно, что стало неуютно. Словно в душу хотел заглянуть. И предложил: – Не хотите пройтись, Вересенья? Здесь много всего… любопытного. А ваши «братишки» повеселятся пока, не переживайте за них. Хотите?

– Разве что недолго… – Я бросила быстрый взгляд на цветной хоровод. Леля смеялась, и даже Таир, кажется, перестал смущаться и вовсю отплясывал. Кто-то надел ему на темные вихры венок из желтых одуванчиков, и с ним мальчишка выглядел смешно и задорно.

– Недолго, – согласился Ильмир.

Мы вышли из толпы – перед служителем даже захмелевший люд расступался, освобождая дорогу, да и посматривали с опаской. Но сам он этих косых взглядов словно и не замечал, погруженный в свои размышления. В стороне от музыкантов было чуть тише, но и здесь народ веселился и смеялся, расхваливали свои товары торговки, и зазывали кочевницы, предлагая открыть завесу грядущего.

– Мимо не проходи, – засмеялась одна из них, черноглазая, молодая и бойкая. – Загляни в кибитку, всю правду о себе узнаешь! Что ждет, какие дорожки пройти придется!

Я с опаской покосилась на кочевницу: как бы не нарвалась она на неприятности, такого гостя зазывая! Но Ильмир лишь качнул головой.

– Что грядет, знать неинтересно, – усмехнулся он. – Да и пользы в том мало. Если плохое – отравишь жизнь страхом, коли хорошее – лишишь выбора. Нет уж, я до грядущего хочу сам дойти. И узнать, когда срок придет.

– Мудры речи твои, красавец! – захохотала черноглазая и на меня взгляд перевела. Посмотрела, осеклась, задумавшись. Мотнула головой, так что звякнули украшения на косах. – А тебе, девица, не нужно ли чего? У кочевниц всего вдоволь, может, и для такой, как ты, что нужное сыщется?

Я зыркнула на нее хмуро.

– Такой, как я, ваши снадобья да украшения ни к чему, – пробурчала я. – Да и торопимся мы.

Прошла мимо, обернулась через плечо на черноглазую. Она вслед смотрела, прищурившись: то ли догадалась, кто я, то ли расстроилась, что не зазвала в кибитку.

– Значит, грядущее вам неинтересно? – спросила я, улыбнувшись. А то он тоже поглядывал задумчиво, и взгляды служителя я всей кожей чувствовала.

– Нет. Мне бы с прошедшим разобраться, – вздохнул он.

– А с ним что не так?

Ильмир окинул взглядом ярмарку, но словно не увидел. Остановился и развернулся ко мне так резко, что я вздрогнула.

– Скажите, Вересенья, мы с вами точно не встречались? Недавно. Может… этой осенью? – Он нахмурился, пытливо ощупывая взглядом мое лицо. – Глупо звучит, я понимаю… и спрашивал уже…

– Я вам кого-то напоминаю? – тихо вздохнула я, не смея вздохнуть.

– Нет… не знаю. – Он потер виски, усмехнулся. – У вас не было такого? Чтобы все правильно и верно, но порой внутри словно гложет что-то… И кажется, что-то важное забыл, то, без чего жизнь не мила… – Он тряхнул головой, улыбнулся через силу. – Не слушайте. Наверное, я вам кажусь скаженным?

– Не кажетесь, – голос чуть охрип от волнения. – Но лицо мое вы точно не видели…

– Так я и думал.

Он снова тряхнул головой, и белая прядка упала на лоб. Я с трудом удержалась, чтобы ее не поправить, покачнулась даже. Служитель замер, не отводя от меня глаз. Что-то сказать хотел, но тут закричали откуда-то, завизжал надрывно бабский голос. Взволновалось людское море, и понесло крик от глотки к глотке:

– Ведьма! Ведьма сыскалась! На костер змеюку!

Ильмир мигом подобрался, как зверь, глаза потемнели и рванул в сторону воплей, расталкивая прохожих. Я следом метнулась, уже предчувствуя неладное. И почти не удивилась, когда увидела, что злая и хмельная толпа окружила мою недавнюю знакомицу – торговку с поделками монастырских детишек. Только теперь стояла она красная да зареванная, прижимала испуганно руки к тощей груди.

– Что здесь происходит? – властно спросил Ильмир, и толпа смолкла, затаилась, поглядывая на служителя. Вперед выступила краснолицая дородная торговка.

– Так ведьму нашли! – пояснила она, указав на монастырскую. – Стояла тут с краю, ерундовины свои разложила, только ходить честному люду мешала! С самой зари никто к ней и шагу не ступил, такие товары гадкие привезла! Ни одному покупателю не глянулись! Облезлые да неумелые поделки! Так она наколдовала, гадюка, и как пошел к ней люд, как попер! Что горох из дырявого мешка посыпался! Все забрали-скупили, да еще и серебрушками расплачивались! Где ж это видано, чтобы за дрянь серебро платили? У меня вон ткани расписные, а никто и за медяк не берет!

Торговка покраснела еще пуще, совсем пунцовой стала. Монастырская снова заплакала.

– Не ведьма я! – запричитала она жалобно. – Люди добрые, да в жизни я ворожить не умела! Из монастыря за озерами пришла, какая же я ведьма? И поделки детишки делали…

Ильмир шагнул к плачущей женщине, посмотрел внимательно.

– Товары свои покажи.

– Так продала все, – бесхитростно пояснила торговка и хлюпнула носом. – Стояла-стояла, а потом девица подошла, похвалила. После нее и пошел народ… так вот же она! – обрадовалась монастырская, указывая на меня. А мне захотелось дать ей по шее. – Вот она первая и подошла! Еще и совет дельный дала, чтобы я даром вещицы раздавала! Так я и сделала, а люди уж сами благодарили, кто чем мог…

Ильмир ко мне обернулся, а я развела руками, всеми силами изображая, что ведать не ведаю, о чем речь. Но служитель нахмурился, в глаза смотрел так, что мне не по себе стало. А злая торговка, знай, подливала маслица в огонь:

– Чую ведьминские дела, – орала она на всю площадь так, что волновался простой люд. – Не иначе хоть одна из них колдовка! Не бывает такого, чтобы просто так, за дрянь, заплатил кто-то! Колдовство черное!

Монастырская тоже причитала:

– Так я-то тут ни при чем, люди добрые!

– А мы тебя сейчас в огонь засунем и проверим, при чем или нет! – пробасил мясник в заляпанном кровью фартуке.

Я похолодела. С толпы станется. Ходила в народе глупая байка, что, ежели сунуть ведьму в огонь, она сгорит синим пламенем. Ну а то, что и человек сгорит, обычным – красным, то уже никого не волновало!

– Прекратите ерунду молоть! – рассердилась я.

– В костер их! Обеих! Ведьмы!

Толпа зашумела, заволновалась, почуяв новое развлечение. Сжала кольцо человеческое вокруг нас, словно капкан захлопывая. Откуда-то кухарка прибежала с головешкой:

– Так у меня и костерок готов! – обрадовала она собравшихся. – Чугунок только сниму!

Я в отчаянии присмотрелась к окружающим меня лицам и ужаснулась. Из глаз человеческих Шайтас проглядывал, усмехался губами мясника, хохотал торговкой и потрясал горящей головешкой в руках кухарки. Ильмир, похоже, тоже чуял неладное, потому что рука его скользнула на рукоять клинка.

– На костер! На костер! – завопил ряженый скоморох, вылезший из толпы. Глаза размалеванные по-шутовски сверкнули желтым демонским огнем. Кто-то дернул меня за руку, так что почти порвал мне рукав серого платья. Я вскрикнула, обернулась. Косматый мужичонка в синем кафтане обхватил мне запястье, словно клещ впился. И тут же Ильмир оттолкнул дурня, что схватил меня, обнажил клинок. Сталь сверкнула синевой, словно искрой налилась.

– Пошел прочь! – рявкнул он, закрывая меня собой.

– Да они все заодно! И защитничка на костер! – возмутилась торговка.

– Сдурела? Это же служитель! Княжны нареченный… – Мясник тряхнул головой, с опаской покосился на служителя. Метка Шайтаса ушла с его лица, и я вздохнула с облегчением. Но не тут-то было! Желтизна зажглась сразу в десятках глаз, загорелась злым огнем предвкушения. Торговка шагнула ближе, заглянула в глаза Ильмира.

– Что же ты, служитель, не разобравшись, ведьму защищаешь? – залебезила она. – Знаем о тебе, наслышаны: твой клинок колдовку на версты чует! Так проверь ведьм-то? Успокой честной люд!

– Нет здесь ведьмы, – сквозь зубы процедил Ильмир. – Только злые да завистливые бабы!

Мужики захохотали, и от смеха пропал из глаз демонский огонь.

– Верно говорит, знать, и княжна кровушки попила, наученный! – гоготнул мясник и подбросил на руке свой топорик.

– Так, может, приворожила тебя ведьма? – не унималась торговка. – Вот и рвешь на себе рубаху, колдовку защищаючи! Истины не видишь! А, служитель?

Ильмир зубы сжал так, что скулы побелели.

– А может, это ты тут ведьма? – прищурился он. – Уж больно ретива да языката…

– Ведьма и есть! – снова захохотал мясник. – Уж два десятка зим мне житья не дает! Отправь на костер окаянную, светлым богом молю! Я тебе за это каждую седмицу мясца свежего к порогу приносить буду!

– Дурень! – завопила, разворачиваясь к супружнику, торговка. Лицо ее сделалось ярче пламени, тронь – загоришься. – Я тебя самого на кострище отправлю, чтобы ерунду не молол! Я тебя, дурака, столько лет терплю, и я еще и ведьма!

– Ведьма сама, и мамаша твоя – упыриха! – обрадовал ненаглядную мясник.

Народ захохотал, скоморох даже согнулся от смеха, хлопая себя по коленкам. Монастырская подхватила свои пожитки и тихонько сбежала, пока ее не хватились. Я перевела дух, но радоваться не спешила: видела, что желтизна из глаз не пропала, лишь потухла слегка от людского смеха.

И тут истошно завопили от торговых рядов:

– Горим, горим! Спасайтесь!

– Моя парча! Вышивка! Ткани расписные! – заголосила торговка, и они с мясником слаженно бросились в сторону своих товаров. И толпа взволновалась, забурлила и утекла волной, схлынула, как и не было.

– Вересенья, с вами все в порядке? – обернулся ко мне служитель.

– Жива да здорова, – улыбнулась я. – Спасибо вашему заступничеству. Народ хмельной, вот и разбушевался…

– Порой и девок невинных жгут почем зря, – как-то рассеянно сказал Ильмир и замер, нахмурившись. Я тоже замерла – ведь это он мои слова повторил, ведьмой лесной сказанные.

Служитель тряхнул головой.

– Подождите здесь, Вересенья, – хмуро бросил он мне, посмотрел задумчиво. – Я проверю, что там, и вернусь. Только не уходите.

И ушел, убрав в ножны свой клинок. А я посмотрела ему вслед и выхватила из-за людских спин двух проказников. Оттащила их за уши к забору. Леля пищала, а Таир стоически терпел.

– А ну признавайтесь, вы ряды подожгли? – разгневалась я.

– Мы тебя спасали, – ребятишки слаженно потерли уши, сестрица обиженно хлюпнула носом. – Как увидели, что тебя на костер тащат, так и придумали! Нет бы спасибо сказать, она еще и дерется!

– Да ветки мы запалили. Подымят и потухнут, – поджал губы Таир.

– А если заприметил вас кто? – Я схватилась за голову.

– Так все на ведьму смотреть ринулись, – ухмыльнулся Таир. Венок из желтых привядших одуванчиков съехал ему на глаз. – На нас и не глянул никто.

– Домой едем, – вздохнула я. – Хватит уже, нагулялись. Таир, ты чего нахмурился?

– Холодом тянет, – неуверенно протянул мальчишка. – Не чуешь? А ведь день погожий, солнечный… Но все по ногам словно сквозняк гуляет…

– Шайтас рядом, – сквозь зубы процедила я, глянула на притихших детей остро. – Слишком близко. А холодок – признак недобрый, знать, где-то дверь незапертая. Плохо дело. А ну, живо убираемся отсюда…

Но только уйти мы не успели. Закричала где-то в толпе девица, и народ шарахнулся в сторону, как чумной. Тут уж и я почуяла холод – нехороший, нездешний. Осмотрелась, нахмурившись, не зная, что предпринять. Лезть в толпу разбираться – желания не было, но и мимо пройти – никак. Да и голос девичий, надрывный, жалостливый, рвал сердце.

– Стойте на месте, – велела я детишкам. Но, конечно, они сразу следом увязались, да разворачивать их не стала, только рукой махнула.

Плач раздавался от кибиток кочевниц, и я торопливо пошла в ту сторону. Люди толпились, не давая пройти, и пришлось расталкивать их локтями. Под навесом сидела старуха и стонала в голос. Худые руки в браслетах, седые космы под красным платком, а глаза знакомые – черные да дерзкие. Видела я уже сегодня эти глаза…

– Шаисса, здесь что-то не так, – на ухо мне прошептал Таир. Мальчишка побледнел и зябко поежился, хотя и припекало Ивушки яркое полуденное солнце. Да я и сама чуяла. Кочевница меня увидела, плакать перестала, поманила пальцем. Люди к ней не приближались, хоть и смотрели кто с испугом, кто с праздным любопытством. Но из кибитки выскочили здоровые мужики да старуха, отогнали любопытствующих. И смотреть простому человеку не на что – сидит на земле косматая плачущая кочевница, вот и все развлеченьице. Я присела рядом. Положила осторожно ладонь на землю – пальцы от изморози свело.

– Помоги, – прошептала кочевница.

Я тронула ее кожу на запястье – сухую, пергаментную. Выпил кто-то ее силу и красоту, всю целиком, за один глоток. Черное это колдовство, страшное и про́клятое. Жизнь и молодость можно по каплям у природы брать – из травинок и цветов, сот медовых и родников журчащих, почек березовых и земли. Взять немного с благодарностью и поклоном – на пользу и без расплаты. А можно разом из живого человека вытащить, выпить, как кружку молока, оставив почти пустую оболочку. Но за силу платить придется душой… За такую ворожбу Шайтас Омут с радостью откроет, прямо на месте.

Так для кого же тут демон дверь держит, для чьей души?

– Кто это сделал?

– Не знаю, – прохрипела кочевница. – Не почувствовала… Хохотала да танцевала, а потом разом силы закончились, упала наземь… А как взглянула на себя в зеркало, так чуть не умерла… Но мне и так недолго, чувствую, осталось.

– Успеешь, – нахмурилась я.

Таир рядом со мной присел и побледнел еще больше.

– Что чувствуешь? – шепотом, косясь на зевак, спросила я.

– Смотри. – Он протянул мне свой венок с головы. Желтые цветы не привяли, как бывает на жаре, а высохли, словно пролежали на потолочной балке всю зиму. Хрупкие стали, осыпались трухой, стоило мне палец протянуть. – И во многих местах так, – чуть слышно сказал мальчишка. – Жизнь кто-то из Ивушек тянет.

Я кивнула, соглашаясь. И кочевницу не просто так выбрали, если бы поменьше сил забрали, то в старуху обращаться девушка стала бы уже после праздника, далеко от поселения. Пожадничали, видать…

– Кого в кибитку зазывала? Вспоминай, кочевница, твоя жизнь у другого человека, ничьей твою силу не заменить. Понимаешь? Нужно найти того, кто забрал. А берут через предметы или продукты, ты должна была отдать что-то. Сама отдать, добровольно, с улыбкой!

– Так я всех зазываю! – всхлипнула она. – Предлагаю в грядущее заглянуть! Ты вот подходила со служителем, девицы незамужние, веселые, кухарка снадобье спрашивала… потом мужик… в шапке был, а ведь лето почти…

– Что за мужик? – насторожилась я.

– Чернявый, голубоглазый, видный такой, – пыталась припомнить кочевница. Закашляла натужно, махнула слабой рукой своим товаркам, чтобы не подходили. – Кожух на нем лисий, серебром отливает, шапка песцовая. Красивая да дорогая.

Я похолодела, но тряхнула головой. Мелькнула шальная мысль, да отбросила я ее, как небывалую.

– Его тоже в кибитку звала?

– Воды он попросил, – тяжело протянула старуха. – Я и вынесла. Еще подумала, что упрел, бедняга, в мехах, вот и запыхался. Отказывать не стала, понадеялась на выгоду…

– Он что-то спрашивал?

– Неразговорчивый был, хоть и улыбался приветливо. Воды выпил, поблагодарил и ушел. Даже медяка не дал за водицу!

Я погладила ладонь девушки-старухи, размышляя. Похоже как… С водицей и чужую силу испить можно, а не заплатил, чтобы колдовство закрепить. Иначе – никак. Но додумать не успела, темная тень солнце закрыла. Подняла глаза – рядом Ильмир стоял, а за его плечом – Велена. И оба смотрят хмуро, недовольно.

– Что случилось? – поджала губы княжна. – Вересенья, вам давно пора вернуться в поместье или вы думаете, я вам за развлечения платить буду?

Язык зачесался ответить княжне все, что я о ней думаю, но сдержалась. Не время сейчас. А служитель нахмурился, шагнул к кочевнице, пытливо всматриваясь в темные глаза. Я тоже глянула испуганно, качнула головой, чтобы не говорила о произошедшем. Но девушка ничего уже не рассказывала – сидела, уткнувшись лицом в цветастую юбку поверх тощих коленей, да всхлипывала. Ильмир кивнул Таиру и Леле и на меня взгляд перевел. Я погладила кочевницу по голове, выдернула незаметно несколько волосинок.

– Найдется пропажа, – сказала я, поднимаясь. – Не убивайся так. Я поищу…

– Вересенья, у вас другие обязанности есть, если вы забыли, – Велена свела золотистые брови, – вместо того чтобы прохлаждаться да вести глупые беседы с грязными кочевниками!

– Велена, довольно, – негромко сказал Ильмир. Синие глаза его, не отрываясь, смотрели на сидящую у кибитки старуху.

– А вы к нам в гости сегодня придете? – звонко поинтересовалась у служителя Леля. Княжна покраснела и вцепилась в его рукав, привлекая к себе внимание.

Ильмир качнул головой, улыбнулся краешком рта:

– Не думаю.

Княжна посмотрела недовольно, но ничего не сказала, хоть и нахмурилась да мазнула по мне злым взглядом, словно острым ножом. Я отвернулась. Кочевники подхватили под локотки девушку-старуху и потащили ее в кибитку.

– Расходитесь, не на что тут глазеть, – выкрикнул один из них. Кочевница глянула мне в глаза и ушла, тяжело подволакивая немощные ноги. И мы все проводили ее взглядами, кто с какими мыслями – не знаю, а я с беспокойством. Обещала помощь, но где искать, я пока не знала.

Ярмарка шумела по-прежнему, веселился народ, уже полезли на столб за сапогами хмельные мужики, а здесь, у кибиток, повисла гнетущая тишина. И хоть не понял никто, что произошло, но люди отсюда сбежали, душой почуяв неладное и страшное. Велена, фыркнув недовольно, тоже ушла, потянув Ильмира за собой. Служитель кивнул нам и отправился следом за княжной, не оглядываясь.

– Что будем делать? – негромко спросил Таир, потом развернулся и отвесил несильную затрещину Леле. – А ты совсем сдурела, при княжне Ильмира в гости зазывать? Вот девчонка… Глупая!

– Сам дурак, – огрызнулась сестрица, потирая затылок. – Видел, как он на Шаиссу смотрел? С подозрением! А у нее вон коса рыжая из-под платка торчит! А так Велена озлобилась и женишка от нас утащила!

– Как рыжая? – ахнула я и перекинула на грудь косу, присмотрелась – и правда! Темной медью налились пряди, золотом отсвечивая на солнце.

– И глаза меняются, – всмотрелся в меня мальчишка. – Ярче стали, не серые уже – голубые почти. Отчего так?

Я посмотрела в сторону, где скрылись за цветастыми одеждами веселящихся людей Ильмир и Велена. Тронула пальцем колечко, что висело на груди, под платьем. И повернулась к притихшим ребятишкам.

– Домой идем, – велела я.

Они кивнули понятливо, спорить не стали, знать, тоже нагулялись уже на ярмарке! Только Таир тронул меня за руку, оглянувшись грустно на притихшие кибитки кочевников.

– Как же так, Шаисса? – помрачнел он. – Вся эта ворожба черная – от Шайтаса, демонская. Неужто нет никого сильнее его?

– Есть. – Я пригладила мальчишке темный вихор. – Есть, Таир.

– Светлый Атис? – с надеждой спросил он, а Лелька хмыкнула.

– Человек, – вздохнула я.

– Да где же человек сильнее? – округлил глаза парнишка и швырнул сердито свой увядший венок из одуванчиков. – Слабые люди да глупые, вон как плясали под дудку демона на площади! Чуть тебя на костер не отправили! Да и сейчас – прошли мимо беды и не оглянулись!

– Люди любить умеют. А еще прощать и верить, – улыбнулась я. – И это такая сила, что и демон противиться ей не может. Идем, Таир, поймешь еще… Чуть позже, когда старше станешь.

Он скривился, не поверив, и всю дорогу был задумчивым да мрачным. Леля тоже притихла, залегла между девчоночьих бровей хмурая складка. Так и молчали до самого дома.

Из Ивушек уехали с конюшим, который по пути распевал песни, погоняя смирную лошадку. Лелю и Таира я отправила с покупками в лесной домик, а сама отправилась в поместье, готовить его к возвращению княжны с гуляний.

Дворовые большей частью все еще веселились на ярмарке, и за белыми стенами дома было непривычно тихо. Я заглянула в кухню, поздоровалась с Белавой, а потом поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Прислушалась к звукам и толкнула темную дверь. Здесь тоже все осталось по-прежнему, как я запомнила: багровые занавеси с золотыми кистями, тяжелый стол на массивных ножках. И портрет на стене. Странно, что Велена его сохранила, – верно оттого, что брат ее на холсте как живой был. Смотрел со стены, прищурившись, искривив губы в усмешке. Когда ухаживать за мной князь стал, мне его кривая улыбка красивой казалась, а после ненавидеть ее начала. Но живописец постарался на славу: я рядом с супругом казалась на полотне бледной тенью. В светлом платье, волосы в косах, глаза опустила. Стою бочком, положив руку на плечо сидящего в кресле мужа. И не явит портрет кровавых полос на моей спине, что заставляют кривиться от боли, не заметны судорожно сжатые в кулак пальцы. Князь улыбается, а жена его скромно стоит рядом, смотрит на супружника, как и полагается. И глаз моих заплаканных никто не заметит, на полотно глядючи. Но то и к лучшему. Во взгляде, пусть и нарисованном, часть души живет, ни к чему всякому проходящему в нее заглядывать. Рядом с нашим портретом – пустая рама, а прежде там с холста улыбалась Велена.

Я со вздохом подошла ближе. Прикасаться не хотелось, да что там! Смотреть – и то тошно, но надо. Нехорошие у меня подозрения появились, проверить надо бы.

Тронула пальчиком смоляные брови на лице супружника, провела ладонью по шершавому полотну, погладила, словно приласкала. Глаза его смотрели, словно с издевкой, или мне так казалось. Восемь лет прошло, а все так же страшно смотреть в его лицо. Снова погладила, зашептала, упрашивая. Холст под пальцами теплый, краски выпуклые и неровные. Местами – гладкие, местами – шероховатые. Прижала ладошку к губам на портрете, заглядывая в прозрачную воду голубых глаз.

Кожу обожгло холодом, словно засунула руку в ледяную полынью, и я отшатнулась. Князь смотрел с усмешкой, изгибались полные губы, словно вопрошая: испугалась, трусиха?

– Не боюсь тебя, – прошептала я и отошла. – Нет тебя в мире живых.

Но задумалась. Среди живых нет, но жжется холод недобро. Может, и среди мертвых супружник не задержался?

Внизу раздались голоса, затопали ноги прислужников, и я поторопилась убраться из комнаты. Хозяйка вернулась.

* * *

Когда пришла домой, детишки, умаявшись за день, спали на лавках. Я поправила им одеяла, кивнула коргорушу. Саяна каркнула, приветствуя, и я погрозила ей кулаком. Хлесса тихонько заскулила. Я приоткрыла дверь, выпуская Теньку, и сама пошла следом.

Сумрак укутал лес, зажег первые звезды. Деревья стояли тихие, недвижимые, даже ветерок почти не трогал кроны с молодыми листочками. Ушла в чащу подальше – туда, где лежали сухой бурелом и прошлогодняя листва, не сгнившая за зиму. Здесь остро пахло тленом и гнилушками, но улыбнулась я радостно. В таких местах силы много, живое и мертвое сплетаются в единое. Я встала на колени, отвела осторожно прелые листья и траву, освобождая сырую землю, положила ладони. Зашептала заговор, испрашивая позволения на ворожбу. Уверила лес, что лишь на благо мои деяния, ни зла, ни лихачества не мыслю. Лишь ответы ищу.

Лес чуть кивнул кроной осины, уронил мне на подол сухой лист. «Ищи, ведьма, ищи… – проухал филином. – Без ответа совсем сгинем…»

И потек ток силы мне в ладони. Я торопливо очертила охранный круг, села в центре, достала прядку волос, что дернула с головы кочевницы. Из мешка достала красную свечу, зажгла, приговаривая. Бледный огонек осветил мои ладони и затрещал недовольно, заворчал, когда я поднесла к пламени волосинки.

– Покажи того, кто силу забрал! – повелела я огню, плюнула на пальцы и резко затушила фитилек. Отдернула ладонь. Тут главное увидеть успеть, потому как огонь изменчив и игрив, любит куражиться. От свечи взвился тонкой струйкой дым – белесый, легкий, закрутился, рисуя мне образ. Вот свернулся в силуэт вставшего на задние лапы зверя, вот перетек в человеческую фигуру, являя мне виновника… Резкий порыв ветра налетел из ниоткуда, согнул осину за моей спиной и без следа развеял призрачный дымок. Я вскочила, уронив свечу и озираясь рассерженно. Лес затих испуганно, словно затаился, даже филин ночной утих вдалеке, и водица в озерах плескаться перестала – почуяли гостя незваного да нежеланного.

Я оглянулась – никого. И тут же от теплого дыхания шевельнулись волосы на затылке. Ущипнула себя за ладонь: неужто уснула да не заметила?

– Ты не спишь, Шаисса, – негромко рассмеялся за спиной Шайтас, и я замерла, уставилась взглядом в можжевеловый куст.

– Дверь открыта! – догадалась я и помрачнела. – Значит, нашел выход, демон! Ничего, утром твоя сила пропадет, а я дверцу поищу и закрою!

Он расхохотался. А я поежилась. Что-то не нравилось мне веселое настроение Шайтаса.

– Дверей здесь столько, что век закрывать будешь! – с насмешкой протянул он. Я покосилась на свой охранный круг, порадовавшись, что не забыла о предосторожности. Демон хмыкнул, и тут же легли мне на талию теплые руки, обняли. Я зажмурилась, пытаясь не завопить.

– Все еще не поняла, ведьма? – шепнул он мне на ухо. – Тебе меня не победить. Сила твоя против меня – огонь свечи. Задую и не замечу.

– Мог бы задуть – сделал бы! – рассердилась я, пытаясь вывернуться из сильных рук. Но тело словно слабостью налилось, да так, что и пошевелиться сил нет.

– Зачем же мне это делать? – весело удивился он. Тронул губами мой висок. – Мне твоя ворожба еще пригодится. Когда придешь ко мне. – Я отвечать не стала, сожалея, что не разулась. Силу земли я сквозь обувку плохо чувствовала. Мрак укутал нас покрывалом, закрывая от всего мира темным пологом. – Жду тебя, ведьма, жду, – зашептал демон мне на ухо. – Каждую минуту. Покои для тебя приготовил, вместо крыши – звезды светить будут, вместо стен – чащоба лесная. Постель мхом и цветами выстлал, мягче облака она и нежнее лепестка кувшинки. Хочешь увидеть, Шаисса?

– Нет, – с трудом тряхнула я головой, пытаясь сбросить морок. Тьма обнимала, и руки демона казались самой надежной защитой в этом мраке. – Лучше ответь, кто силу из земли и людей забирает?

– А чем заплатишь за ответы? – усмехнулся он. – Я много не стребую, ведьма.

Я задумалась. Заманчиво…

– Соглашайся… – теплая ладонь прошлась по моему телу, обрисовывая контур.

– И чего же ты хочешь?

– Хочу узнать, так ли мягки твои губы, как кажутся, – прошептал Шайтас. – Поцелуй твой хочу, ведьма…

– Нет! – Я отшатнулась. Злость силы придала морок развеять, и я свистнула, призывая Теньку. Хлесса выскочила из кустов и зарычала, оскалив ряд острых клыков.

– Неужто своей шавкой напугать решила? – Демон снова рассмеялся и отступил в сторону. И в тот же миг поползли со всех сторон змеи – серые, извивающиеся, с черной полосой вдоль чешуйчатого тела и желтыми, сверкающими во тьме глазами. Они спускались по стволам деревьев, свешивались с ветвей, поднимали узкие головы из травы и покачивались на камнях. Их было столько, что чудилось – земля шевелится. Тенька рычала, а потом взвизгнула от боли и заскулила, словно и правда дворовая псина. Я бросилась к ней. Хлесса поджимала лапу, но все еще пыталась отогнать от нас ползучее войско.

– Я могу и разозлиться, Шаисса! – Порыв ветра швырнул мне в лицо горсть сухих листьев. – Сама знаешь. Приходи по-хорошему, не противься… Ты уже моя.

– До цветения папоротника я свободна, – сквозь зубы процедила я и откинула ногой гадюку. Но ее место тут же заняли еще три и принялись сплетаться и вырастать ввысь, в жуткого трехглавого змеиного гада. И это чудище шипело, покачивалось и обрастало новыми телами, блестели на жалах капли яда и мелькали раздвоенные языки, все больше и больше, уже и не сосчитать! Тенька заскулила и прижалась к моей ноге. Ох, я разозлилась! Скинула ботинки, встала ногами на сырую землю и вскинула ладони. – Думаешь, испугаешь ведьму гадюками, демон? – разъярилась я. – Хоть со всей земли сюда пригони, да прочих гадов заодно! Я их соберу, вымочу, высушу и против тебя зелье сварю, да такое, что захлебнешься! Вот тебе, Шайтас!

И завертелась вокруг себя, наматывая силушку земную, так что взлетела моя серая юбка да растрепались волосы! А потом подпрыгнула и придавила черную многоголовую змею к земле, наступила босыми ногами. Гады шипели, бились, вырваться пытались. Жалили мои ноги, да без толку!

– Сильна… – Теплые губы коснулись моего виска, и я резко обернулась. И вновь лишь темнота за спиной. – Нравится мне твоя сила… Очень нравится. И ты – нравишься. Что ж… всему свой срок. А гадюк тебе на память оставлю, то подарок мой, ведьма. Не разбей, Шаисса.

Я изумленно глянула под ноги и обомлела. Гады ползучие, змеи ядовитые окаменели, застыли. У каждой на спине полоса золотая или серебряная, глаза – изумруды, чешуя – янтарь драгоценный. За такой подарок можно дом построить, еще и на скакунов тонконогих останется да на сани расписные. Щедрый дар, что тут говорить. Только мне таких даров демонских не надо, Шайтас на медяк даст да золотыми потом возьмет.

Я осторожно присыпала драгоценное подношение сухой листвой и выпрямилась. Порыв ветра прошелестел вздохом, и сразу закапал с неба мелкий холодный дождик. Я встряхнулась и пошла к своему домику понуро. Тенька, прихрамывая, поковыляла следом. Ничего, излечу хлессу, а в благодарность за мою защиту еще и мясом накормлю!

У околицы сидела темная фигура, и я шаг замедлила, насторожившись. Неужто снова проделки Шайтаса? Но Тенька хвостом завиляла и даже идти стала быстрее, а до того ведь тащилась еле-еле да поскуливала. Завидев нас, мужчина вскочил, и я моргнула удивленно.

– Что вы здесь делаете?

В неясном свете луны белые волосы служителя казались разлитым серебром, а глаза – темными, как бездна.

– А вы? – невпопад ляпнул Ильмир и запнулся. – Я думал, что вы уже давно спите…

– И поэтому пришли постоять под окнами?

– Я? Нет… То есть… – Он шагнул ближе, всматриваясь в мое лицо. – Я хотел увериться, что с вами все в порядке. С вами и детьми.

– Уверились?

– Да. То есть… нет, – он вздохнул глубоко, шагнул еще ближе. Мое сердце забилось то ли от страха, то ли от предвкушения, и я застыла, не смея вздохнуть. Но служитель отпрянул сам, провел растерянно по лбу рукой. И снова уставился мне в лицо.

– Знаете, сегодня на ярмарке мне кое-что не понравилось. Скажите, что случилось с той кочевницей?

– Какой? – Дыхание вернулось.

– Старухой. Представляете… мне почудилось, что это та девушка, что зазывала нас с вами в кибитку. И юбка такая же, и браслеты. Три красных, четыре зеленых и желтый…

– Вы приметливый.

– Но главное – глаза. Лицо старое, а глаза молодые.

– Кочевники все друг на друга похожи, – насторожилась я.

– Вы правы, Вересенья. Но после я попросил проводить меня к той девушке. Монет посулил, сколько спросят…

– И что же? – похолодела я.

– Прогнали, – голос Ильмира стал задумчивым. – С чего бы это? Никогда не слышал, чтобы кочевники от монет отказались. А я ведь лишь о разговоре просил, не более. Странно, правда?

– У девушек бывают причуды. – Я улыбнулась по возможности весело.

– И то верно. – Он кивнул и снова ко мне шагнул. – И секреты. А у вас какие, Вересенья? – Я промолчала, не зная, что сказать. Тенька привалилась к моей ноге и даже не скулила, словно прислушивалась к разговору. Служитель поднял руку, словно прикоснуться хотел, и опустил. – Снова гуляете в темноте, одна…

– Я с собакой, – прошептала я.

– Хороша защитница, – усмехнулся он. – Мне показалось, я слышал ее рык.

– На змею наступила, глупая псина, – закинула голову, всматриваясь в мужское лицо.

Он тоже смотрел, да так, что мне жарко становилось. Даже луна застыдилась, спряталась за облако и тут же снова выглянула, любопытная. Осветила полянку перед домом, на которой мы стояли, разрисовала картинами. Всмотрись внимательнее и увидишь в тенях волну, ласкающую песчаный берег, нежный вьюнок, оплетающий кряжистый дуб, влюбленных, слившихся в объятиях… но я не смотрела. Луна-затейница меня сейчас не занимала – слишком близко стоял служитель, слишком пристально смотрел. Да и он это понял, отпрянул снова, попятился, отвернулся.

– Рад, что с вами все в порядке, – глухо выдавил он, не поднимая на меня глаз. – Знаете, мне неспокойно что-то. Чудится, недоброе в округе творится.

– Ваш клинок, говорят, злую волю за версты чует, – тихо и горько сказала я. – Что ж не укажет злодея?

– Не знаю. Сталь холодна, словно бездушна, а раньше чуткой была и живой. – Он отступил еще. – Простите меня. Что потревожил.

– Так не велика тревога, – пожала я плечами.

– Тогда… доброй ночи.

– И вам.

Он повернулся и пошел по дорожке, что услужливо расстилала перед ним луна. Тенька недоуменно тявкнула. Ильмир остановился, постоял ко мне спиной, а потом обернулся и в два шага рядом оказался. И без слов прижал к себе, потом обхватил мое лицо ладонями и коснулся губ. Руки у него дрожали, а губы целовали, не отрываясь, словно дышал он мною, словно пил с моих губ сладкий мед. Я и не дышала почти, боясь пошевелиться. Вроде и ждала этого, ночами мечтала, а сделал – испугалась. Вот глупая женская душа! Только и осмелилась, что положить несмело руку на его грудь, там, где бьется сердце. И все вслушивалась в этот стук, да в рваное дыхание, да в тепло его ладоней на моих щеках. Так и стояла бы всю жизнь, лишь бы не отпускал!

Не знаю, может, и не отпустил бы, но что-то в глубине леса вдруг завыло голосом не человечьим и не звериным. Служитель отвернулся, и тускло блеснула в его руке сталь.

– Вересенья, в дом, живо! – приказал он, всматриваясь в чащу. – И дверь заприте!

Я тоже развернулась к лесу. Вой оборвался, как и не было, и лес умолк, притих, насторожился.

– Волки так не воют, – нахмурился Ильмир и перевел взгляд на свой клинок. Сталь посветлела, словно ожила, сверкнула, отражая лунный свет и питаясь им. Тонкие лучи оплели клинок сетью, невидимой чужому глазу, но неразрушимой. И я, не трогая, знала, что похолодела рукоять из вишни и самшита, предупреждая хозяина об опасности. Вот и служитель почуял, бросил быстрый взгляд на меня.

– Уходите, скорее. Вот чувствовал я, что неладно здесь… Возьмите! Насыпьте у порога и под окнами. – Он кинул мне мешочек, и я улыбнулась.

– Соль? Но разве помогает она от зверя лесного?

– От нежити помогает, – Ильмир чуть улыбнулся на мою насмешку в глазах. – Только не спрашивайте, откуда я это знаю. Ответ вам дать не смогу, но способ на себе проверил. Идите, я скоро вернусь.

– Вы что, собрались ловить того, кто выл в лесу? – испугалась я.

– Ловить – нет, но вот проверить надо. Не бойтесь, Вересенья, вряд ли он к жилью подойдет. Но лучше поберегитесь. Дети у вас.

– А вы?

– Я? – Он вопросу удивился, словно и не сразу понял, о чем тревожусь. А поняв, снова улыбнулся. – Вернусь. Мне ведь еще прощение просить.

– За что? – закусила я губу.

– За поцелуй. – И служитель рассмеялся, словно шел не зверя ловить, а на ярмарке гулять! И подмигнул мне лукаво. – А может, и не буду…

И шагнул в темноту, словно растворился.

Я еще минуту смотрела на тень, что скрыла служителя, а потом метнулась к дому. Обежала по кругу, рассыпая соль и заговаривая, закрыла все углы, запечатала все входы. Тропинку отвела да тенью дом укрыла. Потормошила спящего Таира.

– Вставай, нужен ты мне. – Мальчишка сообразил быстро, лишь прикрыл рукой рот, зевая.

– Двери закроешь, и даже если я буду звать тебя, о помощи просить – не выйдешь и меня не впустишь, ясно тебе? – повелела я.

– Как это? – сонно моргнул паренек.

– Если я приду, то сама в двери войти смогу, а если нежить в моем обличье, то я дом заговорила, да и дух здесь, не пустит. Но ты берегись: если сам пригласишь – откроешь нечисти вход. Понял?

– Понял, – моргнул Таир.

– Лелю береги. Я скоро вернусь.

Посмотрела на притолоку, где дремала Саяна. Ворона мой взгляд почуяла, каркнула недовольно и сбежать попыталась. Не любит она ночные прогулки, совсем домашней стала. Но мне другую птицу искать недосуг, да и сил много тратится на дикую певчую. Так что поманила Саяну к себе, и ослушаться приказа ворона не осмелилась. Привычно села на голову, сбила лапами мне волосы, устраиваясь. Я откинула за спину порыжевшую косу и вышла.

Лес стоял тихий, провожал меня взглядами да шепотком. Цеплялся за ноги корнями ползучими, выставлял ветки – задержать хотел, уберечь ведьму. Я лесу поклонилась и прислушалась.

– Лети, Саяна, покажи мне, где нечисть ходит, в какой стороне!

Ворона тяжело сорвалась с моей головы и низко полетела над деревьями, цепляясь за ветви подбитым крылом. Я закрыла глаза, устремляясь вслед за птицей. Не целиком, лишь кусочком души слившись с душой вороньей, поглядывая сверху, покаркивая недовольно.

Саяна летела к озерам, и даже чуяла уже тихий шелест полевок в камышах, плеск стоячей воды… а там… страшное, темное, неживое. Затаилось у заводи, смотрит сквозь сухие ломкие стебли, ждет. И служитель идет по тропке, сияет клинок под светом луны синим блеском, горит янтарь на рукояти.

Я вскрикнула, разорвала связь с вороной, приподняла юбки и к заводи бросилась. Ильмир шел в обход, но я-то эти места хорошо знала, вот и рванула напрямик, через бурелом, через непроходимую чащу. В глубине за черной ольхой чавкало жижей маленькое болотце, так я хлопнула по вязкой водице ладонью.

– Тропку проложи! Живо! – приказала таившейся на дне болотнице. Она хоть и пыталась скрыться, да разве от взора ведьмы спрячешься? Я даже порадоваться не успела, что духи в лес потянулись, – видать, прознали про мое возвращение. Но не до того сейчас было, успеть бы…

Мшистые кочки качнулись на топи, всплыли темными пятнами.

– Луна-красавица, освети дорожку, – прошептала я, и светлее в лесу стало. Скинула мне Небесная Дева свою ленту бледного серебра, разложила да звездами украсила. Я шагнула на первую кочку, придерживая подол, шикнула на вылезших жаб, чтобы под ногами не путались. И побежала, уже не глядя под ноги, перескакивая торопливо. Спрыгнула на другой стороне, чуть провалившись в сабельник и мягкий болотный мох, водой у ног сочащийся, постояла, озираясь. И снова побежала, рукой задевая деревья, прислушиваясь к току соков и шепоту листвы. Лес мне уже не мешал, но шумел все тревожнее.

– Слышу, слышу! – отмахнулась я. – Веди скорее!

Осина качнула веткой, застучал в стороне дятел, ухнул филин, указывая мне путь.

– Поняла! – подхватила подол и снова побежала. Но как ни торопилась, а все равно опоздала. Потому что уже у заводи заслышала злобное рычание и звериный вой, скрежет стали да шум. Выскочила у озера и обомлела. Ильмир отступал к воде, а по влажной земле топталось чудище: огромное и черное, с головой волчьей да телом медвежьим, со стальными когтями и клыками в оскаленной красной пасти. И даже с дорожки я чувствовала запах нежити. Осмотрелась, но открытой двери во тьму не увидела, а самое плохое, как помочь служителю, тоже не знала. А между тем зверь теснил Ильмира к воде, замахивался лапами и щелкал клыками, норовя вцепиться в горло. Служитель к себе не подпускал, знал, видать, чем грозит укус такой твари, но и одолеть его пока не мог. Да и как его одолеешь, если то один из слуг Шайтаса?

И стоило мне о нем подумать, как рядом шепоток раздался:

– Не сдюжит служитель, против моего любимца еще никто не устоял, – усмехнулся демон мне на ухо. – Как тебе пес, Шаисса, нравится? Подарю тебе, будет покои охранять. Вот задерет твоего Ильмира и сразу подарю!

– Подавится! – прошипела я, с ужасом наблюдая сражение у реки.

– Чуть-чуть осталось! Или помочь хочешь суженому? Поворожить, колдовство свое показать? Так яви, а я полюбуюсь!

Я прищурилась, раздумывая, что делать. А потом закинула голову к небу, где покачивалась луна, и зашептала, потянула тучки со всех сторон, прикрыла яркие звезды тьмой. Не ворожба то была, лишь просила стихию помочь, так что духа колдовского Ильмир не почувствовал. Пробежала дрожь по земле, коснулась воды рябью. Заволновался камыш, зашуршал, задвигался, заскрипел сухостоем. И первые тяжелые капли ударили по сухой земле, упали мне на лицо. Сверкнула рыжая молния, и вдогонку ударил ее вечный спутник – гром, а потом хлынул летний ливень – звонкий, сильный, веселый.

– Хитра, – протянул невидимый Шайтас, а я хмыкнула. Не любят твари мраки водицы, видать, шкуру замочить боятся!

– У тебя научилась! – обрадовалась я, всматриваясь в волнующийся тростник. Нежить теперь отходила, недовольно ворча и пытаясь укрыться от ливня.

– Хороша ученица, да строптива, – прошипел демон.

Но я слушать не стала, потому что нежить снова на Ильмира наступала, видать, не могла ослушаться приказа своего темного владыки. А я и помешать не могла, боялась колдовать. Служитель отскочил, и когти зверя прошли рядом, чуть вспоров рубаху. Но в тот же миг Ильмир развернулся и вогнал свой клинок в грудь нежити. Снова лес огласил страшный вой, даже земля вздрогнула. Вспыхнул янтарь на рукояти, и все стихло, только капли дождя стучали по озеру.

– Вот тебе и твоему псу, демон! – рассмеялась я.

– Рано смеешься, – со злостью обронил Шайтас. И вскрикнул у реки Ильмир, проваливаясь в яму у озера, повалился в воду. А потом и я закричала, увидев, как обвили мужское тело бурые водоросли, потянули на дно, в желтый мягкий ил. Не раздумывая, бросилась к берегу, прыгнула в воду, нырнула. У бережка не вода, а жижа, топь почти. В темной глубине ничего не видно и водяниц нет, некого на помощь звать. Свет луны сюда не проникает, лишь тьма кругом, словно на изнанку мира провалилась, к самому демону в лапы. И лишь подумала – сильные руки обхватили меня, дернули вверх, и я забилась, пытаясь отбиться и проклиная хитрого Шайтаса, что в ловушку заманил…

– Вересенья, да тише вы! Весь ил озерный подняли! – Ильмир прижал меня к себе и улыбнулся. И сразу нахмурился: – Я вам где велел оставаться?

Я головой потрясла, отвела со лба мокрые пряди, вздохнула глубоко. Оказалось, что стою почти у заводи, рядом коряга торчит, черными склизкими сучками вспарывает водную гладь. И мелко, по пояс всего – вот уж навел Шайтас морок, ведь почудилось, что глубже пропасти озерцо…

Ильмир меня к себе прижал, и весь страх прошел, как и не было.

– Испугалась! – пискнула я, затихнув в его руках. И прислушиваясь настороженно. Но Шайтаса я рядом не чуяла, как ни старалась. Снова посмотрела на служителя и, не сдержавшись, захохотала. Да и как не смеяться, если светлые волосы зеленцой отливать стали, бурые водоросли как шапка на голове, а на плече головастик примостился! Он тоже хмыкнул, меня разглядывая, а я смутилась. Да уж верно, и у меня вид не лучше – кикимора болотная!

Ильмир руку поднял, снял с моих волос желтую кувшинку, что возле уха повисла, тронул теплыми пальцами, стирая с моего лба грязь.

– Ну вот, был я чудищем лесным, а стал – озерным, – улыбнулся Ильмир и задумался. Но из рук меня так и не выпустил. – Вот же странность. Помню про лесное чудище и себя, с лицом опухшим, а где то было – не знаю. И на вас, Вересенья, порой смотрю, и чудится разное…

– Что чудится? – затаила я дыхание.

– Что держать вас в объятиях – самое правильное в моей жизни, – прошептал он. – Не понимаю…

Ливень стих, и тучки, мною притянутые, расползлись лениво в разные стороны, обнажили круглолицую луну. Она глянула сверху ласково, рассыпала в воздухе серебряную пыльцу. Мы снова рассмеялись, не в силах отвести друг от друга глаз, и разом вспыхнули травяные и озерные светлячки, зажглись множеством крошечных звездочек, зелеными огоньками расцветили заводь и камыш, то угасая, то снова вспыхивая.

– Красиво как… – прошептал Ильмир восхищенно.

– Огоньки проснулись – цветение папоротника предвещают, – вздохнула я.

– Скорее бы, после срединной ночи раскроется вереск, и нежить до осени успокоится, а то неладно в этих краях, и мне тревожно. – Служитель тряхнул головой, отгоняя злые мысли, и улыбнулся мне. – Пойдете со мной на праздник? Через костер прыгать?

Я хотела спросить, а как же Велена, но не стала. Не тот человек служитель, чтобы за спиной у невесты что-то делать – раз меня зовет, значит, сам все решит и с княжной объяснится. От радости сердце запело соловьем, зазвенело весенней капелью.

– Помните, говорил, что буду прощение просить?

Я кивнула.

– Так вот, лучше за несколько поцелуев сразу!

И снова к моим губам прижался, нежно, ласково, лишь на миг, а потом подхватил решительно и понес на берег.

– Давайте выбираться отсюда, а то вы совсем замерзнете. – Он вышел из воды, осторожно поставил меня на землю, осмотрелся. – Возвращаться нужно, ночь к заре клонится. Я вас провожу и прошу: не ходите больше одна по лесу, я за вас тревожиться буду.

Я хмыкнула, но кивнула. Саяна покосилась на нас с ветки, сверкнула желтым глазом. Морок с нее спал, и ворона снова стала собой.

К моему дому пошли в обход, вдоль молодых сосенок и зарослей бодяка, что охраняли подступы к лесу. Ильмир, не глядя, взял мою ладонь, сжал крепко. Я опустила лицо, чувствуя, как алеют щеки. От моей радости за спиной розовел тысячелистник и пламенел горицвет, расстилалась ковром душица, желтела льнянка, источая пряный запах. Где-то за озером прокричал первый петух, и скользнули по земле робкие лучи солнца. И птицы запели разом, радуясь уходу темноты и новому летнему дню.

У забора Ильмир остановился, прижал мои ладони к губам, а я снова смутилась.

– Грязные ведь…

Он рассмеялся, поцеловал нежно каждый пальчик, поднял голову, всматриваясь в мое лицо.

– Хорошо мне с вами, Вересенья. Так хорошо, что даже страшно… И я почти рад, что нежить проснулась. А у вас глаза голубые, – удивился он, – и косы… рыжие.

– А у вас тина в волосах, как у лешего!

Я затаила дыхание, всматриваясь в синеву его глаз. Вот уж они точно красивые! Не насмотреться. Ильмир хмыкнул.

– Вы правы, негоже в таком виде признания делать. Отдохните хоть немного, после увидимся. – Он помолчал. – И ничего не бойтесь. Обещаете?

– А я и не боюсь.

Он снова мне ладонь поцеловал и ушел, а я вздохнула. Слукавила. Боюсь, конечно. Скоро срединная ночь наступит, будет народ Летнюю Деву чествовать, богатыми дарами задабривать. И в ту же ночь заалеет в лесу папоротников цвет – за буреломом, в самой чаще, у мшистого болота. И до того момента должен Ильмир имя мое произнести, вспомнить меня.

Не Вересенью, а Шаиссу, ведьму из северного леса.

* * *

День пролетел ласточкой, хоть Ильмира я больше не увидела – уехал он в Ивушки. Но все дела в руках спорились, а сердце пело. Даже Белава мою радость приметила, шутить о скорой свадебке начала да имя жениха выведывать. Но я лишь улыбалась. Велена смотрела хмуро, и с ней я старалась не встречаться, благо в поместье места много, а забот еще больше.

Вечером к домику я возвращалась радостная, разнеженная сегодняшним рассветом, все еще ощущая на коже поцелуи суженого. Оттого и не сразу беду почуяла. А она у порога стояла, темная и страшная, хоть и неприметная. Стоило в домик войти – коргоруш навстречу прыгнул. А кроме него, никого внутри не было.

– Где Таир и Леля? – нахмурилась я.

– В лес ушшшли, да не вернулись, – прошипел дух, облизнувшись. Красные глаза его угольками вспыхнули.

Я нахмурилась, прислушиваясь к лесу, положила ладони на кору ближайшего дерева, но ток его мне ответа не дал. Пошептались кронами, поскрипели деревья ветвями и промолчали.

– Тень, искать! – приказала я, чувствуя, как сжимается сердце. Хлесса завертелась вокруг себя, Саяна сверху закаркала, но тропку к детям мои звери не нашли. Я метнулась в дом, вытащила из подпола свой мешок. Уже и не важно было, что волшбу мою заметить могут, даже таиться не стала. Все забыла, одной мыслью сжигаемая – поскорее Таира с Лелей найти. Не чуяло их ведьминское сердце, и оттого страшно делалось.

Круг призыва солью на земле начертила, разрезала ладонь да в центр капли крови бросила. У нас с Лелькой кровь одна, а она не водица – все помнит да знает. Приведет меня к сестре, где бы та ни была. Встала в круг да слова заветные зашептала, упрашивая тропку расстелиться лентой, указать мне путь. Но сколько ни просила – глухо было. Лишь лес шумел тревожно да коргоруш шипел. Только разрезанная ладонь немела, словно в ледяную полынью я ее опустила. А это знак плохой. Значит, или нет их в живых, или кто-то колдовством детей спрятал, тьмой укрыл да ведьминским наузом тропу завязал. Да таким, что и мне не распутать.

Я снова прислушалась к своему сердцу, но и оно молчало. Постояла минутку, раздумывая, а потом воткнула свои заговоренные ножи по четырем углам, надеясь, что они мою душу удержат, и провалилась в Омут. Тот, кто его хоть раз нашел, всю жизнь потом у сердца носит. Попасть в Омут легко, трудно обратно вернуться.

Несколько мгновений мне казалось, что ничего не изменилось. Тот же лес да звезды синие, та же стена домика из темных бревен. Только ни Саяны, ни Теньки рядом не было. И никого живого я не чуяла, присмотрелась – а лес-то рядом мертвый, вместо листьев на ветвях клочки душ человеческих трепещут, слезами, словно росой, блестят. Я переступила босыми ногами, раздумывая. Выходить из круга не хотелось, но не для того я в Омут пришла, чтобы на месте стоять. Стоило сделать шаг наружу, как вспыхнул за спиной мой защитный круг, загораясь демонским пламенем. Деревья закачались и раздвинулись, отползли, подбирая змеевидные корни, словно и они боялись ненароком коснуться того, кто шел ко мне.

Демон подходил неторопливо. У деревьев был зверь – с черной шерстью да головой рогатой, а подошел ко мне уже человек. Первый раз я его таким увидела – волосы темные, словно сама ночь, а глаза красные, как пламя, в котором души грешные горят. И красивый такой, что сил нет отвернуться, смотреть хочется до самой смерти, да только красота та – нечеловеческая, слишком притягательная. Не бывает у живых людей таких лиц, словно изображение, на бронзе отлитое, – совершенное и холодное. Одет демон был, словно великий князь: на плечах мантия алая, и с нее живая кровь на траву течет. И там, куда капает, – пузырится черная земля, а после застывает обугленным камнем.

Шайтас остановился в двух шагах от меня, склонил голову.

– Снова за ответами пришла, ведьма? – усмехнулся он. – Или решение приняла?

– За ответом, демон, – отозвалась я, не в силах оторвать взгляд от его красных глаз. – Ты Лелю и Таира тьмой укрыл, от меня спрятал? – шагнула ближе, сжимая кулаки. – Отвечай, Шайтас! Где они?

– Что же ты за помощью к суженому не идешь? – бросил он. – Его целуешь, а как ответ понадобился – ко мне пришла? Нечестно, ведьма.

– Тебе ли о честности говорить! Это ты их спрятал, тебе и отвечать!

– В моем мире их нет, ведьма.

Я нахмурилась, напряженно всматриваясь в пылающие угли глаз.

– Не верю!

– Мне нет нужды врать, – пожал он плечами.

– Как же нет? Хочешь меня к себе заманить, сам говорил.

– Те, кого я заманил, в котлах варятся да живой плотью псов моих кормят, – усмехнулся он. – А ты сама прийти должна. По доброй воле. – Шайтас шагнул еще ближе, так, что и не разделяло нас уже ничего. – Цвет моего мира, что вы зовете папоротником, загорится через три дня, Шаисса. Недолго ждать осталось.

– Скажи, где Таир и Леля! – выкрикнула я.

– Скажу, если заплатить готова. За все платить надо, сама знаешь. Даже я за приход к людям плачу, хоть и демон.

– Кровью расплачусь, – вскинула я голову. Кровь ведьмы большую силу имеет во всех мирах, а отданная добровольно и подавно.

– Плату я уже озвучил.

Я зажмурилась, не желая вспоминать. И вздохнула.

– Хорошо, демон. Заплачу. Что захочешь сделаю. Только скажи, живы ли они?

Шайтас смотрел мне в лицо несколько мгновений, а потом взмахнул рукой. Задрожал ночной воздух, и капли крови с его мантии поползли, сливаясь в багровую лужу. Одна за одной потянулись друг к другу, образуя круг. Шайтас присел рядом, подул тихонько, и кровь всколыхнулась, забурлила пузырями, а потом вмиг успокоилась и застыла стеклом. И в ней отразился сырой подвал и двое ребятишек на гнилой соломе.

– Живы! – Я упала рядом на колени, всматриваясь в кровь, словно в зеркало. Леля и Таир в багровом отражении выглядели здоровыми, хоть и встрепанными. А на полу лежала зеленая ленточка – подарок Летней Девы, и из нее росла веточка яблони с наливными плодами. Знать, пригодился дар!

Мальчишка вскочил, словно мой взгляд почуял, замахал руками. Леля тоже поднялась, отбросила яблочный огрызок, завертела головой. Я же внимательно осматривала их темницу, пытаясь понять, где их держат.

– Кто их пленил? Что это за место? Как их оттуда вызволить? – заволновалась я, видя, что отражение тускнеет.

– Ты просила ответить, живы ли. Я тебе показал. – Демон поднялся, посмотрел на меня сверху вниз. – За каждый вопрос своя плата, ведьма.

Я тоже медленно поднялась, сжала зубы.

– Что ж… Целуй, раз хотел.

Он откинул голову, так что разлетелись черные волосы, рассмеялся, и я поежилась. Клыки у Шайтаса звериные остались, длинные.

– Твоя плата, ты и целуй, ведьма.

И голову склонил, с усмешкой за мной наблюдая. Я плечи расправила и шагнула к нему, сжимая до боли кулаки. Быстрее начну, быстрее все закончится. Сама мысль, что придется к нему прикоснуться, обжигала пламенем, да деваться некуда, сама к Шайтасу пришла.

Положила ладонь на его грудь и вздрогнула. Холодный, как камень в стылую зиму. Демон не шевелился, только смотрел с усмешкой. Алые глаза мерцали, словно внутри него горело пламя, злое и губительное. Я привстала на цыпочки, потому что демон выше меня почти на голову был, прикоснулась губами, стараясь не думать о клыках. Его кожа обожгла льдом, и я поцеловала, не размыкая губ. Глаза Шайтас не закрыл, но в них я старалась не смотреть. Тронула еще, чуть касаясь, и только хотела отстраниться, как он прижал меня к себе, словно в цепи заковал. Я вскрикнула, а демон меня приподнял и разомкнул мне губы, углубляя поцелуй. Его мантия взлетела, разрываясь на две части багровыми крыльями, и мы зависли между черной землей и холодным небом. Он не отпускал и целовал уже сам, царапая клыками до крови, выпивая мое дыхание. От его поцелуя я мерзла и в то же время горела пламенем и с каждой минутой все сильнее хотела, чтобы он не останавливался. Поцелуи демона способны свести с ума и заставить забыть обо всем, что было дорого и любимо…

Центр груди, где висело колечко с бирюзой, обожгло болью, и я вздрогнула, очнулась, отстранилась. Шайтас посмотрел мне в глаза со злостью, но опустился на землю, не размыкая рук.

– Я свою плату отдала, демон, – отвернулась я.

– Отдала, – подтвердил он медленно, алые глаза горели злым торжеством. – И в следующий раз не отпущу.

– Следующего раза не будет.

Он лишь рассмеялся и облизнулся. Мелькнул между губ раздвоенный язык, а я отвернулась и пошла к своему кругу, сжимая зубы.

– Понравилось мне, Шаисса, угодила. Подскажу тебе, где сестру искать.

Я замерла, не веря. Теплое дыхание коснулось моего виска.

– Близко от тебя Таир и Леля, рядом почти.

– Кто их там держит?

– Тот, кто сильнее тебя. Тот, кто связан с тобой.

– Зачем?

– Сила жизни нужна, молодая и здоровая. В ночь цветения папоротника открываются двери за грань, многое случиться может. А теперь иди, ведьма, слишком долго ты в Омуте. Или насовсем оставайся, или…

Я торопливо шагнула в свой круг, обернулась. Сухие деревья качались, словно под порывами ветра, хотя воздух был недвижим, и клоки тумана на ветвях бились, пытаясь сорваться. В их мутной белизне появлялись человеческие лики, кричали беззвучно распахнутые рты. Отвернулась и зашептала наговор, желая вернуться. Живой огонь вспыхнул вокруг меня, отогревая.

Демон подошел к краю пламени, и язычки огня заплясали в алых глазах.

– Только ты забыла, Шаисса, что поцелуй демона забыть невозможно. Он твою суть отравит, заставит облик суженого в сердце потускнеть. Поцелуй демона – это навечно, Шаисса. Сколько веков ни пройдет, а поцелуй мой помнить будешь. И даже если узнает тебя Ильмир, сама не захочешь с ним быть, – вокруг Шайтаса закружилось черное пламя, обвилось, словно ласкаясь, облизывая его совершенное лицо. И в этом пламени его облик поплыл, снова становясь звериным. Демон улыбался. – Я ведь говорил, что моей станешь. Так или иначе. Три дня у тебя осталось. Иди, но возвращайся…

Последнее слово заговора я выкрикнула и упала на землю без чувств. Очнулась оттого, что хлесса вылизывала мне лицо, а Саяна каркала. Коргоруш топтался по моему животу и шипел, шелестел живой лес, да еще и дождик накрапывал. Я вздохнула и села, спихнув с себя черного кота. Видимо, пролежала я на земле недолго, платье еще намокнуть не успело. Сунула руку за вырез, вытащила веревку с колечком. Звездочка души Ильмира горела светлой искоркой, ярче, чем в первый день. Я приложила колечко к губам с благодарностью. Если бы не оно…

Но думать о плохом не стала, тряхнула головой, отгоняя злые мысли. И в последние слова Шайтаса я верить не собиралась. Разве могу я отказаться от Ильмира? От кого сердце поет, а душа светлеет? Никогда его не забуду, ни на кого не променяю!

И суженый словно мысли мои услышал, потому что на подъездной дорожке раздался стук копыт да ржание, и к ограде вылетел конь с седоком. Ильмир спрыгнул на землю, схватил меня в объятия, тревожно в лицо заглянул.

– Вересенья! Как же я испугался! Весь день душа мечется, с вами все в порядке?! Не обидел никто, не испугал?

Я вздохнула радостно и уже без стеснения закинула руки ему на шею, прижалась к запыленной рубахе, вслушиваясь в стук сердца. А потом отстранилась решительно и посмотрела Ильмиру в лицо.

– Я здорова, но беда у меня! Леля и Таир пропали. И где их искать, я не знаю!

– Мы их найдем, – твердо сказал Ильмир, обнимая меня. – Не бойся. Расскажи все, что знаешь!

Я вздохнула еще глубже, с опаской заглянула в синеву глаз. Любила я его, но и клинок в своей груди хорошо помнила. Суров Ильмир, на черное и белое мир делит, пусть и из желания от скверны свет отделить. Но не все в мире то, чем кажется… И страшно было, как он мои слова услышит, что сделает?

– В нашем краю ведьма есть, – словно в прорубь с головой нырнула я, – или ведьмак. Сильный, Ильмир, очень сильный. Из земли и леса силу тянет, кочевницу давешнюю до дна почти выпил. Не живой и не мертвый, значит, раз жизнью питается. У него Таир и Леля…

Последние слова я шептала испуганно, а потом и вовсе замолчала. Служитель руки отпустил и смотрел мне в лицо внимательно, ни слова не говоря. Сердце забилось неистово… А потом он шагнул и снова прижал меня к себе.

– Не бойся, хоть у самого демона я твоих ребятишек найду. Только пообещай кое-что.

– Что? – вскинула я голову. Ильмир улыбнулся краешком губ.

– Как найду, наденешь на Лелю платье!

Я улыбнулась в ответ, а потом всхлипнула, слишком сильным оказалось облегчение.

– Ну что ты, милая, не плачь. – Он погладил меня по спине, а мне и вовсе захотелось разрыдаться. Но Ильмир смотрел серьезно. – Не время для слез, Вересенья. Я чувствовал, что неладное здесь творится, но найти виновника не смог. Откуда ты про ведьму узнала – после расскажешь, а сейчас поведай все, что нам помочь может. Я людей соберу, будем округу прочесывать, следы искать.

Рассказала про подвал сырой, и служитель кивнул.

– Значит, и по домам пойдем, и в лес – кто знает, где подсказка сыщется. Сама тут оставайся, в чащу не ходи. – Он запнулся, но продолжил: – Мне за тебя страшно.

Я кивнула, а Ильмир наклонился и поцеловал меня, коротко и нежно. Потом отпустил и пошел к своему коню, вскочил в седло и уехал.

Я постояла, раздумывая. И не желая вспоминать, как в краткий миг поцелуя память кольнуло воспоминанием. О других губах – злых и обжигающих льдом, о других руках – нечеловеческих.

Прижала ладони к лицу, заставляя себя очнуться. Да что ж за напасть такая?!

* * *

С самого утра вся дворня поместья прочесывала окрестности, словно гребешком. Сначала лес – растянувшись неровной линией, шли люди, вглядываясь в кусты и травинки. После и в Ивушки отправились, в каждый дом заглядывать стали, в подвалы спускаться. Из города на призыв служителя приехали братья из Обители Светлого Атиса, зазвенели тревожно медные колотушки, призванные отогнать злых духов. Самого Ильмира я не видела, ко мне он не приезжал, значит, и новостей не было. Велена тоже скрылась и не высовывалась. Белава сказала, что слышала прислуга ее злые речи из-за закрытой двери. Отдавать своих слуг на поиски безродных детишек княжна не желала. Ответа Ильмира никто не слышал, но дворня была отпущена на поиски.

В Ивушках жители пускали служителей в свои дома безропотно, хотя причины и не знали. Город готовился к празднику цветения папоротника, и царило вокруг радостное оживление. Тут и там уже начинали петь задорные песни, молодые парни и девушки переглядывались, улыбки дарили обещание. В поле, на кромке леса, у перекрестка дорог, уже установили шест с тележным колесом, уложили сухостоем и украсили васильками. И девицы уже присматривали себе местечко, чтобы венок сплести, заманить им женишка милого. От самой длинной зимней ночи солнце прошло по небосводу и докатилось до самой короткой. Голодное и пустое время закончилось, впереди урожай и приплод у скотины, свадьбы да зарождение новой жизни. Оттого и на поиски двух детишек никто особого внимания не обратил, хоть и старались помочь. Но, обойдя все дома, Таира и Лелю так и не нашли.

Я тайком еще несколько раз раскладывала призывный круг, капала кровью, надеясь увидеть сестрицу. Но толку не было, и я совсем отчаялась. Хоть вновь на поклон к Шайтасу иди! Но мысли об этом лишь злили, потому что воспоминания обжигали пламенем, и как ни старалась, а поцелуй я забыть не могла. Словно внутри огонь демона поселился, торжествующий и злой, выжигающий каленым железом чувства к Ильмиру. И страшно мне от этого было настолько, что колечко с бирюзой я надела на руку, замотала тряпицей, чтобы скрыть от чужих глаз. Звездочка на бирюзе грела ласковым живым теплом, и становилось легче.

Раз за разом облетала я округу птицей, пробегала лапами лисицы или юркой мышью пролезала в подполы домов, но следов своих ребятишек найти не могла. За поисками я и о сроках, назначенных Шайтасом, забыла, обо всем забыла! Так и чудилось, что выпивает кто-то жизнь из Таира и Лели, а на месте детей остаются дряхлые старики.

Накануне срединной ночи я осталась в поместье одна, все ушли на праздник. Из окон были видны загорающиеся у леса костры, а стоило угаснуть последним лучам солнца, вспыхнуло колесо ярким пламенем, зазвучали песни и смех. Белава с кухарками, наряженные в яркие сарафаны, с цветными лентами в волосах, посмотрели на меня сочувственно. Но с собой звать не стали, поняли, что не пойду. И ушли, громко обсуждая, какие цветы лучше вплести в венок, чтобы был жених мил сердцу да с суженой добр и щедр. Я же, стоило им уйти, решила обойти поместье еще раз. И внизу столкнулась с Ильмиром. Выглядел служитель плохо – осунулся за три бессонных ночи, да и я, знать, не лучше. Совсем от беспокойства извелась. Он быстро обнял меня, отстранился, покачал головой, всматриваясь в лицо. И сжал упрямо губы.

– Найдем, верь мне!

– Я хочу еще раз в поместье подвалы осмотреть, – известила я.

Ильмир кивнул и взял меня за руку. Вместе мы вниз и спустились, пошли вдоль кадушек с соленьями, колбас и шматов сала. Но я лишь вздыхала – ничего схожего с тем, что я видела в багровом отражении, здесь не было. Почему же демон сказал, что дети рядом? Я присела на бочку, задумавшись. Ильмир шагами мерил подвал, сжимая ладонь на рукояти клинка. А потом замер, обернулся ко мне.

– Здесь должен быть еще один подпол.

– Почему? – вскочила я.

– Я вспомнил. Я был в этом поместье в детстве, один раз. Смутное воспоминание, то ли сон, то ли явь – не знаю, много лет прошло. Идем, Вересенья.

Он схватил меня за руку, и мы не пошли – побежали к выходу. Однако выйти не смогли: кто-то опустил снаружи щеколду, запирая нас. А створка-то подвальная дубовая, крепкая, ободами железными окована да смолой облитая! Такую и четверо дюжих молодцев не снесут, лишь плечи отобьют! Вот и Ильмир лишь зашипел бессильно, ударив по двери. Я в такие случайности не верила и забеспокоилась пуще прежнего.

– Постой, не выбьешь, только силы зря тратишь, – тронула я Ильмира за руку, сжала его ладонь, в глаза заглядывая. – Я открыть могу. Только… Только боязно мне. Тебе это может и не понравиться…

Он мне в глаза посмотрел и нахмурился.

– Открывай, Вересенья, и ничего не бойся. Сейчас важно детей найти, а после…

Договаривать не стал, да и я отвернулась. Легла на земляной стылый пол, глаза закрыла и вышла из тела. Посмотрела миг, как Ильмир мое бездыханное тело подхватил, прижал, согревая, и скользнула клочком тумана в замочную скважину. Того, кто щеколду опустил, рядом не было, голоса в поместье стихли. Я понеслась облачком, разыскивая хоть кого-нибудь. Да не зверя или птицу, а человека. Душа вездесуща, но без силы живого тела ей щеколду не поднять. На счастье, дворовый мальчишка на конюшне спал, видать, умаялся за день, вот и задремал. Я в его тело скользнула, разбудила и велела в поместье идти. Мальчишка глазами хлопал ошалело, но делал, открыл дверь в подвал и заорал, Ильмира со мной на руках увидав. Да стрекача задал, испугавшись. А я в свое тело вернулась, вздохнула глубоко. У служителя лицо побледнело, но спрашивать он не стал, отпустил меня осторожно и потянул на задний двор. Там за сараюшками мы и нашли неприметную дверь в земле, ведущую в подпол. Ильмир сбил камнем замок на железном кольце, поднял крышку в темный лаз. И клинок обнажил.

– Тут жди, – приказал мне, ныряя во тьму.

Я, конечно, ослушаться думала и уже сунулась следом, но служитель быстро вернулся.

– Здесь их нет, – вскинулась тревожно, – но были. Вот, смотри.

Он кинул на землю башмак.

– Это Лелькин! – воскликнула я. Ильмир кивнул, помрачнел пуще прежнего, помялся.

– И духами заморскими там пахнет. Я этот запах хорошо знаю… – отвернулся, по-прежнему сжимая рукоять клинка, который уже горел синим огнем. – Надо найти Велену.

– Княжну? – нахмурилась я. Служитель поднял свой заговоренный меч.

– Не отставай, Вересенья. Срединная ночь наступила, всякое может случиться! Зло в полях притаилось, меня сталь туда зовет.

Мы выбежали за ворота и помчались по кромке поля к излучине реки, туда, откуда неслись голоса и пение. В освещенный костром круг ворвались, запыхавшись, и принялись озираться, оглядываться. Но какое там! Кажется, здесь собрались все дворовые! Костер пылал, разбрасывая оранжевые всполохи, гудели рожки и звенели бубны, тренькали балалайки и лились песни. Вокруг нас запестрел хоровод, взлетели в небо цветные ленты, завертелись красные юбки. От запаха цветов и трав кружилась голова, от голосов звенело в ушах. Кто-то сдернул с моей головы черный платок, распустил порыжевшие косы. Я и пискнуть не успела!

– Вересенья, идем плясать! – со смехом потянули меня в круг девчонки. – А венок, венок забыла! Негоже в срединную ночь без венка ходить! Вдруг озерный дух тебя за водяницу примет да на дно утащит!

Ильмира тоже окружала хохочущая стайка веселых девушек, даже на его хмурое лицо внимания не обратили. Потянули к костру, хохоча и приплясывая. На мою голову чьи-то руки надели венок, и я сдула со лба свисающий василек. Велену я пока не видела, а на мои вопросы хмельные и разгулявшиеся девушки лишь смеялись. Ильмир отбился от веселушек и бросился ко мне.

– Идем к лесу, – схватил он меня за руку.

Но пройти нам не дали.

– Кто хочет цвет срединной ночи найти, тот должен у огня очиститься! – захохотали парни. Румяная до багрянца Белава выплыла из круговерти людской и с хихиканьем подошла ближе.

– Вяжите им руки! – закричала она.

Юная девчонка-поломойка шустро накинула нам на ладони красную ленту, затянула узел. Я растерянно посмотрела на нее.

– Да вы что…

Но Ильмир лишь крепче мою ладонь сжал.

– Взвейся огонь, опали жаром, очисти души, повенчай с суженым! – затянули песню девушки, закружили снова хороводом. Хмельные парни захлопали в ладоши, затопали:

– Прыгайте, прыгайте!

На другой стороне костра хохотали те, кто уже перелетел костер, плясали босиком на нагретой солнцем и жаром земле. Все звонче пела свирель, все яростнее гудело пламя костра. Кто-то подбросил к дровам сухие травы, и в воздухе горько запахло полынью и сладкой медуницей. Голова и без хмеля закружилась, смеющиеся лица сливались и множились.

– Прыгайте, прыгайте! Вейся венок, гори огонь…

Ильмир посмотрел на меня, переплел свои пальцы с моими.

– Прыгнешь со мной?

Я лишь кивнула. Разбежались мы и взлетели над костром, словно две птицы. На какой-то бесконечный миг показалось, что зависли мы над пламенем, и оно лизнуло мои босые ноги. Чудилось, что упадем прямо в тлеющие угли, в россыпь красных всполохов и желтых искр, загоримся свечками. Дыхание закончилось, а сердце затрепыхалось птицей от испуга и странного счастья. Но уже через миг ноги коснулись мягкой земли, а костер остался за спиной. Снова загудел рожок да раздался хохот – кто-то готовился прыгнуть вслед за нами. Я опустила взгляд на наши руки. Пальцы переплетены, и рука служителя держит крепко. Он улыбнулся, в синих глазах тоже плясало пламя ночного костра. И только хотел сказать что-то, как повеяло могильным холодом, и оборвалась веселая песня. Кто-то вскрикнул, а Ильмир развернулся, закрывая меня.

– Что же ты, супруга венчанная, с другим через костер прыгаешь? – раздался из темноты голос. Знакомый настолько, что я вздрогнула. Он стоял за полосой света, словно и огонь не хотел освещать того, кто пришел из-за грани. Я сжалась, обхватила себя руками.

– Князь! – вскрикнула испуганно Белава. – Мертвый князь пришел!

И заголосила белугой, запричитала. Люди, еще минуту назад певшие песни, замолкли испуганно, сбились в кучку. И вмиг тихо стало, лишь головешки в огне трещали да травы.

Черная тень шагнула ближе. Как есть – князь, супруг мой проклятый. В шапке собольей, в шубе распахнутой. А под мехами лицо неживое – восковое, оплывшее. Такое у мертвецов бывает на третий день, перед погребением. Даже черные глаза затянуты мутной белесой пленкой.

– Нежить! Упырь! – заверещала девчонка-поломойка. Толпа отхлынула в сторону, но пока не побежала, расхрабренная хмелем. Да и привыкли все, что в срединную ночь разное случается, порой и покойники к живым приходят. Но пока горят яркие костры да вертится колесо на шесте, ни один дух не властен над людьми. Правда, тот, кто стоял на грани тьмы и света, духом не был, только люди о том не знали. А я вот чуяла. Тлела в нем жизнь, противоестественная и ворованная, но горела. Мое проклятие в свое время превратило князя в живого мертвеца.

– Зачем явился, князь? Убирайся в могилу! – выкрикнул кто-то из толпы.

– За супругой пришел. – Он улыбнулся, обнажив гнилые зубы. – Устал ждать ее, восемь лет жду, а она вот и не думает наведаться. Еще и жениха себе присмотрела, да не своего, чужого прибрать решила. Меня прокляла, ведьма, еще и счастье княжны разрушить хочешь?

Я побледнела, сжала ладони в кулаки. А народ шарахнулся испуганно, услыхав о проклятии. И зашептались люди, вспоминая те давние события и то, как слег князь в одночасье, в один день…

– Проклятие… Точно проклятие! Не может здоровый мужик за час в труп превратиться… А я говорила, говорила…

Я вскинула голову и расправила плечи, в упор глядя на темную фигуру.

– Ты свое наказание за дело получил! За издевательства надо мной и сестренкой, за честь поруганную! А я свой долг сполна отдала, так что убирайся лучше подобру, князь!

– Так кто супруга-то? – всплеснула пухлыми руками непонятливая Белава. – Жена князя, говорят, злой ведьмой была, а это ж Вересенья наша! Княжны экономка! При чем здесь она?

И замолчала, во все глаза на меня уставившись. И все смотрели, да так, что мне попятиться захотелось. Но я лишь голову выше подняла.

– Так она же ведьма и есть! Гляньте, как красоту на лик навела! Пришла к нам серой мышью, а сейчас смотрите – красавица! – ахнула длинноносая девушка из вышивальщиц. – Колдовка проклятая!

– Супружника своего в могилу, а сама по чужим женихам…

– Развратница…

– Камнями бы ее…

Я лишь вздохнула горько да отвернулась. Князь улыбался торжествующе, а на Ильмира я боялась глаза поднять. Лишь повела ладонью, снимая ленту, что наши руки связывала, и отступила. Но служитель смотрел на моего супружника.

– Где дети, нежить? Куда ты их спрятал? Твоих это рук дело?

Князь захохотал.

– Глупый служитель, все надеешься очистить свет от скверны? А дальше своего носа и не видишь. Вот же, проклятая ведьма рядом стоит, что ж ты медлишь? Взгляни на нее: косы распустила, платье расстегнула, на щеках румянец! Тебя, дурака, заманивает! А детей она сама и сожрала, чтобы красоту свою напитать молодой силой.

– Неправда! – отшатнулась я. Толпа снова забурлила. Теперь на меня смотрели с ужасом и отвращением, а на темную фигуру князя почти с жалостью. И на Ильмира с насмешкой. И эти взгляды меня сильнее всего ранили, хоть служитель и бровью не повел.

– Зачем же мне врать? – оскалился князь. – Я из-за грани пришел, чтобы правду рассказать, глаза людям открыть. Нет сил на творимое зло смотреть. Мне не верите – своих пращуров послушайте!

За его спиной появились смутные тени. Неясные и расплывчатые, они стояли за гранью тьмы, не ступая на освещенный круг.

– Батюшка! – тоненько взвизгнула длинноносая, спешно осеняя голову священным полусолнцем. – Ты ж помер!

– Помер, доченька, – глухо отозвалась одна тень. – Уж десяток годков как сгинул. Да негоже тебе возле ведьмы жить, предупредить пришел! Душа за тебя и за гранью болит!

Люди заволновались, подались вперед, вглядываясь во тьму. И со всех сторон понеслись выкрики и шепотки, испуганные и изумленные.

– Матушка, родненькая…

– Аганька, сестричка, неужто ты?

– Свояк, и ты здесь? Все пришли!

Тени отзывались на имена, но не двигались, лишь на меня указывали:

– Ведьма, ведьма! Предупредить пришли… уберечь!

– Стойте! – рявкнул Ильмир, когда кто-то из людей за круг света полез. Повел горящим синими искрами клинком. – А ну назад! Морок это все!

– Почему же морок, служитель? – усмехнулся князь. – И к тебе гости пришли.

Из-за теней выступили три фигуры: один седовласый старик в рясе, второй парень – одногодка Ильмира, а третий совсем недолеток, не старше Таира.

– Своим братьям по Обители поверишь, служитель? – сверкнул мутными глазами князь. – Они-то врать не приучены! Расскажите, кто ваш дом дотла ведьминским огнем спалил, желая покуражиться да крики умирающих послушать? Кто это был? Кто хотел извести всех служителей, чтобы свои ведьминские дела без помех творить?

Три руки указали на меня.

– Это неправда! – Я попятилась. – Я даже не знаю, где ваша Обитель находилась! Я ничего об этом не знаю!

– Ведьма, ведьма! Во всем виновата ведьма!

– Она супруга прокляла!

– Она на детей наших болезни насылает!

– Она в полях с демоном тешится, чтобы зерно пустым уродилось! У коровы молоко ворует, у девок – красоту, у мужей – силу… Ведьма!

Князь захохотал, глядя, как сжимают люди кулаки. У иных уже и вилы в руках появились. Тени уже стояли по всей границе небольшого круга света, и холода все больше становилось. Двери открывались, двери за грань, но ничего я поделать не могла. На свету злобились люди, во тьме поджидала нежить.

– Бей ведьму! – выкрикнул патлатый мужичок, и чья-то рука кинула первый камень. Я зажмурилась, но булыжник ударил в грудь не меня – Ильмира, что закрыл собой. И тут же рядом встала Белава. Ее полное лицо побагровело и пылало таким гневом, что люди попятились, отхлынули.

– Дурные вы, люди! – выкрикнула она, уперев в крутые бедра руки. – Нашли виноватую! Да Вересенья меня от ожогов спасла и скольким из вас помогла тихонько, ничего в ответ не прося! – Она грозно глянула на патлатого, и тот смутился. – Не тебе ли, Ярик, травок заварила, чтобы грудной кашель прогнать, что много лет тебя изводил? А ты, Нюрка? Коза неблагодарная! Забыла, как после настоя Вересеньи лицом похорошела, вся короста, как шелуха, слезла? Ты, Агафья, и вовсе свечки должна за здравие Вересеньи каждый день ставить – дитятко твое она спасла! Эх вы… А если она супружница нашего князя, так и подавно! Знаю я, как господин с молодой женой обходился! Плетью бил да измывался, вот и все обхождение! Юная жена его вся в шрамах была, хоть и скрывала это! А князь еще и на девок малолетних поглядывал, да такого и проклясть не грех! Я б еще и скалкой отходила, чтобы наверняка! Забыли о княжьих бесчинствах? Так я напомню!

Ильмир рядом издал какой-то рычащий да яростный звук и дернулся в сторону тьмы. Но сдержался, замер.

– Так духи же говорят…

– Что говорят?!

Под гневным взглядом кухарки народ притих. А потом те, кого она назвала, тихонько к нам подошли и встали против толпы. И другие потянулись, те, кому я помогла за это время. И те, кто нашептывания теней не послушал. Я растерянно выглянула из-за спины Ильмира.

– Нет здесь духов, – бросил служитель. – Нежить одна. Та, что облик ваших родных приняла. Не верите – задайте вопрос, тот, ответ на который лишь ваш пращур знать может. – На поляне повисла тишина, и он повернулся ко тьме. – Что ж, сам задам. Если ты и правда мой наставник, то знаешь, почему меня в день пожара с вами не было. Куда ты меня отпустил, скажи?

Седовласый служитель покачал досадливо головой, негодуя.

– Неужели хочешь, чтобы я при всех рассказал?

– Мне скрывать нечего.

– Как же нечего? Пока мы заживо в Обители горели, ты по девкам шлялся! – зло выкрикнула тень наставника. Люди ахнули, отпрянули.

– К родителям на могилу я ходил, – спокойно отозвался Ильмир. – И мой наставник об этом знал. Только ты, нежить, лишь ядом брызгать способен, от тех, кого я любил, в тебе ничего нет. Так что убирайтесь обратно во тьму, демонские прислужники!

Тени зашевелились, задвигались, блеснули во тьме красные глаза, мелькнули хвосты и рогатые головы.

– Ой, мамочка… – прошептала девчонка-поломойка. – И верно, нежить! Помоги нам светлый Атис!

– Умный ты, Ильмир, слишком. Но дурак, что не на ту сторону встал, – пропел нежный голос из тьмы. И возле князя встала тонкая фигурка.

– Велена? – служитель побледнел. – Что ты делаешь? Зачем ты держала в подвале детей? Я узнал запах… Отвечай!

– Так и не понял?! – нежно рассмеялась княжна, а потом подняла ладони. Широкие рукава богатого платья упали до локтей, обнажая тонкие руки, и вокруг них заклубился черный дым. Я догадалась за миг до Ильмира, да и он понял, схватился за клинок. Ведьма. Самая настоящая черная ведьма! Так вот почему в поместье нет ее портретов! И в округе ни одной ведающей, слишком сильна и черна Велена, чужую силу забирает! Я выхватила из-за пояса нож, но Велена уже выкрикнула заклинание, и на костер обрушился поток воды. Пламя зашипело, угасая, и вокруг нас разлилась темнота. Миг висела ужасающая тишина, а потом тьма разорвалась криками людей и воем нежити. Костры срединной ночи оберегают живых, отгоняют зло, потому издавна люди и встречают у них рассвет. А те, кто отважится уйти в лес, на поиски цвета папоротника, потом рассказывают небылицы о водяницах, что танцуют на реке, об огнях, заманивающих в чащу, о духах, что могут поведать тайное. Но лишь в том случае, если ты вернешься…

Ильмир поднял свой клинок и всадил его в грудь ближайшей темной твари. Люди кричали, кто-то плакал, и я, уже не таясь, тоже подняла ладони и выкрикнула заговор. Пламя костра взметнулось снова, озарило поле, выхватило из тьмы оскаленные морды тварей. Иные еще хранили черты человеческих лиц, и оттого смотреть на них было еще ужаснее. Девки, еще недавно хохочущие, теперь сбились испуганными пичугами, мужики закрыли их спинами, потрясая вилами. Ильмир стоял на границе света и тьмы, его клинок звенел тонко, сиял бело и тьму сокрушал без промаха. Да только был служитель один, а во тьме стояли Велена с князем, тварей рогатых – не счесть, и Шайтас смотрел из каждого.

Княжна вновь вскинула белые руки. Алое пламя озарило ее лицо, расцветило золотые волосы. Еще пригожей сделало.

– Не дури, Ильмир, – заговорила она ласково. – Не противься. Что тебе эти людишки? Пустые они, шкура с требухой да кровью. Что скот в загоне, что эти… Зачем ты их защищаешь? Иди к нам! Сила в тебе великая, а со мной еще мощнее станешь! Как увидела тебя, сразу поняла – наш ты, темный! Я тебя всему научу, все покажу. Тело твое нальется силой, еще тебе неведомой, руки обретут крепость поболее, чем у десятков мужиков, разум очистится. И душа метаться перестанет… – голос Велены, словно лента шелковая – ласковый и скользкий, оплетающий путами. – Темный ты, Ильмир. Признай это и смирись! – Княжна прошла по границе освещенного круга, улыбаясь. Глаза ее сияли, руки сложены умоляюще. Рогатая голова какой-то твари сунулась ближе, да клинок вновь пропел, отделяя башку от тела. Ильмир откинул сапогом упавшую и мигом загнившую тушу. На княжну он не смотрел, занятый бойней, но слова ее наверняка слышал. Все их слышали, они словно хмельной мед были, обволакивали и дурманили: – Думаешь, не знаю, почему ты себя не жалеешь, ведьм ищешь? Знаю, Ильмир, все знаю… Ты в их лице свою тьму победить жаждешь. От себя бежишь. Но нет тебе спасения от темноты, слишком много ее в тебе. И душа твоя черна, Ильмир, как крылья Шайтаса. Бежишь ты по кругу, а колечко-то замкнутое, не убежать. От себя тебе не убежать. Света в тебе нет, Ильмир, так иди к нам, не на той стороне стоишь… Иди к нам!

– Иди к нам! – подхватили хрипло звериные глотки.

– Иди к нам! – отозвался князь.

– Иди к нам… – на все голоса заухала, зашипела, застонала тьма.

Пламя костра вновь начало угасать, клониться к земле. И сколько дров и веточек ни кидали в него перепуганные и плачущие бабы, ярче не разгоралось, словно не могло взметнуться и осветить эту ночь. Я зашептала заговор, да Велена лишь рассмеялась.

– Не старайся, ведунья, нет у тебя силы, чтобы с нами бороться. Твоя сила от земли да света, а здесь их почти не осталось.

Огонь стал еще бледнее, сузился светлый круг, уплотнились тени. И твари подобрались ближе, уже почти вплотную к людям встали. Принюхивались жадно, дышали смрадом из открытых пастей. Но не нападали, подчиняясь приказу князя. Тот стоял во тьме, но смотрел на меня, и взгляд этот я вновь ощущала холодом.

– Иди к нам, Ильмир, – шептала Велена.

– Иди ко мне, супруга венчанная, – звал князь. – Моя ты или забыла? Клятву мне у алтаря дала. Со мной остаться и в горе, и в радости, и на свету, и во тьме… Так что ж ты там стоишь, милая? Вот он я – твой супруг, иди ко мне…

– Иди… – завыла тьма.

– Здесь хорошо… – манила Велена.

– Там хорошо… – прошептал мужик со всклоченной бородой и шагнул в ночь из освещенного круга. Девчонки закричали, да поздно – поглотила мужика тьма. И обернулся он уже с улыбкой, желтоглазый.

– Иди ко мне, любимый, – протянула ладони Велена.

И звала тьма, говорила с людьми голосами их ушедших любимых, обещала покой и радость, силу и богатство. К каждому подход нашла, каждому в душу заглянула. Сулила то, что больше всего человек жаждал, о чем втайне мечтал, чем грезил. Говорила тьма ласково, оттого и страшней втройне…

Я пламя удержать пыталась, знала, что, коли погаснет вновь, ничего от нас не останется. Ильмира клинок тварей отгонял, а люди молчали. И слушали. Внимательно слушали. И сделать я уже ничего не могла, все силы в огонь отдавала, пытаясь их дурные головы спасти.

– Иди к нам… – манила Велена. – Брось свой клинок, Ильмир. Иди… Обещался ведь…

– Нет! – Сильный голос служителя разорвал завораживающий хор. – Не обещал! И все сказал тебе накануне, Велена! Я тебе благодарен был, но не любовь это.

– Откуда тебе знать про любовь? – прошипела княжна, и с лица ее сползла ласковость, обнажая злобу.

– Я знаю. – Ильмир твердо встретил взгляд княжны. Так и стояли они на границе – он еще на свету, она – уже во тьме. – Знаю. И пусть ты права, и черноты во мне много, но любить я не разучился. И бороться с тьмой не перестану, покуда дышу. Потому что есть, ради кого. Всегда было. Даже не зная ее, я к ней шел… – Тьма затихла, вслушиваясь. – Даже не встретив еще – помнил. Я родился, чтобы жить ею, чтобы искать ее, чтобы служить ей. Чтобы любить. Ее свет мне освещает дорогу, ее сила не дает пропасть. Ради нее я пойду хоть на край и дальше шагну…

Тьма шипела и отступала, а костер затрещал, набирая силу. Служитель повернул голову и посмотрел на меня через красные языки пламени.

– Я узнаю ее в любом обличье и прощения буду просить всю жизнь, – негромко сказал он, но слова его каждый услышал – так тихо стало. Замерли мужики, опустив вилы. Затихли бабы, приоткрыв рты. Затаилась тьма, и твари мрака отползли, отступили. А Ильмир шагнул ближе. – А не простит, не захочет со мной быть – стану жить рядом, охраняя, словно пес, ее покой. Стану образ ее в душе беречь, смотреть издалека, боясь потревожить неосторожным взглядом. И сколько бы дней ни минуло – любить не перестану. Потому что это сильнее меня, – он сделал еще шаг ко мне. – И я люблю тебя, Шаисса, ведунья из северного леса. Люблю любую, хоть с бородавкой на носу, хоть с косой серой. Я люблю твою душу – сильную, смелую и благородную, так какая разница, в каком она теле? Любую узнаю, хоть сотню смени…

– Вспомнил… – прошептала я. И в лесу зажглись красные огоньки, загорелся цветок папоротника.

– Разум забыл, – тихо ответил Ильмир. – А душа всегда помнила. – Он шагнул ко мне, и я повернулась, всматриваясь в глаза любимого. Синь бесконечная…

– Вольны ветры, буйны ветры, разгуляйтесь-войте. Эй вы, камни – седые старцы, – ото сна очнитеся! – вдруг тихонько, полушепотом затянула Белава. Начала робко, но с каждым словом, с каждой строчкой – все увереннее. И подхватили девушки, зашептали, заговорили, запели, все громче и громче, все мощнее и ярче, прогоняя тьму, распаляя пламя срединной ночи:

Заплетайте хороводы,

Разжигайте пламя!

Разносите весть благую,

Весть срединную!

Становитесь рядом, сестры,

Становитесь, братья! Наполняйте чаши,

Песню подпевайте!

Славьте солнце ясное,

Славьте радость вашу!

И костер полыхнул так ярко, что опалил стоящих рядом, осветил лес на целую версту, отгоняя тьму. Запели люди, и твари поползли в стороны, не в силах выдержать эту песню, в которой горел свет человеческих душ. Закричала страшно Велена, и с ужасом все увидели, как лик ее изменился, став безобразным и старушечьим. Завыл по-волчьи князь, упал на четвереньки. Его шуба меховая стала шкурой, а сам он – зверем лесным, оскалившимся и диким. Твари тьмы поползли во мрак, спеша укрыться от обжигающего пламени и людской радости.

А Ильмир бросил клинок и заключил меня в объятия.

– Простишь ли ты меня, Шаисса? – прошептал он. – Полюбишь ли? Не жду ответа сейчас, не тороплю, потому что люблю тебя больше жизни…

Наклонил светлую голову, обнял ласково и поцеловал. Губы теплые коснулись моих, и хотела я вздохнуть счастливо. Да не смогла.

Потому что другой поцелуй воспоминанием обжег. Другое тело захотела под ладонями ощутить. И другие глаза увидеть. Алые глаза, не синие…

– Нет! – выдохнула я, испугавшись этого, но только поздно было. Поцелуй демона душу отравить успел, и тянуло меня к нему так, что не было сил противиться. – Нет, – повторила с горечью. Взглянула последний раз в синеву глаз Ильмира. – Найди Лелю и Таира, прошу…

– Шаисса!!!

Но я уже провалилась в Омут.

Часть 3

Два вздоха казалось, что ничего не изменилось. То же поле с душистыми травами, та же кромка темного леса с горящим в глубине цветом папоротника, те же синие звезды над головой. Только костров нет, и Белавы, и княжны, и… Ильмира. Тихо здесь было, воздух стоял недвижим, и птицы не пели.

Я сделала шаг, оглядываясь. И тени раздвинулись, словно живые, расползлись в стороны. Они и были живые, настороженные и злобные. Присмотрелась – не светлячки горят в траве, а глаза тварей тьмы. Каждая следила, наблюдала из мрака, ждала моих шагов, готовясь напасть.

Я головой тряхнула и плечи расправила. Али я не ведьма? Не напугать меня тьмой! Да и зря, что ли, демон в Омут звал, не для того ведь, чтобы псам своим скормить?

– Пошли вон! – рявкнула я, и твари расползлись, затаились.

Дорожка под моими ногами посветлела, налилась молоком, словно на лунный луч я шагнула. И луч этот устремился вдаль, разрезая тьму и освещая дорогу. Я пошла по нему, босыми ногами ощущая тепло этой странной дорожки и всматриваясь в мертвый лес. Чудились в глубине его лики и туманные образы то ли людей, то ли чудищ, но всматриваться я не стала. Деревья отползли в сторону, когда молочная дорожка докатилась до них, подобрали живые узловатые корни, отвели ветви. А за лесом уже показались демонские чертоги – стены и с десяток башен, увитые сухим плющом и светящиеся сотней огней. Из чертогов доносилась музыка, и звуки ее – тяжелые и резкие – заставляли мое сердце биться в такт от испуга, и еще – ожидания. Хотелось сойти с белого луча и броситься прочь, вернуться туда, где звучит живой смех, горят костры и где ждет меня суженый… Но поцелуй демона горел на губах, отравляя меня, и я знала, что уже не отпустит…

Стоило подойди ближе, и убрали каменные крылья горгульи, что охраняли вход, да сами собой распахнулись трехаршинные ворота. Поежившись, вошла я внутрь и открыла рот, увидав зал невиданной красоты. Наверное, даже у Великого Князя всех земель такого не сыщется, сама Пресветлая Обитель бога Атиса в Цареграде – и та меньше будет. Стены здесь сверкали янтарем и малахитом, искрились лазуритами, манили узорчатым мрамором. Полы из драгоценного дерева, а потолок так высок, что под ним облака и звезды танцуют, вплывая в невиданных размеров окна. Я посмотрела, как вползла в западное окно пузатая тучка, протиснулась, сжавшись посередке, словно толстая кошка, важно качаясь, проплыла под потолком и выползла в окно восточное, оставляя на узорчатой раме клочки тумана, словно шерсть с боков!

– Вот так диво! – пробормотала я.

– А ты никак котлы с кипящей смолой ожидала да грешников в цепях? – донеслось насмешливое, и рядом опустился демон. Явился он ко мне в образе человечьем, даже крылья развеялись, плащом упали за спину. Шайтас улыбался, обнажая белые зубы и сверкая алыми глазами. Радовался.

– Хотя и котлы у меня есть, – усмехнулся он. – И цепи. Да только это не для дорогих гостей, а для тех, кто меня разозлит. Но ты ведь по доброй воле пришла, Шаисса, одумалась, ведьма?

Алые глаза смотрели пристально, словно в душу заглянуть пытались.

– Пришла, потому что жизни мне не будет, демон, сам знаешь. Суть мою ты отравил. А добрая ли то воля или обманул снова – сам решай.

– Пусть так, – медленно кивнул демон и протянул ладонь. – Будь этой ночью гостьей моей, Шаисса. – И руку сжал, прижал к себе. – А когда станешь моей – хозяйкой сделаю.

Я лишь голову опустила, не отвечая. Демон отстранился, потянул за собой, и молочная дорожка под моими ногами угасла, утекла живым ручьем в обратную сторону. А я ахнула, потому что мое простое серое платье засветилось золотом, украсилось камнями и кружевом, расцвело красными маками на подоле. В косы жемчуга и серебряные нити вплелись, и укрыл голову расшитый покров. Шайтас на мое изумление смотрел с усмешкой, а я лишь головой покачала. Мое простенькое платьице было мне дороже его нарядов, но говорить я о том не стала, смолчала.

– Входи же в свои будущие владения, Шаисса, дай твоим подданным на тебя посмотреть!

И я снова ахнула, потому что огромный зал зашумел голосами, и я увидела, что мы не одни. Сотни людей стояли под ползущими облаками, сотни, и все – прекрасные ликом да рослые статью. В шубах богатых и платьях узорчатых. Да только морок тот не для ведьмы, видела я сквозь улыбки оскал, а за красотой – уродство. И фыркнула насмешливо.

– Раз хозяйкой назовешь, так дай увидеть своих подданных такими, какие они есть, – бросила я Шайтасу. Тот улыбнулся, как оскалился, и упал морок, явив тех, кто стоял в этом зале. И под куполом зала грянул гром, сверкнула желтая молния, вспыхнули разом все свечи, а я зубы сжала, не дав никому мой страх увидеть. Потому что бояться здесь было кого. Вся нечисть в этом месте собралась: и косматые вурдалаки, истекающие слюной на дорогой мрамор пола, и истлевшие мертвяки с гниющей плотью, и безглазые ведьмы, растягивающие провалы ртов, и черные трехголовые звери, стоящие на двух ногах – копытах да облаченные в одежды, и бледные упыри. Были и те, кто и без морока был красив – яркой, застывшей и нечеловечески прекрасной красотой: девушки в прозрачных вуалях, не скрывающих наготу, и звенящие множеством браслетов и бус, мужчины с глазами цвета стоячей озерной воды. Таких я в нашем мире не видела – знать, высшего порядка демоны, те, кто не за плотью приходят, а за душами. И все они склоняли головы, когда мы приближались, хоть и косились на меня злобно. Нечисти всякой здесь столько было, что впору заголосить да прочь броситься, но я упрямо шла вперед. И смотрела внимательно, в упор смотрела, ни на миг взгляд не отвела. Не бывать тому, чтобы светлая ведающая пред тьмой глаза опустила!

Шайтас ладонь мою крепко держал, и от рук его я замерзла, хотелось свои отдернуть. Но и тут сдержалась. Как Ильмир мне когда-то сказал, с ведьмой жить – по-ведьмински выть…

От воспоминания грустно стало и так захотелось вернуться, хоть мгновение еще понежиться в руках любимых. Только демон вновь почувствовал, развернул меня к себе, сжал плечи до боли и впился мне в губы поцелуем злым да жадным. Зарычали звери, забили о мрамор множеством хвостов, заухали глотки и оскалились пасти, но я этого не видела, лишь слышала, как беснуется нечисть. А Шайтас целовал по-хозяйски, словно супруг, имеющий право, словно любовник – изголодавшийся да ненасытный. Казалось, еще миг – и своей сделает прямо здесь, в окружении тварей тьмы. Поцелуй его тоже был холодным и нечеловеческим, клыки острыми, а язык раздвоенным, длинным. И страшно мне было от его ласки, но вырываться не стала, хоть и отвечать – тоже. Уперлась ладонями ему в грудь, и демон оторвался от моих губ, рассмеялся.

– Ведьма, а скромничаешь, – с насмешкой протянул он. – Ничего, привыкнешь к нашим порядкам. У нас скромность не в почете.

Он хлопнул в ладоши, и вновь взвился огонь черных свечей, полыхнули камины. И полезли в окна и двери все новые твари, потому что звал их господин на пир…

– Великая ночь сегодня, дети преисподней! – на весь зал возвестил Шайтас. – Сама Светлая Ведающая, открывающая двери, к нам пожаловала! По доброй воле к нам пришла! Склонитесь перед ней, словно передо мной – господином вашим, потому что она станет вашей королевой и откроет нам ворота в свой мир!

И снова зал заухал, завыл, зарычал и захохотал, жутко так, что захотелось глаза закрыть, а заодно и голову под тюфяк сунуть! Куда ни кинешь взгляд – всюду были пасти и морды, хвосты и рога, шерсть и крылья. И вся эта нечисть кружилась, вертелась, взлетала и падала, танцевала и каталась по полу, оставляя везде клочья черной шерсти! Словно не могли твари мрака и мига устоять неподвижно и беззвучно. Шайтас лишь усмехался, рассматривая своих подданных, но руку мою так и не выпустил. Грянула музыка, забили барабаны, и нечисть бросилась в пляс. Кружились волкодлаки с нагими красавицами, вертелись демоницы с крылатыми зубастыми тварями, отплясывала нежить, обнажая в этом диком танце полусгнившую плоть. Между беснующимися парами пробегали малоростки, с виду дети, а присмотрелась – лица старческие и хохочущие, а на головах их стояли подносы с чарками и снедью. Но то была прислуга для гостей, к Шайтасу подошли прекрасные девы, прикрытые лишь своими огненными крыльями. У нас таких называют стражами цветка папоротника, жар-птицами. Красота их тел и лиц ослепляет, а крылья горят, словно пламя костров, что жгут люди в срединную ночь. Девы огненные склонились перед нами и подали демону золоченый кубок. Он сделал глоток и мне передал.

– Пей, Шаисса, пей, ведьма. Раздели со мной это вино, докажи, что по доброй воле пришла на наш праздник!

Я хотела отказаться, даже рот открыла, но вдруг стало тихо в огромном зале. Замерли звери, утихла музыка. И все взгляды к моему лицу приковались.

– Пей, ведьма… Пей, Шаисса… – Эхо пронеслось смерчем, взметнув пламя свечей. – Пей, пей, докажи!

В горле пересохло так, что я сглотнуть не могла, и жажда обуяла невыносимая. Поднесла кубок к лицу, понюхала. Пахло травами и студеной колодезной водой, живой и вкусной. Даже зубы заломило, так захотелось сделать глоток. Демон улыбался, но в алых глазах застыла насмешка.

– Что ж ты медлишь, Шаисса? Разве не знаешь, что гость должен испить из хозяйской чаши? Да и путь твой был тяжелым. Выпей из моей чаши, отведай, ведьма…

Голос демона сулил наслаждение, да и терять мне уже было нечего. Поднесла кубок к губам, глотнула. И поперхнулась, закашлялась, потому что вновь обманул демон: в кубке была живая и сладкая кровь…

Но Шайтас уже смеялся, лишь стер с моего лица капли поцелуями и хлопнул в ладоши:

– Отведала гостья угощение, а значит – наша навек!

– Наша… Наша! – подтвердило эхо.

И снова взметнулось пламя и закружила нечисть, а у меня в глазах потемнело, а потом стало так легко, словно превратилась я в тополиный летний пух. Демон подхватил меня и увлек в центр зала, в самую гущу, закружил, обнимая, прижимая к каменному телу, сверкая алыми глазами. Упиваясь своей властью и целуя мои губы. Перед глазами плыло, в голове стоял туман, и я уже без содрогания смотрела, как скидывают звери одежды, как сплетаются вокруг нас нагие тела. Лишь откинула голову, глядя на плывущие облака.

И Шайтас распахнул свои черные крылья, взмывая вверх со мной на руках.

– Наша, наша навек… – шептало надоедливое эхо, не желая замолкнуть.

* * *

Здесь вереск не цветет. Нет его здесь.

Крапива устилает дорожку, а между жгучих листьев таится красный цветок, алеет, манит, словно живой огонь. А стоит приблизиться – гаснет, прячется в густой траве. И загорается через десяток шагов. Деревья не шумят, стоят тихие и безмолвные, течет по коре густая янтарная смола, словно слезы. В вышине проплывают облака – темные, похожие на грозовые тучи, набухшие и тяжелые от клубящихся внутри молний. И когда они задевают острую иглу башни – лопаются, словно перезрелые плоды, проливаются дождем, и озаряется темное небо огненными вспышками.

– Разве не красиво здесь, Шаисса? – Демон вновь стоит за спиной, обнимает властно. – Весь мир у твоих ног. Посмотри!

– Красиво, – равнодушно отзываюсь я.

Шайтас хмурится. Я знаю это, хоть и не вижу. Поднимает голову, и тучи расползаются испуганно, бегут к краю бесконечного неба.

Демон же разворачивает меня к себе, и глаза его горят углями, угрожающе и злобно. А потом он меня целует. Губы его обжигают льдом и дарят забвение, каждый поцелуй отнимает еще кусочек воспоминаний, тепла, любви, души. Его губы дают плотское наслаждение, а отбирают жизнь, раздвоенный язык ласкает так страстно и умело, что мысли растворяются, а тело оживает. Мы снова парим между небом и землей, между тьмой и тьмой, я – в его руках. Распахнутые черные крылья держат нас в недвижимом воздухе его мира, а Шайтас целует, снова и снова… Уже в который раз.

– Как долго я ждал… Не противься… Не противься, Шаисса. – Он шепчет, укрывая меня крыльями, складывая их куполом над нами. И мы падаем вниз, в пропасть, в черную бездну, так стремительно, что я вновь кричу, а демон смеется. Он позволяет мне увидеть, как стремительно несется навстречу земля, раскрывает ладони, выпуская меня из объятий. И я падаю к черной земле и красным пятнышкам маков, ожидая этого удара – последнего. Острый запах прелой листвы ударил мне в лицо, и уже у самой тверди сильные руки подхватывают, а крылья вновь выдергивают нас вверх.

Шайтас любит играть.

– Испугалась, ведьма?

– Испугалась, демон, – ответила я. Глупо врать, что мне не страшно: сердце колотится пойманной птицей, норовит выскочить. А Шайтасу мой страх – словно сладость, он слизывает его раздвоенным языком с моих губ, вдыхает жадно, сжимает меня сильнее.

– А если не поймаю, ведьма? – мурлычет он мне на ухо, и дыхание его обжигает холодом.

– Разобьюсь, Шайтас, – шепчу я, откидывая голову. – Если не поймаешь – я разобьюсь.

– Помни, Шаисса, всегда помни об этом! Ты в моей власти, ты – моя!

И он вновь целует, вновь обнимает руками и крыльями, то взмывает ввысь, то камнем обрушивается вниз и не устает от своей игры, лишь смеется, когда я кричу.

Сколько это длится, я не знаю. Порой мне кажется, что в Омуте я провела всего несколько минут, порой – годы. А когда спрашиваю у Шайтаса, он злится. Но я вновь спрашиваю. Вот и сейчас, когда мы парим над сизыми облаками, я смотрю в алые глаза и задаю вопрос:

– Сколько я в Омуте?

– Вечность, – рычит Шайтас. И вновь складывает крылья, падает вниз, устремляясь к башне своих чертогов. – Ты здесь вечность, и еще столько же впереди. Все, кого ты любила, – давно сгнили в земле, все, кто тебя помнил, – сгинули. А мы остались. Ты душой вечна, я – телом… Века прошли в твоем мире, Шаисса! Смирись и стань моей, открой ворота!

Я качаю головой, и демон рычит от злости. На камень башни он меня почти швыряет, так что я падаю, обдираю колени. В Омуте боль настоящая.

Он встает на ноги, черные крылья опадают плащом, краснеют до цвета алой крови. И сам Шайтас меняет облик, становясь рогатым зверем. Так ему привычнее и удобнее – человеческий лик он не любит.

– Строптивая ведьма, – зверь рычит, оскалившись. – Откроешь. Все равно однажды откроешь!

Он спрыгнул с башни, оставив меня одну, а я поднялась, отряхнулась. Черные тени в углах оживились, поползли за мной следом змеями. Они всегда были рядом, тени мрака, приглядывающие за мной. Ни на мгновение меня не покидали, смотрели из каждого угла желтыми глазами Шайтаса. А углов в моих покоях было много. Сколько ни считала, так и не смогла сосчитать. То мерещится десяток, а то и вся сотня выходит. Все в Омуте изменчиво и зыбко, все непостоянно, кроме Шайтаса и его ожидания.

Я сбежала по ступеням в свои покои, окинула их взглядом. Когда я вошла сюда первый раз – не смогла сдержать вздоха. Никогда я таких покоев не видела, да и нет в моем мире таких. Вместо стен – цветы и травы, живые и дышащие. Вместо потолка – звезды ясные. Размерами покои с целым дворцом сравниться могут, у одной стены встань – противоположной не увидишь. Все здесь есть: и столы, снедью накрытые, и водопады с хрустальной водой, и под ногами шкуры неведомых зверей – шерсть их мягче пуха. И постель в центре, укрытая шелками и расшитая золотом, усыпанная лепестками цветов, чей запах, словно дурман – опьяняет и лишает воли. Шайтас осыпает этими цветами мое тело, целует нежно и злится, когда я вновь отталкиваю его.

Это повторяется снова и снова, может, и правда – вечность? Я не знаю. В Омуте день и ночь наступают по велению демона. Вот и сейчас демон не в духе: травы на стенах заволновались, словно вода на озерце, и почернели, обуглились. Осыпались на светлый пол пеплом. А я вздохнула. Жаль их. Красивые были.

Когда первый раз травы засохли, я их спасти пыталась, таскала в ладонях воду от водопада, поливала. Злилась, что даже кубка на столе нет, а в ладонях много не унести. А растения вяли, жухли, осыпались под моими пальцами.

– Хочешь спасти их? – Шайтас возник, словно ветер. – Открой ворота, Шаисса. И тебе подвластна будет жизнь и смерть. Оживишь мертвое и спасешь живое. Открой.

Я выплеснула воду на пол, покачала головой.

– Ты звал – я пришла, Шайтас. А про ворота уговора не было. Не открою, не бывать этому!

Он лишь рассмеялся.

– Глупая, глупая ведьма… Думаешь, устоишь? Откроешь, Шаисса. Откроешь…

В тот день, после пира нечисти, он принес меня сюда, косы распустил собственноручно и в каждую прядь самоцвет вплел, увенчал лоб обручем золотым с драгоценным лазуритом. Платье на мне сменилось тончайшей дымкой, то ли ткань, то ли туман живой – не понять.

И шептал мне демон слова такие, что голова кружилась, а воспоминания таяли. Он кормил меня с рук сладкими ягодами, поил горьким вином. Ласкал так мучительно-нежно, а потом так ненасытно-страстно, погружая меня в плотский дурман наслаждения. Шайтас улыбался, когда целовал меня, неторопливо снимая одежды и изучая мое тело – алым взглядом, ледяными ладонями, влажным языком.

– Красивая ведьма…

Это длилось, казалось, бесконечность – игра со мной, на грани падения в бездну. Он не давал мне дойти в этом безумии до конца, каждый раз останавливаясь на самом краю и отстраняясь. И начиная все сначала. Прикосновения, губы, язык. Скользкий шелк его черных волос, мягкость крыльев, бархат кожи, скрывающей ледяную глыбу тела.

Травы волнуются на стенах, сплетаются, выкидывают длинные стрелы с бледными бутонами на концах, тянутся к нам, покачиваются в такт. Пламя черных свечей шипит и шепчет, нарастая и вторя дыханию. На нас нет одежды, и тело Шайтаса блестит темной бронзой, он словно выбит из скалы – ни одного мягкого места, ни единого недостатка. Его человеческое обличье совершенно настолько, что хочется плакать.

Он вновь поцеловал – провел языком по моему телу, и я почти забыла о своей жизни до этого дня, забыла Лелю и Таира, забыла Ильмира…

Палец вновь кольнуло иглой, но на этот раз я очнулась, приподнялась на локтях. Золото покрывал пропало, я лежала на черном камне, и демон нависал сверху, придавливал, не давая пошевелиться. Шайтас зарычал, блеснули алые глаза.

– Убери кольцо! – велел он злобно.

Я изумленно подняла руку. Тряпица упала, и на ладони блеснула живая искорка бирюзы. Так и осталось на мне заговоренное колечко служителя…

– Сними его! – Шайтас склонил рогатую голову, забил хвостом, вцепился когтями в золотой шелк, раздирая драгоценное полотно. – Убери сейчас же! Моя ты! Моя!

Но я уже очнулась. Хмель слетел и мысли прояснились – помогло колечко! И головой покачала решительно.

– Не сниму.

И как на меня демон ни рычал, как ни угрожал, так колечко и не отдала. Отпрянула, отскочила, озираясь и выискивая взглядом одежду. Наверное, потому и не смог демон меня поработить: бирюза светилась искоркой живой и любящей души даже здесь, в Омуте. А насильно снять перстенек Шайтас не мог, как и приказать мне ворота открыть. Сама должна сделать, по доброй воле, только тогда сила будет у моего поступка. Светлая ведающая, добровольно открывшая ворота Омута, способна выпустить в мир полчища темных тварей. Нескончаемое войско, рогатое, косматое, ползущее, летающее и ядовитое. Жаждущее добраться до тел и душ человеческих.

Но не бывать этому. Никогда!

Пусть я в Омуте хоть вечность проведу, но в свой мир нечисть не выпущу.

И Шайтас в ту ночь лишь рычал бессильно, сменив облик на звериный, но заставить не мог.

…Сегодня травы опять засохли, но на этот раз я их поливать не стала – знала уже, что бесполезно. Каждый день Шайтас придумывал новую забаву, чтобы заставить меня распахнуть ворота. И каждую ночь. Его ласки становились все изощреннее и жаднее, алые глаза наливались кровью, когда он целовал меня. Но я упрямо говорила «нет». И он злился все сильнее от моей непокорности. Шелка были изодраны его когтями, травы засохли, и звезды исчезли с ночного неба.

– Своенравная ведьма! – рычал он, яростно колотя хвостом по постели, нависая надо мной зверем. – Согласись! Стань моей! Шаисса… – и облик его менялся на человеческий, а поцелуи дурманили лаской. – Зачем мучаешь? Разве ты не видишь, что со мной? Стань моей… Мне нужно твое согласие… Лишь одно слово… Все тебе отдам, мир к ногам положу, стань моей…

Но я отворачивалась, и демон вновь менял облик, разносил в щепки дорогое убранство покоев.

Теперь в Омуте всегда была ночь – так Шайтас меня наказывал, и я устала от бесконечной тьмы. Хотелось солнца. И сегодня спать я легла, надеясь, что мне оно привидится хоть во сне.

– Откроешь ворота – и весь мир твой станет… Все земли и моря, деревья и пшеничные колосья, буреломы и чащобы. Города и веси, тракты и реки, гнезда птичьи и норы барсучьи… Все твое, все подвластное… Захочешь – погубишь, пожелаешь – помилуешь… И солнце светить станет лишь для тебя, Шаисса… Яркое, теплое, красное солнце, как ты любишь…

Слова убаюкивали, и я улыбнулась сквозь дрему.

– Не может солнышко для одного человека светить, Шайтас. Оно для всех… – прошептала, не открывая глаз. Не хотела смотреть в его красивое нечеловеческое лицо.

– А для тебя будет.

– Ты не понимаешь, демон, – вздохнула я. – Когда солнце для одного, то и не греет оно вовсе. И смысла в том нет – для одного. Не с кем тепло разделить, не с кем порадоваться. Такое солнце мне не нужно.

– Глупая ведьма!

Он снова разозлился, но из рук своих меня не выпустил, оплел, словно змей, прижал крепко.

– Зачем упрямишься, Шаисса? Разве плохо тебе со мной?

Я пожала плечами.

– По-разному.

– Так ведь у вас, людей, так и бывает? По-разному? Чем же ты опять недовольна? Объясни мне, что еще я должен для тебя сделать?!

Я вздохнула. И не объяснить ведь. Да я и не пытаюсь, все равно не поймет.

– Почему противишься? – Его шепот обжигает, а руки вновь ласкают, губы трогают нежно. – Я дам тебе наслаждение, которого ты не знала, Шаисса. Только согласись… Стань моей, скажи да… Открой ворота для моих подданных… правь со мной, раздели власть и наслаждение, стань моей…

Парча платья тлеет под его пальцами, расползается на лоскутки. Сколько нарядов он уже загубил, сколько новых создал наутро? Он наряжает меня, словно великую княжну, рядит в пурпурный бархат и золотую поволоку, в прозрачную вуаль укутывает. А потом рвет на мне полотно, рычит и злится. Или как сейчас – снимает медленно, ласкает раздвоенным языком, от горячей влажности которого я вздрагиваю и не могу удержать вздох.

– Стань моей, Шаисса…

Слова – заклятие, соблазняют и дурманят, ласки кружат голову. Трудно устоять перед чарами демона. Не знаю, как я держусь. Но вновь горит на пальце бирюза, и снова рычит Шайтас, потому что я вспоминаю, сбрасываю дурман его заклятий. И отстраняюсь, а он склоняет лицо, заглядывает мне в глаза.

– Напрасно противишься. Все равно по-моему будет, рано или поздно. Я ждать умею, Шаисса.

Я лишь плечами пожала и глаза закрыла. Надеялась, что уйдет, как он обычно делал, разозлится и унесется, оставив меня одну на изодранной постели, но на этот раз демон остался. Так и лежал, обнимая, обжигая своим холодным телом, укутывая в крылья и прижимая к себе. И я вдруг услышала, как бьется в его груди сердце… Коротко и быстро, по-птичьи. И от удивления даже глаза открыла.

– Разве у демонов есть сердце?

– Спи, ведьма, – холодные губы коснулись моих волос. – Спи…

Когда проснулась, стены вновь цвели и волновались живыми травами, а над головой светило солнце. Не такое, как в моем мире, и все же обрадовалась я ему так, что вскочила с постели и закружилась по мраморному полу, подпрыгивая от радости. Твари Мрака попрятались в бледные тени – их свет солнца обжигает – и смотрели из углов глазищами, скребли пол когтями недовольно. Но я лишь рассмеялась.

– Видишь, все для тебя, – тихий голос заставил меня обернуться и нахмуриться. Шайтас сидел в кресле, а ведь мгновение назад ни демона, ни кресла здесь не было. Но к появлениям таким я уже почти привыкла. – Радую тебя подарками, каждую прихоть готов исполнить, а ты упрямишься, ведьма!

– Зачем мне твои подарки, если в ответ ты желаешь погубить мой мир? – воскликнула я.

– Зачем нужен такой мир? – обозлился демон. – И зачем его спасать, сама посмотри!

Он выплеснул на пол красное вино из кубка, и оно растеклось лужей. Пошло рябью, а потом… я увидела город Цареград, словно летела над ним птицей. С высокими расписными теремами и широкими улицами. Людей увидела в богатых нарядах, сани, ярмарку, гулянье… А потом жидкость дрогнула, показывая, как идут люди друг на друга, с топорами и вилами, как убивают, колют и режут, как кричат, и глаза их горят от злобы. Страшная то была картина, дикая. Словно вновь я увидела пир нечисти, оскаленные так же пасти и звериные глаза, проглядывающие сквозь лица людей.

– Смотри, каков твой мир, ведьма, – демон уже стоял за спиной, шептал на ухо ласково. – Чем люди лучше зверей преисподней? Их мысли злы и нечестивы, они сами нас зовут. Открой ворота, и мы с тобой будем править вдвоем, и будет наша власть справедлива.

– Не верю, Шайтас! – Я вырвалась из его рук. – Ты людей в рабов превратишь, кого твои подданные не сожрут, тех в прислужники отправят! Не бывать этому!

– Так люди и рады прислуживать, Шаисса, тебе ли не знать? – Его голос слаще меда и так же тягуч. – За кого ты борешься? Слабые они, им пригляд нужен и указ, вот мы и расскажем, поможем, направим!

– Воли лишим и свободы!

– А зачем им воля? – Шайтас тронул раздвоенным языком мою щеку, провел, играя. – По доброй воле они лишь глупости творят. Зачем им свобода? Она им в тягость, не знают люди, что с ней делать! И от дурости и незнания ударяются в лиходейство да разгул. Зачем им это? А по указке жить люди лишь счастливы, все тогда им понятно делается и ни за что не в ответе. Людям так проще, они лишь рады будут!

– Вранье твои слова, – я вновь отстранилась. – Не старайся, не поверю я им! Ничего ты, демон, в людях не понимаешь!

– А может, это ты не понимаешь, ведьма? – усмехнулся Шайтас. – Уж сколько ты от людей зла видела, а все веришь им, все защищаешь! Сколько жизней спасла, скольким помогла и что? Наградили тебя? Сказали слова сердечные и ласковые? Нет. Откупались людишки медяками, да и в те наузы норовили сунуть, чтобы свои беды тебе, дурной ведьме, отдать. Ты им помощь, а они тебе проклятие в спину и мешочек с горестями. Ты им – добро, а они тебе – вилы в бок! Вот и вся благодарность! Мои псы и то честнее, чем твои людишки!

– Думай, как хочешь, – я склонила голову. – Да только до смерти защищать их буду. Не понять тебе…

– Или, может, Ильмир твой за доброту поблагодарил? – продолжал нашептывать Шайтас. И говорил спокойно, да только в глубине глаз уже тлел яростный огонь. Злился демон. – Оценил твое сердце отзывчивое? Понял душу чистую? Нет, лишь наружность увидел и клинком холодным отблагодарил! Вот его любовь, ведьма! А ты все на колечко смотришь, все верность хранишь тому, кто забыл тебя давно!

– Замолчи! Я тебе не верю! – Я закрыла уши, не желая слушать. – На то мы и люди, все ошибаемся. Ильмир ошибку совершил, да осознал и раскаялся. В этом и суть, демон. Чтобы понять и исправить! Людям жизнь на то и дана! А ты, Шайтас, лишь в своей правоте уверен, все извратишь и перевернешь, правду и ложь смешаешь так, что и не отличить одно от другого! И не трать слова, я ворота не открою. А подарки твои… Мне не нужны. Все равно я здесь в плену, и золотые украшения меня не радуют.

– В плену, говоришь? – Алые глаза налились морозной тьмой. – Так ты про мой плен еще ничего не знаешь, ведьма.

Солнце исчезло, скрытое тяжелыми черными тучами, и мои покои в один миг сменились каменным подземельем – сырым и гнилым. У склизких стен на ржавых цепях висели полуистлевшие тела, и не понять – живые еще или уже сгнившие! Шайтас взмахнул рукой, и оковы, словно змеи, взвились в воздух, обвили мое тело, приковали к камню.

– Вот так выглядит мой плен, Шаисса! – рыкнул демон. – Хочешь тут остаться или на шелках лучше было? Отвечай!

Я молчала, сжав зубы. Не хотела показывать демону ни страха, ни сожаления. Он тряхнул рогатой головой.

– Так получай то, что заслужила, строптивая ведьма, – оскалился он. – Не хочешь быть хозяйкой, станешь рабой. Не желаешь моих объятий, оставайся в объятиях темницы навечно! А ворота ты все равно откроешь. Я ждать умею. И убеждать – тоже.

Каменная стена раздвинулась перед ним, и демон ушел. А я осталась в сыром подземелье, окруженная тьмой, запахами разложения и гнили да стонами то ли людей, то ли духов. Моей цепи хватило, чтобы сесть на земляной и стылый пол, но даже шага в сторону я сделать не могла. По каменной стене ползла струйка воды, но слишком далеко, так что не дотянуться. Знать, еще одна демонская забава – оставить меня облизываться на воду, да не суметь к ней приблизиться. Я обхватила колени руками, пытаясь согреться.

Сколько я провела в темнице – неведомо. Шайтас меня не навещал, окон здесь не было, и время тянулось древесной смолой – тягуче и долго. В горле пересохло, живот давно сводило от голода, но никто не явился, чтобы накормить узницу. Знать, и правда демон решил меня наказать. Но просить его и каяться – не буду, я правду сказала. Все равно я здесь в плену, и не милы мне ни наряды дорогие, ни покои роскошные. Сердце мое стучит радостно, лишь когда вспоминаю тех, кого оставила. Но о них думать не стала – больно слишком. Только страшно оттого, что Шайтас правду сказал, и в Омуте я уже целую вечность… и не узнаю никогда, как жизнь сложилась у моей Лели, чему научился смышленый Таир да кого под венец Ильмир повел… Или никого? Так и прожил один, разыскивая в темных лесах ведьм да очищая мир от скверны?

Шайтас мне про них спрашивать запрещал – хотел, чтобы я свою прошлую жизнь забыла, да его стала. А я не могла. Все другой перед глазами стоял.

От мыслей о служителе совсем тоскливо сделалось, и я подняла ладонь. Искорка на бирюзе горела золотой звездочкой, согревала мне душу и освещала тьму подземелья. И с ней даже голод и жажду переносить было легче!

А когда я уже готова была и стены облизывать, лишь бы влаги немного на языке ощутить, показалось мне, что у железной решетки дверь дрогнула и скрипнула чуть слышно. Я прислушалась, всматриваясь во тьму. Неужто Шайтас о пленнице вспомнил? Или прислужников своих прислал?

Потихоньку встала, прижалась к стене. От долгого сидения на холодной земле тело занемело, налилось свинцовой тяжестью. Мои шелка и парча, в которые нарядил меня демон, стали бесполезными тряпками, царапающими кожу. Переступила ногами, тревожно всматриваясь во тьму.

– Кто здесь?

В темноте двигалось что-то большое и страшное, и сердце испуганно дернулось. Потому что силы моей ведьминской мало, чтобы сокрушить тварь мрака. В Омуте, в своем мире, они сильнее настолько, что и на земле одолеть сложно. А здесь, в подземелье, да еще и в цепях…

В углу вновь шевельнулось, развернулось, и я сжала кулаки. Просто так не отдам свою жизнь, буду до смерти сражаться! Зашептала заговор, кусая сухие губы, но недоговорила. Потому что чиркнуло во тьме огниво и пламя озарило темницу. А потом…

– Шаисса! – И высокая фигура шагнула ко мне. Он прижал крепко, так что я задохнулась. Или задохнулась я от счастья?

– Ты? – не сказала – выдохнула.

– Как же долго я тебя искал! – Ильмир оторвался на миг, но лишь чтобы покрыть мое лицо поцелуями. – Как измучился, гадая, жива ли, здорова! Ненаглядная моя, любимая, родная, сердце мое! Жизнь моя, Шаисса…

– Но как?..

– Кто хоть раз душу свою предал, тот всегда Омут внутри носит, – хрипло сказал он. – Так ведь? Вот и я шагнул за тобой… Да не так-то просто в этом Омуте дорогу найти! Но я тебя хоть где отыщу, душа моя!

Он вновь склонился, обнимая и касаясь губами лица, нежно и ласково, словно птица – крылом. И сразу – неистово и жадно.

– Как же я по тебе скучал…

И тут же спохватился, встревожился.

– Уходить нам надо. – Факел, что Ильмир зажег, трещал в тесном чреве подземелья и коптил нещадно. – Бежать отсюда скорее!

– Погоди! – Я вцепилась в теплую ладонь. – Ты нашел Лелю и Таира? Сколько прошло времени? Как ты попал в подземелье? Как прошел в чертог?

– После, – Ильмир вновь прижался к моим губам – горячо, ненасытно, с жадной лихорадочной жаждой. Словно не было у него сил отпустить меня из рук, оторваться от моих пересохших губ. – Все после, любимая… Живы они, не бойся. Живы.

Я вскрикнула радостно, прижалась еще на миг и отстранилась.

– Дорогу знаешь?

Он кивнул и повел меня тесными коридорами. Факел пришлось погасить – служитель сказал, что слишком много вокруг тварей тьмы, лучше не манить их светом. Но во мраке я сжимала его руку и бежала, не чувствуя усталости, словно выросли за спиной крылья.

За очередным поворотом черный ход-кишка закончился, и мы выскочили в ночь. Пахнуло горько полынью и чертополохом, сладко – цветущими алыми маками.

– Туда, – шепнул Ильмир.

И мы вновь побежали через красный ковер дурманящих цветов, к темнеющему вдали лесу.

Но то, что я приняла за деревья, вдруг выросло перед нами стеной и оказалось каменными столбами. Два десятка ровных и гладких гранитных пальцев торчали из черной земли, протыкая гладкое, как глазурь, небо. Даже звезд здесь не было, небо лежало черное и плоское, глухой крышкой на концах этих диковинных столбов.

И стоило ступить на границе макового поля, как вспыхнули сотни синих огней за нашей спиной, забили в демонских чертогах барабаны.

– Заметили пропажу! – сквозь зубы процедил Ильмир. – Торопиться надо, Шаисса. Открывай переход в наш мир, скорее, милая!

Я развела ладони, покачнувшись. Голова кружилась от запаха маков, голода и жажды, тело не слушалось. И ладони дрожали, кололо кожу, словно иглами.

Или это жалило меня колечко с бирюзой?

Я посмотрела растерянно.

– Скорее, Шаисса! – поторопил Ильмир. – Догоняют нас! Смотри!

И правда, словно черное облако неслось через поле – крылатое, зубастое, рогатое и хвостатое. Сверкали то глаза красные, то белые клыки…

– Скорее, любимая! Открой проход!

Я присела, обвела вокруг нас круг, начертила осколком камня на сырой земле. Вскинула ладони, нараспев выкрикивая заклинание, разрывая ткань миров, открывая переход. Слабо блестели изморозью каменные столбы. Сладко пахли маки. Сильно билось сердце мое. А Ильмирово стучало торопливо, по-птичьи.

И я вдруг уронила ладони, попятилась от него в сторону и всхлипнула жалко. Камни вспыхнули белым и вновь налились чернотой, помертвели. А нечисть взвыла на все голоса, зарычала и захрипела, окружая нас.

– Ну что же ты? – Он смотрел синими глазами, а на дне уже тлели алые огоньки. – Что же ты такая догадливая, Шаисса? И упрямая? – шагнул он ко мне, и сползла с демона чужая личина, словно шелуха. Пропало любимое лицо, заменившись демонским. Он склонил голову набок, рассматривая меня, распахнулись за спиной Шайтаса черные крылья.

Я вскинула голову, твердо встретив взгляд демона.

– Снова обман, Шайтас? Все твои слова обман и морок, ничего настоящего в тебе нет.

– А с чего ты взяла, что в темнице я врал? – с насмешкой протянул он.

Я нахмурилась, вспоминая, и тряхнула головой.

– А я ведь почти поверила… Как ты не поймешь, демон, обманом я твоей не стану. Никогда.

– Во что поверила? – рассмеялся он, лишь глаза остались злыми. – Что человек в Омуте дорогу без моего ведома нашел? Каждая тень здесь – живая, и каждую я слышу. Человек здесь и шагу не ступит, если я не захочу!

Я голову опустила. Действительно, как могла я на это купиться? Глупая, доверчивая ведьма…

– Ворота я не открою. И не поверю больше. Хоть голодом мори, хоть жаждой мучай, хоть огнем жги!

– А если любовью? – злобно расхохотался демон. – Есть и на тебя управа, ведьма. Никто еще от меня не ушел, и ты моей будешь. А раз не можешь служителя забыть, любуйся, как он сдохнет!

Клубок шипящих гадюк развалился, огромные змеи расползлись в стороны черными лентами, обнажая сырую землю, и я увидела… суженого. Ильмир стоял на коленях, скованный цепями, голую грудь пересекали кровавые борозды. От штанов лишь лохмотья остались, ноги – босые. Но когда он поднял голову и сверкнули синие глаза, стало ясно, что дух его не сломлен. Разбитые губы сложились в кривую усмешку, когда увидел Ильмир демона. И Шайтас ударил – наотмашь, сильно, так что запузырилась кровь на губах Ильмира.

Я вскрикнула отчаянно, и он повернул голову, синий взгляд остановился на мне. И посветлел взгляд, потеплел, словно солнце взошло.

– Ильмир, – выдохнула я.

– Шаисса, – беззвучно шепнул он.

И на миг все исчезло: и демон, и воющая нечисть, и Омут. Только мы остались. Правда, Шайтас от этого лишь разозлился, распахнул крылья, заслоняя собой моего суженого, не позволяя мне на него смотреть.

– Отпусти его! – взмолилась я. – Обещал ведь не трогать, если я в Омут приду!

– Так я его не звал, сам явился, – бросил демон. – Следом за тобой в Омут бросился. Ни жизнь, ни душу не пожалел, лишь бы ведьму спасти!

– Отпусти ее! – побелевшими губами выкрикнул Ильмир. – Отпусти Шаиссу, демон, все, что хочешь, отдам!

– Не вздумай! – крикнула я. – Отпусти служителя, слышишь, Шайтас! Отпусти его!

Нечисть замолкла, прислушиваясь. Пригнулись к земле демоны, опустили морды волкодлаки, укутались в перепончатые крылья упыри. Склонились к земле маки, сомкнули свои лепестки, и каменные столбы засеребрились. И натянулась между мной и Ильмиром золотая нить, свернулась узлом, а после вспыхнула в дегтярном небе чистой и яркой звездой.

– Истинно любящие… – пронеслось над войском мрака, и завыли тоскливо звери темноты. И было в этом плаче что-то такое, что сжалось на миг мое сердце, пожалела я их.

– Отпусти, демон! – прохрипел Ильмир. – Отпусти ее…

– Отпусти… – прошелестело эхо, подхватил ветер, провыла нечисть.

– Никогда! – зарычал Шайтас. – Моя ведьма! Моя! Навсегда моя!

– Права не имеешь. – Я вскрикнула, а из-за черных столбов выступила сгорбленная и сухонькая старушка. А за ней – целое полчище духов стояло. Свет нашей звезды позволил им найти дорогу в Омуте.

– Бабушка! – протянула я ладони. Но она лишь мельком мне улыбнулась и вновь обратила гневный взор на демона.

– Не имеешь ты права их пленить, Шайтас! Их души чисты и свободны и тебе не принадлежат! Все слова и обещания ты обманом и силой вырвал, ничего тебе не отдано добровольно. Душа Ильмира очистилась от зла любовью всепрощающей, понимающей и вечной. А душу Шаиссы тебе вовек не пленить. Ворота она не открыла, любовь сохранила и согласие свое тебе не даровала. Свободны они от Омута и твоей власти.

– Не отпущу ведьму! Моя! – Все человеческое исчезло из облика демона, и стал он зверем – крылатым и рогатым, красноглазым. Оскалился, повернул ко мне голову. – Моя!!! Шаисса…

– Не твоя она, – твердо оборвала бабушка и ударила по земле клюкой. И от сухой деревяшки поползла в нашу сторону тропка, и пробился сквозь мертвую землю вереск. Розовый, белый, вишневый – закипели тугие соцветия, поплыл над Омутом медовый аромат, закружил голову, открывая ворота миров. Но лишь для нас с Ильмиром. Потому что ходить тропою вереска демонам не дано…

Я лишь успела оглянуться в последний раз на бабушку, и моя ладонь коснулась ладони суженого.

Омут растворился, затянутый вересковой дымкой, блеснули яростно глаза Шайтаса. Он смотрел на меня сквозь миры, ждал. Но я отвернулась и вложила ладонь в руку Ильмира.

Миг, и взвились вокруг нас костры срединной ночи, окружили смеющиеся люди, словно и не было ничего. А через поле уже бежали Таир и Леля, и гасли звезды, сменяясь ранней зарей. Время темноты закончилось, закрылись двери в Омут. А значит, вернется жизнь в эти земли, силы – в травы и вновь помолодеет кочевница.

А Ильмир вздохнул и прижал меня к себе, крепко так, по-настоящему. Сжал в объятиях, как сжимает мужчина ту, что боится потерять больше всего на свете.

– Никому я тебя не отдам. Никогда, – сказал он.

И я поверила.

Эпилог

Карелия, двухтысячные…

С Ольгой я попрощалась на заре и теперь корила себя, что не проводила лично, отпустила, поверила ее смеху и веселым уверениям, что сама справится, не впервой. Но все же места здесь дикие, непроходимые. И на ее машинке-малютке не доехать. Транспорт ходит лишь до ближайшего городка, а сюда, в глубь карельских лесов, можно добраться лишь на вездеходе. Или пешком. И хотя сестре не впервой по местным лесам пробираться, я слегка волновалась.

Но в этот раз Леля приехала не одна, привезла с собой вихрастого парня с глазами цвета неспелого крыжовника. И я удивилась. Сестра знает, что гостей я не жалую, да и мало находится охотников лезть в карельскую чащу, в гости к такой нелюдимой и странной родственнице. Да и сама Ольга предпочитает здесь отдыхать, а не устраивать романтические посиделки. Она, как и я, любит этот дом, стоящий на отшибе, смотрящий окнами на зеленое озеро и лес, окруженный, словно стеной, мшистыми валунами да вековыми стражами-елями. Говорит, что здесь она дома. Но жить предпочитает в городе, дышать там дождем и туманами, а потом сбегать от каменных мостовых и шумных проспектов сюда. И спутников с собой никогда не брала. Поэтому я на парня смотрела внимательно, хоть и удивленно. Но то, что видела, мне нравилось, и, пожалуй, понятно было, отчего Лелька его решилась привезти в этот дом. Было в вихрастом и смущенном пареньке что-то правильное, настоящее и глубинное. Что-то, что позволяло сказать, что дом его примет, и этот лес примет, и даже Леля когда-нибудь, возможно, тоже примет.

Сестра, как обычно, стоило зайти под сень этих сосен, растеряла свою обычную веселость и проказливость и сделалась молчаливой и задумчивой. И вместе с тем – спокойной. Парень, представившийся Артемом, посмотрел ей вслед удивленно, потому что Лелька сбросила на пороге походный рюкзак, похлопала по бокам Теньку и ушла на задний двор, где была неприметная калитка.

Я же лишь усмехнулась.

– Ну, идем, Артем, потчевать буду, – позвала гостя в дом. – Меня Еленой зови.

– А Оля куда? – не понял паренек.

– С лесом поздороваться, – серьезно ответила я, глядя в зеленые глаза и гадая, как воспримет мои слова. Рассмеется? Или фыркнет презрительно? Но нет, Артем лишь кивнул понятливо.

– Это правильно. – Он стянул с головы трикотажную синюю шапку, помял в руках и закинул голову, восхищенно разглядывая макушки синих сосен. – Я тоже хочу… поздороваться…

– Так иди, – откликнулась я. – Не задерживайтесь только, у меня обед стынет. Выход там.

Я махнула рукой и ушла в дом, скрывая улыбку. Хороший парнишка. С душой. Если они с Лелей поладят, то и мне спокойнее будет. Все же болит сердечко за младшенькую, хотя Ольга и смеется, что это за меня переживать надо. Но я свою дорогу давно выбрала, и сворачивать с нее не собираюсь. А выбрав путь, жить легче, спокойнее.

Из окошка кухни было видно, что парочка стоит на берегу, смотрят на лес и озеро, держатся за руки. Я улыбнулась. Тень тявкнула, требуя угощения, и я потрепала собаку по голове.

– Глядишь, и на свадьбе погуляем, – пробормотала я задумчиво. – Хорошо, правда?

Тень вновь тявкнула, соглашаясь со мной. Или просто напоминая, что солнце к зениту ползет, а бедная овчарка, денно и нощно несущая службу, все еще не кормлена! Я рассмеялась, налила Теньке молока. Та тыкалась мордой почти в кувшин, повизгивая от счастья и колотя хвостом.

– Фу, подожди! Тень, да стой ты! Разольешь все! Нет, ты не овчарка, ты кошка подзаборная! За молоку и душу свою собачью продашь!

Но Тенька лишь с удвоенной силой бросилась к миске, так я лишь в сторонку отошла. Удержать здоровую псину, что вымахала размером с крупного волка, мне было не под силу.

Нагулявшись и наздоровавшись с лесом, вернулись студенты, и по румянцу на щеках обоих я догадалась, что «приветствия лесные» переросли во что-то более интимное. И вновь скрыла улыбку. Лес шумел ласково и добродушно, знать, одобрил, принял. И поцелуи под сенью разлапистых елей уж точно связывают крепче, чем штампы в паспортах и другие глупости. Здесь сплетаются человеческие души навсегда, накрепко. И этот лес всегда остается где-то внутри, у самого сердца, и всю жизнь напоминает, хранит тепло этого самого первого поцелуя, согревает в непогоду…

– Есть хочу страшно! – с порога закричала сестра. – Тень, куда ты растешь, ты лошадь, а не собака! А это кто?

Леля повесила на крюк у порога куртку, сбросила ботинки и уже стояла возле старой деревянной клетки, блестя любопытными голубыми глазищами.

– Кто-кто, – проворчала я. – Сама не видишь?

– Вижу, что ворона! – отозвалась Ольга и сунула палец сквозь прутья. Птица встрепенулась и попыталась его клюнуть. – Ай! Кусается!

– А ты ее не трогай, – посоветовала я, доставая из приземистого старинного комода бабушкины тарелки и расставляя их на узорчатой скатерти. – Ей и так досталось, крыло сломано, летать уже вряд ли сможет, лишь скакать по земле. А тут еще ты пальцы суешь. Любая клюнуть захочет!

– Бедненькая, – тут же прониклась жалостливая Ольга. – Совсем-совсем не сможет?

– Не знаю. Я ее лечу, но птица уже старая, и крыло неправильно срослось. Если сломаю вновь, боюсь, ворона не выдержит. А так оставлю – не взлетит.

– Ой, не надо ломать! – испугалась Леля.

– Птице без неба тяжело, – тихо сказал Артем. Он стоял в углу, словно не решался зайти, комкал в ладонях свою синюю шапку. – Хуже, чем гибель, наверное.

Я посмотрела на паренька искоса. Понятливый.

Артем присел, расшнуровал свои походные ботинки со сбитыми носами, пристроил их в углу. Куртку с заплатками на локтях повесил на крюк и бочком прошел в кухню. Заплатки были не новомодными, как делают на дорогих вещах, имитируя поношенность, а самыми настоящими, что прорехи прикрывали. На черном носке парня виднелась дырка, и студент старательно поджимал пальцы на ногах, пытаясь ее скрыть. Мы с Лелей слаженно сделали вид, что не заметили. Я вручила Артему нож и кивнула на стоящий у окошка столик.

– Хлеб нарежь, доска там.

Парень с благодарным вздохом сбежал в закуток, спрятался и завозился там. Леля сосредоточенно расставляла на скатерти голубые чашки, любовно трогала причудливо изогнутые тонкие ручки.

– Сирота? – чуть слышно спросила я сестру. Леля кивнула и посмотрела на меня без удивления. Она знала, что я вижу чуть больше, чем все остальные. Я промолчала и тоже кивнула. И сестра радостно улыбнулась.

– Ты не злишься, что я его привезла?

Пузатая супница заняла место в центре стола, вокруг расположились столовые приборы – свита подле королевы.

– Я рада, – коротко улыбнулась Леле.

И она рассмеялась, зная, что это действительно так и что лукавить я бы не стала.

– Нарезал, – из-за шторки показался Артем, неся доску с крупными ломтями хлеба. Носок был старательно подвернут и заткнут между пальцами. Впрочем, на носки мы с Лелей не смотрели.

Обед прошел в обстановке радостной, скованный студент, наевшись горячего бульона, расслабился и смотрел уже с любопытством – живым и удивленным. Мне нравились его взгляды, страха в них не было, хотя паренек, конечно, заметил и необычную обстановку дома, и разные… атрибуты. Глупым мальчишка не был и два плюс два сложить мог. Но неудобных вопросов он не задавал, просто свел на миг брови, словно решая для себя какую-то сложную задачу. А потом, решив, вновь улыбнулся – открыто и спокойно.

После обеда Леля утащила парня к подножию гор, показывать водопад и пещеры, а я осталась убирать. За сестру я не волновалась: она эти места знала не хуже меня, и все тропки здесь исхожены вдоль и поперек. И лес этот тоже знает и любит Лелю, значит, где надо и ветку уберет, и дорожку подскажет. Артема попытает, возможно, но это лишь на пользу ему. Мужчинам нужны преодоления и препятствия, пусть и небольшие, а в том, что щуплый студент – мужчина, я не сомневалась. Не в смысле его половой принадлежности, а в понимании души и силы.

Ворона задремала, беспомощно опустив сломанное крыло, и тревожить ее я не стала, лишь обвязала красной нитью клетку, сплела сеть для птицы. Ниточка сил придаст и боль отведет, может, еще и взлетит крикливая.

Студенты вернулись уже на вечерней зорьке, раскрасневшиеся и довольные, с глазами, затянутыми мечтательной дымкой первой влюбленности. Я на них смотрела с улыбкой. Правда, постелила им на втором этаже, в раздельных спальнях. Сама же легла внизу, прислушиваясь к звукам старого дома. Он шептал мне о мышах в подполе, о нахальном пауке, затянувшем чердак своей сетью, о прохудившейся крыше и проказнике-ветре, пляшущем на водосточной трубе. О том, что пора обновить забор да подлатать крыльцо, а еще о юных влюбленных, что встретились посреди коридора, пробираясь друг к другу под покровом ночи…

Я слушала его сказки и вздыхала тихонько. Лежала с открытыми глазами. Не спалось.

А потом накинула куртку, сунула ноги в сапоги и вышла на крыльцо. Лес стоял темно-синий, затянутый поволокой, словно девица на выданье. Еще месяц, и в эти края придут холода, ели накинут на ветви серебристое кружево, затянется ледком озеро, и лишь водопад будет биться с морозом и звенеть до самого января, а потом достойно сдастся и тихо уснет под хрустальным панцирем льда.

Голые коленки, торчащие из-под длинной куртки, замерзли, но я не обратила внимания. Дошла до Сизой Ели, гордо стоящей на границе с лесом, провела ладонью по растопыренным иголкам.

«Скоро…» – тихий шепот мазнул по щеке птичьим крылом, коснулся ветром пряди на виске. И вновь я вздрогнула. Кое-что я не рассказывала даже любимой сестре. Хранила эту тайну в глубине своей души, молчала о своих снах, после которых просыпалась с неистово бьющимся сердцем, испариной на лбу и пересохшими губами. Мне снились… поцелуи. И глаза – алые, словно свежая кровь. И лицо – слишком красивое, чтобы быть человеческим. Я боялась его – приходящего во снах. И в то же время ждала.

«Скоро… Устал ждать… Соскучился… Скоро».

И не знала я, что это было – обещание или угроза.

«Ты вечна душой. Я – телом… Скоро… Свидимся».

Слов его я не понимала и слушать их не хотела. Последнее время они звучали в моей голове все отчетливее, и сны становились все ярче. Словно и не сны, а воспоминания. Такие, что просыпалась я красная от стыда и… желания.

Не от него ли я сбежала в эту глушь карельских лесов? Или от себя? Все надеялась, что эти сны закончатся и тот, кто приходит в них, отпустит. Даже пыталась найти себе кого-то, забыться в горячих мужских объятиях, раствориться. Но не могла. Все было не то и не те, все чего-то не хватало, а чего – я не знала и разобраться со своей мечущейся душой не могла. Но ни один из моих мужчин не смог меня ни успокоить, ни вызвать хоть какое-то подобие любви. И к своим годам я уже уверилась, что неспособна любить вовсе. Знать, не дано это мне… Лишь душа тосковала о чем-то неизвестном и несбывшемся, о том, что не могла объяснить даже я. Чужие судьбы я читала открытой книгой, а вот свою не видела совершенно.

Покачала головой, рассматривая медленно ползущий по небосводу месяц. Острые концы его матово вспыхивали искрами, протыкали студеное и уже по-осеннему низкое небо.

Скоро.

Я постояла еще, замерзла и пошла обратно к дому.

* * *

Леля и Артем уехали два дня спустя, и провожала я их, скрывая сожаление. Все же расставание с сестрой всегда меня огорчало, хотя и выбор сделан давно. Ольга в город уже не звала, знала, что я откажусь. В оковах железа и камня мне было слишком тесно. Дом притих, провожая гостей и поглядывая на меня со стариковской понятливой жалостью. Теперь неделю будет утешать и даже на время забудет о мышах и пауках, станет рассказывать о лунном свете, запутавшемся в оконной слюде, и о солнечных пятнах, играющих на старых досках в салочки. Будет тихо скрипеть половицами, отвлекая меня от грустных мыслей, и шуршать черепицей на крыше. А то и вовсе потечет кранами или провалится внезапно прогнившей ступенькой, чтобы занять меня новым и, несомненно, важным делом.

Знаю я его…

И дни потекли своим чередом – привычные и спокойные.

В то утро я гостей не ждала: местные знали, что просителей я принимаю лишь на юном месяце, а к полной луне старались напрасно в мой лес не соваться. Тенька услышала гостя первой. Насторожилась, навострила уши, тявкнула, привлекая мое внимание.

Я отложила ложку, которой помешивала закипающий бульон, и тоже прислушалась. Шаги на дорожке были легкие, уверенные и мужские.

– Не рычи, Тень, – пробормотала я. – Гость у нас.

Шаги замерли перед частоколом, и я, подумав, вышла на порог. Возле заборчика стоял молодой мужчина. В дорогой походной куртке и штанах со множеством карманов, в высоких, зашнурованных по-армейски ботинках. За плечом виднелся край оранжевого рюкзака. Голова гостя была непокрыта, и в утреннем свете блестели инеем светлые волосы.

Он, прищурившись, но не приближаясь, рассматривал меня. И я удивилась, что бывают у людей такие глаза – синь бесконечная.

И еще мой незваный гость был вооружен. Я чувствовала тяжесть смертоносного железа в кобуре под его курткой и даже не сомневалась, что мужчина умеет этим оружием пользоваться.

– Зачем пожаловал? – недобро окликнула я. Не знаю почему, но путник разозлил меня с первого взгляда. Словно заранее почуяла, что будут от него проблемы!

– Ведьму ищу, – чуть хрипло и насмешливо отозвался он.

Я рассмеялась почти весело.

– Сказок перечитал?

– Сказок, – усмехнулся он. И легко шагнул во двор. Дом мигнул бликами стекол, и калитка не скрипнула, пропуская гостя. А я задумалась. Он подошел к порогу, и синие глаза оказались вровень с моими, хотя и стояла я на ступеньках. Ростом предки путника не обидели. Да и на ширину плеч не поскупились. Такой и кабана кулаком свалит!

Гость смотрел в упор, внимательно и неторопливо. Осматривал, прищурившись, от рыжей макушки до ног в разношенных сапогах. В синеве глаз мелькнуло удивление – знать, не так он представлял ведьму.

– Тебя как зовут? – вдруг спросил мужчина.

– Зачем тебе мое имя? – усмехнулась я. – Не свататься ведь пришел.

Он вновь окинул меня взглядом, и синева потемнела до цвета летнего предгрозового неба. Я даже засмотрелась. Гость потер ладонью светлую щетину на подбородке, нахмурился.

– Дело у меня к тебе, – мрачно бросил он. – Слышал от людей, что помочь можешь.

– А тропкой не ошибся? – снасмешничала я. – Какое у тебя ко мне дело может быть? Я тебя не знаю и знать не хочу, проходи-ка ты мимо!

Он окинул взглядом притихший дом, пустой двор и макушки елей.

– Не страшно тебе тут одной?

– А с чего ты взял, что я одна? – изогнула бровь да позвала беззвучно Теньку. Собака подошла неслышно, по-кошачьи, встала рядом, оскалилась. Но гостя это не впечатлило, лишь плечами пожал.

– Овчарка от пули не спасет, – мрачно бросил гость.

– А мне пулей никто и не грозит, – хмыкнула я. – Или хочешь первым стать?

– Первым… – задумчиво процедил странный гость, и вновь синева глаз налилась тьмой. А я в душу его смотрела – пугающую и притягательную, родную и чужую… И странно все это было. Непонятно.

А он – на меня. Смотрел, не отрываясь, чуть нахмурившись, словно силясь вспомнить.

– В дом пустишь? – Голос его охрип еще больше, словно разом сдавило гостю горло. И я, сама не зная зачем, попятилась, хоть и усмехнулась недобро.

– Ну входи. Если сможешь.

И отступила в глубь дома, мазнув взглядом по своим охранкам и ожидая, что замешкается гость на пороге, зацепится носками своих дорогих ботинок или стукнется головой о перекладину.

Не зацепился и не стукнулся, шагнул уверенно, как к себе домой. И я вновь подивилась.

– Вот как… – протянула задумчиво. – Что ж. Расскажи, с чем пожаловал.

И прошла на кухню, с досадой взглянула на кастрюлю с кипящим бульоном. Мужчина стоял за спиной, и всем нутром я ощущала его присутствие, словно немаленький мой дом вдруг сжался в размерах и сделался тесным. Повернулась и почти уткнулась носом гостю в грудь, вскинула взгляд, дернулась. Он придержал меня, не давая упасть. И тут же убрал ладонь, словно обжегся.

Тенька рыкнула недовольно, старая ворона каркнула из своей клетки, и дом заскрипел половицами.

– Зовут тебя как? – мрачно бросила я, чтобы расколоть звенящую тишину, повисшую между нами.

– Егор, – гость вновь потер подбородок и чуть прикрыл глаза. Устало прикрыл, и я поняла, что путь его был не близок и слишком труден. Не для тела – души. Но то и понятно. Что-то страшное должно случиться с молодым и здоровым мужиком, что-то по-настоящему мучительное, раз он пришел в глубину этих лесов в поисках ведьмы.

Чаще меня искали зареванные девицы или побитые судьбой бабы. Да и те были редкостью, все же забралась я почти в самую чащу.

– Егор, – повторил гость и присел на лавку у окна. – Помощь мне твоя нужна.

– А платить чем будешь, Егор? – усмехнулась я и остановила его движение. – За кошельком не лезь. Мне деньги ни к чему.

– Чем скажешь, – сверкнули в синеве глаз молнии, искривились в злой усмешке губы. – Может, ты плату душами берешь, так я и на это готов!

Сказал с насмешкой, словно в шутку, но я не улыбнулась. Так и смотрела задумчиво.

– На что мне твоя душа? – тихо протянула я. – Что мне с ней делать? А вот тело, может, и сгодится…

…Шептались сосны, рассказывая друг другу старые сказки. О ведьме, что стоит на страже ворот, об искушающем ее демоне. О суженом, что найдет любимую, сколько бы лет ни минуло. О колесе времени, в котором все повторяется вновь, да о любви вечной.

И остро пах поздний вереск, прихваченный первым ночным инеем.

Content

Марина Суржевская
Тропами вереска

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Эпилог