Стивенсон Роберт Льюис

Странная история доктора Джекила и мистера Хайда - английский и русский параллельные тексты

Роберт Льюис Стивенсон.

Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

Robert Louis Stevenson.

Роберт Льюис Стивенсон.

The strange case of dr. Jekyll and mr. Hyde

Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

Story of the Door Mr. Utterson the lawyer was a man of a rugged countenance that was never lighted by a smile; cold, scanty and embarrassed in discourse; backward in sentiment; lean, long, dusty, dreary and yet somehow lovable.

История двери Мистер Аттерсон, нотариус, чье суровое лицо никогда не освещала улыбка, был замкнутым человеком, немногословным и неловким в обществе, сухопарым, пыльным, скучным и все-таки очень симпатичным.

At friendly meetings, and when the wine was to his taste, something eminently human beaconed from his eye; something indeed which never found its way into his talk, but which spoke not only in these silent symbols of the after-dinner face, but more often and loudly in the acts of his life.

В кругу друзей и особенно когда вино ему нравилось, в его глазах начинал теплиться огонек мягкой человечности, которая не находила доступа в его речь; зато она говорила не только в этих безмолвных средоточиях послеобеденного благодушия, но и в его делах, причем куда чаще и громче.

He was austere with himself; drank gin when he was alone, to mortify a taste for vintages; and though he enjoyed the theater, had not crossed the doors of one for twenty years.

Он был строг с собой: когда обедал в одиночестве, то, укрощая вожделение к тонким винам, пил джин и, горячо любя драматическое искусство, более двадцати лет не переступал порога театра.

But he had an approved tolerance for others; sometimes wondering, almost with envy, at the high pressure of spirits involved in their misdeeds; and in any extremity inclined to help rather than to reprove.

Однако к слабостям ближних он проявлял достохвальную снисходительность, порой с легкой завистью дивился буйному жизнелюбию, крывшемуся в их грехах, а когда для них наступал час расплаты, предпочитал помогать, а не порицать.

"I incline to Cain's heresy," he used to say quaintly:

- Я склонен к каиновой ереси, говаривал он со скрытой усмешкой.

"I let my brother go to the devil in his own way."

Я не мешаю брату моему искать погибели, которая ему по вкусу.

In this character, it was frequently his fortune to be the last reputable acquaintance and the last good influence in the lives of downgoing men.

А потому судьба часто судила ему быть последним порядочным знакомым многих опустившихся людей и последним добрым влиянием в их жизни.

And to such as these, so long as they came about his chambers, he never marked a shade of change in his demeanour.

И когда они к нему приходили, он держался с ними точно так же, как прежде.

No doubt the feat was easy to Mr. Utterson; for he was undemonstrative at the best, and even his friendship seemed to be founded in a similar catholicity of good-nature.

Без сомнения, мистеру Аттерсону это давалось легко, так как он всегда был весьма сдержан, и даже дружба его, казалось, проистекала все из той же вселенской благожелательности.

It is the mark of a modest man to accept his friendly circle ready-made from the hands of opportunity; and that was the lawyer's way.

Скромным натурам свойственно принимать свой дружеский круг уже готовым из рук случая; этому правилу следовал и наш нотариус.

His friends were those of his own blood or those whom he had known the longest; his affections, like ivy, were the growth of time, they implied no aptness in the object.

Он дружил либо с родственниками, либо с давними знакомыми; его привязанность, подобно плющу, питалась временем и ничего не говорила о достоинствах того, кому она принадлежала.

Hence, no doubt the bond that united him to Mr. Richard Enfield, his distant kinsman, the well-known man about town.

Именно такого рода, вероятно, были и те узы дружбы, которые связывали нотариуса с его дальним родственником мистером Ричардом Энфилдом, известным лондонским бонвиваном.

It was a nut to crack for many, what these two could see in each other, or what subject they could find in common.

Немало людей ломало голову над тем, что эти двое находят друг в друге привлекательного и какие у них могут быть общие интересы.

It was reported by those who encountered them in their Sunday walks, that they said nothing, looked singularly dull and would hail with obvious relief the appearance of a friend.

Те, кто встречался с ними во время их воскресных прогулок, рассказывали, что шли они молча, на лицах их была написана скука и при появлении общего знакомого оба как будто испытывали значительное облегчение.

For all that, the two men put the greatest store by these excursions, counted them the chief jewel of each week, and not only set aside occasions of pleasure, but even resisted the calls of business, that they might enjoy them uninterrupted.

Тем не менее и тот и другой очень любили эти прогулки, считали их лучшим украшением всей недели и ради них не только жертвовали другими развлечениями, но и откладывали дела.

It chanced on one of these rambles that their way led them down a by-street in a busy quarter of London.

И вот как-то раз в такое воскресенье случай привел их в некую улочку одного из деловых кварталов Лондона.

The street was small and what is called quiet, but it drove a thriving trade on the weekdays.

Улочка эта была небольшой и, что называется, тихой, хотя в будние дни там шла бойкая торговля.

The inhabitants were all doing well, it seemed and all emulously hoping to do better still, and laying out the surplus of their grains in coquetry; so that the shop fronts stood along that thoroughfare with an air of invitation, like rows of smiling saleswomen.

Ее обитатели, по-видимому, преуспевали, и все они ревниво надеялись преуспеть еще больше, а избытки прибылей употребляли на прихорашивание; поэтому витрины по обеим ее сторонам источали приветливость, словно два ряда улыбающихся продавщиц.

Even on Sunday, when it veiled its more florid charms and lay comparatively empty of passage, the street shone out in contrast to its dingy neighbourhood, like a fire in a forest; and with its freshly painted shutters, well-polished brasses, and general cleanliness and gaiety of note, instantly caught and pleased the eye of the passenger.

Даже в воскресенье, когда улочка прятала наиболее пышные свои прелести и была пустынна, все же по сравнению с окружающим убожеством она сияла, точно костер в лесу, аккуратно выкрашенные ставни, до блеска начищенные дверные ручки и общий дух чистоты и веселости сразу привлекали и радовали взгляд случайного прохожего.

Two doors from one corner, on the left hand going east the line was broken by the entry of a court; and just at that point a certain sinister block of building thrust forward its gable on the street.

Через две двери от угла, по левой стороне, если идти к востоку, линия домов нарушалась входом во двор, и как раз там высилось массивное здание.

It was two storeys high; showed no window, nothing but a door on the lower storey and a blind forehead of discoloured wall on the upper; and bore in every feature, the marks of prolonged and sordid negligence.

Оно было двухэтажным, без единого окна только дверь внизу да слепой лоб грязной стены над ней и каждая его черта свидетельствовала о длительном и равнодушном небрежения.

The door, which was equipped with neither bell nor knocker, was blistered and distained.

На облупившейся, в темных разводах двери не было ни звонка, ни молотка.

Tramps slouched into the recess and struck matches on the panels; children kept shop upon the steps; the schoolboy had tried his knife on the mouldings; and for close on a generation, no one had appeared to drive away these random visitors or to repair their ravages.

Бродяга устраивались отдохнуть в ее нише и зажигали спички о ее панели, дети играли "в магазин" на ступеньках крыльца, школьник испробовал остроту своего ножика на резных завитушках, и уже много лет никто не прогонял этих случайных гостей и не старался уничтожить следы их бесчинств.

Mr. Enfield and the lawyer were on the other side of the by-street; but when they came abreast of the entry, the former lifted up his cane and pointed.

Мистер Энфилд и нотариус шли по другой стороне улочки, но, когда они поравнялись с этим зданием, первый поднял трость и указал на него.

"Did you ever remark that door?" he asked; and when his companion had replied in the affirmative. "It is connected in my mind," added he, "with a very odd story."

- Вы когда-нибудь обращали внимание на эту дверь? спросил он, а когда его спутник ответил утвердительно, добавил: С ней связана для меня одна очень странная история.

"Indeed?" said Mr. Utterson, with a slight change of voice, "and what was that?"

- Неужели? спросил мистер Аттерсон слегка изменившимся голосом. Какая же?

"Well, it was this way," returned Mr. Enfield:

- Дело было так, начал мистер Энфилд.

"I was coming home from some place at the end of the world, about three o'clock of a black winter morning, and my way lay through a part of town where there was literally nothing to be seen but lamps.

Я возвращался домой откуда-то с края света часа в три по-зимнему темной ночи, и путь мой вел через кварталы, где буквально ничего не было видно, кроме фонарей.

Street after street and all the folks asleep-street after street, all lighted up as if for a procession and all as empty as a churchtill at last I got into that state of mind when a man listens and listens and begins to long for the sight of a policeman.

Улица за улицей, где все спят, улица за улицей, освещенные, словно для какого-нибудь торжества, и опустелые, как церковь, так что в конце концов я впал в то состояние, когда человек тревожно вслушивается в тишину и начинает мечтать о встрече с полицейским.

All at once, I saw two figures: one a little man who was stumping along eastward at a good walk, and the other a girl of maybe eight or ten who was running as hard as she was able down a cross street.

И вдруг я увидел целых две человеческие фигуры: в восточном направлении быстрой походкой шел какой-то невысокий мужчина, а по поперечной улице опрометью бежала девочка лет девяти.

Well, sir, the two ran into one another naturally enough at the corner; and then came the horrible part of the thing; for the man trampled calmly over the child's body and left her screaming on the ground.

№ углу они, как и можно было ожидать, столкнулись, и вот что-то произошло нечто непередаваемо мерзкое: мужчина хладнокровно наступил на упавшую девочку и даже не обернулся на ее громкие стоны.

It sounds nothing to hear, but it was hellish to see.

Рассказ об этом может и не произвести большого впечатления, но видеть это было непереносимо.

It wasn't like a man; it was like some damned Juggernaut.

Передо мной был не человек, а какой-то адский Джаггернаут.

I gave a few halloa, took to my heels, collared my gentleman, and brought him back to where there was already quite a group about the screaming child.

Я закричал, бросился вперед, схватил молодчика за ворот и дотащил назад, туда, где вокруг стонущей девочки уже собрались люди.

He was perfectly cool and made no resistance, but gave me one look, so ugly that it brought out the sweat on me like running.

Он нисколько не смутился и не пробовал сопротивляться, но бросил на меня такой злобный взгляд, что я весь покрылся испариной, точно после долгого бега.

The people who had turned out were the girl's own family; and pretty soon, the doctor, for whom she had been sent put in his appearance.

Оказалось, что люди, толпившиеся возле девочки, ее родные, а вскоре к ним присоединился и врач, которого она бежала позвать к больному.

Well, the child was not much the worse, more frightened, according to the Sawbones; and there you might have supposed would be an end to it.

Он объявил, что с девочкой не случилось ничего серьезного, что она только перепугалась.

But there was one curious circumstance.

Тут, казалось бы, мы могли спокойно разойтись, но этому воспрепятствовало одно странное обстоятельство.

I had taken a loathing to my gentleman at first sight.

Я сразу же проникся к этому молодчику ненавистью и омерзением.

So had the child's family, which was only natural.

И родные девочки тоже, что, конечно, было только естественно.

But the doctor's case was what struck me.

Однако меня поразил врач.

He was the usual cut and dry apothecary, of no particular age and colour, with a strong Edinburgh accent and about as emotional as a bagpipe.

Это был самый обыкновенный лекарь, бесцветный, не молодой и не старый, говорил он с сильным эдинбургским акцентом, и чувствительности в нем было не больше, чем в волынке.

Well, sir, he was like the rest of us; every time he looked at my prisoner, I saw that Sawbones turn sick and white with desire to kill him.

Так вот, сэр. С ним случилось то же, что и со всеми нами, стоило ему взглянуть на моего пленника, как он даже бледнел от желания убить его тут же на месте.

I knew what was in his mind, just as he knew what was in mine; and killing being out of the question, we did the next best.

Я догадывался, что чувствует он, а он догадывался, что чувствую я, и, хотя убить негодяя, к сожалению, все-таки было нельзя, мы все же постарались его наказать.

We told the man we could and would make such a scandal out of this as should make his name stink from one end of London to the other.

Мы сказали ему, что можем ославить его на весь Лондон, и ославим.

If he had any friends or any credit, we undertook that he should lose them.

Если у него есть друзья или доброе имя, мы позаботимся о том, чтобы он их лишился.

And all the time, as we were pitching it in red hot, we were keeping the women off him as best we could for they were as wild as harpies.

И все это время мы с трудом удерживали женщин, которые готовы были растерзать его, точно фурии.

I never saw a circle of such hateful faces; and there was the man in the middle, with a kind of black sneering coolness-frightened to, I could see that-but carrying it off, sir, really like Satan. 'If you choose to make capital out of this accident,' said he, I am naturally helpless.

Мне никогда еще не приходилось видеть такой ненависти, написанной на стольких лицах, а негодяй стоял в самой середине этого кольца, сохраняя злобную и презрительную невозмутимость, я видел, что он испуган, но держался он хладнокровно, будто сам Сатана. "Если вы решили нажиться на этой случайности, заявил он, то я, к сожалению, бессилен.

No gentleman but wishes to avoid a scene,' says he. 'Name your figure.'

Джентльмен, разумеется, всегда предпочтет избежать скандала. Сколько вы требуете?"

Well, we screwed him up to a hundred pounds for the child's family; he would have clearly liked to stick out; but there was something about the lot of us that meant mischief, and at last he struck.

В конце концов мы выжали из него сто фунтов для родных девочки; он попробовал было упереться, но понял, что может быть хуже, и пошел на попятный.

The next thing was to get the money; and where do you think he carried us but to that place with the door?-whipped out a key, went in, and presently came back with the matter of ten pounds in gold and a cheque for the balance on Coutts's, drawn payable to bearer and signed with a name that I can't mention, though it's one of the points of my story, but it was a name at least very well known and often printed.

Теперь оставалось только получить деньги, и знаете, куда он нас привел? К этой самой двери! Достал ключ, отпер ее, вошел и через несколько минут вынес десять гиней и чек на банк Куттса, выданный на предъявителя и подписанный фамилией, которую я не стану называть, хотя в ней-то и заключена главная соль моей истории; скажу только, что фамилия эта очень известна и ее нередко можно встретить на страницах газет.

The figure was stiff; but the signature was good for more than that if it was only genuine.

Сумма была немалая, но подпись гарантировала бы и не такие деньги при условии, конечно, что была подлинной.

I took the liberty of pointing out to my gentleman that the whole business looked apocryphal, and that a man does not, in real life, walk into a cellar door at four in the morning and come out with another man's cheque for close upon a hundred pounds.

Я не постеснялся сказать молодчику, насколько подозрительным все это выглядит: только в романах человек в четыре часа утра входит в подвальную дверь, а потом выносит чужой чек почти на сто фунтов.

But he was quite easy and sneering. ' Set your mind at rest,' says he, 'I will stay with you till the banks open and cash the cheque myself.'

Но он и бровью не повел. "Не беспокойтесь, заявил он презрительно. Я останусь с вами, пока не откроются банки, и сам получу по чеку".

So we all set of, the doctor, and the child's father, and our friend and myself, and passed the rest of the night in my chambers; and next day, when we had breakfasted, went in a body to the bank.

После чего мы все врач, отец девочки, наш приятель и я отправились ко мне и просидели у меня до утра, а после завтрака всей компанией пошли в банк.

I gave in the cheque myself, and said I had every reason to believe it was a forgery.

Чек кассиру отдал я и сказал, что у меня есть основания считать его фальшивым.

Not a bit of it.

Ничуть не бывало!

The cheque was genuine."

Подпись оказалась подлинной.

"Tut-tut," said Mr. Utterson.

- Так-так! заметил мистер Аттерсон.

"I see you feel as I do," said Mr. Enfield.

- Я вижу, вы разделяете мой взгляд, сказал мистер Энфилд.

"Yes, it's a bad story.

Да, история скверная.

For my man was a fellow that nobody could have to do with, a really damnable man; and the person that drew the cheque is the very pink of the proprieties, celebrated too, and (what makes it worse) one of your fellows who do what they call good.

Ведь этот молодчик был, несомненно, отпетый негодяй, а человек, подписавший чек, воплощение самой высокой порядочности, пользуется большой известностью и (что только ухудшает дело) принадлежит к так называемым филантропам.

Black mail I suppose; an honest man paying through the nose for some of the capers of his youth.

По-моему, тут кроется шантаж: честный человек платит огромные деньги, чтобы какие-то его юношеские шалости не стали достоянием гласности.

Black Mail House is what I call the place with the door, in consequence.

"Дом шантажиста" вот как я называю теперь этот дом с дверью.

Though even that, you know, is far from explaining all," he added, and with the words fell into a vein of musing.

Но даже и это, конечно, объясняет далеко не все!

From this he was recalled by Mr. Utterson asking rather suddenly:

- Мистер Энфилд погрузился в задумчивость, из которой его вывел мистер Аттерсон, неожиданно спросив:

"And you don't know if the drawer of the cheque lives there?"

- Но вам неизвестно, там ли живет человек, подписавший чек?

"A likely place, isn't it?" returned Mr. Enfield.

- В таком-то доме? возразил мистер Энфилд.

"But I happen to have noticed his address; he lives in some square or other."

К тому же я прочел на чеке его адрес какая-то площадь.

"And you never asked about the-place with the door?" said Mr. Utterson.

- И вы не наводили справок... о доме с дверью? осведомился мистер Аттерсон.

"No, sir: I had a delicacy," was the reply.

- Нет. На мой взгляд, это было бы непорядочным.

"I feel very strongly about putting questions; it partakes too much of the style of the day of judgment.

Я терпеть не могу расспросов: в наведении справок есть какой-то привкус Судного дня.

You start a question, and it's like starting a stone. You sit quietly on the top of a hill; and away the stone goes, starting others; and presently some bland old bird (the last you would have thought of) is knocked on the head in his own back garden and the family have to change their name.

Задать вопрос это словно столкнуть камень с горы: вы сидите себе спокойненько на ее вершине, а камень катится вниз, увлекает за собой другие камни; какой-нибудь безобидный старикашка, которого у вас и в мыслях не было, копается у себя в садике, и все это обрушивается на него, а семье приходится менять фамилию.

No sir, I make it a rule of mine: the more it looks like Queer Street, the less I ask."

Нет, сэр, у меня твердое правило: чем подозрительнее выглядит дело, тем меньше я задаю вопросов.

"A very good rule, too," said the lawyer.

- Превосходное правило, согласился нотариус.

"But I have studied the place for myself," continued Mr. Enfield.

- Однако я занялся наблюдением за этим зданием, продолжал мистер Энфилд.

"It seems scarcely a house.

Собственно говоря, его нельзя назвать жилым домом.

There is no other door, and nobody goes in or out of that one but, once in a great while, the gentleman of my adventure.

Других дверей в нем нет, а этой, да и то лишь изредка, пользуется только наш молодчик.

There are three windows looking on the court on the first floor; none below; the windows are always shut but they're clean.

Во двор выходят три окна, но они расположены на втором этаже, а на первом этаже окон нет вовсе; окна эти всегда закрыты, но стекло в них протерто.

And then there is a chimney which is generally smoking; so somebody must live there.

Из трубы довольно часто идет дым, следовательно, в доме все-таки кто-то живет.

And yet it's not so sure; for the buildings are so packed together about the court, that it's hard to say where one ends and another begins."

Впрочем, подобное свидетельство нельзя считать неопровержимым, так как дома тут стоят столь тесно, что трудно сказать, где кончается одно здание и начинается другое.

The pair walked on again for a while in silence; and then

Некоторое время друзья шли молча.

"Enfield," said Mr. Utterson, "that's a good rule of yours."

Первым заговорил мистер Аттерсон. - Энфилд, сказал он, это ваше правило превосходно.

"Yes, I think it is," returned Enfield.

- Да, я и сам так считаю, ответил Энфилд.

"But for all that," continued the lawyer, "there's one point I want to ask: I want to ask the name of that man who walked over the child."

- Тем не менее, продолжал нотариус, мне все-таки хотедось бы задать вам один вопрос. Я хочу спросить, как звали человека, который наступил на упавшего ребенка.

"Well," said Mr. Enfield, "I can't see what harm it would do.

- Что же, сказал мистер Энфилд, не вижу причины, почему я должен это скрывать.

It was a man of the name of Hyde."

Его фамилия Хайд.

"Hm," said Mr. Utterson.

- Гм! отозвался мистер Аттерсон.

"What sort of a man is he to see?"

А как он выглядит?

"He is not easy to describe.

- Его наружность трудно описать.

There is something wrong with his appearance; something displeasing, something down-right detestable.

Что-то в ней есть странное... что-то неприятное... попросту отвратительное.

I never saw a man I so disliked, and yet I scarce know why.

Ни один человек еще не вызывал у меня подобной гадливости, хотя я сам не понимаю, чем она объясняется.

He must be deformed somewhere; he gives a strong feeling of deformity, although I couldn't specify the point.

Наверное, в нем есть какое-то уродство, такое впечатление создается с первого же взгляда, хотя я не могу определить отчего.

He's an extraordinary looking man, and yet I really can name nothing out of the way.

У него необычная внешность, но необычность эта какая-то неуловимая.

No, sir; I can make no hand of it; I can't describe him.

Нет, сэр, у меня ничего не получается: я не могу описать, как он выглядит.

And it's not want of memory; for I declare I can see him this moment."

И не потому, что забыл: он так и стоит у меня перед глазами.

Mr. Utterson again walked some way in silence and obviously under a weight of consideration.

Мистер Аттерсон некоторое время шел молча, что-то старательно обдумывая.

"You are sure he used a key?" he inquired at last.

- А вы уверены, что у него был собственный ключ? спросил он наконец.

"My dear sir ..." began Enfield, surprised out of himself.

- Право же... начал Энфилд, даже растерявшись от изумления.

"Yes, I know," said Utterson;

- Да, конечно, перебил его Аттерсон.

"I know it must seem strange.

Я понимаю, что выразился неудачно.

The fact is, if I do not ask you the name of the other party, it is because I know it already.

Видите ли, я не спросил вас об имени того, чья подпись стояла на чеке, только потому, что я его уже знаю.

You see, Richard, your tale has gone home.

Дело в том, Ричард, что ваша история в какой-то мере касается и меня.

If you have been inexact in any point you had better correct it."

Постарайтесь вспомнить, не было ли в вашем рассказе каких-либо неточностей.

"I think you might have warned me," returned the other with a touch of sullenness.

- Вам следовало бы предупредить меня, обиженно ответил мистер Энфилд, но я был педантично точен.

"But I have been pedantically exact, as you call it.

У молодчика был ключ.

The fellow had a key; and what's more, he has it still. I saw him use it not a week ago."

Более того, у него и сейчас есть ключ: я видел, как он им воспользовался всего несколько дней назад.

Mr. Utterson sighed deeply but said never a word; and the young man presently resumed.

Мистер Аттерсон глубоко вздохнул, но ничего не ответил, и его спутник через мгновение прибавил:

"Here is another lesson to say nothing," said he.

- Вот еще один довод в пользу молчания.

"I am ashamed of my long tongue.

Мне стыдно, что я оказался таким болтуном.

Let us make a bargain never to refer to this again."

Обещаем друг другу никогда впредь не возвращаться к этой теме.

"With all my heart," said the lawyer.

- С величайшей охотой, ответил нотариус.

I shake hands on that, Richard."

Совершено с вами согласен, Ричард.

Search for Mr. Hyde

Поиски мистера Хайда

That evening Mr. Utterson came home to his bachelor house in sombre spirits and sat down to dinner without relish.

В этот вечер мистер Аттерсон вернулся в свою холостяцкую обитель в тягостном настроении и сел обедать без всякого удовольствия.

It was his custom of a Sunday, when this meal was over, to sit close by the fire, a volume of some dry divinity on his reading desk, until the clock of the neighbouring church rang out the hour of twelve, when he would go soberly and gratefully to bed.

После воскресного обеда он имел обыкновение располагаться у камина с каким-нибудь сухим богословским трактатом на пюпитре, за которым и коротал время, пока часы на соседней церкви не отбивали полночь, после чего он степенно и с чувством исполненного долга отправлялся на покой.

On this night however, as soon as the cloth was taken away, he took up a candle and went into his business room.

В этот вечер, однако, едва скатерть была снята со стола, мистер Аттерсон взял свечу и отправился в кабинет.

There he opened his safe, took from the most private part of it a document endorsed on the envelope as Dr.

Там он отпер сейф, достал из тайника документ в конверте, на котором значилось:

Jekyll's Will and sat down with a clouded brow to study its contents.

"Завещание д-ра Джекила", и, нахмурившись, принялся его штудировать.

The will was holograph, for Mr. Utterson though he took charge of it now that it was made, had refused to lend the least assistance in the making of it; it provided not only that, in case of the decease of Henry Jekyll, M.D., D.C.L., L.L.D., F.R.S., etc., all his possessions were to pass into the hands of his "friend and benefactor Edward Hyde," but that in case of Dr. Jekyll's "disappearance or unexplained absence for any period exceeding three calendar months," the said Edward Hyde should step into the said Henry Jekyll's shoes without further delay and free from any burthen or obligation beyond the payment of a few small sums to the members of the doctor's household.

Документ этот был написан завещателем собственноручно, так как мистер Аттерсон, хотя и хранил его у себя, в свое время наотрез отказался принять участие в его составлении; согласно воле завещателя, все имущество Г енри Джекила, доктора медицины, доктора права, члена Королевского общества и т. д., переходило "его другу и благодетелю Эдварду Хайду" не только в случае его смерти, но и в случае "исчезновения или необъяснимого отсутствия означенного доктора Джекила свыше трех календарных месяцев"; означенный Эдвард Хайд также должен был вступить во владение его имуществом без каких-либо дополнительных условий и ограничений, если не считать выплаты небольших сумм слугам доктора.

This document had long been the lawyer's eyesore.

Этот документ давно уже был источником мучений для нотариуса.

It offended him both as a lawyer and as a lover of the sane and customary sides of life, to whom the fanciful was the immodest.

Он оскорблял его и как юриста и как приверженца издавна сложившихся разумных традиций, для которого любое необъяснимое отклонение от общепринятых обычаев граничило с непристойностью.

And hitherto it was his ignorance of Mr. Hyde that had swelled his indignation; now, by a sudden turn, it was his knowledge.

До сих пор его негодование питалось тем, что он ничего не знал о мистере Хайде, теперь же оно обрело новую пищу в том, что он узнал о мистере Хайде.

It was already bad enough when the name was but a name of which he could learn no more.

Пока имя Хайда оставалось для него только именем, положение было достаточно скверным.

It was worse when it began to be clothed upon with detestable attributes; and out of the shifting, insubstantial mists that had so long baffled his eye, there leaped up the sudden, definite presentment of a fiend.

Однако оно стало еще хуже, когда это имя начало облекаться омерзительными качествами и из зыбкого смутного тумана, столь долго застилавшего его взор, внезапно возник сатанинский образ.

"I thought it was madness," he said, as he replaced the obnoxious paper in the safe, "and now I begin to fear it is disgrace."

- Мне казалось, что это простое безумие, пробормотал нотариус, убирая ненавистный документ в сейф. Но я начинаю опасаться, что за этим кроется какая-то позорная тайна.

With that he blew out his candle, put on a greatcoat, and set forth in the direction of Cavendish Square, that citadel of medicine, where his friend, the great Dr. Lanyon, had his house and received his crowding patients.

Мистер Аттерсон задул свечу, надел пальто и пошел по направлению к Кавендиш-сквер, к этому средоточию медицинских светил, где жил и принимал бесчисленных пациентов его друг энаменитый доктор Лэньон.

"If anyone knows, it will be Lanyon," he had thought.

"Если кто-нибудь и может пролить на это свет, то только Лэньон", решил он.

The solemn butler knew and welcomed him; he was subjected to no stage of delay, but ushered direct from the door to the dining-room where Dr.

Важный дворецкий почтительно поздоровался с мистером Аттерсоном и без промедления провел его в столовую, где доктор Лэньон в одиночестве допивал послеобеденное вино.

Lanyon sat alone over his wine. This was a hearty, healthy, dapper, red-faced gentleman, with a shock of hair prematurely white, and a boisterous and decided manner.

Это был добродушный краснолицый щеголеватый здоровяк с гривой рано поседевших волос, шумный и самоуверенный.

At sight of Mr. Utterson, he sprang up from his chair and welcomed him with both hands.

При виде мистера Аттерсона он вскочил с места и поспешил к нему навстречу, сердечно протягивая ему обе руки.

The geniality, as was the way of the man, was somewhat theatrical to the eye; but it reposed on genuine feeling. For these two were old friends, old mates both at school and college, both thorough respectors of themselves and of each other, and what does not always follow, men who thoroughly enjoyed each other's company.

В этом жесте, как и во всей манере доктора, была некоторая доля театральности, однако приветливость его была неподдельна и порождало ее искреннее чувство: доктор Лэньон и мистер Аттерсон были старыми друзьями, однокашниками по школе и университету, они питали глубокое взаимное уважение и к тому же (что далеко не всегда сопутствует подобному уважению у людей, также уважающих и самих себя) очень любили общество друг друга.

After a little rambling talk, the lawyer led up to the subject which so disagreeably preoccupied his mind.

Несколько минут они беседовали о том о сем, а затем нотариус перевел разговор на предмет, столь его тревоживший.

"I suppose, Lanyon," said he, "you and I must be the two oldest friends that Henry Jekyll has?"

- Пожалуй, Лэньон, сказал он, мы с вами самые старые друзья Генри Джекила?

"I wish the friends were younger," chuckled Dr.

- Жаль, что не самые молодые! рассмеялся доктор Лэньон.

Lanyon.

Но, наверное, так оно и есть.

"But I suppose we are.

Почему вы об этом упомянули?

And what of that?

Я с ним теперь редко вижусь.

I see little of him now."

- Неужели?

"Indeed?" said Utterson.

А я думал, что вас сближают общие интересы.

"I thought you had a bond of common interest."

- Так оно и было, ответил доктор.

"We had," was the reply.

Но вот уже десять с лишним лет, как Генри Джекил занялся нелепыми фантазиями.

"But it is more than ten years since Henry Jekyll became too fanciful for me. He began to go wrong, wrong in mind; and though of course I continue to take an interest in him for old sake's sake, as they say, I see and I have seen devilish little of the man.

Он сбился с пути я говорю о путях разума, и, хотя я, разумеется, продолжаю интересоваться им, вот уже несколько лет я вижусь с ним чертовски редко.

Such unscientific balderdash," added the doctor, flushing suddenly purple, "would have estranged Damon and Pythias."

Подобный ненаучный вздор заставил бы даже Дамона отвернуться от Финтия, заключил доктор, внезапно побагровев.

This little spirit of temper was somewhat of a relief to Mr. Utterson.

Эта вспышка несколько развеяла тревогу мистера Аттерсона.

"They have only differed on some point of science," he thought; and being a man of no scientific passions (except in the matter of conveyancing), he even added: "It is nothing worse than that!"

"Они поссорились из-за каких-то научных теорий, подумал он, и, так как науки его нисколько не интересовали (если только речь не шла о теориях передачи права собственности), он даже с облегчением добавил про себя: Ну, это пустяки!"

He gave his friend a few seconds to recover his composure, and then approached the question he had come to put.

Выждав несколько секунд, чтобы доктор успел успокоиться, мистер Аттерсон наконец задал вопрос, ради которого и пришел сюда:

Did you ever come across a protege of his-one Hyde?" he asked.

- А вам знаком его протеже... некий Хайд?

"Hyde?" repeated Lanyon.

- Хайд? повторил Лэньон.

"No.

Нет.

Never heard of him.

В первый раз слышу.

Since my time."***

Очевидно, он появился уже после меня.

That was the amount of information that the lawyer carried back with him to the great, dark bed on which he tossed to and fro, until the small hours of the morning began to grow large.

Это были единственные сведения, полученные нотариусом, и он мог сколько душе угодно размышлять над ними, ворочаясь на огромной темной кровати, пока поздняя ночь не превратилась в раннее утро.

It was a night of little ease to his toiling mind, toiling in mere darkness and beseiged by questions.

Это бдение не успокоило его лихорадочно работавшие мысли, которые блуждали по темному лабиринту неразрешимых вопросов.

Six o'clock stuck on the bells of the church that was so conveniently near to Mr. Utterson's dwelling, and still he was digging at the problem. Hitherto it had touched him on the intellectual side alone; but now his imagination also was engaged, or rather enslaved; and as he lay and tossed in the gross darkness of the night and the curtained room, Mr. Enfield's tale went by before his mind in a scroll of lighted pictures.

Часы на церкви, расположенной в таком удобном соседстве с домом мистера Аттерсона, пробили шесть, а он все еще ломал голову над этой загадкой; вначале она представляла для него только интеллектуальный интерес, но теперь было уже затронуто, а вернее, порабощено, и его воображение. Он беспокойно ворочался на постели в тяжкой тьме своей плотно занавешенной спальни, а в его сознании, точно свиток с огненными картинами, развертывалась история, услышанная от мистера Энфидда.

He would be aware of the great field of lamps of a nocturnal city; then of the figure of a man walking swiftly; then of a child running from the doctor's; and then these met, and that human Juggernaut trod the child down and passed on regardless of her screams.

Он видел перед собой огромное поле фонарей ночного города, затем появлялась фигура торопливо шагающего мужчины, затем бегущая от врача девочка, они сталкивались. Джаггернаут в человеческом облике наступал на ребенка и спокойно шел дальше, не обращая внимания на стоны бедняжки.

Or else he would see a room in a rich house, where his friend lay asleep, dreaming and smiling at his dreams; and then the door of that room would be opened, the curtains of the bed plucked apart, the sleeper recalled, and lo! there would stand by his side a figure to whom power was given, and even at that dead hour, he must rise and do its bidding.

Потом перед его умственным взором возникала спальня в богатом доме, где в постели лежал его друг доктор Джекил, грезил во сне и улыбался, но тут дверь спальни отворялась, занавески кровати откидывались, спящий просыпался, услышав оклик, и у его изголовья вырастала фигура, облеченная таинственной властью, - даже в этот глухой час он вынужден был вставать и исполнять ее веления.

The figure in these two phases haunted the lawyer all night; and if at any time he dozed over, it was but to see it glide more stealthily through sleeping houses, or move the more swiftly and still the more swiftly, even to dizziness, through wider labyrinths of lamplighted city, and at every street corner crush a child and leave her screaming.

Эта фигура в двух своих ипостасях преследовала нотариуса всю ночь напролет; если он ненадолго забывался сном, то лишь для того, чтобы вновь ее увидеть: она еще более беззвучно кралась по затихшим домам или еще быстрее, еще стремительнее с головокружительной быстротой мелькала в еще более запутанных лабиринтах освещенных фонарями улиц, на каждом углу топтала девочку и ускользала прочь, не слушая ее стонов.

And still the figure had no face by which he might know it; even in his dreams, it had no face, or one that baffled him and melted before his eyes; and thus it was that there sprang up and grew apace in the lawyer's mind a singularly strong, almost an inordinate, curiosity to behold the features of the real Mr. Hyde.

И по-прежнему у этой фигуры не было лица, по которому он мог бы ее опознать, даже в его снах у нее либо вовсе не было лица, либо оно расплывалось и таяло перед его глазами прежде, чем он успевал рассмотреть хоть одну черту; в конце концов в душе нотариуса родилось и окрепло необыкновенно сильное, почти непреодолимое желание увидеть лицо настоящего мистера Хайда.

If he could but once set eyes on him, he thought the mystery would lighten and perhaps roll altogether away, as was the habit of mysterious things when well examined.

Мистер Аттерсон не сомневался, что стоит ему только взглянуть на это лицо и тайна рассеется, утратит свою загадочность, как обычно утрачивают загадочность таинственные предметы, если их хорошенько рассмотреть.

He might see a reason for his friend's strange preference or bondage (call it which you please) and even for the startling clause of the will.

Быть может, он найдет объяснение странной привязанности своего друга к этому Хайду или зависимости от него (называйте это как хотите), а быть может, поймет и причину столь необычного условия, оговоренного в завещании.

At least it would be a face worth seeing: the face of a man who was without bowels of mercy: a face which had but to show itself to raise up, in the mind of the unimpressionable Enfield, a spirit of enduring hatred.

Да и в любом случае на это лицо стоит посмотреть на лицо человека, не знающего милосердия, на лицо, которое с первого мгновения возбудило в сердце флегматичного Энфилда глубокую и непреходящую ненависть.

From that time forward, Mr. Utterson began to haunt the door in the by-street of shops.

С этих пор мистер Аттерсон начал вести наблюдение за дверью в торговой улочке.

In the morning before office hours, at noon when business was plenty, and time scarce, at night under the face of the fogged city moon, by all lights and at all hours of solitude or concourse, the lawyer was to be found on his chosen post.

Утром, до начала занятий в конторе, днем, когда дел было много, а времени мало, вечером под туманным ликом городской луны, при свете солнца и при свете фонарей, в часы безмолвия и в часы шумной суеты нотариус являлся на выбранный им пост.

"If he be Mr. Hyde," he had thought,

"Как бы он ни прятался, я его увижу", упрямо твердил он себе.

"I shall be Mr. Seek."

И наконец его терпение было вознаграждено.

And at last his patience was rewarded. It was a fine dry night; frost in the air; the streets as clean as a ballroom floor; the lamps, unshaken by any wind, drawing a regular pattern of light and shadow.

Был ясный, сухой вечер, холодный воздух чуть покусывал щеки, улицы были чисты, как бальные залы, фонари, застывшие в неподвижном воздухе, рисовали четкие узоры света и теней.

By ten o'clock, when the shops were closed the by-street was very solitary and, in spite of the low growl of London from all round, very silent.

К десяти часам, когда закрылись магазины, улочка совсем опустела, и в ней воцарилась тишина, хотя вокруг все еще раздавалось глухое рычание Лондона.

Small sounds carried far; domestic sounds out of the houses were clearly audible on either side of the roadway; and the rumour of the approach of any passenger preceded him by a long time.

Даже негромкие звуки разносились очень далеко, на обоих тротуарах были ясно слышны отголоски вечерней жизни, которая текла своим чередом в стенах домов, а шарканье подошв возвещало появление прохожего задолго до того, как его можно было разглядеть.

Mr. Utterson had been some minutes at his post, when he was aware of an odd light footstep drawing near.

Мистер Аттерсон провел на своем посту несколько минут, как вдруг раздались приближающиеся шаги, необычные и легкие.

In the course of his nightly patrols, he had long grown accustomed to the quaint effect with which the footfalls of a single person, while he is still a great way off, suddenly spring out distinct from the vast hum and clatter of the city.

Он столько раз обходил дозором эту улочку, что уже давно свыкся со странным впечатлением, которое производят шаги какого-то одного человека, когда они еще в отдалении внезапно возникают из общего могучего шума большого города.

Yet his attention had never before been so sharply and decisively arrested; and it was with a strong, superstitious prevision of success that he withdrew into the entry of the court.

Однако никогда еще ничьи шаги не привлекали его внимания так резко и властно, и он скрылся под аркой ворот с суеверной уверенностью в успехе.

The steps drew swiftly nearer, and swelled out suddenly louder as they turned the end of the street.

Шаги быстро приближались и сразу стали громче, когда прохожий свернул в улочку.

The lawyer, looking forth from the entry, could soon see what manner of man he had to deal with.

Нотариус выглянул из ворот и увидел человека, с которым ему предстояло иметь дело.

He was small and very plainly dressed and the look of him, even at that distance, went somehow strongly against the watcher's inclination.

Он был невысок, одет очень просто, но даже на таком расстоянии нотариус почувствовал в нем что-то отталкивающее.

But he made straight for the door, crossing the roadway to save time; and as he came, he drew a key from his pocket like one approaching home.

Неизвестный направился прямо к двери, перешел мостовую наискосок, чтобы сберечь время, и на ходу вытащил из кармана ключ, как человек, возвращающийся домой.

Mr. Utterson stepped out and touched him on the shoulder as he passed.

Когда он поравнялся с воротами, мистер Аттерсон сделал шаг вперед и, коснувшись его плеча, сказал:

"Mr. Hyde, I think?"

- Мистер Хайд, если не ошибаюсь?

Mr. Hyde shrank back with a hissing intake of the breath.

Мистер Хайд попятился и с шипением втянул в себя воздух.

But his fear was only momentary; and though he did not look the lawyer in the face, he answered coolly enough:

Однако его испуг был мимолетен, и хотя он не смотрел нотариусу в лицо, но ответил довольно спокойно:

"That is my name.

- Да, меня зовут так.

What do you want?"

Что вам нужно?

"I see you are going in," returned the lawyer.

- Я вижу, вы собираетесь войти сюда, сказал нотариус.

"I am an old friend of Dr.

Я старый друг доктора Джекила, мистер Аттерсон с Гонт-стрит.

Jekyll's-Mr. Utterson of Gaunt Street-you must have heard of my name; and meeting you so conveniently, I thought you might admit me."

Вы, вероятно, слышали мое имя, и, раз уж мы так удачно встретились, я подумал, что вы разрешите мне войти с вами.

"You will not find Dr. Jekyll; he is from home," replied Mr. Hyde, blowing in the key. And then suddenly, but still without looking up, "How did you know me?" he asked.

- Вам незачем заходить, доктора Джекила нет дома, ответил мистер Хайд, продувая ключ, а потом, все еще не поднимая головы, внезапно спросил: А как вы меня узнали?

"On your side," said Mr. Utterson "will you do me a favour?"

- Прежде чем я отвечу, не окажете ли вы мне одну любезность? сказал мистер Аттерсон.

"With pleasure," replied the other.

- Извольте.

"What shall it be?"

А какую?

"Will you let me see your face?" asked the lawyer.

- Покажите мне свое лицо, попросил нотариус.

Mr. Hyde appeared to hesitate, and then, as if upon some sudden reflection, fronted about with an air of defiance; and the pair stared at each other pretty fixedly for a few seconds.

Мистер Хайд, казалось, колебался, но потом, словно внезапно на что-то решившись, с вызывающим видом поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

"Now I shall know you again," said Mr. Utterson.

- Теперь я вас всегда узнаю, заметил мистер Аттерсон.

"It may be useful."

Это может оказаться полезным.

"Yes," returned Mr. Hyde, "lt is as well we have met; and apropos, you should have my address."

- Да, ответил мистер Хайд, пожалуй, хорошо, что мы встретились, и a propos (кстати - фр.) мне следует дать вам мой адрес, и он назвал улицу в Сохо и номер дома.

And he gave a number of a street in Soho.

"Боже великий! ужаснулся мистер Аттерсон.

"Good God!" thought Mr. Utterson, "can he, too, have been thinking of the will?" But he kept his feelings to himself and only grunted in acknowledgment of the address.

Неужели и он подумал о завещании?" однако он сдержался и только невнятно поблагодарил за адрес.

"And now," said the other, "how did you know me?"

- Ну, а теперь скажите, как вы меня узнали? потребовал мистер Хайд.

"By description," was the reply.

- По описанию.

"Whose description?"

- А кто вам меня описал?

"We have common friends," said Mr. Utterson.

- У нас есть общие друзья.

"Common friends," echoed Mr. Hyde, a little hoarsely.

- Общие друзья? сипло переспросил мистер Хайд.

"Who are they?"

Кто же это?

"Jekyll, for instance," said the lawyer.

- Например, Джекил, ответил нотариус.

"He never told you," cried Mr. Hyde, with a flush of anger.

- Он вам ничего не говорил! воскликнул мистер Хайд, гневно покраснев.

"I did not think you would have lied."

Я не ждал, что вы мне солжете.

"Come," said Mr. Utterson, "that is not fitting language."

- Пожалуйста, выбирайте выражения, сказал мистер Аттерсон.

The other snarled aloud into a savage laugh; and the next moment, with extraordinary quickness, he had unlocked the door and disappeared into the house.

Мистер Хайд издал свирепый смешок и через мгновение, с немыслимой быстротой отперев дверь, уже исчез за ней.

The lawyer stood awhile when Mr. Hyde had left him, the picture of disquietude.

Нотариус несколько минут продолжал стоять там, где его оставил мистер Хайд, и на лице его были написаны тревога и недоумение.

Then he began slowly to mount the street, pausing every step or two and putting his hand to his brow like a man in mental perplexity.

Затем он повернулся и медленно побрел по улице, то и дело останавливаясь и потирая рукой лоб, точно человек, не знающий, как поступить.

The problem he was thus debating as he walked, was one of a class that is rarely solved.

Быть может, задача, которую он пытался решить, вообще не имела решения.

Mr. Hyde was pale and dwarfish, he gave an impression of deformity without any nameable malformation, he had a displeasing smile, he had borne himself to the lawyer with a sort of murderous mixture of timidity and boldness, and he spoke with a husky, whispering and somewhat broken voice; all these were points against him, but not all of these together could explain the hitherto unknown disgust, loathing and fear with which Mr. Utterson regarded him.

Мистер Хайд был бледен и приземист, он производил впечатление урода, хотя никакого явного уродства в нем заметно не было, улыбался он крайне неприятно, держался с нотариусом как-то противоестественно робко и в то же время нагло, а голос у него был сиплый, тихий и прерывистый все это говорило против него, но и все это, вместе взятое, не могло объяснить, почему мистер Аттерсон почувствовал дотоле ему неизвестное отвращение, гадливость и страх.

"There must be something else," said the perplexed gentleman.

- Тут кроется что-то другое! в растерянности твердил себе нотариус.

"There is something more, if I could find a name for it.

Что-то совсем другое, но я не знаю, как это определить.

God bless me, the man seems hardly human!

Боже мой, в нем нет ничего человеческого!

Something troglodytic, shall we say? or can it be the old story of Dr.

Он более походит на троглодита.

Fell? or is it the mere radience of a foul soul that thus transpires through, and transfigures, its clay continent?

А может быть, это случай необъяснимой антипатии?

The last,I think; for, O my poor old Harry Jekyll, if ever I read Satan's signature upon a face, it is on that of your new friend."

Или все дело просто в том, что чернота души проглядывает сквозь тленную оболочку и страшно ее преображает?

Round the corner from the by-street, there was a square of ancient, handsome houses, now for the most part decayed from their high estate and let in flats and chambers to all sorts and conditions of men; map-engravers, architects, shady lawyers and the agents of obscure enterprises.

Пожалуй, именно так, да-да, мой бедный, бедный Гарри Джекил, на лице твоего нового друга явственно видна печать Сатаны. За углом была площадь, окруженная старинными красивыми особняками, большинство которых, утратив былое величие, сдавалось поквартирно людям самых разных профессий и положений граверам, архитекторам, адвокатам с сомнительной репутацией и темным дельцам.

One house, however, second from the corner, was still occupied entire; and at the door of this, which wore a great air of wealth and comfort, though it was now plunged in darkness except for the fanlight, Mr. Utterson stopped and knocked.

Но один из этих домов, второй от угла, по-прежнему оставался особняком и дышал богатством и комфортом; перед ним-то, хотя он был погружен во мрак, если не считать полукруглого окна над дверью, и остановился теперь мистер Аттерсон. Он постучал.

A well-dressed, elderly servant opened the door.

Дверь открыл старый прекрасно одетый слуга.

"Is Dr. Jekyll at home, Poole?" asked the lawyer.

- Доктор Джекил дома, Пул? осведомился нотариус.

"I will see, Mr. Utterson," said Poole, admitting the visitor, as he spoke, into a large, low-roofed, comfortable hall paved with flags, warmed (after the fashion of a country house) by a bright, open fire, and furnished with costly cabinets of oak.

- Сейчас узнаю, мистер Аттерсон, ответил Пул, впуская гостя в большую уютную прихожую с низким потолком и каменным полом, где (точно в помещичьем доме) пылал большой камин, а у стен стояли дорогие дубовые шкафы и горки.

"Will you wait here by the fire, sir? or shall I give you a light in the dining-room?"

- Вы подождете тут у огонька, сэр, или зажечь лампу в столовой?

"Here, thank you," said the lawyer, and he drew near and leaned on the tall fender.

- Благодарю вас, я подожду тут, ответил нотариус и оперся о высокую каминную решетку.

This hall, in which he was now left alone, was a pet fancy of his friend the doctor's; and Utterson himself was wont to speak of it as the pleasantest room in London.

Прихожая, в которой он теперь остался один, была любимым детищем его друга, доктора Джекила, и сам Аттерсон не раз называл ее самой приятной комнатой в Лондоне.

But tonight there was a shudder in his blood; the face of Hyde sat heavy on his memory; he felt (what was rare with him) a nausea and distaste of life; and in the gloom of his spirits, he seemed to read a menace in the flickering of the firelight on the polished cabinets and the uneasy starting of the shadow on the roof.

Но в этот вечер по его жилам струился холод, повсюду ему чудилось лицо Хайда, он испытывал (большая для него редкость) гнетущее отвращение к жизни; его смятенному духу чудилась зловещая угроза в отблесках огня, игравших на полированных шкафах, в тревожном трепете теней на потолке.

He was ashamed of his relief, when Poole presently returned to announce that Dr. Jekyll was gone out.

Он со стыдом заметил, что испытал большое облегчение, когда в прихожую вернулся Пул. Дворецкий сообщил, что доктор Джекил куда-то ушел.

"I saw Mr. Hyde go in by the old dissecting room, Poole," he said.

- Я видел, Пул, как мистер Хайд входил в дверь бывшей секционной, сказал нотариус.

"Is that right, when Dr. Jekyll is from home?"

Это ничего? Раз доктора Джекила нет дома...

"Quite right, Mr. Utterson, sir," replied the servant.

- Это ничего, сэр, ответил слуга.

"Mr. Hyde has a key."

У мистера Хайда есть свой ключ.

"Your master seems to repose a great deal of trust in that young man, Poole," resumed the other musingly.

- Ваш хозяин, по-видимому, очень доверяет этому молодому человеку, Пул, задумчиво продолжал нотариус.

"Yes, sir, he does indeed," said Poole.

- Да, сэр, очень, ответил Пул.

"We have all orders to obey him."

Нам всем приказано исполнять его распоряжения.

"I do not think I ever met Mr. Hyde?" asked Utterson.

- Мне, кажется, не приходилось встречаться с мистером Хайдом здесь? спросил Аттерсон.

"O, dear no, sir.

- Нет, нет, сэр.

He never dines here," replied the butler.

Он у нас никогда не обедает, выразительно ответил дворецкий.

Indeed we see very little of him on this side of the house; he mostly comes and goes by the laboratory."

По правде говоря, в доме мы его почти не видим; он всегда приходит и уходит через лабораторию.

"Well, good-night, Poole."

- Что же! Доброй ночи. Пул.

"Good-night, Mr. Utterson."

- Доброй ночи, мистер Аттерсон.

And the lawyer set out homeward with a very heavy heart.

И нотариус с тяжелым сердцем побрел домой.

"Poor Harry Jekyll," he thought, "my mind misgives me he is in deep waters!

"Бедный Гарри Джекил! думал он. Боюсь, над ним нависла беда!

He was wild when he was young; a long while ago to be sure; but in the law of God, there is no statute of limitations.

В молодости он вел бурную жизнь конечно, это было давно, но Божеские законы не имеют срока давности.

Ay, it must be that; the ghost of some old sin, the cancer of some concealed disgrace: punishment coming, PEDE CLAUDO, years after memory has forgotten and self-love condoned the fault."

Да-да, конечно, это так: тень какого-то старинного греха, язва скрытого позора, кара, настигшая его через много лет после того, как проступок изгладился из памяти, а любовь к себе нашла ему извинение".

And the lawyer, scared by the thought, brooded awhile on his own past, groping in all the corners of memory, least by chance some Jack-in-the-Box of an old iniquity should leap to light there.

Испугавшись этой мысли, нотариус задумался над собственным прошлым и начал рыться во всех уголках памяти, полный страха, что оттуда, точно чертик из коробочки, вдруг выпрыгнет какая-нибудь бесчестная проделка.

His past was fairly blameless; few men could read the rolls of their life with less apprehension; yet he was humbled to the dust by the many ill things he had done, and raised up again into a sober and fearful gratitude by the many he had come so near to doing yet avoided.

Его прошлое было почти безупречно немного нашлось бы людей, которые имели бы право с большей уверенностью перечитать свиток своей жизни, и все же воспоминания о многих дурных поступках не раз и не два повергали его во прах, чтобы затем он мог воспрянуть, с робкой и смиренной благодарностью припомнив, от скольких еще дурных поступков он вовремя удержался.

And then by a return on his former subject, he conceived a spark of hope.

Затем его мысли вновь обратились к прежнему предмету, и в сердце вспыхнула искра надежды.

"This Master Hyde, if he were studied," thought he, "must have secrets of his own; black secrets, by the look of him; secrets compared to which poor Jekyll's worst would be like sunshine.

"Этим молодчиком Хайдом следовало бы заняться: у него, несомненно, есть свои тайны черные тайны, если судить по его виду, тайны, по сравнению с которыми худшие грехи бедняги Джекила покажутся солнечным светом.

Things cannot continue as they are.

Так больше продолжаться не может.

It turns me cold to think of this creature stealing like a thief to Harry's bedside; poor Harry, what a wakening!

Я холодею при одной мысли, что эта тварь воровато подкрадывается к постели Гарри. Бедный Гарри, какое пробуждение его ожидает!

And the danger of it; for if this Hyde suspects the existence of the will, he may grow impatient to inherit.

И какая опасность ему грозит ведь если этот Хайд проведает про завещание, ему, быть может, захочется поскорее получить свое наследство!

Ay, I must put my shoulders to the wheel-if Jekyll will but let me," he added, "if Jekyll will only let me."

Да-да, мне следует вмешаться... Только бы Джекил позволил мне вмешаться, добавил он. Только бы он позволил".

For once more he saw before his mind's eye, as clear as transparency, the strange clauses of the will.

Ибо перед его умственным взором вновь, словно огненный транспарант, вспыхнули странные условия этого завещания.

Dr. Jekyll Was Quite at Ease

Доктор Джекил был спокоен

A fortnight later, by excellent good fortune, the doctor gave one of his pleasant dinners to some five or six old cronies, all intelligent, reputable men and all judges of good wine; and Mr. Utterson so contrived that he remained behind after the others had departed.

По счастливому стечению обстоятельств две недели спустя доктор Джекил дал один из своих приятных обедов, на который пригласил человек шесть старых друзей людей умных и почтенных, а к тому же тонких знатоков и ценителей хороших вин.

This was no new arrangement, but a thing that had befallen many scores of times.

Когда гости начали расходиться, мистер Аттерсон под каким-то предлогом задержался.

Where Utterson was liked, he was liked well.

В этом не было ничего необычного он далеко не в первый раз уходил из гостей позже остальных.

Hosts loved to detain the dry lawyer, when the light-hearted and loose-tongued had already their foot on the threshold; they liked to sit a while in his unobtrusive company, practising for solitude, sobering their minds in the man's rich silence after the expense and strain of gaiety.

Там, где Аттерсона любили, его любили искренне. Нередко хозяин дома просил суховатого нотариуса остаться, когда весельчаки и остроумцы уже покидали его кров; многим нравилось готовиться к одиночеству в его тихом обществе, нравилось после усилий, потраченных на расточительное веселье, освежать мысли в его плодоносном молчании.

To this rule, Dr. Jekyll was no exception; and as he now sat on the opposite side of the fire-a large, well-made, smooth-faced man of fifty, with something of a stylish cast perhaps, but every mark of capacity and kindness-you could see by his looks that he cherished for Mr. Utterson a sincere and warm affection.

Доктор Джекил не был исключением из этого правила, и теперь, когда он расположился по другую сторону камина крупный, хорошо сложенный, моложавый мужчина лет пятидесяти, с лицом, быть может, не совсем открытым, но, бесспорно, умным и добрым, вы легко заключили бы по его взгляду, что он питает к мистеру Аттерсону самую теплую привязанность.

"I have been wanting to speak to you, Jekyll," began the latter.

- Мне давно уже хотелось поговорить с вами, Джекил, сказал нотариус.

"You know that will of yours?"

О вашем завещании.

A close observer might have gathered that the topic was distasteful; but the doctor carried it off gaily.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что тема эта доктору неприятна, однако он ответил нотариусу с веселой непринужденностью.

"My poor Utterson," said he, "you are unfortunate in such a client.

- Мой бедный Аттерсон! воскликнул он. На этот раз вам не повезло с клиентом.

I never saw a man so distressed as you were by my will; unless it were that hide-bound pedant, Lanyon, at what he called my scientific heresies.

Мне не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь так расстраивался, как расстроились вы, когда прочли мое завещание. Если, конечно, не считать этого упрямого педанта Лэньона, который не стерпел моей научной ереси, как он изволил выразиться.

O, I know he's a good fellow-you needn't frown-an excellent fellow, and I always mean to see more of him; but a hide-bound pedant for all that; an ignorant, blatant pedant. I was never more disappointed in any man than Lanyon."

О, я знаю, что он превосходный человек не хмурьтесь, пожалуйста. Да, превосходный, и я все время думаю, что нам следовало бы видеться почаще; но это не мешает ему быть упрямым педантом невежественным, надутым педантом! Я ни в ком так не разочаровывался, как в Лэньоне.

"You know I never approved of it," pursued Utterson, ruthlessly disregarding the fresh topic.

- Вы знаете, что оно мне всегда казалось странным, продолжал мистер Аттерсон, безжалостно игнорируя попытку доктора переменить разговор.

"My will?

- Мое завещание?

Yes, certainly, I know that," said the doctor, a trifle sharply.

Да, конечно, знаю, ответил доктор с некоторой резкостью.

"You have told me so."

Вы мне это уже говорили.

"Well, I tell you so again," continued the lawyer.

- Теперь я хотел бы повторить это вам еще раз, продолжал нотариус.

"I have been learning something of young Hyde."

Мне стало кое-что известно про Хайда.

The large handsome face of Dr. Jekyll grew pale to the very lips, and there came a blackness about his eyes.

По крупному красивому лицу доктора Джекила разлилась бледность, его глаза потемнели.

"I do not care to hear more," said he.

- Я не желаю больше ничего слушать, сказал он.

"This is a matter I thought we had agreed to drop."

Мне кажется, мы согласились не обсуждать этого вопроса.

"What I heard was abominable," said Utterson.

- Но то, что я слышал, отвратительно.

"It can make no change.

- Это ничего не меняет.

You do not understand my position," returned the doctor, with a certain incoherency of manner.

Вы не понимаете, в каком я нахожусь положении, сбивчиво ответил доктор.

"I am painfully situated, Utterson; my position is a very strange-a very strange one.

Оно крайне щекотливо, Аттерсон, крайне щекотливой странно, очень странно.

It is one of those affairs that cannot be mended by talking."

Это один из тех случаев, когда словами делу не поможешь.

"Jekyll," said Utterson, "you know me: I am a man to be trusted.

- Джекил, сказал Аттерсон, вы знаете меня.

Make a clean breast of this in confidence; and I make no doubt I can get you out of it."

Знаете, что на меня можно положиться. Доверьтесь мне, и я не сомневаюсь, что сумею вам помочь.

"My good Utterson," said the doctor, "this is very good of you, this is downright good of you, and I cannot find words to thank you in.

- Мой дорогой Аттерсон, сказал доктор. Вы очень добры, очень, и я не нахожу слов, чтобы выразить мою признательность.

I believe you fully; I would trust you before any man alive, ay, before myself, if I could make the choice; but indeed it isn't what you fancy; it is not as bad as that; and just to put your good heart at rest, I will tell you one thing: the moment I choose, I can be rid of Mr. Hyde.

Я верю вам безусловно и полагаюсь на вас больше, чем на кого-нибудь еще, больше, чем на себя, но у меня нет выбора. Однако тут совсем не то, что вам кажется, и дело обстоит далеко не так плохо; и, чтобы успокоить ваше доброе сердце, я скажу вам одну вещь: стоит мне захотеть, и я легко и навсегда избавлюсь от мистера Хайда.

I give you my hand upon that; and I thank you again and again; and I will just add one little word, Utterson, that I'm sure you'll take in good part: this is a private matter, and I beg of you to let it sleep."

Даю вам слово и еще раз от всей души благодарю вас. Но я должен сказать вам кое-что, Аттерсон (и надеюсь, вы поймете меня правильно): это мое частное дело, и я прошу вас не вмешиваться.

Utterson reflected a little, looking in the fire.

Аттерсон некоторое время размышлял, глядя на огонь.

"I have no doubt you are perfectly right," he said at last, getting to his feet.

- Разумеется, это ваше право, - наконец сказал он, вставая.

"Well, but since we have touched upon this business, and for the last time I hope," continued the doctor, "there is one point I should like you to understand.

- Ну, раз уж мы заговорили об этом, и, надеюсь, в последний раз, сказал доктор, мне хотелось бы, чтобы вы поняли одно.

I have really a very great interest in poor Hyde.

Я действительно принимаю большое участие в бедняге Хайде.

I know you have seen him; he told me so; and I fear he was rude.

Я знаю, что вы его видели он мне об этом рассказывал, и боюсь, он был с вами груб.

But I do sincerely take a great, a very great interest in that young man; and if I am taken away, Utterson, I wish you to promise me that you will bear with him and get his rights for him.

Однако я принимаю самое искреннее участие в этом молодом человеке; если меня не станет, то прошу вас, Аттерсон, обещайте мне, что вы будете к нему снисходительны и оградите его права.

I think you would, if you knew all; and it would be a weight off my mind if you would promise."

Я уверен, что вы согласились бы, знай вы все, а ваше обещание снимет камень с моей души.

"I can't pretend that I shall ever like him," said the lawyer.

- Я не могу обещать, что когда-нибудь стану питать к немусимпатию, сказал Аттерсон.

"I don't ask that," pleaded Jekyll, laying his hand upon the other's arm;

- Об этом я не прошу, грустно произнес Джекил, положив руку на плечо нотариуса.

"I only ask for justice; I only ask you to help him for my sake, when I am no longer here."

Я прошу только о справедливости; я только прошу вас помочь ему, ради меня, когда меня не станет.

Utterson heaved an irrepressible sigh.

Аттерсон не мог удержаться от глубокого вздоха.

"Well," said he,

- Хорошо, сказал он.

"I promise."

Я обещаю.

The Carew Murder Case

Убийство Кэрью

Nearly a year later, in the month of October, 18-, London was startled by a crime of singular ferocity and rendered all the more notable by the high position of the victim.

Одиннадцать месяцев спустя, в октябре 18... года, Лондон бьл потрясен неслыханно зверским преступлением, которое наделало особенно много шума, так как жертвой оказался человек, занимавший высокое положение.

The details were few and startling.

Те немногие подробности, которые были известны, производили ошеломляющее впечатление.

A maid servant living alone in a house not far from the river, had gone upstairs to bed about eleven.

Служанка, остававшаяся одна в доме неподалеку от реки, поднялась в одиннадцатом часу к себе в комнату, намереваясь лечь спать.

Although a fog rolled over the city in the small hours, the early part of the night was cloudless, and the lane, which the maid's window overlooked, was brilliantly lit by the full moon.

Хотя под утро город окутал туман, вечер был ясным, и проулок, куда выходило окно ее комнаты, ярко освещала полная луна.

It seems she was romantically given, for she sat down upon her box, which stood immediately under the window, and fell into a dream of musing.

По-видимому, служанка была романтической натурой: во всяком случае, она села на свой сундучок, стоявший у самого окна, и предалась мечтам.

Never (she used to say, with streaming tears, when she narrated that experience), never had she felt more at peace with all men or thought more kindly of the world.

Ни разу в жизни (со слезами повторяла она, когда рассказывала о случившемся), ни разу в жизни не испытывала она такого умиротворения, такой благожелательности ко всем людям и ко всему миру.

And as she so sat she became aware of an aged beautiful gentleman with white hair, drawing near along the lane; and advancing to meet him, another and very small gentleman, to whom at first she paid less attention.

Вскоре она заметила, что к их дому приближается пожилой и очень красивый джентльмен с белоснежными волосами, а навстречу ему идет другой, низенький джентльмен, на которого она сперва не обратила никакого внимания.

When they had come within speech (which was just under the maid's eyes) the older man bowed and accosted the other with a very pretty manner of politeness.

Когда они встретились (это произошло почти под самым окном служанки), пожилой джентльмен поклонился и весьма учтиво обратился к другому прохожему.

It did not seem as if the subject of his address were of great importance; indeed, from his pointing, it some times appeared as if he were only inquiring his way; but the moon shone on his face as he spoke, and the girl was pleased to watch it, it seemed to breathe such an innocent and old-world kindness of disposition, yet with something high too, as of a well-founded self-content.

Видимо, речь шла о каком-то пустяке - судя по его жесту, можно было заключить, что он просто спрашивает дорогу, однако, когда он заговорил, на его лицо упал лунный свет, и девушка залюбовалась им такой чистой и старомодной добротой оно дышало, причем эта доброта сочеталась с чем-то более высоким, говорившим о заслуженном душевном мире.

Presently her eye wandered to the other, and she was surprised to recognise in him a certain Mr. Hyde, who had once visited her master and for whom she had conceived a dislike.

Тут она взглянула на второго прохожего и, к своему удивлению, узнала в нем некоего мистера Хайда, который однажды приходил к ее хозяину и к которому она сразу же прониклась живейшей неприязнью.

He had in his hand a heavy cane, with which he was trifling; but he answered never a word, and seemed to listen with an ill-contained impatience.

В руках он держал тяжелую трость, которой все время поигрывал; он не ответил ни слова и, казалось, слушал с плохо скрытым раздражением.

And then all of a sudden he broke out in a great flame of anger, stamping with his foot, brandishing the cane, and carrying on (as the maid described it) like a madman.

Внезапно он пришел в дикую ярость затопал ногами, взмахнул тростью и вообще повел себя, по словам служанки, как буйнопомешанный.

The old gentleman took a step back, with the air of one very much surprised and a trifle hurt; and at that Mr. Hyde broke out of all bounds and clubbed him to the earth.

Почтенный старец попятился с недоумевающим и несколько обиженным видом, а мистер Хайд, словно сорвавшись с цепи, свалил его на землю ударом трости.

And next moment, with ape-like fury, he was trampling his victim under foot and hailing down a storm of blows, under which the bones were audibly shattered and the body jumped upon the roadway. At the horror of these sights and sounds, the maid fainted.

В следующий миг он с обезьяньей злобой принялся топтать свою жертву и осыпать еe градом ударов служанка слышала, как хрустели кости, видела, как тело подпрыгивало на мостовой, и от ужаса лишилась чувств.

It was two o'clock when she came to herself and called for the police.

Когда она пришла в себя и принялась звать полицию, было уже два часа ночи.

The murderer was gone long ago; but there lay his victim in the middle of the lane, incredibly mangled.

Убийца давно скрылся, но невообразимо изуродованное тело его жертвы лежало на мостовой.

The stick with which the deed had been done, although it was of some rare and very tough and heavy wood, had broken in the middle under the stress of this insensate cruelty; and one splintered half had rolled in the neighbouring gutter-the other, without doubt, had been carried away by the murderer.

Трость, послужившая орудием преступления, хотя и была сделана из какого-то редкостного, твердого и тяжелого дерева, переломилась пополам с такой свирепой и неутолимой жестокостью наносились удары. Один расщепившийся конец скатился в сточную канаву, а другой, без сомнения, унес убийца.

A purse and gold watch were found upon the victim: but no cards or papers, except a sealed and stamped envelope, which he had been probably carrying to the post, and which bore the name and address of Mr. Utterson.

В карманах жертвы были найдены кошелек и золотые часы, но никаких визитных карточек или бумаг, кроме запечатанного конверта, который несчастный, возможно, нес на почту и который был адресован мистеру Аттерсону.

This was brought to the lawyer the next morning, before he was out of bed; and he had no sooner seen it and been told the circumstances, than he shot out a solemn lip.

Письмо доставили нотариусу на следующее утро, когда он еще лежал в постели. Едва он увидел конверт и услышал о случившемся, его лицо стало очень озабоченным.

"I shall say nothing till I have seen the body," said he; "this may be very serious.

- Я ничего не скажу, пока не увижу тела, объявил он.

Have the kindness to wait while I dress."

Все это может принять весьма серьезный оборот.

And with the same grave countenance he hurried through his breakfast and drove to the police station, whither the body had been carried.

Будьте любезны обождать, пока я оденусь. Все так же хмурясь, он наскоро позавтракал и поехал в полицейский участок, куда увезли тело.

As soon as he came into the cell, he nodded.

Взглянув на убитого, он сразу же кивнул.

"Yes," said he,

- Да, сказал он.

"I recognise him.

Я его узнаю.

I am sorry to say that this is Sir Danvers Carew."

Должен с прискорбием сообщить вам, что это сэр Дэннерс Кэрью.

"Good God, sir," exclaimed the officer, "is it possible?"

- Боже великий! воскликнул полицейский. Неужели, сэр?

And the next moment his eye lighted up with professional ambition.

В его глазах вспыхнуло профессиональное честолюбие.

"This will make a deal of noise," he said.

Это наделает много шума, заметил он.

"And perhaps you can help us to the man."

Может быть, вам известен убийца?

And he briefly narrated what the maid had seen, and showed the broken stick.

Тут он кратко сообщил суть рассказа служанки и показал нотариусу обломок трости.

Mr. Utterson had already quailed at the name of Hyde; but when the stick was laid before him, he could doubt no longer; broken and battered as it was, he recognized it for one that he had himself presented many years before to Henry Jekyll.

Когда мистер Аттерсон услышал имя Хайда, у него сжалось сердце, но при виде трости он уже не мог долее сомневаться: хотя она была сломана и расщеплена, он узнал в ней палку, которую много лет назад сам подарил Генри Джекилу.

"Is this Mr. Hyde a person of small stature?" he inquired.

- Этот мистер Хайд невысок ростом? спросил он.

"Particularly small and particularly wicked-looking, is what the maid calls him," said the officer.

- Совсем карлик и необыкновенно злобный так утверждает служанка, ответил полицейский.

Mr. Utterson reflected; and then, raising his head,

Мистер Аттерсон задумался, а потом поднял голову и сказал:

"If you will come with me in my cab," he said, "I think I can take you to his house."

- Если вы поедете со мной, я думаю, мне удастся указать вам его дом.

It was by this time about nine in the morning, and the first fog of the season.

Было уже около девяти часов утра, и город окутывал первый осений туман.

A great chocolate-coloured pall lowered over heaven, but the wind was continually charging and routing these embattled vapours; so that as the cab crawled from street to street, Mr. Utterson beheld a marvelous number of degrees and hues of twilight; for here it would be dark like the back-end of evening; and there would be a glow of a rich, lurid brown, like the light of some strange conflagration; and here, for a moment, the fog would be quite broken up, and a haggard shaft of daylight would glance in between the swirling wreaths.

Небо было скрыто непроницаемым шоколадного цвета пологом, но ветер гнал и крутил эти колышущиеся пары, и пока кеб медленно полз по улицам, перед глазами мистера Аттерсона проходили бесчисленные степени и оттенки сумерек: то вокруг смыкалась мгла уходящего вечера, то ее пронизывало густое рыжее сияние, словно жуткий отблеск странного пожара, то туман на мгновение рассеивался совсем и меж свивающихся прядей успевал проскользнуть чахлый солнечный луч.

The dismal quarter of Soho seen under these changing glimpses, with its muddy ways, and slatternly passengers, and its lamps, which had never been extinguished or had been kindled afresh to combat this mournful reinvasion of darkness, seemed, in the lawyer's eyes, like a district of some city in a nightmare.

И в этом переменчивом освещении унылый район Сохо с его грязными мостовыми, оборванными прохожими и горящими фонарями, которые то ли еще не были погашены, то ли были зажжены вновь при столь неурочном и тягостном вторжении тьмы, этот район, как казалось мистеру Аттерсону, мог принадлежать только городу, привидевшемуся в кошмаре.

The thoughts of his mind, besides, were of the gloomiest dye; and when he glanced at the companion of his drive, he was conscious of some touch of that terror of the law and the law's officers, which may at times assail the most honest.

Кроме того, нотариуса одолевали самые мрачные мысли, и, когда он взглядывал на своего спутника, его вдруг охватывал тот страх перед законом и представителями закона, который по временам овладевает даже самыми честными людьми.

As the cab drew up before the address indicated, the fog lifted a little and showed him a dingy street, a gin palace, a low French eating house, a shop for the retail of penny numbers and twopenny salads, many ragged children huddled in the doorways, and many women of many different nationalities passing out, key in hand, to have a morning glass; and the next moment the fog settled down again upon that part, as brown as umber, and cut him off from his blackguardly surroundings.

Когда кеб был уже близок к цели, туман немного разошелся, и взгляду мистера Аттерсона представилась жалкая улочка, большой кабак, французская харчевня, самого низкого разбора лавка, где торговали горячим за пенс и салатами за два пенса, множество детей в лохмотьях, жмущихся по подъездам, и множество женщин самых разных национальностей, выходящих из дверей с ключом в руке, чтобы пропустить стаканчик с утра. Затем бурый, точно глина, туман вновь сомкнулся и скрыл от него окружающее убожество.

This was the home of Henry Jekyll's favourite; of a man who was heir to a quarter of a million sterling.

Так вот где жил любимец Генри Джекила, человек, которому предстояло унаследовать четверть миллиона фунтов!

An ivory-faced and silvery-haired old woman opened the door.

Дверь им отперла старуха с серебряными волосами и лицом желтым, как слоновая кость.

She had an evil face, smoothed by hypocrisy: but her manners were excellent.

Злобность этого лица прикрывалась маской лицемерия, но манеры ее не оставляли желать ничего лучшего.

Yes, she said, this was Mr. Hyde's, but he was not at home; he had been in that night very late, but he had gone away again in less than an hour; there was nothing strange in that; his habits were very irregular, and he was often absent; for instance, it was nearly two months since she had seen him till yesterday.

Да, ответила она, мистер Хайд проживает здесь, но его нет дома; он вернулся поздно ночью, но ушел, не пробыв тут и часа; нет, это ее не удивило: он всегда приходил и уходил в самое неурочное время и часто пропадал надолго; например, вчера он явился после почти двухмесячного отсутствия.

"Very well, then, we wish to see his rooms," said the lawyer; and when the woman began to declare it was impossible, "I had better tell you who this person is," he added.

- Прекрасно. В таком случае проводите нас в его комнату, - сказал нотариус и, когда старуха объявила, что никак не может исполнить его просьбу, прибавил: Вам следует узнать, кто со мной.

"This is Inspector Newcomen of Scotland Yard."

Это инспектор Ньюкомен из Скотленд-Ярда.

A flash of odious joy appeared upon the woman's face.

Лицо старухи вспыхнуло злобной радостью.

"Ah!" said she, "he is in trouble!

- А! сказала она. Попался, голубчик!

What has he done?"

Что он натворил?

Mr. Utterson and the inspector exchanged glances.

Мистер Аттерсон и инспектор обменялись взглядом.

"He don't seem a very popular character," observed the latter.

- Он, по-видимому, отнюдь не пользуется всеобщей любовью, заметил инспектор.

"And now, my good woman, just let me and this gentleman have a look about us."

А теперь, моя милая, покажите-ка нам, что тут и где.

In the whole extent of the house, which but for the old woman remained otherwise empty, Mr. Hyde had only used a couple of rooms; but these were furnished with luxury and good taste.

Во всем доме, где не было никого, кроме старухи, мистер Хайд пользовался только двумя комнатами, зато они были обставлены со вкусом и всевозможной роскошью.

A closet was filled with wine; the plate was of silver, the napery elegant; a good picture hung upon the walls, a gift (as Utterson supposed) from Henry Jekyll, who was much of a connoisseur; and the carpets were of many plies and agreeable in colour.

В стенном шкафу стояли ряды винных бутылок, посуда была серебряной, столовое белье очень изящным; на стене висела хорошая картина подарок Г енри Джекила, решил мистер Аттерсон, знатока и любителя живописи; ковры были пушистыми и красивыми.

At this moment, however, the rooms bore every mark of having been recently and hurriedly ransacked; clothes lay about the floor, with their pockets inside out; lock-fast drawers stood open; and on the hearth there lay a pile of grey ashes, as though many papers had been burned.

Однако теперь в комнате царил величайший беспорядок, словно совсем недавно кто-то торопливо ее обыскивал: на полу была раскидана одежда с вывернутыми карманами, ящики были выдвинуты, а в камине высилась пирамидка серого пепла, как будто там жгли множество бумаг.

From these embers the inspector disinterred the butt end of a green cheque book, which had resisted the action of the fire; the other half of the stick was found behind the door; and as this clinched his suspicions, the officer declared himself delighted.

Из этой кучки золы инспектор извлек обуглившийся корешок зеленой чековой книжки, который не поддался действию огня; за дверью они нашли второй обломок трости, и инспектор очень обрадовался, так как теперь уже не оставалось никаких сомнений в личности убийцы.

A visit to the bank, where several thousand pounds were found to be lying to the murderer's credit, completed his gratification.

А когда они посетили банк и узнали, что на счету последнего лежит несколько тысяч фунтов, инспектор даже руки потер от удовольствия.

"You may depend upon it, sir," he told Mr. Utterson:

- Уж поверьте, сэр, объявил он мистеру Аттерсону, теперь он от меня не уйдет!

"I have him in my hand. He must have lost his head, or he never would have left the stick or, above all, burned the cheque book.

Он совсем голову потерял от страха, иначе он унес бы палку, а главное, ни за что не стал бы жечь чековую книжку.

Why, money's life to the man.

Ведь деньги для него сама жизнь.

We have nothing to do but wait for him at the bank, and get out the handbills."

Нам достаточно будет дежурить в банке и выпустить объявление с описанием его примет.

This last, however, was not so easy of accomplishment; for Mr. Hyde had numbered few familiars-even the master of the servant maid had only seen him twice; his family could nowhere be traced; he had never been photographed; and the few who could describe him differed widely, as common observers will.

Однако описать приметы мистера Хайда оказалось не так-то просто; у него почти не было знакомых даже хозяин служанки видел его всего два раза, не удалось разыскать никаких его родных, он никогда не фотографировался, а те немногие, кто знал его в лицо, описывали его по-разному, как обычно бывает в подобных случаях.

Only on one point were they agreed; and that was the haunting sense of unexpressed deformity with which the fugitive impressed his beholders.

Они сходились только в одном: у всех, кто его видел, оставалось ощущение какого-то уродства, хотя никто не мог сказать, какого именно.

Incident of the Letter

Эпизо с письмом

It was late in the afternoon, when Mr. Utterson found his way to Dr.

День уже клонился к вечеру, когда мистер Аттерсон оказался наконец у двери доктора Джекила.

Jekyll's door, where he was at once admitted by Poole, and carried down by the kitchen offices and across a yard which had once been a garden, to the building which was indifferently known as the laboratory or dissecting rooms.

Ему открыл Пул и немедленно проводил его через черный ход и двор, некогда бывший садом, к строению в глубине, именовавшемуся лабораторией или секционной.

The doctor had bought the house from the heirs of a celebrated surgeon; and his own tastes being rather chemical than anatomical, had changed the destination of the block at the bottom of the garden.

Доктор купил дом у наследников знаменитого хирурга, но, питая склонность не к анатомии, а к химии, изменил назначение здания в саду.

It was the first time that the lawyer had been received in that part of his friend's quarters; and he eyed the dingy, windowless structure with curiosity, and gazed round with a distasteful sense of strangeness as he crossed the theatre, once crowded with eager students and now lying gaunt and silent, the tables laden with chemical apparatus, the floor strewn with crates and littered with packing straw, and the light falling dimly through the foggy cupola.

Нотариус впервые оказался в этой части владений своего друга и поэтому с любопытством оглядывал грязноватые стены без окон, но едва он вошел внутрь, как им овладело странное тягостное чувство, которое все росло, пока он, посматривая по сторонам, шел через анатомический театр, некогда полный оживленных студентов, а теперь безмолвный и мрачный; кругом на столах стояли всяческие химические приборы, на полу валялись ящики и высыпавшаяся из них солома, и свет лишь с трудом пробивался сквозь пыльные квадраты стеклянного потолка.

At the further end, a flight of stairs mounted to a door covered with red baize; and through this, Mr. Utterson was at last received into the doctor's cabinet.

В глубине зала лестница велa к двери, обитой красным сукном, и, переступив порог, мистер Аттерсон наконец увидел кабинет доктора.

It was a large room fitted round with glass presses, furnished, among other things, with a cheval-glass and a business table, and looking out upon the court by three dusty windows barred with iron.

Это была большая комната, уставленная стеклянными шкафами; кроме того, в ней имелось большое вращающееся зеркало и простой письменный стол; три пыльных окна, забранных железной решеткой, выходили во двор.

The fire burned in the grate; a lamp was set lighted on the chimney shelf, for even in the houses the fog began to lie thickly; and there, close up to the warmth, sat Dr. Jekyll, looking deathly sick.

В камине горел огонь, лампа на каминной полке была зажжена, так как туман проникал даже в дома, а возле огня сидел доктор Джекил, бледный и измученный.

He did not rise to meet his visitor, but held out a cold hand and bade him welcome in a changed voice.

Он не встал навстречу гостю, а только протянул ему ледяную руку и поздоровался с ним голосом, совсем не похожим на прежний.

"And now," said Mr. Utterson, as soon as Poole had left them, "you have heard the news?"

- Так вот, сказал мистер Аттерсон, едва Пул удалился, вы слышали, что произошло?

The doctor shuddered.

Доктор содрогнулся всем телом.

"They were crying it in the square," he said.

- Г азетчики кричали об этом на площади, сказал он.

"I heard them in my dining-room."

Я слышал их даже в столовой.

"One word," said the lawyer.

- Погодите, перебил его нотариус.

"Carew was my client, but so are you, and I want to know what I am doing.

Кэрью был моим клиентом, но и вы мой клиент, и поэтому я должен точно знать, что я делаю.

You have not been mad enough to hide this fellow?"

Неужели вы совсем сошли с ума и укрываете этого негодяя?

"Utterson, I swear to God," cried the doctor,

- Аттерсон, клянусь Богом! воскликнул доктор.

"I swear to God I will never set eyes on him again.

Клянусь Богом, я никогда больше его не увижу.

I bind my honour to you that I am done with him in this world.

Даю вам слово чести, что в этом мире я отрекся от него навсегда.

It is all at an end.

С этим покончено.

And indeed he does not want my help; you do not know him as I do; he is safe, he is quite safe; mark my words, he will never more be heard of."

Да к тому же он и не нуждается в моей помощи; вы не знаете его так, как знаю я: он нашел себе надежное убежище, очень надежное! И помяните мое слово больше о нем никто никогда не услышит.

The lawyer listened gloomily; he did not like his friend's feverish manner.

Нотариус нахмурился; ему не нравилось лихорадочное возбуждение его друга.

"You seem pretty sure of him," said he; "and for your sake, I hope you may be right.

- Вы, по-видимому, уверены в нем, заметил он.

If it came to a trial, your name might appear."

И ради вас я надеюсь, что вы не ошибаетесь.

"I am quite sure of him," replied Jekyll;

Ведь, если дело дойдет до суда, на процессе может всплыть и ваше имя.

"I have grounds for certainty that I cannot share with any one.

- Да, я в нем совершенно уверен, ответил Джекил.

But there is one thing on which you may advise me.

Для этого у меня есть веские основания, сообщить которые я не могу никому.

I have-I have received a letter; and I am at a loss whether I should show it to the police.

Но мне нужен ваш совет в одном вопросе. Я... я получил письмо и не знаю, следует ли передавать его полиции.

I should like to leave it in your hands, Utterson; you would judge wisely, I am sure; I have so great a trust in you."

Я намерен вручить его вам, Аттерсон, я полагаюсь на ваше суждение, ведь я безгранично вам доверяю.

"You fear, I suppose, that it might lead to his detection?" asked the lawyer.

- Вероятно, вы опасаетесь, что письмо может навести на его след? спросил нотариус.

"No," said the other.

- Нет, ответил доктор Джекил.

"I cannot say that I care what becomes of Hyde; I am quite done with him.

Право, мне безразлично, что станет с Хайдом; я с ним покончил навсегда.

I was thinking of my own character, which this hateful business has rather exposed."

Я думал о своей репутации, на которую эта гнусная история может бросить тень.

Utterson ruminated awhile; he was surprised at his friend's selfishness, and yet relieved by it.

Аттерсон задумался: он был удивлен эгоизмом своего друга ив то же время почувствовал облегчение.

"Well," said he, at last, let me see the letter."

- Что же, сказал он наконец. Покажите мне это письмо.

The letter was written in an odd, upright hand and signed "Edward Hyde": and it signified, briefly enough, that the writer's benefactor, Dr. Jekyll, whom he had long so unworthily repaid for a thousand generosities, need labour under no alarm for his safety, as he had means of escape on which he placed a sure dependence.

Письмо было написано необычным прямым почерком, в конце стояла подпись "Эдвард Хайд"; оно очень кратко сообщало, что благодетель пишущего, доктор Джекил, которому он столько лет платил неблагодарностью за тысячи великодушных забот, может не тревожиться о нем: у него есть верное и надежное средство спасения.

The lawyer liked this letter well enough; it put a better colour on the intimacy than he had looked for; and he blamed himself for some of his past suspicions.

Нотариус прочел письмо с некоторым облегчением, так как оно бросало на эти странные отношения гораздо более благоприятный свет, чем можно было ожидать, и он мысленно упрекнул себя за прошлые подозрения.

"Have you the envelope?" he asked.

- А конверт? - спросил он.

"I burned it," replied Jekyll, "before I thought what I was about.

- Я его сжег, ответил доктор Джекил. Прежде чем сообразил, что я делаю.

But it bore no postmark.

Но на нем все равно не было штемпеля.

The note was handed in."

Письмо принес посильный.

"Shall I keep this and sleep upon it?" asked Utterson.

- Могу я взять его с собой и принять решение утром? спросил Аттерсон.

"I wish you to judge for me entirely," was the reply.

- Я целиком полагаюсь на ваше суждение, ответил доктор.

"I have lost confidence in myself."

Себе я больше не верю.

"Well, I shall consider," returned the lawyer.

- Хорошо, я подумаю, что делать, сказал нотариус.

"And now one word more: it was Hyde who dictated the terms in your will about that disappearance?"

А теперь последний вопрос: это Хайд потребовал, чтобы в ваше завещание был включен пункт об исчезновении?

The doctor seemed seized with a qualm of faintness; he shut his mouth tight and nodded.

Доктор, казалось, почувствовал дурноту; он крепко сжал губы и кивнул.

"I knew it," said Utterson.

- Я знал это, сказал Аттерсон.

"He meant to murder you.

Он намеревался убить вас.

You had a fine escape."

Вы чудом спаслись от гибели.

"I have had what is far more to the purpose," returned the doctor solemnly:

- Куда важнее другое! угрюмо возразил доктор.

"I have had a lesson-O God, Utterson, what a lesson I have had!"

Я получил хороший урок! Бог мой, Аттерсон, какой я получил урок!

And he covered his face for a moment with his hands.

И он на мгновение закрыл лицо руками.

On his way out, the lawyer stopped and had a word or two with Poole.

Уходя, нотариус задержался в прихожей, чтобы перемолвиться двумя-тремя словами с Пулом.

"By the bye," said he, "there was a letter handed in to-day: what was the messenger like?"

- Кстати, сказал он. Сегодня сюда доставили письмо. Как выглядел посыльный?

But Poole was positive nothing had come except by post; "and only circulars by that," he added.

Но Пул решительно объявил, что в этот день письма приносил только почтальон, да и то лишь одни печатные объявления.

This news sent off the visitor with his fears renewed.

Этот разговор пробудил у нотариуса все прежние страхи.

Plainly the letter had come by the laboratory door; possibly, indeed, it had been written in the cabinet; and if that were so, it must be differently judged, and handled with the more caution.

Письмо, несомненно, попало к доктору через дверь лаборатории, возможно даже, что оно было написано в кабинете, а это придавало ему совсем иную окраску, и воспользоваться им можно было лишь с большой осторожностью.

The newsboys, as he went, were crying themselves hoarse along the footways:

Вокруг на тротуарах охрипшие мальчишки-газетчики вопили:

"Special edition.

"Специальный выпуск!

Shocking murder of an M.P."

Ужасное убийство члена парламента!"

That was the funeral oration of one friend and client; and he could not help a certain apprehension lest the good name of another should be sucked down in the eddy of the scandal.

Таково было надгробное напутствие его старому другу и клиенту, а если его опасения окажутся верны, то доброе имя еще одного его друга могло безвозвратно погибнуть в водовороте возмутительнейшего скандала.

It was, at least, a ticklish decision that he had to make; and self-reliant as he was by habit, he began to cherish a longing for advice.

При всех обстоятельствах ему предстояло принять весьма щекотливое решение, и хотя мистер Аттерсон привык всегда полагаться на себя, он вдруг почувствовал, что был бы рад с кем-нибудь посоветоваться.

It was not to be had directly; but perhaps, he thought, it might be fished for.

Конечно, прямо попросить совета было невозможно, но, может быть, решил он, его удастся получить косвенным образом.

Presently after, he sat on one side of his own hearth, with Mr. Guest, his head clerk, upon the other, and midway between, at a nicely calculated distance from the fire, a bottle of a particular old wine that had long dwelt unsunned in the foundations of his house.

Вскоре нотариус уже сидел у собственного камина, напротив него расположился мистер Гест, его старший клерк, а между ними в надлежащем расстоянии от огня стояла бутылка заветного старого вина, которая очень давно пребывала в сумраке погреба мистера Аттерсона, вдали от солнечного света.

The fog still slept on the wing above the drowned city, where the lamps glimmered like carbuncles; and through the muffle and smother of these fallen clouds, the procession of the town's life was still rolling in through the great arteries with a sound as of a mighty wind.

Туман по-прежнему дремал, распластавшись над утонувшим городом, где карбункулами рдели фонари и в глухой пелене по могучим артериям улиц ревом ветра разливался шум непрекращающейся жизни Лондона.

But the room was gay with firelight.

Но комната, освещенная отблесками пламени, была очень уютной.

In the bottle the acids were long ago resolved; the imperial dye had softened with time, as the colour grows richer in stained windows; and the glow of hot autumn afternoons on hillside vineyards, was ready to be set free and to disperse the fogs of London.

Кислоты в бутылке давным-давно распались, тона императорского пурпура умягчились со временем, словно краски старинного витража, и жар тех знойных осенних дней, когда в виноградниках предгорий собирают урожай, готов был заструиться по жилам, разгоняя лондонские туманы.

Insensibly the lawyer melted.

Дурное настроение нотариуса незаметно рассеивалось.

There was no man from whom he kept fewer secrets than Mr. Guest; and he was not always sure that he kept as many as he meant.

От мистера Г еста у него почти не было секретов, а может быть, как он иногда подозревал, их не было и вовсе.

Guest had often been on business to the doctor's; he knew Poole; he could scarce have failed to hear of Mr. Hyde's familiarity about the house; he might draw conclusions: was it not as well, then, that he should see a letter which put that mystery to right? and above all since Guest, being a great student and critic of handwriting, would consider the step natural and obliging?

Гест часто бывал по делам у доктора Джекила, он был знаком с Пулом, несомненно, слышал о том, как мистер Хайд стал своим человеком в доме, и, наверное, сделал для себя кое-какие выводы. Разве не следовало показать ему письмо, разъяснявшее тайну? А Гест, большой знаток и любитель графологии, разумеется, сочтет это вполне естественной любезностью.

The clerk, besides, was a man of counsel; he could scarce read so strange a document without dropping a remark; and by that remark Mr. Utterson might shape his future course.

К тому же старший клерк отличался немалой проницательностью, и столь странное письмо, конечно, понудит его высказать какое-нибудь мнение, которое, в свою очередь, может подсказать мистеру Аттерсону, как ему следует теперь поступить.

"This is a sad business about Sir Danvers," he said.

- Какой ужасный случай я имею в виду смерть сэра Дэнверса, сказал он.

"Yes, sir, indeed.

- Да, сэр, ужасный!

It has elicited a great deal of public feeling," returned Guest.

Он вызвал большое возмущение, ответил Гест.

"The man, of course, was mad."

Убийца, конечно, был сумасшедшим.

"I should like to hear your views on that," replied Utterson.

- Я был бы рад узнать ваше мнение на этот счет, продолжал Аттерсон.

"I have a document here in his handwriting; it is between ourselves, for I scarce know what to do about it; it is an ugly business at the best.

У меня есть один написанный им документ... это все строго между нами, так как я просто не знаю, что мне делать с этой бумагой в любом случае дело оборачивается очень скверно.

But there it is; quite in your way: a murderer's autograph."

Но как бы то ни было, вот она. Совсем в вашем вкусе автограф убийцы.

Guest's eyes brightened, and he sat down at once and studied it with passion.

Глаза Геста заблестели, и он с жадностью погрузился в изучение письма.

"No sir," he said: "not mad; but it is an odd hand."

- Нет, сэр, сказал он наконец. Это писал не сумасшедший, но почерк весьма необычный.

"And by all accounts a very odd writer," added the lawyer.

- И, судя по тому, что я слышал, принадлежит он человеку также далЕко не обычному, добавил нотариус.

Just then the servant entered with a note.

В эту минуту вошел слуга с запиской.

"Is that from Dr.

- От доктора Джекила, сэр? осведомился клерк.

Jekyll, sir?" inquired the clerk.

Мне показалось, что я узнаю почерк.

"I thought I knew the writing.

Что-нибудь конфиденциальное, мистер Аттерсон?

Anything private, Mr. Utterson?

- Нет, просто приглашение к обеду.

"Only an invitation to dinner.

А что такое?

Why?

Хотите посмотреть?

Do you want to see it?"

- Только взгляну.

"One moment.

Благодарю вас, сэр.

I thank you, sir;" and the clerk laid the two sheets of paper alongside and sedulously compared their contents.

И клерк, положив листки рядом, принялся тщательно их сравнивать.

"Thank you, sir," he said at last, returning both; "it's a very interesting autograph."

Благодарю вас, сэр, повторил он затем и вернул оба листка нотариусу. Это очень интересный автограф.

There was a pause, during which Mr. Utterson struggled with himself.

Наступило молчание, а потом мистер Аггерсон после некоторой внутренней борьбы внезапно спросил:

"Why did you compare them, Guest?" he inquired suddenly.

- Для чего вы их сравнивали, Гест?

"Well, sir," returned the clerk, "there's a rather singular resemblance; the two hands are in many points identical: only differently sloped."

- Видите ли, сэр, ответил тот, мне редко встречались такие схожие почерки, они почти одинаковы только наклон разный.

"Rather quaint," said Utterson.

- Любопытно, заметил Аттерсон.

"It is, as you say, rather quaint," returned Guest.

- Совершенно верно: очень любопытно.

"I wouldn't speak of this note, you know," said the master.

- Лучше ничего никому не говорите про это письмо, сказал патрон.

"No, sir," said the clerk. "I understand."

- Конечно, сэр, я понимаю, ответил клерк.

But no sooner was Mr. Utterson alone that night, than he locked the note into his safe, where it reposed from that time forward.

Едва мистер Аттерсон в этот вечер остался один, как он поспешил запереть письмо в сейф, где оно и осталось навсегда.

"What!" he thought.

"Как! думал он.

"Henry Jekyll forge for a murderer!"

Генри Джекил совершает подделку ради спасения убийцы!"

And his blood ran cold in his veins.

И кровь застыла в его жилах.

Incident of Dr.

Примечательный эпизод с доктором Лэньоном

Lanyon

Время шло.

Time ran on; thousands of pounds were offered in reward, for the death of Sir Danvers was resented as a public injury; but Mr. Hyde had disappeared out of the ken of the police as though he had never existed.

За поимку мистера Хайда была назначена награда в несколько тысяч фунтов, так как смерть сэра Дэнверса вызвала всеобщее негодование, но полиция не могла обнаружить никаких его следов, словно он никогда и не существовал.

Much of his past was unearthed, indeed, and all disreputable: tales came out of the man's cruelty, at once so callous and violent; of his vile life, of his strange associates, of the hatred that seemed to have surrounded his career; but of his present whereabouts, not a whisper.

Правда, удалось узнать немало подробностей о его прошлом гнусных подробностей: о его жестокости, бездушной и яростной, о его порочной жизни, о его странных знакомствах, о ненависти, которой, казалось, был пронизан самый воздух вокруг него, но ничто не подсказывало, где он мог находиться теперь.

From the time he had left the house in Soho on the morning of the murder, he was simply blotted out; and gradually, as time drew on, Mr. Utterson began to recover from the hotness of his alarm, and to grow more at quiet with himself.

С той минуты, когда он наутро после убийства вышел из дома в Сохо, он словно растаял, и постепенно тревога мистера Аттерсона начала утрачивать остроту, и на душе у него стало спокойнее.

The death of Sir Danvers was, to his way of thinking, more than paid for by the disappearance of Mr. Hyde.

По его мнению, смерть сэра Дэнверса более чем искупалась исчезновением мистера Хайда.

Now that that evil influence had been withdrawn, a new life began for Dr. Jekyll.

Для доктора Джекила теперь, когда он освободился от этого черного влияния, началась новая жизнь.

He came out of his seclusion, renewed relations with his friends, became once more their familiar guest and entertainer; and whilst he had always been known for charities, he was now no less distinguished for religion.

Дни его затворничества кончились, он возобновил отношения с друзьями, снова стал их желанным гостем и радушным хозяином; а если прежде он славился своей благотворительностью, то теперь не меньшую известность приобрело и его благочестие.

He was busy, he was much in the open air, he did good; his face seemed to open and brighten, as if with an inward consciousness of service; and for more than two months, the doctor was at peace.

Он вел деятельную жизнь, много времени проводил на открытом воздухе, помогал страждущим его лицо просветлело, дышало умиротворенностью, как у человека, обретшего душевный мир в служении добру. Так продолжалось два месяца с лишним.

On the 8th of January Utterson had dined at the doctor's with a small party; Lanyon had been there; and the face of the host had looked from one to the other as in the old days when the trio were inseparable friends.

Восьмого января Аттерсон обедал у доктора в тесном дружеском кругу среди приглашенных был Лэньон, и хозяин все время посматривал то на одного, то на другого, совсем как в те дни, когда они все трое были неразлучны.

On the 12th, and again on the 14th, the door was shut against the lawyer.

Двенадцатого января, а затем и четырнадцатого дверь доктора Джекила оказалась для нотариуса закрытой.

"The doctor was confined to the house," Poole said, "and saw no one."

"Доктор не выходит, объявил Пул, и никого не принимает".

On the 15th, he tried again, and was again refused; and having now been used for the last two months to see his friend almost daily, he found this return of solitude to weigh upon his spirits.

Пятнадцатого мистер Аттерсон сделал еще одну попытку увидеться с доктором, и снова тщетно. За последние два месяца нотариус привык видеться со своим другом чуть ли не ежедневно, и это возвращение к прежнему одиночеству подействовало на него угнетающе.

The fifth night he had in Guest to dine with him; and the sixth he betook himself to Dr. Lanyon's.

На пятый день он пригласил Г еста пообедать с ним, а на шестой отправился к доктору Лэньону.

There at least he was not denied admittance; but when he came in, he was shocked at the change which had taken place in the doctor's appearance.

Тут его, во всяком случае, приняли, но, войдя в комнату, он был потрясен переменой в своем друге.

He had his death-warrant written legibly upon his face.

На лице доктора Лэньона ясно читался смертный приговор.

The rosy man had grown pale; his flesh had fallen away; he was visibly balder and older; and yet it was not so much these tokens of a swift physical decay that arrested the lawyer's notice, as a look in the eye and quality of manner that seemed to testify to some deep-seated terror of the mind.

Розовые щеки побледнели, он сильно исхудал, заметно облысел и одряхлел, и все же нотариуса поразили не столько эти признаки быстрого телесного угасания, сколько выражение глаз и вся манера держаться, свидетельствовавшие, казалось, о том, что его томит какой-то неизбывный тайный ужас.

It was unlikely that the doctor should fear death; and yet that was what Utterson was tempted to suspect.

Трудно было поверить, что доктор боится смерти, но именно это склонен был заподозрить мистер Аттерсон.

"Yes," he thought; he is a doctor, he must know his own state and that his days are counted; and the knowledge is more than he can bear."

"Да, рассуждал нотариус, он врач и должен понимать свое состояние, должен знать, что дни его сочтены, и у него нет сил вынести эту мысль".

And yet when Utterson remarked on his ill-looks, it was with an air of great firmness that Lanyon declared himself a doomed man.

Однако в ответ на слова Аттерсона о том, как он плохо выглядит Лэньон ответил, что он обречен, и сказал это твердым и спокойным голосом.

"I have had a shock," he said, "and I shall never recover.

- Я перенес большое потрясение, сказал он. И уже не оправлюсь.

It is a question of weeks.

Мне осталось лишь несколько недель.

Well, life has been pleasant; I liked it; yes, sir, I used to like it.

Что же, жизнь была приятной штукой, мне она нравилась; да, прежде она мне очень нравилась.

I sometimes think if we knew all, we should be more glad to get away."

Теперь же я думаю иногда, что, будь нам известно все, мы радовались бы, расставаясь с ней.

"Jekyll is ill, too," observed Utterson.

- Джекил тоже болен, заметил нотариус.

"Have you seen him?"

Вы его видели?

But Lanyon's face changed, and he held up a trembling hand.

Лицо Лэньона исказилось, и он поднял дрожащуюруку.

"I wish to see or hear no more of Dr. Jekyll," he said in a loud, unsteady voice.

- Я не желаю больше ни видеть доктора Джекила, ни слышать о нем, сказал он громким, прерывающимся голосом.

"I am quite done with that person; and I beg that you will spare me any allusion to one whom I regard as dead."

Я порвал с этим человеком и прошу вас избавить меня от упоминаний о том, кого я считаю умершим.

"Tut-tut," said Mr. Utterson; and then after a considerable pause, "Can't I do anything?" he inquired.

- Так-так! произнес мистер Аттерсон и после долгой паузы спросил: Не могу ли я чем-нибудь помочь?

"We are three very old friends, Lanyon; we shall not live to make others."

Мы ведь все трое - старые друзья, Лэньон, и новых уже не заведем.

"Nothing can be done," returned Lanyon; "ask himself."

- Помочь ничем нельзя, ответил Лэньон.

"He will not see me," said the lawyer.

Спросите хоть у него самого.

"I am not surprised at that," was the reply.

- Он отказывается меня видеть, сказал нотариус.

"Some day, Utterson, after I am dead, you may perhaps come to learn the right and wrong of this.

- Это меня не удивляет.

I cannot tell you.

Когда-нибудь после моей смерти, Аттерсон, вы, может быть, узнаете все, что произошло.

And in the meantime, if you can sit and talk with me of other things, for God's sake, stay and do so; but if you cannot keep clear of this accursed topic, then in God's name, go, for I cannot bear it."

Я же ничего вам объяснить не могу. А теперь, если вы способны разговаривать о чем-нибудь другом, то оставайтесь я очень рад вас видеть, но если вы не в силах воздержаться от обсуждения этой проклятой темы, то, ради Бога, уйдите, потому что я этого не вынесу.

As soon as he got home, Utterson sat down and wrote to Jekyll, complaining of his exclusion from the house, and asking the cause of this unhappy break with Lanyon; and the next day brought him a long answer, often very pathetically worded, and sometimes darkly mysterious in drift.

Едва вернувшись домой, Аттерсон сел и написал Джекилу, спрашивая, почему тот отказывает ему от дома, и осведомляясь о причине его прискорбного разрыва с Лэньоном. На следующий день он получил длинный ответ, написанный очень трогательно, но местами непонятно и загадочно.

The quarrel with Lanyon was incurable.

Разрыв с Лэкьоном был окончателен.

"I do not blame our old friend," Jekyll wrote, but I share his view that we must never meet.

"Я ни в чем не виню нашего старого друга, писал Джекил, но я согласен с ним: нам не следует больше встречаться.

I mean from henceforth to lead a life of extreme seclusion; you must not be surprised, nor must you doubt my friendship, if my door is often shut even to you.

С этих пор я намерен вести уединенную жизнь не удивляйтесь и не сомневайтесь в моей дружбе, если теперь моя дверь будет часто заперта даже для вас.

You must suffer me to go my own dark way.

Примиритесь с тем, что я должен идти моим тяжким путем.

I have brought on myself a punishment and a danger that I cannot name.

Я навлек на себя кару и страшную опасность, о которых не могу говорить.

If I am the chief of sinners, I am the chief of sufferers also.

Если мой грех велик, то столь же велики и мои страдания.

I could not think that this earth contained a place for sufferings and terrors so unmanning; and you can do but one thing, Utterson, to lighten this destiny, and that is to respect my silence."

Я не знал, что наш мир способен вместить подобные муки и ужас, а вы, Аттерсон, можете облегчить мою судьбу только одним: не требуйте, чтобы я нарушил молчание".

Utterson was amazed; the dark influence of Hyde had been withdrawn, the doctor had returned to his old tasks and amities; a week ago, the prospect had smiled with every promise of a cheerful and an honoured age; and now in a moment, friendship, and peace of mind, and the whole tenor of his life were wrecked.

Аттерсон был поражен: черное влияние Хайда исчезло, доктор вернулся к своим прежним занятиям и друзьям, лишь неделю назад все обещало ему бодрую и почтенную старость, и вдруг в один миг дружба, душевный мир, вся его жизнь оказались погубленными.

So great and unprepared a change pointed to madness; but in view of Lanyon's manner and words, there must lie for it some deeper ground.

Такая огромная и внезапная перемена заставляла предположить сумасшествие, однако поведение и слова Лэньона наводили на мысль о какой-то иной причине.

A week afterwards Dr. Lanyon took to his bed, and in something less than a fortnight he was dead.

Неделю спустя доктор Лэньон слег, а еще через две недели скончался.

The night after the funeral, at which he had been sadly affected, Utterson locked the door of his business room, and sitting there by the light of a melancholy candle, drew out and set before him an envelope addressed by the hand and sealed with the seal of his dead friend. "PRIVATE: for the hands of G. J. Utterson ALONE, and in case of his predecease to be destroyed unread," so it was emphatically superscribed; and the lawyer dreaded to behold the contents.

Вечером после похорон, чрезвычайно его расстроивших, Аттерсон заперся у себя в кабинете и при унылом свете свечи достал конверт, адресованный ему и запечатанный печаткой его покойного друга. "Личное. Вручить только Г. Дж. Аттерсону, а в случае, если он умрет прежде меня, сжечь, не вскрывая" таково было категорическое распоряжение на конверте, и испуганный нотариус не сразу нашел в себе силы ознакомиться с его содержимым.

"I have buried one friend to-day," he thought: "what if this should cost me another?"

"Я похоронил сегодня одного друга, думал он.

And then he condemned the fear as a disloyalty, and broke the seal.

Что, если это письмо лишит меня и второго?"

Within there was another enclosure, likewise sealed, and marked upon the cover as "not to be opened till the death or disappearance of Dr. Henry Jekyll."

Затем, устыдившись этого недостойного страха, он сломал печать. В конверте оказался еще один запечатанный конверт, на котором было написано: "Не вскрывать до смерти или исчезновения доктора Генри Джекила".

Utterson could not trust his eyes.

Аттерсон не верил своим глазам.

Yes, it was disappearance; here again, as in the mad will which he had long ago restored to its author, here again were the idea of a disappearance and the name of Henry Jekyll bracketted.

Но нет и тут говорилось об исчезновении: как и в нелепом завещании, которое он уже вернул его автору, тут вновь объединялись идея исчезновения и имя Генри Джекила.

But in the will, that idea had sprung from the sinister suggestion of the man Hyde; it was set there with a purpose all too plain and horrible.

Однако в завещании эту идею подсказал зловещий Хайд, и ужасный смысл ее был ясен и прост.

Written by the hand of Lanyon, what should it mean?

А что подразумевал Лэньон, когда его рука писала это слово?

A great curiosity came on the trustee, to disregard the prohibition and dive at once to the bottom of these mysteries; but professional honour and faith to his dead friend were stringent obligations; and the packet slept in the inmost corner of his private safe.

Душеприказчик почувствовал необоримое искушение вскрыть конверт, несмотря на запрет, и найти объяснение этим тайнам, однако профессиональная честь и уважение к воле покойного друга оказались сильнее конверт был водворен в самый укромный уголок его сейфа невскрытым.

It is one thing to mortify curiosity, another to conquer it; and it may be doubted if, from that day forth, Utterson desired the society of his surviving friend with the same eagerness.

Но одно дело подавить любопытство и совсем другое избавиться от него вовсе; с этого дня Аттерсон уже не искал общества второго своего друга с прежней охотой.

He thought of him kindly; but his thoughts were disquieted and fearful.

Он думал о нем доброжелательно, но в его мыслях были смятение и страх.

He went to call indeed; but he was perhaps relieved to be denied admittance; perhaps, in his heart, he preferred to speak with Poole upon the doorstep and surrounded by the air and sounds of the open city, rather than to be admitted into that house of voluntary bondage, and to sit and speak with its inscrutable recluse.

Он даже заходил к нему, но, пожалуй, испытывал только облегчение, когда его не принимали; пожалуй, в глубине души он предпочитал разговаривать с Пулом на пороге, где их окружали воздух и шум.большого города, и не входить в дом добровольного заточения, не беседовать с уединившимся там загадочным отшельником.

Poole had, indeed, no very pleasant news to communicate.

Пул к тому же не мог сообщить ему ничего утешительного.

The doctor, it appeared, now more than ever confined himself to the cabinet over the laboratory, where he would sometimes even sleep; he was out of spirits, he had grown very silent, he did not read; it seemed as if he had something on his mind.

Доктор теперь постоянно запирался в кабинете над лабораторией и иногда даже ночевал там; он пребывал в постоянном унынии, стал очень молчалив, ничего не читал, и казалось, его что-то гнетет.

Utterson became so used to the unvarying character of these reports, that he fell off little by little in the frequency of his visits.

Аттерсон так привык к этим неизменным сообщениям, что его визиты мало-помалу становились все более редкими.

Incident at the Window

Эпизод у окна

It chanced on Sunday, when Mr. Utterson was on his usual walk with Mr. Enfield, that their way lay once again through the by-street; and that when they came in front of the door, both stopped to gaze on it.

Однажды в воскресенье, когда мистер Аттерсон, как обычно прогуливался с мистером Энфилдом, они вновь очутились все в той же улочке и, поравнявшись с дверью, остановились посмотреть на нее.

"Well," said Enfield, "that story's at an end at least. We shall never see more of Mr. Hyde."

- Во всяком случае, сказал Энфилл, эта история окончилась, и мы больше уже никогда не увидим мистера Хайда.

"I hope not," said Utterson.

- Надеюсь, что так, ответил Аттерсон.

"Did I ever tell you that I once saw him, and shared your feeling of repulsion?"

Я вам не говорил, что видел его однажды и почувствовал такое же отвращение, как и вы?

"It was impossible to do the one without the other," returned Enfield.

- Это само собой разумеется увидев его, не почувствовать отвращение было просто невозможно, заметил Энфилд.

"And by the way, what an ass you must have thought me, not to know that this was a back way to Dr. Jekyll's!

Да, кстати, каким болваном я должен был вам показаться, когда не сообразил, что это задние ворота дома доктора Джекила!

It was partly your own fault that I found it out, even when I did."

Собственно, если бы не вы, я бы этого по-прежнему не знал.

"So you found it out, did you?" said Utterson.

- Так вы это знаете? сказал Аттерсон.

"But if that be so, we may step into the court and take a look at the windows.

В таком случае мы можем зайти во двор и посмотреть на окна.

To tell you the truth, I am uneasy about poor Jekyll; and even outside, I feel as if the presence of a friend might do him good."

Откровенно говоря, бедняга Джекил меня очень тревожит, и я чувствую, что присутствие друга, даже снаружи, может ему помочь.

The court was very cool and a little damp, and full of premature twilight, although the sky, high up overhead, was still bright with sunset.

Во дворе было прохладно, веяло сыростью, и, хотя в небе высоко над их головами еще пылал закат, тут уже сгущались сумерки.

The middle one of the three windows was half-way open; and sitting close beside it, taking the air with an infinite sadness of mien, like some disconsolate prisoner, Utterson saw Dr. Jekyll.

Среднее окно было приотворено, и Аттерсон увидел, что возле него, вероятно, решив подышать свежим воздухом, сидит доктор Джекил, невыразимо печальный, словно неутешный узник.

"What!

- Как!

Jekyll!" he cried.

Джекил! воскликнул нотариус.

"I trust you are better."

Надеюсь, вам лучше?

"I am very low, Utterson," replied the doctor drearily, "very low.

- Я очень плох, Аттерсон, ответил доктор тоскливо, очень плох.

It will not last long, thank God."

Благодарение Богу, скоро все это должно кончиться.

"You stay too much indoors," said the lawyer.

- Вы слишком мало выходите на воздух, сказал Аттерсон.

"You should be out, whipping up the circulation like Mr. Enfield and me. (This is my cousin-Mr. Enfield-Dr. Jekyll.) Come now; get your hat and take a quick turn with us."

Вам бы следовало побольше гулять, разгонять кровь, как делаем мы с Энфилдом. (Мой родственник мистер Энфилд, доктор Джекил.) Вот что: берите-ка шляпу и идемте с нами.

"You are very good," sighed the other.

- Вы очень любезны, со вздохом ответил доктор.

"I should like to very much; but no, no, no, it is quite impossible; I dare not.

Я был бы в восторге... Но нет, нет, нет, это невозможно, я не смею.

But indeed, Utterson, I am very glad to see you; this is really a great pleasure; I would ask you and Mr. Enfield up, but the place is really not fit."

Право же, Аттерсон, я счастлив видеть вас, это большая радость для меня. Я пригласил бы вас с мистером Энфилдом подняться ко мне, но у меня такой беспорядок...

"Why, then," said the lawyer, good-naturedly, "the best thing we can do is to stay down here and speak with you from where we are."

- В таком случае, добродушно ответил нотариус, мы останемся внизу и будем продолжать беседовать с вами, не сходя с места.

"That is just what I was about to venture to propose," returned the doctor with a smile. But the words were hardly uttered, before the smile was struck out of his face and succeeded by an expression of such abject terror and despair, as froze the very blood of the two gentlemen below.

- Именно это я и хотел предложить, с улыбкой согласился доктор, но не успел он договорить, как улыбка исчезла с его лица и сменилась выражением такого неизбывного ужаса и отчаяния, что стоящие внизу похолодели.

They saw it but for a glimpse for the window was instantly thrust down; but that glimpse had been sufficient, and they turned and left the court without a word.

Окно тотчас захлопнулось, но и этого краткого мгновения оказалось достаточно. Нотариус и мистер Энфилд повернулись и молча покинули двор.

In silence, too, they traversed the by-street; and it was not until they had come into a neighbouring thoroughfare, where even upon a Sunday there were still some stirrings of life, that Mr. Utterson at last turned and looked at his companion.

Так же молча они шли по улочке, и только когда оказались на соседней большой улице, оживленной, даже несмотря на воскресенье, мистер Аттерсон, наконец, посмотрел на своего спутника.

They were both pale; and there was an answering horror in their eyes.

Оба были бледны, и во взгляде, которым они обменялись, крылся страх.

"God forgive us, God forgive us," said Mr. Utterson. But Mr. Enfield only nodded his head very seriously, and walked on once more in silence.

- Да простит нас Бог, да простит нас Бог! сказал мистер Аттерсон, но мистер Энфилд только мрачно кивнул и продолжал идти вперЕд, по-прежнему храня молчание.

The Last Night

Последняя ночь

Mr. Utterson was sitting by his fireside one evening after dinner, when he was surprised to receive a visit from Poole.

Как-то вечером, когда мистер Аттерсон сидел после обеда у камина, к нему неожиданно явился Пул.

"Bless me, Poole, what brings you here?" he cried; and then taking a second look at him, "What ails you?" he added; is the doctor ill?"

- Бог мой, что вас сюда привело, Пул? изумленно воскликнул нотариус и, поглядев на старого слугу, добавил: Что с вами? Доктор заболел?

"Mr. Utterson," said the man, "there is something wrong."

- Мистер Аттерсон, ответил дворецкий, случилась какая-то беда.

"Take a seat, and here is a glass of wine for you," said the lawyer.

- Садитесь, выпейте вина, сказал нотариус.

"Now, take your time, and tell me plainly what you want."

И не спеша объясните мне, что вам нужно.

"You know the doctor's ways, sir," replied Poole, "and how he shuts himself up.

- Вы ведь знаете, сэр, привычки доктора, ответил Пул, как он теперь ото всех запирается.

Well, he's shut up again in the cabinet; and I don't like it, sir-I wish I may die if I like it.

Так вот: он опять заперся в кабинете, и мне это не нравится, сэр... очень не нравится, право слово.

Mr. Utterson, sir, I'm afraid."

Мистер Аттерсон, я боюсь.

"Now, my good man," said the lawyer, "be explicit.

- Успокойтесь, мой милый, сказал нотариус. Говорите яснее.

What are you afraid of?"

Чего вы боитесь?

"I've been afraid for about a week," returned Poole, doggedly disregarding the question, "and I can bear it no more."

- Я уже неделю как боюсь, продолжал Пул, упрямо не отвечая на вопрос. И больше у меня сил нет терпеть.

The man's appearance amply bore out his words; his manner was altered for the worse; and except for the moment when he had first announced his terror, he had not once looked the lawyer in the face.

Весь облик Пула подтверждал справедливость его слов; он и держался иначе, чем обычно, и с той минуты, как он впервые упомянул о своем страхе, он ни разу не посмотрел нотариусу в лицо.

Even now, he sat with the glass of wine untasted on his knee, and his eyes directed to a corner of the floor.

Он сидел, придерживая на колене полную рюмку, к которой даже не прикоснулся, и смотрел в пол.

"I can bear it no more,"he repeated.

- Больше сил моих нет терпеть, повторил он.

"Come," said the lawyer,

- Успокойтесь же, сказал нотариус.

"I see you have some good reason, Poole; I see there is something seriously amiss.

Я вижу, Пул, что у вас есть веские основания так говорить, вижу, что случилось что-то серьезное.

Try to tell me what it is."

Скажите же мне, в чем дело!

"I think there's been foul play," said Poole, hoarsely.

- Я думаю, тут произошло преступление, хрипло ответил Пул.

"Foul play!" cried the lawyer, a good deal frightened and rather inclined to be irritated in consequence.

- Преступление! воскликнул нотариус раздраженно, так как он был очень испуган.

"What foul play!

Какое преступление?

What does the man mean?"

О чем вы говорите?

"I daren't say, sir," was the answer; but will you come along with me and see for yourself?"

- Не смею объяснить сэр, ответил Пул. Но, может, вы пойдете со мной и сами посмотрите?

Mr. Utterson's only answer was to rise and get his hat and greatcoat; but he observed with wonder the greatness of the relief that appeared upon the butler's face, and perhaps with no less, that the wine was still untasted when he set it down to follow.

Вместо ответа мистер Аттерсон встал, надел пальто и взял шляпу; при этом он с большим удивлением заметил, какое невыразимое облегчение отразилось на лице дворецкого, но еще больше нотариус удивился, когда Пул поставил рюмку на стол, так и не пригубив вина.

It was a wild, cold, seasonable night of March, with a pale moon, lying on her back as though the wind had tilted her, and flying wrack of the most diaphanous and lawny texture.

Была холодная, бурная, истинно мартовская ночь, бледный месяц опрокинулся на спину, словно не выдержав напора ветра, а по небу неслись прозрачные батистовые облака.

The wind made talking difficult, and flecked the blood into the face.

Ветер мешал говорить и так хлестал по щекам, что к ним приливала кровь.

It seemed to have swept the streets unusually bare of passengers, besides; for Mr. Utterson thought he had never seen that part of London so deserted.

Кроме того он, казалось, вымел с улиц прохожих во всяком случае, мистеру Аттерсону никогда не доводилось видеть эту часть Лондона такой пустынной.

He could have wished it otherwise; never in his life had he been conscious of so sharp a wish to see and touch his fellow-creatures; for struggle as he might, there was borne in upon his mind a crushing anticipation of calamity.

Пустынность эта угнетала его, ибо никогда еще он не испытывал столь настоятельной потребности видеть и ощущать вокруг себя людей как он ни разубеждал себя, им властно владело тягостное предчувствие непоправимой беды.

The square, when they got there, was full of wind and dust, and the thin trees in the garden were lashing themselves along the railing.

Площадь, когда они добрались до нее, была полна ветра и пыли, чахлые деревья за садовой решеткой хлестали друг друга ветвями.

Poole, who had kept all the way a pace or two ahead, now pulled up in the middle of the pavement, and in spite of the biting weather, took off his hat and mopped his brow with a red pocket-handkerchief.

Дворецкий, который всю дорогу держался шагах в двух впереди, теперь остановился посреди мостовой и, несмотря на резкий ветер, снял шляпу и обтер лоб красным носовым платком.

But for all the hurry of his coming, these were not the dews of exertion that he wiped away, but the moisture of some strangling anguish; for his face was white and his voice, when he spoke, harsh and broken.

Как ни быстро он шел, росинки пота, которые он вытирал, были вызваны не усталостью, а душевной мукой лицо его побелело, голос, когда он заговорил, был сиплым и прерывистым.

"Well, sir," he said, "here we are, and God grant there be nothing wrong."

- Что ж, сэр, сказал он. Вот мы и пришли. Дай-то Бог, чтобы все оказалось хорошо.

"Amen, Poole," said the lawyer.

- Аминь, ответил нотариус.

Thereupon the servant knocked in a very guarded manner; the door was opened on the chain; and a voice asked from within,

Дворецкий осторожно постучал, дверь приоткрылась на цепочке, и кто-то негромко спросил:

"Is that you, Poole?"

- Это вы, Пул?

"It's all right," said Poole.

- Да-да, сказал Пул.

"Open the door."

Открывайте.

The hall, when they entered it, was brightly lighted up; the fire was built high; and about the hearth the whole of the servants, men and women, stood huddled together like a flock of sheep.

Прихожая была ярко освещена, в камине пылал огонь, а возле, словно овцы, жались все слуги доктора и мужчины и женщины.

At the sight of Mr. Utterson, the housemaid broke into hysterical whimpering; and the cook, crying out

При виде мистера Аттерсона горничная истерически всхлипнула, а кухарка с воплем

"Bless God! it's Mr. Utterson," ran forward as if to take him in her arms.

"Благодарение Богу! Это мистер Аттерсон!" кинулась к нотариусу, будто намереваясь заключить его в объятия.

"What, what?

- Как так? кисло сказал нотариус.

Are you all here?" said the lawyer peevishly.

Почему вы все собрались здесь?

"Very irregular, very unseemly; your master would be far from pleased."

Весьма прискорбный непорядок, ваш хозяин будет очень недоволен.

"They're all afraid," said Poole.

- Они все боятся, сказал Пул.

Blank silence followed, no one protesting; only the maid lifted her voice and now wept loudly.

Последовало глухое молчание, никто не возразил дворецкому, и только горничная, уже не сдерживаясь больше, зарыдала в голос.

"Hold your tongue!" Poole said to her, with a ferocity of accent that testified to his own jangled nerves; and indeed, when the girl had so suddenly raised the note of her lamentation, they had all started and turned towards the inner door with faces of dreadful expectation.

- Помолчите-ка! - прикрикнул на неЕ Пул со свирепостью, показывавшей, насколько были расстроены его собственные нервы; более того, когда столь внезапно раздалось рыдание девушки, все вздрогнули и повернулись к двери, ведущей в комнаты, с таким выражением, словно ожидали чего-то ужасного.

"And now," continued the butler, addressing the knife-boy, "reach me a candle, and we'll get this through hands at once."

- Ну-ка, подай мне свечу, продолжал дворецкий, обращаясь к кухонному мальчишке, и мы сейчас же со всем этим покончим.

And then he begged Mr. Utterson to follow him, and led the way to the back garden.

После этого он почтительно попросил мистера Аттерсона следовать за ним и через черный ход вывел его во двор.

"Now, sir," said he, "you come as gently as you can.

- А теперь, сэр, сказал он, идите тихонько: я хочу, чтобы вы слышали, но чтобы вас не слышали.

I want you to hear, and I don't want you to be heard.

И вот что еще, сэр: если он вдруг пригласит вас войти, вы не входите.

And see here, sir, if by any chance he was to ask you in, don't go." Mr. Utterson's nerves, at this unlooked-for termination, gave a jerk that nearly threw him from his balance; but he recollected his courage and followed the butler into the laboratory building through the surgical theatre, with its lumber of crates and bottles, to the foot of the stair.

Нервы мистера Аттерсона при этом неожиданном заключении так дернулись, что он чуть было не потерял равновесия; однако он собрался с духом, последовал за дворецким в лабораторию и, пройдя через анатомический театр, по-прежнему заставленный ящиками и химической посудой, приблизился к лестнице.

Here Poole motioned him to stand on one side and listen; while he himself, setting down the candle and making a great and obvious call on his resolution, mounted the steps and knocked with a somewhat uncertain hand on the red baize of the cabinet door.

Тут Пул сделал ему знак остановиться и слушать, а сам, поставив свечу на пол и сделав над собой видимое усилие, поднялся по ступеням и неуверенно постучал в дверь, обитую красным сукном.

"Mr. Utterson, sir, asking to see you," he called; and even as he did so, once more violently signed to the lawyer to give ear.

- Сэр, вас хочет видеть мистер Аттерсон, сказал он громко и снова судорожно махнул нотариусу, приглашая его слушать хорошенько.

A voice answered from within:

Из-за двери донесся голос.

"Tell him I cannot see anyone," it said complainingly.

- Скажите ему, что я никого не принимаю, произнес он жалобно и раздраженно.

"Thank you, sir," said Poole, with a note of something like triumph in his voice; and taking up his candle, he led Mr. Utterson back across the yard and into the great kitchen, where the fire was out and the beetles were leaping on the floor.

- Слушаю, сэр, отозвался Пул почти торжествующим тоном и, взяв свечу, вывел мистера Аттерсона во двор, а оттуда направился с ним в большую кухню, огонь в большой плите был погашен, и по полу сновали тараканы.

"Sir," he said, looking Mr. Utterson in the eyes, "Was that my master's voice?"

- Сэр, спросил он, глядя мистеру Аттерсону прямо в глаза, это был голос моего хозяина?

"It seems much changed," replied the lawyer, very pale, but giving look for look.

- Он очень изменился, ответил нотариус, побледнев, но не отводя взгляда.

"Changed?

- Изменился?

Well, yes, I think so," said the butler.

Еще бы! сказал дворецкий.

"Have I been twenty years in this man's house, to be deceived about his voice?

Неужто, прослужив здесь двадцать лет, я не узнал бы голоса хозяина?

No, sir; master's made away with; he was made away with eight days ago, when we heard him cry out upon the name of God; and who's in there instead of him, and why it stays there, is a thing that cries to Heaven, Mr. Utterson!"

Нет, сэр. Хозяина убили; его убили восемь дней назад, когда мы услышали, как он вдруг воззвал к Богу; а что теперь там вместо него и почему оно там остается... это вопиет к небесам, мистер Аггерсон!

"This is a very strange tale, Poole; this is rather a wild tale my man," said Mr. Utterson, biting his finger.

- Вы рассказываете странные вещи. Пул; это какая-то нелепость, любезный, ответил мистер Аттерсон, прикусывая палец.

"Suppose it were as you suppose, supposing Dr. Jekyll to have been-well, murdered what could induce the murderer to stay?

Предположим, произошло то, что вы предполагаете предположим, Доктор Джекил был... ну, допустим... убит. Так зачем убийце оставаться там?

That won't hold water; it doesn't commend itself to reason."

Этого не может быть. Это противоречит здравому смыслу.

"Well, Mr. Utterson, you are a hard man to satisfy, but I'll do it yet," said Poole.

- Вас трудно убедить, мистер Аттерсон, но все равно я вам докажу! ответил Пул.

"All this last week (you must know) him, or it, whatever it is that lives in that cabinet, has been crying night and day for some sort of medicine and cannot get it to his mind.

Всю эту неделю, вот послушайте, он...оно... ну, то, что поселилось в кабинете, день и ночь требует какое-то лекарство и никак не найдет того, что ему нужно.

It was sometimes his way-the master's, that is-to write his orders on a sheet of paper and throw it on the stair.

Раньше он хозяин то есть имел привычку писать на листке, что ему было нужно, и выбрасывать листок на лестницу.

We've had nothing else this week back; nothing but papers, and a closed door, and the very meals left there to be smuggled in when nobody was looking.

Так вот, всю эту неделю мы ничего, кроме листков, не видели ничего, только листки да закрытую дверь; даже еду оставляли на лестнице, чтобы никто не видел, как ее заберут в кабинет.

Well, sir, every day, ay, and twice and thrice in the same day, there have been orders and complaints, and I have been sent flying to all the wholesale chemists in town.

Так вот, сэр, каждый день по два, по три раза на дню только и были, что приказы да жалобы, и я обегал всех лондонских аптекарей.

Every time I brought the stuff back, there would be another paper telling me to return it, because it was not pure, and another order to a different firm.

Чуть я принесу это снадобье, так тотчас нахожу еще листок с распоряжением вернуть его аптекарю, дескать, оно с примесями, и обратиться еще к одной фирме.

This drug is wanted bitter bad, sir, whatever for."

Очень там это снадобье нужно, сэр, а уж для чего неизвестно.

"Have you any of these papers?" asked Mr. Utterson.

- А у вас сохранились эти листки? спросил мистер Аттерсоц.

Poole felt in his pocket and handed out a crumpled note, which the lawyer, bending nearer to the candle, carefully examined.

Пул пошарил по карманам и вытащил скомканную записку, которую нотариус, нагнувшись поближе к свече, начал внимательно разглядывать.

Its contents ran thus: "Dr. Jekyll presents his compliments to Messrs. Maw. He assures them that their last sample is impure and quite useless for his present purpose.

Содержание ее было таково: "Доктор Джекил с почтением заверяет фирму May, что последний образчик содержит примеси и совершенно непригоден для его целей.

In the year 18-, Dr. J. purchased a somewhat large quantity from Messrs.

В 18... году доктор Джекил приобрел у их фирмы большую партию этого препарата.

M. He now begs them to search with most sedulous care,and should any of the same quality be left, forward it to him at once.

Теперь он просит со всем тщанием проверить, не осталось ли у них препарата точно такого же состава, каковой и просит выслать ему немедленно.

Expense is no consideration.

Цена не имеет значения.

The importance of this to Dr. J. can hardly be exaggerated."

Доктору Джекилу крайне важно получить этот препарат".

So far the letter had run composedly enough, but here with a sudden splutter of the pen, the writer's emotion had broken loose.

До этой фразы тон письма был достаточно деловым, но тут, как свидетельствовали чернильные брызги, пишущий уже не мог совладать со своим волнением.

"For God's sake," he added, "find me some of the old."

"Ради всего святого, добавлял он, разыщите для меня старый препарат!"

"This is a strange note," said Mr. Utterson; and then sharply, "How do you come to have it open?"

- Странное письмо, задумчиво произнес мистер Аттерсон и тут же резко спросил: А почему оно вскрыто?

"The man at Maw's was main angry, sir, and he threw it back to me like so much dirt," returned Poole.

- Приказчик у May очень рассердился, сэр, и швырнул его мне прямо в лицо, ответил Пул.

"This is unquestionably the doctor's hand, do you know?" resumed the lawyer.

- Это ведь почерк доктора, вы видите? продолжал нотариус.

"I thought it looked like it," said the servant rather sulkily; and then, with another voice, "But what matters hand of write?" he said.

- Похож-то он похож, угрюмо согласился дворецкий и вдруг сказал совсем другим голосом: Только что толку от почерка?

"I've seen him!"

Я же его самого видел!

"Seen him?" repeated Mr. Utterson.

- Видели его? повторил мистер Аттерсон.

"Well?"

И что же?

"That's it!" said Poole.

- А вот что! ответил Пул.

"It was this way. I came suddenly into the theater from the garden.

Было это так: я вошел в лабораторию из сада.

It seems he had slipped out to look for this drug or whatever it is; for the cabinet door was open, and there he was at the far end of the room digging among the crates.

А он, наверное, прокрался туда искать это свое снадобье, потому что дверь кабинета была открыта, а он возился среди ящиков в дальнем конце залы.

He looked up when I came in, gave a kind of cry, and whipped upstairs into the cabinet.

Он поднял голову, когда я вошел, взвизгнул и кинулся вверх по лестнице в кабинет.

It was but for one minute that I saw him, but the hair stood upon my head like quills.

Я и видел-то его одну минуту, сэр, но волосы у меня все равно стали дыбом, что твои перья.

Sir, if that was my master, why had he a mask upon his face?

Сэр, если это был мой хозяин, то почему у него на лице была маска?

If it was my master, why did he cry out like a rat, and run from me?

Если это был мой хозяин, почему он завизжал, как крыса, и убежал от меня?

I have served him long enough.

Я ведь много лет ему служил!

And then..."

И еще...

The man paused and passed his hand over his face.

Дворецкий умолк и провел рукой по лицу.

"These are all very strange circumstances," said Mr. Utterson, "but I think I begin to see daylight.

- Все это очень странно, сказал мистер Аттерсон, но я, кажется, догадываюсь, в чем дело.

Your master, Poole, is plainly seized with one of those maladies that both torture and deform the sufferer; hence, for aught I know, the alteration of his voice; hence the mask and the avoidance of his friends; hence his eagerness to find this drug, by means of which the poor soul retains some hope of ultimate recovery-God grant that he be not deceived!

Совершенно ясно, Пул, что ваш хозяин стал жертвой одной из тех болезней, которые не только причиняют человеку мучительные страдания, но и обезображивают его. Вот, наверное, почему изменился его голос. Вот почему он стал носить маску и отказывается видеть своих друзей. Вот почему он так стремится отыскать это лекарство, с помощью которого несчастный надеется исцелиться дай Бог, чтобы надежда его не обмануда!

There is my explanation; it is sad enough, Poole, ay, and appalling to consider; but it is plain and natural, hangs well together, and delivers us from all exorbitant alarms."

Вот что я думаю, Пул. Это очень печально, даже ужасно, но, во всяком случае, понятно и естественно, все объясняет и избавляет нас от излишних тревог.

"Sir," said the butler, turning to a sort of mottled pallor, "that thing was not my master, and there's the truth.

- Сэр, сказал дворецкий, чье бледное лицо пошло мучнистыми пятнами, это была какая-то тварь, а не мой хозяин, я хоть присягнуть готов.

My master"-here he looked round him and began to whisper-"is a tall, fine build of a man, and this was more of a dwarf."

Мой хозяин, тут он оглянулся и перешел на шепот, мой хозяин высок ростом и хорошо сложен, а это был почти карлик...

Utterson attempted to protest.

Аттерсон попробовал возражать, но Пул перебил его.

"O, sir," cried Poole, "do you think I do not know my master after twenty years?

- Ах, сэр! воскликнул он. Что ж, по-вашему, я не узнаю хозяина, прослужив у него двадцать лет?

Do you think I do not know where his head comes to in the cabinet door, where I saw him every morning of my life?

Что же, по-вашему, я не знаю, до какого места достигает его голова в двери кабинета, где я видел его каждое утро чуть ли не всю мою жизнь?

No, sir, that thing in the mask was never Dr. Jekyll-God knows what it was, but it was never Dr. Jekyll; and it is the belief of my heart that there was murder done."

Нет, сэр, этот в маске не был доктором Джекилом. Одному Богу известно, что это была за тварь, но это был не доктор Джекил; и я знаю, что произошло убийство.

"Poole," replied the lawyer, "if you say that, it will become my duty to make certain.

- Пул, сказал нотариус, раз вы утверждаете подобные вещи, я обязан удостовериться, что вы ошибаетесь.

Much as I desire to spare your master's feelings, much as I am puzzled by this note which seems to prove him to be still alive, I shall consider it my duty to break in that door."

Мне очень не хочется идти наперекор желаниям вашего хозяина (а это странное письмо как будто свидетельствует, что он еще жив), но я считаю, что мой долг взломать эту дверь.

"Ah, Mr. Utterson, that's talking!" cried the butler.

- И правильно, мистер Аттерсон! вскричал дворецкий.

"And now comes the second question," resumed Utterson:

- Однако возникает новый вопрос, продолжал Аттерсон.

"Who is going to do it?"

Кто это сделает?

"Why, you and me, sir," was the undaunted reply.

- Мы с вами, мужественно ответил дворецкий.

"That's very well said," returned the lawyer; "and whatever comes of it, I shall make it my business to see you are no loser."

- Прекрасно сказано, воскликнул нотариус. И чем бы это ни кончилось, я позабочусь, чтобы вы никак не пострадали.

"There is an axe in the theatre," continued Poole; "and you might take the kitchen poker for yourself."

- В лаборатории есть топор, продолжал Пул, а вы, сэр, возьмите кочергу.

The lawyer took that rude but weighty instrument into his hand, and balanced it.

Нотариус поднял это нехитрое, но тяжелое оружие и взвесил его в руке.

"Do you know, Poole," he said, looking up, "that you and I are about to place ourselves in a position of some peril?"

- А вы знаете, Пул, сказал он, глядя на дворецкого, что мы с вами намерены поставить себя в довольно опасное положение?

"You may say so, sir, indeed," returned the butler.

- А как же, сэр! Понятное дело, ответил дворецкий.

"It is well, then that we should be frank," said the other.

- В таком случае нам следует быть друг с другом откровенными, заметил нотариус.

"We both think more than we have said; let us make a clean breast.

Мы оба говорим не все, что думаем, так выскажемся начистоту.

This masked figure that you saw, did you recognise it?"

Вы узнали эту замаскированную фигуру?

"Well, sir, it went so quick, and the creature was so doubled up, that I could hardly swear to that," was the answer.

- Ну, сэр, эта тварь бежала так быстро, да еще сгибаясь чуть не пополам, что сказать точно я не могу.

"But if you mean, was it Mr. Hyde?-why, yes, I think it was!"

Но если вы хотели спросить, был ли это мистер Хайд, так я думаю, что да.

You see, it was much of the same bigness; and it had the same quick, light way with it; and then who else could have got in by the laboratory door?

Видите ли, и сложение такое, и проворность, да и кто еще мог войти в лабораторию с улицы?

You have not forgot, sir, that at the time of the murder he had still the key with him?

Вы ведь не забыли, сэр, что у него был ключ, когда случилось то убийство.

But that's not all.

И мало того!

I don't know, Mr. Utterson, if you ever met this Mr. Hyde?"

Я не знаю, мистер Аттерсон, вы этого мистера Хайда встречали?

"Yes," said the lawyer,

- Да, ответил нотариус.

"I once spoke with him."

Я однажды беседовал с ним.

"Then you must know as well as the rest of us that there was something queer about that gentleman-something that gave a man a turn-I don't know rightly how to say it, sir, beyond this: that you felt in your marrow kind of cold and thin."

- Ну, тогда вы, как и все мы, наверное, замечали, что есть в нем какая-то странность... отчего человеку не по себе становится... не знаю, как бы выразиться пояснее, сэр, вроде как сразу мороз до костей пробирает.

"I own I felt something of what you describe," said Mr. Utterson.

- Признаюсь, и я испытал нечто подобное, сказал мистер Аттерсон.

"Quite so, sir," returned Poole. "Well, when that masked thing like a monkey jumped from among the chemicals and whipped into the cabinet, it went down my spine like ice.

- Так вот, сэр, продолжал Пул, когда эта тварь в маске запрыгала, точно обезьяна, среди ящиков и кинулась в кабинет, я весь оледенел.

O, I know it's not evidence, Mr. Utterson; I'm book-learned enough for that; but a man has his feelings, and I give you my bible-word it was Mr. Hyde!"

Конечно, я знаю, что это не доказательство для суда мистер Аттерсон, настолько-то и я учен. Но что человек чувствует, то он чувствует: я хоть на Библии поклянусь, что это был мистер Хайд.

"Ay, ay," said the lawyer.

- Да-да, ответил нотариус.

"My fears incline to the same point.

Я сам этого опасался.

Evil, I fear, founded-evil was sure to come-of that connection.

Боюсь, эту связь породило зло, и сама она могла породить только зло.

Ay truly, I believe you; I believe poor Harry is killed; and I believe his murderer (for what purpose, God alone can tell) is still lurking in his victim's room.

Да, я верю вам, я верю, что бедный Г арри убит, и я верю, что его убийца (для чего, только Богу ведомо) все еще прячется в комнате своей жертвы.

Well, let our name be vengeance.

Ну, да будет нашим делом отмщение.

Call Bradshaw."

Позовите Брэдшоу.

The footman came at the summons, very white and nervous.

Лакей тотчас явился, бледный и испуганный.

"Put yourself together, Bradshaw," said the lawyer.

- Возьмите себя в руки, Брэдшоу, сказал нотариус.

"This suspense, I know, is telling upon all of you; but it is now our intention to make an end of it.

Я понимаю, что эта неопределенность измучила вас всех; но теперь мы намерены положить ей конец.

Poole, here, and I are going to force our way into the cabinet.

Мы с Пулом собираемся взломать дверь кабинета.

If all is well, my shoulders are broad enough to bear the blame.

Если все благополучно, ответственность я возьму на себя.

Meanwhile, lest anything should really be amiss, or any malefactor seek to escape by the back, you and the boy must go round the corner with a pair of good sticks and take your post at the laboratory door.

Но если действительно что-то случилось, злодей может попытаться спастись через черный ход, поэтому вы с мальчиком возьмите по крепкой палке и сторожите его на улице у двери лаборатории.

We give you ten minutes, to get to your stations."

Мы дадим вам десять минут, чтобы вы успели добраться до своего поста.

As Bradshaw left, the lawyer looked at his watch.

Брэдшоу вышел, а нотариус поглядел на свои часы.

"And now, Poole, let us get to ours," he said; and taking the poker under his arm, led the way into the yard.

- А мы с вами, Пул, отправимся на свой пост, сказал он и, взяв кочергу под мышку, вышел во двор.

The scud had banked over the moon, and it was now quite dark.

Луну затянули тучи, и стало совсем темно.

The wind, which only broke in puffs and draughts into that deep well of building, tossed the light of the candle to and fro about their steps, until they came into the shelter of the theatre, where they sat down silently to wait.

Ветер, проникавший в глубокий колодец двора лишь отдельными порывами, колебал и почти гасил огонек свечи, пока они не укрылись в лаборатории, где бесшумно опустились на стулья и принялись молча ждать.

London hummed solemnly all around; but nearer at hand, the stillness was only broken by the sounds of a footfall moving to and fro along the cabinet floor.

Вокруг глухо гудел Лондон, но вблизи них тишину нарушал только звук шагов в кабинете.

"So it will walk all day, sir," whispered Poole; "ay, and the better part of the night.

- Оно расхаживает так все дни напролет, сэр, прошептал Пул. Да и почти всю ночь тоже.

Only when a new sample comes from the chemist, there's a bit of a break.

Перестает только, когда приносят от аптекаря новый образчик.

Ah, it's an ill conscience that's such an enemy to rest!

Нечистая совесть лютый враг покоя!

Ah, sir, there's blood foully shed in every step of it!

И каждый этот шаг, сэр, капля безвинно пролитой крови!

But hark again, a little closer-put your heart in your ears, Mr. Utterson, and tell me, is that the doctor's foot?"

Послушайте, послушайте, мистер Аттерсон! Внимательно послушайте и скажите мне, разве это походка доктора?

The steps fell lightly and oddly, with a certain swing, for all they went so slowly; it was different indeed from the heavy creaking tread of Henry Jekyll.

Шаги были легкие и странные несмотря на всю их медлительность, в них была какая-то упругость, и они ничуть не походили на тяжелую поступь Генри Джекила.

Utterson sighed.

Аттерсон вздохнул.

"Is there never anything else?" he asked.

- И больше ничего не бывает слышно? спросил он.

Poole nodded.

Пул многозначительно кивнул.

"Once," he said. "Once I heard it weeping!"

- Один раз, сказал он, один раз я слышал, что оно плачет.

"Weeping? how that?" said the lawyer, conscious of a sudden chill of horror.

- Плачет? Как так? воскликнул нотариус, внезапно похолодев от ужаса.

"Weeping like a woman or a lost soul," said the butler.

- Точно женщина или неприкаянная душа, пояснил дворецкий.

"I came away with that upon my heart, that I could have wept too."

И так у меня тяжко на сердце стало, что я сам чуть не заплакал.

But now the ten minutes drew to an end.

Тем временем десять минут истекли.

Poole disinterred the axe from under a stack of packing straw; the candle was set upon the nearest table to light them to the attack; and they drew near with bated breath to where that patient foot was still going up and down, up and down, in the quiet of the night.

Пул извлек топор из-под вороха упаковочной соломы, свеча была водворена на ближайший к лестнице стол, чтобы освещать путь штурмующим, и они, затаив дыхание, приблизились к двери, за которой в ночной тиши все еще раздавался мерный звук терпеливых шагов.

"Jekyll," cried Utterson, with a loud voice, "I demand to see you."

- Джекил, громко воскликнул Аттерсон, я требую, чтобы вы меня впустили!

He paused a moment, but there came no reply. "I give you fair warning, our suspicions are aroused, and I must and shall see you," he resumed; "if not by fair means, then by foul-if not of your consent, then by brute force!"

Ответа не последовало, и он продолжал: Я честно предупреждаю вас, что мы заподозрили недоброе и я должен увидеть вас и увижу. Если не добром, так силой, если не с вашего согласия, то взломав эту дверь!

"Utterson," said the voice, "for God's sake, have mercy!"

- Аттерсон! раздался голос за дверью. Сжальтесь, во имя Бога!

"Ah, that's not Jekyll's voice-it's Hyde's!" cried Utterson.

- Это не голос Джекила! вскричал Аттерсон. Это голос Хайда!

"Down with the door, Poole!"

Ломайте дверь. Пул!

Poole swung the axe over his shoulder; the blow shook the building, and the red baize door leaped against the lock and hinges.

Пул взмахнул топором, все здание содрогнулось от удара, а обитая красным сукном дверь прогнулась, держась на петлях и замке.

A dismal screech, as of mere animal terror, rang from the cabinet.

Из кабинета донесся пронзительный вопль, полный животного ужаса.

Up went the axe again, and again the panels crashed and the frame bounded; four times the blow fell; but the wood was tough and the fittings were of excellent workmanship; and it was not until the fifth, that the lock burst and the wreck of the door fell inwards on the carpet.

Вновь взвился топор, и вновь затрещали филенки, вновь дверь прогнулась, но дерево было крепким, а петли пригнаны превосходно, и первые четыре удара не достигли цели; только после пятого замок сломался, и сорванная с петель дверь упала на ковер в кабинете.

The besiegers, appalled by their own riot and the stillness that had succeeded, stood back a little and peered in.

Аттерсон и дворецкий, испуганные собственной яростью и внезапно наступившей тишиной, осторожно заглянули внутрь.

There lay the cabinet before their eyes in the quiet lamplight, a good fire glowing and chattering on the hearth, the kettle singing its thin strain, a drawer or two open, papers neatly set forth on the business table, and nearer the fire, the things laid out for tea; the quietest room, you would have said, and, but for the glazed presses full of chemicals, the most commonplace that night in London.

Перед ними был озаренный мягким светом кабинет: в камине пылал и что-то бормотал яркий огонь, пел свою тоненькую песенку чайник, на письменном столе аккуратной стопкой лежали бумаги, два-три ящика были слегка выдвинуты, столик у камина был накрыт к чаю более мирную комнату трудно было себе представить, и, если бы не стеклянные шкафы, полные всяческих химикалий, она показалась бы самой обычной и непримечательной комнатой во всем Лондоне.

Right in the middle there lay the body of a man sorely contorted and still twitching.

Посреди нее на полу, скорчившись, лежал человек его тело дергалось в последних конвульсиях.

They drew near on tiptoe, turned it on its back and beheld the face of Edward Hyde.

Они на цыпочках приблизились, перевернули его на спину и увидели черты Эдварда Хайда.

He was dressed in clothes far to large for him, clothes of the doctor's bigness; the cords of his face still moved with a semblance of life, but life was quite gone: and by the crushed phial in the hand and the strong smell of kernels that hung upon the air, Utterson knew that he was looking on the body of a self-destroyer.

Одежда была ему велика она пришлась бы впору человеку сложения доктора Джекила; вздутые жилы на лбу, казалось, еще хранили биение жизни, но жизнь уже угасла, и Аттерсон, заметив раздавленный флакончик в сведенных пальцах и ощутив в воздухе сильный запах горького миндаля, понял, что перед ним труп самоубийцы.

"We have come too late," he said sternly, "whether to save or punish.

- Мы явились слишком поздно и чтобы спасти и чтобы наказать, сказал он угрюмо.

Hyde is gone to his account; and it only remains for us to find the body of your master."

Хайд покончил расчеты с жизнью, и нам остается только найти тело вашего хозяина.

The far greater proportion of the building was occupied by the theatre, which filled almost the whole ground storey and was lighted from above, and by the cabinet, which formed an upper story at one end and looked upon the court.

Анатомический театр занимал почти весь первый этаж здания и освещался сверху; кабинет находился на антресолях и был обращен окнами во двор.

A corridor joined the theatre to the door on the by-street; and with this the cabinet communicated separately by a second flight of stairs.

К двери, выходившей в улочку, из театра вел коридор, а с кабинетом она сообщалась второй лестницей.

There were besides a few dark closets and a spacious cellar.

Кроме нескольких темных чуланов и обширного подвала, никаких другие помещений в здании больше не было.

All these they now thorougly examined.

Мистер Аттерсон и дворецкий обыскали кабинет и театр самым тщательным образом.

Each closet needed but a glance, for all were empty, and all, by the dust that fell from their doors, had stood long unopened.

В чуланы достаточно было просто заглянуть, так как они были пусты, a cyдя по слою пыли на дверях, в них очень давно никто не заходил.

The cellar, indeed, was filled with crazy lumber, mostly dating from the times of the surgeon who was Jekyll's predecessor; but even as they opened the door they were advertised of the uselessness of further search, by the fall of a perfect mat of cobweb which had for years sealed up the entrance.

Подвал, правда, был завален всяческим хламом, восходившим eще ко временам хирурга, предшественника Джекила, но стоило им открыть дверь, как с нее сорвался настоящий ковер паутины, возвещая, что и здесь они ничего не найдут.

No where was there any trace of Henry Jekyll dead or alive.

Все поиски Генри Джекила, живого или мертвого, оказались тщетными.

Poole stamped on the flags of the corridor.

Пул, топая и прислушиваясь, прошел по каменным плитам коридора.

"He must be buried here," he said, hearkening to the sound.

- Наверное, он похоронил его тут, сказал дворецкий.

"Or he may have fled," said Utterson, and he turned to examine the door in the by-street.

- А может быть, он бежал, отозвался Аттерсон и подошел к двери, выходившей на улицу.

It was locked; and lying near by on the flags, they found the key, already stained with rust.

Она была заперта, а на полу вблизи нее они обнаружили ключ, уже слегка покрывшийся ржавчиной.

"This does not look like use," observed the lawyer.

- Им, кажется, давно не пользовались, заметил нотариус.

"Use!" echoed Poole.

- Не пользовались? переспросил Пул.

"Do you not see, sir, it is broken? much as if a man had stamped on it."

Разве вы не видите, сэр, что ключ сломан? Словно на него наступили.

"Ay," continued Utterson, "and the fractures, too, are rusty."

- Верно, ответил Аттерсон. И место излома тоже заржавело.

The two men looked at each other with a scare.

Они испуганно переглянулись.

"This is beyond me, Poole," said the lawyer.

- Я ничего не понимаю. Пул, сказал нотариус.

"Let us go back to the cabinet."

Вернемся в кабинет.

They mounted the stair in silence, and still with an occasional awestruck glance at the dead body, proceeded more thoroughly to examine the contents of the cabinet.

Они молча поднялись по лестнице и, с ужасом косясь на труп, начали подробно осматривать все, что находилось в кабинете.

At one table, there were traces of chemical work, various measured heaps of some white salt being laid on glass saucers, as though for an experiment in which the unhappy man had been prevented.

На одном из столов можно было заметить следы химического опыта: на стеклянных блюдечках лежали разной величины кучки какой-то белой соли, точно несчастному помешали докончить проводимое им исследование.

"That is the same drug that I was always bringing him," said Poole; and even as he spoke, the kettle with a startling noise boiled over.

- То самое снадобье, которое я ему все время разыскивал, - сказал Пул, но тут чайник вскипел, и вода с шипеньем пролилась на огонь.

This brought them to the fireside, where the easy-chair was drawn cosily up, and the tea things stood ready to the sitter's elbow, the very sugar in the cup.

Это заставило их подойти к камину к нему было пододвинуто покойное кресло, рядом на столике расставлен чайный прибор и даже сахар был уже положен в чашку.

There were several books on a shelf; one lay beside the tea things open, and Utterson was amazed to find it a copy of a pious work, for which Jekyll had several times expressed a great esteem, annotated, in his own hand with startling blasphemies.

На каминной полке стояло несколько книг; раскрытый том лежал на столике возле чашки -это был богословский трактат, о котором Джекил не раз отзывался с большим уважением, но теперь Аттерсон с изумлением увидел, что поля испещрены кощунственными замечаниями, написанными рукой доктора.

Next, in the course of their review of the chamber, the searchers came to the cheval-glass, into whose depths they looked with an involuntary horror.

Затем, продолжая осмотр, они подошли к вращающемуся зеркалу и посмотрели в него с невольным страхом.

But it was so turned as to show them nothing but the rosy glow playing on the roof, the fire sparkling in a hundred repetitions along the glazed front of the presses, and their own pale and fearful countenances stooping to look in.

Однако оно было повернуто так, что они увидели только алые отблески, играющие на потолке, пламя и сотни его отражений в стеклянных дверцах шкафов и свои собственные бледные, испуганные лица.

"This glass has seen some strange things, sir," whispered Poole.

- Это зеркало видело странные вещи, сэр, прошептал Пул.

"And surely none stranger than itself," echoed the lawyer in the same tones.

- Но ничего более странного, чем оно само, так же тихо ответил нотариус.

"For what did Jekyll "-he caught himself up at the word with a start, and then conquering the weakness-"what could Jekyll want with it?" he said.

Для чего Джекил... при этом слове он вздрогнул и умолк, но тут же справился со своей слабостью... Зачем оно понадобилось Джекилу?

"You may say that!" said Poole.

- Кто знает! ответил Пул.

Next they turned to the business table.

Затем они подошли к столу.

On the desk, among the neat array of papers, a large envelope was uppermost, and bore, in the doctor's hand, the name of Mr. Utterson.

На аккуратной стопке бумаг лежал большой конверт, на котором почерком доктора было написано имя мистера Аттерсона.

The lawyer unsealed it, and several enclosures fell to the floor.

Нотариус распечатал его, и на пол упало несколько документов.

The first was a will, drawn in the same eccentric terms as the one which he had returned six months before, to serve as a testament in case of death and as a deed of gift in case of disappearance; but in place of the name of Edward Hyde, the lawyer, with indescribable amazement read the name of Gabriel John Utterson.

Первым было завещание, составленное столь же необычно, как и то, которое нотариус вернул доктору за полгода до этого, как духовная на случай смерти и как дарственная на случай исчезновения; однако вместо имени Эдварда Хайда нотариус с невыразимым удивлением прочел теперь в завещании имя Г абриэля Джона Аттерсона.

He looked at Poole, and then back at the paper, and last of all at the dead malefactor stretched upon the carpet.

Он посмотрел на Пула, затем снова на документ и, наконец, перевел взгляд на мертвого преступника, распростертого на ковре.

"My head goes round," he said.

- У меня голова кругом идет, сказал он.

"He has been all these days in possession; he had no cause to like me; he must have raged to see himself displaced; and he has not destroyed this document."

Хайд был здесь полным хозяином несколько дней, у него не было причин любить меня, он, несомненно, пришел в бешенство, обнаружив, что его лишили наследства, и все-таки он не уничтожил завещания!

He caught up the next paper; it was a brief note in the doctor's hand and dated at the top.

Он поднял вторую бумагу. Это оказалась короткая записка, написанная рукой доктора, сверху стояла дата.

"O Poole!" the lawyer cried, "he was alive and here this day.

- Ах, Пул! вскричал нотариус. Он был сегодня здесь, и он был жив.

He cannot have been disposed of in so short a space; he must be still alive, he must have fled!

За столь короткий срок скрыть его тело бесследно было бы невозможно значит, он жив, значит, он бежал!

And then, why fled? and how? and in that case, can we venture to declare this suicide?

Но почему бежал! И как? Однако в таком случае можем ли мы объявить об этом самоубийстве?

O, we must be careful.

Мы должны быть крайне осторожны.

I foresee that we may yet involve your master in some dire catastrophe."

Я предвижу, что мы можем навлечь на вашего хозяина страшную беду.

"Why don't you read it, sir?" asked Poole.

- Почему вы не прочтете записку, сэр? спросил Пул.

"Because I fear," replied the lawyer solemnly.

- Потому что я боюсь, мрачно ответил нотариус.

"God grant I have no cause for it!"

Дай-то Бог, чтобы мой страх не оправдался!

And with that he brought the paper to his eyes and read as follows:

Он поднес бумагу к глазам и прочел следующее:

"My dear Utterson,-When this shall fall into your hands, I shall have disappeared, under what circumstances I have not the penetration to foresee, but my instinct and all the circumstances of my nameless situation tell me that the end is sure and must be early.

"Дорогой Аттерсон! Когда вы будете читать эти строки, я исчезну при каких именно обстоятельствах, я не могу предугадать, однако предчувствие и немыслимое положение, в котором я нахожусь, убеждают меня, что конец неотвратим и, вероятно, близок.

Go then, and first read the narrative which Lanyon warned me he was to place in your hands; and if you care to hear more, turn to the confession of "Your unworthy and unhappy friend, "HENRY JEKYLL."

В таком случае начните с письма Лэньона, которое он, если верить его словам, собирался вам вручить; если же вы пожелаете узнать больше, в таком случае обратитесь к исповеди, которую оставляет вам ваш недостойный и несчастный друг Генри Джекил"

"There was a third enclosure?" asked Utterson.

- Тут было вложено что-то еще? спросил Аттерсон.

"Here, sir," said Poole, and gave into his hands a considerable packet sealed in several places.

- Вот, сэр, ответил Пул и вручил ему пухлый пакет, запечатанный в нескольких местах сургучом.

The lawyer put it in his pocket.

Нотариус спрятал его в карман.

"I would say nothing of this paper.

- Об этих бумагах нельзя говорить никому.

If your master has fled or is dead, we may at least save his credit.

Если ваш хозяин бежал или умер, мы можем хотя бы попробовать спасти его доброе имя.

It is now ten; I must go home and read these documents in quiet; but I shall be back before midnight, when we shall send for the police."

Сейчас десять часов, я должен пойти домой, чтобы без помех прочесть эти бумаги, но я вернусь до полуночи, и тогда мы пошлем за полицией.

They went out, locking the door of the theatre behind them; and Utterson, once more leaving the servants gathered about the fire in the hall, trudged back to his office to read the two narratives in which this mystery was now to be explained.

Они вышли, заперли дверь лаборатории, и Аттерсон, оставив слуг в прихожей у огня, отправился к себе домой, чтобы прочесть два письма, в которых содержалось объяснение тайны.

Dr. Lanyon's Narrative On the ninth of January, now four days ago, I received by the evening delivery a registered envelope, addressed in the hand of my colleague and old school companion, Henry Jekyll.

Письмо доктора Лэньона Девятого января, то есть четыре дня тому назад, я получил с вечерней почтой заказное письмо, адрес на котором был написан рукой моего коллеги и школьного товарища Генри Джекила.

I was a good deal surprised by this; for we were by no means in the habit of correspondence; I had seen the man, dined with him, indeed, the night before; and I could imagine nothing in our intercourse that should justify formality of registration.

Это меня очень удивило, так как у нас с ним не было обыкновения переписываться, а я видел его собственно говоря, обедал у него только накануне; и, уж во всяком случае, я не мог понять, зачем ему понадобилось прибегать к столь официальному способу общения, как заказное письмо.

The contents increased my wonder; for this is how the letter ran:

Содержание письма только усилило мое недоумение. Я приведу его полностью.

"10th December, 18-.

"9 января 18... года

"Dear Lanyon,-You are one of my oldest friends; and although we may have differed at times on scientific questions, I cannot remember, at least on my side, any break in our affection.

Дорогой Лэньон, вы один из моих старейших друзей, и хотя по временам у нас бывали разногласия из-за научных теорий, наша взаимная привязанность как будто нисколько не охладела во всяком случае, с моей стороны.

There was never a day when, if you had said to me, 'Jekyll, my life, my honour, my reason, depend upon you,' I would not have sacrificed my left hand to help you. Lanyon my life, my honour, my reason, are all at your mercy; if you fail me to-night, I am lost.

Я не могу припомнить дня, когда, скажи вы мне: "Джекил, в ваших силах спасти мою жизнь, мою честь, мой рассудок", я не пожертвовал бы левой рукой, лишь бы помочь вам Лэньон, в ваших силах спасти мою жизнь, мою честь, мой рассудок - если вы откажете сегодня в моей просьбе, я погиб.

You might suppose, after this preface, that I am going to ask you for something dishonourable to grant.

Подобное предисловие может навести вас на мысль, что я намерен просить вас о какой-то неблаговидной услуге.

Judge for yourself.

Но судите сами.

"I want you to postpone all other engagements for to-nightay, even if you were summoned to the bedside of an emperor; to take a cab, unless your carriage should be actually at the door; and with this letter in your hand for consultation, to drive straight to my house.

Я прошу вас освободить этот вечер от каких-либо дел если даже вас вызовут к постели больного монарха, откажитесь! Возьмите кеб, если только ваш собственный экипаж уже не стоит у дверей, и с этим письмом (для справок) поезжайте прямо ко мне домой.

Poole, my butler, has his orders; you will find him waiting your arrival with a locksmith.

Пулу, моему дворецкому, даны надлежащие указания он будет ждать вашего приезда, уже пригласив слесаря.

The door of my cabinet is then to be forced: and you are to go in alone; to open the glazed press (letter E) on the left hand, breaking the lock if it be shut; and to draw out, with all its contents as they stand, the fourth drawer from the top or (which is the same thing) the third from the bottom.

Затем пусть они взломают дверь моего кабинета, но войдете в него вы один. Войдя, откройте стеклянный шкаф слева (помеченный буквой "Е") если он заперт, сломайте замок и выньте со всем содержимым четвертый ящик сверху или (что то же самое) третий, считая снизу.

In my extreme distress of mind, I have a morbid fear of misdirecting you; but even if I am in error, you may know the right drawer by its contents: some powders, a phial and a paper book.

Меня грызет страх, что в в расстройстве чувств я могу дать вам неправильные указания, но даже если я ошибся, вы узнаете нужный ящик по его содержимому: порошки, небольшой флакон и толстая тетрадь.

This drawer I beg of you to carry back with you to Cavendish Square exactly as it stands.

Умоляю вас, отвезите этот ящик прямо, как он есть, к себе на Кавендиш-сквер.

"That is the first part of the service: now for the second.

Это первая часть услуги, которой я от вас жду. Теперь о второй ее части.

You should be back, if you set out at once on the receipt of this, long before midnight; but I will leave you that amount of margin, not only in the fear of one of those obstacles that can neither be prevented nor foreseen, but because an hour when your servants are in bed is to be preferred for what will then remain to do.

Если вы поедете ко мне немедленно после получения письма, вы, коечно, вернетесь домой задолго до полуночи, но я даю вам срок до этого часа не только потому, что опасаюсь какой-нибудь из тех задержек, которые невозможно ни предвидеть, ни предотвратить, но и потому, что для дальнейшего предпочтительно выбрать время, когда ваши слуги будут уже спать.

At midnight, then, I have to ask you to be alone in your consulting room, to admit with your own hand into the house a man who will present himself in my name, and to place in his hands the drawer that you will have brought with you from my cabinet.

Так вот: в полночь будьте у себя и непременно одни надо, чтобы вы сами открыли дверь тому, кто явится к вам от моего имени, и передали ему ящик, который возьмете в моем кабинете.

Then you will have played your part and earned my gratitude completely.

На этом ваша роль окончится, и вы заслужите мою вечную благодарность.

Five minutes afterwards, if you insist upon an explanation, you will have understood that these arrangements are of capital importance; and that by the neglect of one of them, fantastic as they must appear, you might have charged your conscience with my death or the shipwreck of my reason.

Затем через пять минут, если вы потребуете объяснений, вы поймете всю важность этих предосторожностей и убедитесь, что, пренебреги вы хотя бы одной из них, какими бы нелепыми они вам ни казались, вы могли бы оказаться повинны в моей смерти или безумии.

"Confident as I am that you will not trifle with this appeal, my heart sinks and my hand trembles at the bare thought of such a possibility.

Как ни уверен я, что вы свято исполните мою просьбу, сердце мое сжимается, а рука дрожит при одной только мысли о возможности обратного.

Think of me at this hour, in a strange place, labouring under a blackness of distress that no fancy can exaggerate, and yet well aware that, if you will but punctually serve me, my troubles will roll away like a story that is told.

Подумайте: в этот час я нахожусь далеко от дома, меня снедает черное отчаяние, которое невозможно даже вообразить, и в то же время я знаю, что стоит вам точно выполнить все мои инструкции и мои тревоги останутся позади, как будто я читал о них в книге.

Serve me, my dear Lanyon and save "Your friend, "H.J. "P.S.-I had already sealed this up when a fresh terror struck upon my soul.

Помогите мне, дорогой Лэньон, спасите вашего друга Г.Дж. P. S.

It is possible that the post-office may fail me, and this letter not come into your hands until to-morrow morning.

Я уже запечатал письмо, как вдруг мной овладел новый страх. Возможно, что почта задержится и вы получите это письмо только завтра утром.

In that case, dear Lanyon, do my errand when it shall be most convenient for you in the course of the day; and once more expect my messenger at midnight.

В таком случае, дорогой Лэньон, выполните мое поручение в течение дня, когда вам будет удобнее, и снова ожидайте моего посланца в полночь.

It may then already be too late; and if that night passes without event, you will know that you have seen the last of Henry Jekyll."

Но возможно, будет уже поздно, и если ночью к вам никто не явится, знайте, что вы уже никогда больше не увидите Генри Джекила".

Upon the reading of this letter, I made sure my colleague was insane; but till that was proved beyond the possibility of doubt, I felt bound to do as he requested.

Прочитав это письмо, я исполнился уверенности, что мой коллега сошел с ума, но тем не менее счел себя обязанным исполнить его просьбу, так как у меня не было иных доказательств его безумия.

The less I understood of this farrago, the less I was in a position to judge of its importance; and an appeal so worded could not be set aside without a grave responsibility.

Чем меньше я понимал, что означает вся эта абракадабра, тем меньше мог судить о ее важности, а оставить без внимания столь отчаянную мольбу значило бы взять на себя тяжкую ответственность.

I rose accordingly from table, got into a hansom, and drove straight to Jekyll's house.

Поэтому я тут же встал из-за стола, сел на извозчика и поехал прямо к дому Джекила.

The butler was awaiting my arrival; he had received by the same post as mine a registered letter of instruction, and had sent at once for a locksmith and a carpenter.

Дворецкий уже ждал меня: он тоже получил с вечерней почтой заказное письмо с инструкциями и тотчас послал за слесарем и за плотником.

The tradesmen came while we were yet speaking; and we moved in a body to old Dr. Denman's surgical theatre, from which (as you are doubtless aware) Jekyll's private cabinet is most conveniently entered.

Они явились, когда мы еще разговаривали, и мы все вместе направились в секционную покойного доктора Денмена, откуда (как вам, несомненно, известно) легче всего попасть в кабинет Джекила.

The door was very strong, the lock excellent; the carpenter avowed he would have great trouble and have to do much damage, if force were to be used; and the locksmith was near despair.

Дверь оказалась на редкость крепкой, а замок чрезвычайно хитрым. Плотник заявил, что взломать дверь будет очень трудно и что ему придется сильно ее повредить, и слесарь тоже совсем было отчаялся.

But this last was a handy fellow, and after two hour's work, the door stood open.

Однако он оказался искусным мастером, и через два часа замок все же поддался его усилиям.

The press marked E was unlocked; and I took out the drawer, had it filled up with straw and tied in a sheet, and returned with it to Cavendish Square.

Шкаф, помеченный буквой "Е", не был заперт, я вынул ящик, приказал наложить в него соломы и обернуть его простыней, а затем поехал с ним к с на Кавендиш-сквер.

Here I proceeded to examine its contents.

Там я внимательно рассмотрел его содержимое.

The powders were neatly enough made up, but not with the nicety of the dispensing chemist; so that it was plain they were of Jekyll's private manufacture: and when I opened one of the wrappers I found what seemed to me a simple crystalline salt of a white colour.

Порошки были завернуты очень аккуратно, но все же не так, как завернул бы настоящий аптекарь, из чего я заключил, что их изготовил сам Джекил. Когда же я развернул один пакетик, то увидел какую-то кристаллическую соль белого цвета.

The phial, to which I next turned my attention, might have been about half full of a blood-red liquor, which was highly pungent to the sense of smell and seemed to me to contain phosphorus and some volatile ether.

Флакончик, которым я занялся в следующую очередь, был наполнен до половины кроваво-красной жидкостью она обладала резким душным запахом и, насколько я мог судить, имела в своем составе фосфор и какой-то эфир.

At the other ingredients I could make no guess.

Что еще входило в нее, сказать не могу.

The book was an ordinary version book and contained little but a series of dates.

Тетрадь была самой обыкновенной тетрадью и не содержала почти никаких записей, кроме столбика дат.

These covered a period of many years, but I observed that the entries ceased nearly a year ago and quite abruptly.

Они охватывали много лет, но я заметил, что они резко обрывались на числе более чем годовой давности.

Here and there a brief remark was appended to a date, usually no more than a single word: "double" occurring perhaps six times in a total of several hundred entries; and once very early in the list and followed by several marks of exclamation, "total failure!!!"

Иногда возле дат имелось какое-нибудь примечание, чаще всего одно слово. "Удвоено" встречалось шесть или семь раз на несколько сот записей, а где-то в самом начале с тремя восклицательными знаками значило "Полнейшая неудача!!!"

All this, though it whetted my curiosity, told me little that was definite.

Все это только раздразнило мое любопытство, но ничего не объяснило.

Here were a phial of some salt, and the record of a series of experiments that had led (like too many of Jekyll's investigations) to no end of practical usefulness.

Передо мной был флакончик с какой-то тинктурой, пакетики с какой-то солью и записи каких-то опытов, которые (подобно подавляющему большинству экспериментов Джекила) не дали практических результатов.

How could the presence of these articles in my house affect either the honour, the sanity, or the life of my flighty colleague?

Каким образом присутствие этих предметов в моем доме могло спасти или погубить честь, рассудок и жизнь моего легкомысленного коллеги?

If his messenger could go to one place, why could he not go to another?

Если его посланец может явиться в один дом, то почему не в другой?

And even granting some impediment, why was this gentleman to be received by me in secret?

И даже если на то действительно есть веская причина, то почему я должен хранить этот приход в тайне?

The more I reflected the more convinced I grew that I was dealing with a case of cerebral disease; and though I dismissed my servants to bed, I loaded an old revolver, that I might be found in some posture of self-defence.

Чем больше я ломал над этим голову, тем больше убеждался, что единственное объяснение следует искать в мозговом заболевании. Поэтому, хотя я и отпустил слуг спать, но тем не менее зарядил свой старый револьвер, чтобы иметь возможность защищаться.

Twelve o'clock had scarce rung out over London, ere the knocker sounded very gently on the door.

Не успел отзвучать над Лондоном бой часов, возвещавший полночь, как раздался чуть слышный стук дверного молотка.

I went myself at the summons, and found a small man crouching against the pillars of the portico.

Я сам пошел открыть дверь и увидел, что к столбику крыльца прижимается человек очень маленького роста.

"Are you come from Dr. Jekyll?" I asked.

- Вы от доктора Джекила? осведомился я.

He told me "yes" by a constrained gesture; and when I had bidden him enter, he did not obey me without a searching backward glance into the darkness of the square.

Он судорожно кивнул, а когда я пригласил его войти, он прежде всего тревожно оглянулся через плечо на темную площадь.

There was a policeman not far off, advancing with his bull's eye open; and at the sight, I thought my visitor started and made greater haste.

По ней в нашу сторону шел полицейский с горящим фонарем в руках, и при виде его мой посетитель вздрогнул и поспешно юркнул в прихожую.

These particulars struck me, I confess, disagreeably; and as I followed him into the bright light of the consulting room, I kept my hand ready on my weapon.

Все это, признаюсь, мне не понравилось, и, следуя за ним в ярко освещенный кабинет, я держал руку в кармане, где лежал револьвер.

Here, at last, I had a chance of clearly seeing him.

Тут, наконец, мне представилась возможность рассмотреть его.

I had never set eyes on him before, so much was certain.

Я сразу убедился, что вижу этого человека впервые.

He was small, as I have said; I was struck besides with the shocking expression of his face, with his remarkable combination of great muscular activity and great apparent debility of constitution, and-last but not least-with the odd, subjective disturbance caused by his neighbourhood.

Как я уже говорил, он был невысок; меня поразило омерзительное выражение его лица, сочетание большой мышечной активности с видимой слабостью телосложения и в первую очередь странное, неприятное ощущение, которое возникало у меня при его приближении.

This bore some resemblance to incipient rigour, and was accompanied by a marked sinking of the pulse.

Ощущение это напоминало легкий ступор и сопровождалось заметным замедлением пульса.

At the time, I set it down to some idiosyncratic, personal distaste, and merely wondered at the acuteness of the symptoms; but I have since had reason to believe the cause to lie much deeper in the nature of man, and to turn on some nobler hinge than the principle of hatred.

В первую минуту я объяснил это какой-то личной своей идиосинкразией и только подивился четкости симптомов; однако позже я пришел к заключению, что причину следует искать в самых глубинах человеческой натуры и определяется она началом более благородным, нежели ненависть.

This person (who had thus, from the first moment of his entrance, struck in me what I can only, describe as a disgustful curiosity) was dressed in a fashion that would have made an ordinary person laughable; his clothes, that is to say, although they were of rich and sober fabric, were enormously too large for him in every measurement-the trousers hanging on his legs and rolled up to keep them from the ground, the waist of the coat below his haunches, and the collar sprawling wide upon his shoulders.

Неизвестный (с первой же секунды своего появления вызвавший во мне чувство, которое я могу назвать только смесью любопытства и гадливости) был одет так, что, будь на его месте кто-нибудь другой, он вызвал бы смех. Его костюм, отлично сшитый из прекрасной темной материи, был ему безнадежно велик и широк брюки болтались и были подсучены, чтобы не волочиться по земле, талия сюртука приходилась на бедра, а ворот сползал на плечи.

Strange to relate, this ludicrous accoutrement was far from moving me to laughter.

Но, как ни странно, это нелепое одеяние отнюдь не показалось мне смешным.

Rather, as there was something abnormal and misbegotten in the very essence of the creature that now faced me-something seizing, surprising and revoltingthis fresh disparity seemed but to fit in with and to reinforce it; so that to my interest in the man's nature and character, there was added a curiosity as to his origin, his life, his fortune and status in the world.

Напротив, в самой сущности стоявшего передо мной незнакомца чувствовалось что-то ненормальное и уродливое что-то завораживающее, жуткое и гнусное, и такое облачение гармонировало с этим впечатлением и усиливало его. Поэтому меня заинтересовали не только характер и натура этого человека, но и его происхождение, образ его жизни, привычки и положение в свете.

These observations, though they have taken so great a space to be set down in, were yet the work of a few seconds.

Эти наблюдения, хотя они и занимают здесь немало места, потребовали всего нескольких секунд.

My visitor was, indeed, on fire with sombre excitement.

К тому же моего посетителя, казалось, снедало жгучее нетерпение.

"Have you got it?" he cried.

- Он у вас? вскричал он.

"Have you got it?"

У вас?

And so lively was his impatience that he even laid his hand upon my arm and sought to shake me.

Его лихорадочное возбуждение было так велико, что он даже схватил меня за плечо, словно собираясь встряхнуть.

I put him back, conscious at his touch of a certain icy pang along my blood.

Я отстранил его руку, почувствовав, что от этого прикосновения по моим венам прокатилась ледяная волна.

"Come, sir," said I.

- Простите, сэр, сказал я.

"You forget that I have not yet the pleasure of your acquaintance.

Вы забываете, что я еще не имею чести быть с вами знакомым.

Be seated, if you please."

Будьте добры, присядьте.

And I showed him an example, and sat down myself in my customary seat and with as fair an imitation of my ordinary manner to a patient, as the lateness of the hour, the nature of my preoccupations, and the horror I had of my visitor, would suffer me to muster.

И я показал ему пример, опустившись в свое кресло так, словно передо мной был пациент, и стараясь держаться естественно, насколько это позволяли поздний час, одолевавшие меня мысли и тот ужас, который внушал мне мой посетитель.

"I beg your pardon, Dr. Lanyon," he replied civilly enough.

- Прошу извинения, доктор Лэньон, ответил он достаточно учтиво.

"What you say is very well founded; and my impatience has shown its heels to my politeness.

Ваш упрек совершенно справедлив мое нетерпение забежало вперед вежливости.

I come here at the instance of your colleague, Dr. Henry Jekyll, on a piece of business of some moment; and I understood ..."

Я пришел к вам по просьбе вашего коллеги доктора Г енри Джекила в связи с весьма важным делом насколько я понял...

He paused and put his hand to his throat, and I could see, in spite of his collected manner, that he was wrestling against the approaches of the hysteria-"I understood, a drawer ..."

Он умолк, прижав руку к горлу, и я заметил, что, несмотря на свою сдержанность, он лишь с трудом подавляет припадок истерии. Насколько я понял... ящик...

But here I took pity on my visitor's suspense, and some perhaps on my own growing curiosity.

Но тут я сжалился над мучительным нетерпением моего посетителя, а может быть, и над собственным растущим любопытством.

"There it is, sir," said I, pointing to the drawer, where it lay on the floor behind a table and still covered with the sheet.

- Вот он, сэр, сказал я, указывая на ящик, который стоял на полу позади стола, все еще накрытый простыней.

He sprang to it, and then paused, and laid his hand upon his heart: I could hear his teeth grate with the convulsive action of his jaws; and his face was so ghastly to see that I grew alarmed both for his life and reason.

Незнакомец бросился к нему, но вдруг остановился и прижал руку к сердцу. Я услышал, как заскрежетали зубы его сведенных судорогой челюстей, а лицо так страшно исказилось, что я испугался за его рассудок и даже за жизнь.

"Compose yourself," said I.

- Успокойтесь, сказал я.

He turned a dreadful smile to me, and as if with the decision of despair, plucked away the sheet.

Он оглянулся на меня, раздвинув губы в жалкой улыбке, и с решимостью отчаяния сдернул простыню.

At sight of the contents, he uttered one loud sob of such immense relief that I sat petrified.

Увидев содержимое ящика, он испустил всхлипывающий вздох, полный такого невыразимого облегчения, что я окаменел.

And the next moment, in a voice that was already fairly well under control,

А затем, уже почти совсем овладев своим голосом, он спросил:

"Have you a graduated glass?" he asked.

- Нет ли у вас мензурки?

I rose from my place with something of an effort and gave him what he asked.

Я встал с некоторым усилием и подал ему просимое.

He thanked me with a smiling nod, measured out a few minims of the red tincture and added one of the powders.

Он поблагодарил меня кивком и улыбкой, отмерил некоторое количество красной тинктуры и добавил в нее один из порошков.

The mixture, which was at first of a reddish hue, began, in proportion as the crystals melted, to brighten in colour, to effervesce audibly, and to throw off small fumes of vapour.

Смесь, которая была сперва красноватого оттенка, по мере растворения кристаллов начала светлеть, с шипением пузыриться и выбрасывать облачка пара.

Suddenly and at the same moment, the ebullition ceased and the compound changed to a dark purple, which faded again more slowly to a watery green.

Внезапно процесс этот прекратился, и в тот же момент микстура стала темно-фиолетовой, а потом этот цвет медленно сменился бледно-зеленым.

My visitor, who had watched these metamorphoses with a keen eye, smiled, set down the glass upon the table, and then turned and looked upon me with an air of scrutiny.

Мой посетитель, внимательно следивший за этими изменениями, улыбнулся, поставил мензурку на стол, а затем пристально посмотрел на меня.

"And now," said he, "to settle what remains.

- А теперь, сказал он, последнее.

Will you be wise? will you be guided? will you suffer me to take this glass in my hand and to go forth from your house without further parley? or has the greed of curiosity too much command of you?

Может быть, вы будете благоразумны? Может быть, вы послушаетесь моего совета и позволите мне уйти из вашего дома с этой мензуркой в руке и без дальнейших объяснений? Или ваше любопытство слишком сильно?

Think before you answer, for it shall be done as you decide.

Подумайте, прежде чем ответить, ведь как вы решите, так и будет.

As you decide, you shall be left as you were before, and neither richer nor wiser, unless the sense of service rendered to a man in mortal distress may be counted as a kind of riches of the soul.

Либо все останется, как прежде, и вы не сделаетесь ни богаче, ни мудрее, хоть мысль о том, что вы помогли человеку в минуту смертельной опасности, возможно, и обогащает душу!

Or, if you shall so prefer to choose, a new province of knowledge and new avenues to fame and power shall be laid open to you, here, in this room, upon the instant; and your sight shall be blasted by a prodigy to stagger the unbelief of Satan."

Либо, если вы предпочтете иное, перед вами откроются новые области знания, новые дороги к могуществу и славе здесь, сейчас, в этой комнатке, и ваше зрение будет поражено феноменом, способным сокрушить неверие самого Сатаны.

"Sir," said I, affecting a coolness that I was far from truly possessing, "you speak enigmas, and you will perhaps not wonder that I hear you with no very strong impression of belief.

- Сэр, ответил я с притворным спокойствием, которого отнюдь не ощущал, вы говорите загадками, и вас, наверное, не удивит, если я скажу, что слушаю вас без особенного доверия.

But I have gone too far in the way of inexplicable services to pause before I see the end."

Я слишком далеко зашел по пути таинственных услуг, чтобы остановиться, не увидев конца.

"It is well," replied my visitor.

- Пусть так, ответил мой посетитель.

"Lanyon, you remember your vows: what follows is under the seal of our profession.

Лэньон, вы помните нашу профессиональную клятву? Все дальнейшее считайте врачебной тайной.

And now, you who have so long been bound to the most narrow and material views, you who have denied the virtue of transcendental medicine, you who have derided your superiors-behold!"

А теперь... теперь человек, столь долго исповедовавший самые узкие и грубо материальные взгляды, отрицавший самую возможность трансцендентной медицины, смеявшийся над теми, кто был талантливей, смотри!

He put the glass to his lips and drank at one gulp.

Он поднес мензурку к губам и залпом выпил ее содержимое.

A cry followed; he reeled, staggered, clutched at the table and held on, staring with injected eyes, gasping with open mouth; and as I looked there came, I thought, a change-he seemed to swellhis face became suddenly black and the features seemed to melt and alter-and the next moment, I had sprung to my feet and leaped back against the wall, my arms raised to shield me from that prodigy, my mind submerged in terror.

Раздался короткий вопль, он покачнулся, зашатался, схватился за стол, глядя перед собой налитыми кровью глазами, судорожно глотая воздух открытым ртом; и вдруг я заметил, что он меняется... становится словно больше... его лицо вдруг почернело, черты расплылись, преобразились и в следующий миг я вскочил, отпрянул к стене и поднял руку, заслоняясь от этого видения, теряя рассудок от ужаса.

"O God!" I screamed, and

- Боже мой! вскрикнул я и продолжал твердить

"O God!" again and again; for there before my eyes-pale and shaken, and half fainting, and groping before him with his hands, like a man restored from death-there stood Henry Jekyll!

"Боже мой!", ибо передо мной, бледный, измученный, ослабевший, шаря перед собой руками, точно человек, воскресший из мертвых, передо мной стоял Генри Джекил!

What he told me in the next hour, I cannot bring my mind to set on paper.

Я не решаюсь доверить бумаге то, что он рассказал мне за следующий час.

I saw what I saw, I heard what I heard, and my soul sickened at it; and yet now when that sight has faded from my eyes, I ask myself if I believe it, and I cannot answer.

Я видел то, что видел, я слышал то, что слышал, и моя душа была этим растерзана; однако теперь, когда это зрелище уже не стоит перед моими глазами, я спрашиваю себя, верю ли я в то, что было, и не знаю ответа.

My life is shaken to its roots; sleep has left me; the deadliest terror sits by me at all hours of the day and night; and I feel that my days are numbered, and that I must die; and yet I shall die incredulous.

Моя жизнь сокрушена до самых ее корней, сон покинул меня, дни и ночи меня стережет смертоносный ужас, и я чувствую, что дни мои сочтены и я скоро умру, и все же я умру, не веря.

As for the moral turpitude that man unveiled to me, even with tears of penitence, I can not, even in memory, dwell on it without a start of horror.

Но даже в мыслях я не могу без содрогания обратиться к той бездне гнуснейшей безнравственности, которую открыл мне этот человек, пусть со слезами раскаяния.

I will say but one thing, Utterson, and that (if you can bring your mind to credit it) will be more than enough.

Я скажу только одно, Аттерсон, но этого (если вы заставите себя поверить) будет достаточно.

The creature who crept into my house that night was, on Jekyll's own confession, known by the name of Hyde and hunted for in every corner of the land as the murderer of Carew.

Тот, кто прокрался ко мне в дом в ту ночь, носил по собственному признанию Джекила имя Хайда, и его разыскивали по всей стране как убийцу Кэрью.

HASTIE LANYON

Хейсти Лэньон

Henry Jekyll's Full Statement of the Case

Исчерпывающие объяснения Генри Джекила

I was born in the year 18- to a large fortune, endowed besides with excellent parts, inclined by nature to industry, fond of the respect of the wise and good among my fellowmen, and thus, as might have been supposed, with every guarantee of an honorurable and distinguished future.

Я родился в году 18... наследником большого состояния; кроме того, я был наделен немалыми талантами, трудолюбив от природы, высоко ставил уважение умных и благородных людей и, казалось, мог не сомневаться, что меня ждет славное и блестящее будущее.

And indeed the worst of my faults was a certain impatient gaiety of disposition, such as has made the happiness of many, but such as I found it hard to reconcile with my imperious desire to carry my head high, and wear a more than commonly grave countenance before the public.

Худшим же из моих недостатков было всего лишь нетерпеливое стремление к удовольствиям, которое для многих служит источником счастья; однако я не мог примирить эти наклонности с моим настойчивым желанием держать голову высоко и представляться окружающим человеком серьезным и почтенным.

Hence it came about that I concealed my pleasures; and that when I reached years of reflection, and began to look round me and take stock of my progress and position in the world, I stood already committed to a profound duplicity of me.

Поэтому я начал скрывать свои развлечения, и к тому времени, когда я достиг зрелости и мог здраво оценить пройденный мною путь и мое положение в обществе, двойная жизнь давно уже стала для меня привычной.

Many a man would have even blazoned such irregularities as I was guilty of; but from the high views that I had set before me, I regarded and hid them with an almost morbid sense of shame.

Немало людей гордо выставляли бы напоказ те уклонения со стези добродетели, в которых я был повинен, но я, поставив перед собой высокие идеалы, испытывал мучительный, почти болезненный стыд и всячески скрывал свои вовсе не столь уж предосудительные удовольствия.

It was thus rather the exacting nature of my aspirations than any particular degradation in my faults, that made me what I was, and, with even a deeper trench than in the majority of men, severed in me those provinces of good and ill which divide and compound man's dual nature.

Таким образом, я стал тем, чем стал, не из-за своих довольно безобидных недостатков, а из-за бескомпромиссности моих лучших стремлений те области добра и зла, которые сливаются в противоречиво двойственную природу человека, в моей душе были разделены гораздо более резко и глубоко, чем они разделяются в душах подавляющего большинства людей.

In this case, I was driven to reflect deeply and inveterately on that hard law of life, which lies at the root of religion and is one of the most plentiful springs of distress.

Та же причина заставляла меня упорно и настойчиво размышлять над тем суровым законом жизни, который лежит в основе религии и является самым обильным источником человеческого горя.

Though so profound a double-dealer, I was in no sense a hypocrite; both sides of me were in dead earnest; I was no more myself when I laid aside restraint and plunged in shame, than when I laboured, in the eye of day, at the futherance of knowledge or the relief of sorrow and suffering.

Но, несмотря на мое постоянное притворство, я не был лицемером: обе стороны моей натуры составляли подлинную мою сущность - я был самим собой и когда, отбросив сдержанность, предавался распутству и когда при свете дня усердно трудился на ниве знания или старался облегчить чужие страдания и несчастья.

And it chanced that the direction of my scientific studies, which led wholly towards the mystic and the transcendental, reacted and shed a strong light on this consciousness of the perennial war among my members.

Направление же моих ученых занятий, тяготевших к области мистического и трансцендентного, в конце концов повлияло и пролило яркий свет на эту вечную войну двух начал, которую я ощущал в себе.

With every day, and from both sides of my intelligence, the moral and the intellectual, I thus drew steadily nearer to that truth, by whose partial discovery I have been doomed to such a dreadful shipwreck: that man is not truly one, but truly two.

Таким образом, с каждым днем обе стороны моей духовной сущности нравственная и интеллектуальная все больше приближали меня к открытию истины, частичное овладение которой обрекло меня на столь ужасную гибель; я понял, что человек на самом деле не един, но двоичен.

I say two, because the state of my own knowledge does not pass beyond that point.

Я говорю "двоичен" потому, что мне не дано было узнать больше.

Others will follow, others will outstrip me on the same lines; and I hazard the guess that man will be ultimately known for a mere polity of multifarious, incongruous and independent denizens.

Но другие пойдут моим путем, превзойдут меня в тех же изысканиях, и я беру на себя смелость предсказать, что в конце концов человек окажется всего лишь общиной, состоящей из многообразных, несхожих и независимых друг от друга сочленов.

I, for my part, from the nature of my life, advanced infallibly in one direction and in one direction only.

Я же, благодаря своему образу жизни, мог продвигаться в одном и только в одном направлении.

It was on the moral side, and in my own person, that I learned to recognise the thorough and primitive duality of man; I saw that, of the two natures that contended in the field of my consciousness, even if I could rightly be said to be either, it was only because I was radically both; and from an early date, even before the course of my scientific discoveries had begun to suggest the most naked possibility of such a miracle, I had learned to dwell with pleasure, as a beloved daydream, on the thought of the separation of these elements.

В своей личности абсолютную и изначальную двойственность человека я обнаружил в сфере нравственности. Наблюдая в себе соперничество двух противоположных натур, я понял, что назвать каждую из них своей я могу только потому, что и та и другая равно составляют меня; еще задолго до того, как мои научные изыскания открыли передо мной практическую возможность такого чуда, я с наслаждением, точно заветной мечте, предавался мыслям о полном разделении этих двух элементов.

If each, I told myself, could be housed in separate identities, life would be relieved of all that was unbearable; the unjust might go his way, delivered from the aspirations and remorse of his more upright twin; and the just could walk steadfastly and securely on his upward path, doing the good things in which he found his pleasure, and no longer exposed to disgrace and penitence by the hands of this extraneous evil.

Если бы только, говорил я себе, их можно было расселить в отдельные тела, жизнь освободилась бы от всего, что делает ее невыносимой; дурной близнец пошел бы своим путем, свободный от высоких стремлений и угрызений совести добродетельного двойника, а тот мог бы спокойно и неуклонно идти своей благой стезей, творя добро согласно своим наклонностям и не опасаясь более позора и кары, которые прежде мог бы навлечь на него соседствовавший с ним носитель зла.

It was the curse of mankind that these incongruous faggots were thus bound together-that in the agonised womb of consciousness, these polar twins should be continuously struggling.

Это насильственное соединение в одном пучке двух столь различных прутьев, эта непрерывная борьба двух враждующих близнецов в истерзанной утробе души были извечным проклятием человечества.

How, then were they dissociated?

Но как же их разъединить?

I was so far in my reflections when, as I have said, a side light began to shine upon the subject from the laboratory table.

Вот куда уже привели меня мои размышления, когда, как я упоминал, на лабораторном столе забрезжил путеводный свет.

I began to perceive more deeply than it has ever yet been stated, the trembling immateriality, the mistlike transience, of this seemingly so solid body in which we walk attired.

Я начал осознавать глубже, чем кто-либо осознавал это прежде, всю зыбкую нематериальность, всю облачную бесплотность столь неизменного на вид тела, в которое мы облечены.

Certain agents I found to have the power to shake and pluck back that fleshly vestment, even as a wind might toss the curtains of a pavilion.

Я обнаружил, что некоторые вещества обладают свойством колебать и преображать эту мышечную оболочку, как ветер, играющий с занавесками в беседке.

For two good reasons, I will not enter deeply into this scientific branch of my confession.

По двум веским причинам я не стану в своей исповеди подробно объяснять научную сторону моего открытия.

First, because I have been made to learn that the doom and burthen of our life is bound for ever on man's shoulders, and when the attempt is made to cast it off, it but returns upon us with more unfamiliar and more awful pressure.

Во-первых, с тех пор я донял, что предопределенное бремя жизни возлагается на плечи человека навеки и попытка сбросить его неизменно кончается одним: оно вновь ложится на них, сделавшись еще более неумолимым и тягостным.

Second, because, as my narrative will make, alas! too evident, my discoveries were incomplete.

Во-вторых, как увы! станет ясно из этого рассказа, открытие мое не было доведено до конца.

Enough then, that I not only recognised my natural body from the mere aura and effulgence of certain of the powers that made up my spirit, but managed to compound a drug by which these powers should be dethroned from their supremacy, and a second form and countenance substituted, none the less natural to me because they were the expression, and bore the stamp of lower elements in my soul.

Следовательно, достаточно будет сказать, что я не только распознал в моем теле всего лишь эманацию и ореол неких сил, составляющих мой дух, но и сумел приготовить препарат, с помощью которого эти силы лишались верховной власти, и возникал второй облик, который точно так же принадлежал мне, хотя он был выражением и нес на себе печать одних низших элементов моей души.

I hesitated long before I put this theory to the test of practice.

Я долго колебался, прежде чем рискнул подвергнуть эту теорию проверке практикой.

I knew well that I risked death; for any drug that so potently controlled and shook the very fortress of identity, might, by the least scruple of an overdose or at the least inopportunity in the moment of exhibition, utterly blot out that immaterial tabernacle which I looked to it to change.

Я знал, что опыт легко может кончиться моей смертью: ведь средство, столь полно подчиняющее себе самый оплот человеческой личности, могло вовсе уничтожить призрачный ковчег духа, который я надеялся с его помощью только преобразить, увеличение дозы на ничтожнейшую частицу, мельчайшая заминка в решительный момент неизбежно привели бы к роковому результату.

But the temptation of a discovery so singular and profound at last overcame the suggestions of alarm.

Однако соблазн воспользоваться столь необыкновенным, столь неслыханным открытием в конце концов возобладал над всеми опасениями.

I had long since prepared my tincture; I purchased at once, from a firm of wholesale chemists, a large quantity of a particular salt which I knew, from my experiments, to be the last ingredient required; and late one accursed night, I compounded the elements, watched them boil and smoke together in the glass, and when the ebullition had subsided, with a strong glow of courage, drank off the potion.

Я уже давно изготовил тинктуру, я купил у некой оптовой фирмы значительное количество той соли, которая, как показали мои опыты, была последним необходимым ингредиентом, и вот в одну проклятую ночь я смешал элементы, увидел, как они закипели и задымились в стакане, а когда реакция завершилась, я, забыв про страх, выпил стакан до дна.

The most racking pangs succeeded: a grinding in the bones, deadly nausea, and a horror of the spirit that cannot be exceeded at the hour of birth or death.

Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти.

Then these agonies began swiftly to subside, and I came to myself as if out of a great sickness.

Затем эта агония внезапно прекратилась, и я пришел в себя, словно после тяжелой болезни.

There was something strange in my sensations, something indescribably new and, from its very novelty, incredibly sweet.

Все мои ощущения как-то переменились, стали новыми, а потому неописуемо сладостными.

I felt younger, lighter, happier in body; within I was conscious of a heady recklessness, a current of disordered sensual images running like a millrace in my fancy, a solution of the bonds of obligation, an unknown but not an innocent freedom of the soul.

Я был моложе, все мое тело пронизывала приятная и счастливая легкость, я ощущал бесшабашную беззаботность, в моем воображении мчался вихрь беспорядочных чувственных образов, узы долга распались и более не стесняли меня, душа обрела неведомую прежде свободу, но далекую от безмятежной невинности.

I knew myself, at the first breath of this new life, to be more wicked, tenfold more wicked, sold a slave to my original evil; and the thought, in that moment, braced and delighted me like wine.

С первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал более порочным, несравненно более порочным рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино.

I stretched out my hands, exulting in the freshness of these sensations; and in the act, I was suddenly aware that I had lost in stature.

Я простер вперед руки, наслаждаясь непривычностью этих ощущений, и тут внезапно обнаружил, что стал гораздо ниже ростом.

There was no mirror, at that date, in my room; that which stands beside me as I write, was brought there later on and for the very purpose of these transformations.

Тогда в моем кабинете не было зеркала: то, которое стоит сейчас возле меня, я приказал поставить здесь позже именно для того, чтобы наблюдать эту метаморфозу.

The night however, was far gone into the morning-the morning, black as it was, was nearly ripe for the conception of the day-the inmates of my house were locked in the most rigorous hours of slumber; and I determined, flushed as I was with hope and triumph, to venture in my new shape as far as to my bedroom.

Однако на смену ночи уже шло утро утро, которое, как ни черно оно было, готовилось вот-вот породить день, моих домочадцев крепко держал в объятиях непробудный сон, и я, одурманенный торжеством и надеждой, решил отправиться в моем новом облике к себе в спальню.

I crossed the yard, wherein the constellations looked down upon me, I could have thought, with wonder, the first creature of that sort that their unsleeping vigilance had yet disclosed to them; I stole through the corridors, a stranger in my own house; and coming to my room, I saw for the first time the appearance of Edward Hyde.

Я прошел по двору, и созвездия, чудилось мне, с удивлением смотрели на первое подобное существо, которое им довелось узреть за все века их бессонных бдений; я прокрался по коридору чужой в моем собственном доме и, войдя в спальню, впервые увидел лицо и фигуру Эдварда Хайда.

I must here speak by theory alone, saying not that which I know, but that which I suppose to be most probable.

Далее следуют мои предположения не факты, но лишь теория, представляющаяся мне наиболее вероятной.

The evil side of my nature, to which I had now transferred the stamping efficacy, was less robust and less developed than the good which I had just deposed.

Зло в моей натуре, которому я передал способность создавать самостоятельную оболочку, было менее сильно и менее развито, чем только что отвергнутое мною добро.

Again, in the course of my life, which had been, after all, nine tenths a life of effort, virtue and control, it had been much less exercised and much less exhausted.

С другой стороны, самый образ моей жизни, на девять десятых состоявшей из труда, благих дел и самообуздания, обрекал зло во мне на бездеятельность и тем самым сохранял его силы.

And hence, as I think, it came about that Edward Hyde was so much smaller, slighter and younger than Henry Jekyll.

Вот почему, думается мне, Эдвард Хайд был ниже ростом, субтильнее и моложе Г енри Джекила.

Even as good shone upon the countenance of the one, evil was written broadly and plainly on the face of the other.

И если лицо одного дышало добром, лицо другого несло на себе ясный и размашистый росчерк зла.

Evil besides (which I must still believe to be the lethal side of man) had left on that body an imprint of deformity and decay.

Кроме того, зло (которое я и теперь не могу не признать губительной стороной человеческой натуры) наложило на этот облик отпечаток уродства и гнилости.

And yet when I looked upon that ugly idol in the glass, I was conscious of no repugnance, rather of a leap of welcome.

И все же, увидев в зеркале этого безобразного истукана, я почувствовал не отвращение, а внезапную радость.

This, too, was myself.

Ведь это тоже был я.

It seemed natural and human.

Образ в зеркале казался мне естественным и человеческим.

In my eyes it bore a livelier image of the spirit, it seemed more express and single, than the imperfect and divided countenance I had been hitherto accustomed to call mine.

На мой взгляд, он был более четким отражением духа, более выразительным и гармоничным, чем та несовершенная и двойственная внешность, которую я до тех пор привык называть своей.

And in so far I was doubtless right.

И в этом я был, без сомнения, прав.

I have observed that when I wore the semblance of Edward Hyde, none could come near to me at first without a visible misgiving of the flesh.

Я замечал, что в облике Эдварда Хайда я внушал физическую гадливость всем, кто приближался ко мне.

This, as I take it, was because all human beings, as we meet them, are commingled out of good and evil: and Edward Hyde, alone in the ranks of mankind, was pure evil.

Этому, на мой взгляд, есть следующее объяснение: обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным среди всего человечества чистым воплощением зла.

I lingered but a moment at the mirror: the second and conclusive experiment had yet to be attempted; it yet remained to be seen if I had lost my identity beyond redemption and must flee before daylight from a house that was no longer mine; and hurrying back to my cabinet, I once more prepared and drank the cup, once more suffered the pangs of dissolution, and came to myself once more with the character, the stature and the face of Henry Jekyll.

Я медлил перед зеркалом не долее минуты мне предстояло проделать второй и решающий опыт: я должен был проверить, смогу ли я вернуть себе прежнюю личность или мне придется, не дожидаясь рассвета, бежать из дома, переставшего быть моим. Поспешив назад в кабинет, я снова приготовил и испил магическую чашу, снова испытал муки преображения и очнулся уже с характером, телом и лицом Генри Джекила.

That night I had come to the fatal cross-roads.

В ту ночь я пришел к роковому распутью.

Had I approached my discovery in a more noble spirit, had I risked the experiment while under the empire of generous or pious aspirations, all must have been otherwise, and from these agonies of death and birth, I had come forth an angel instead of a fiend.

Если бы к моему открытию меня привели более высокие побуждения, если бы я рискнул проделать этот опыт, находясь во власти благородных или благочестивых чувств, все могло бы сложиться иначе и из агонии смерти и возрождения я восстал бы ангелом, а не дьяволом.

The drug had no discriminating action; it was neither diabolical nor divine; it but shook the doors of the prisonhouse of my disposition; and like the captives of Philippi, that which stood within ran forth.

Само средство не обладало избирательной способностью, оно не было ни божественным, ни сатанинским, оно лишь отперло темницу моих склонностей и, подобно узникам в Филиппах, наружу вырвался тот, кто стоял у двери.

At that time my virtue slumbered; my evil, kept awake by ambition, was alert and swift to seize the occasion; and the thing that was projected was Edward Hyde.

Добро во мне тогда дремало, а зло бодрствовало, разбуженное тщеславием, и поспешило воспользоваться удобным случаем так возник Эдвард Хайд.

Hence, although I had now two characters as well as two appearances, one was wholly evil, and the other was still the old Henry Jekyll, that incongruous compound of whose reformation and improvement I had already learned to despair.

В результате, хотя теперь у меня было не только два облика, но и два характера, один из них состоял только из зла, а другой остался прежним двойственным и негармоничным Г енри Джекилом, исправить и облагородить которого я уже давно не надеялся.

The movement was thus wholly toward the worse.

Таким образом, перемена во всех отношениях оказалась к худшему.

Even at that time, I had not conquered my aversions to the dryness of a life of study.

Даже и в то время я еще не полностью преодолел ту скуку, которую внушало мне сухое однообразие жизни ученого.

I would still be merrily disposed at times; and as my pleasures were (to say the least) undignified, and I was not only well known and highly considered, but growing towards the elderly man, this incoherency of my life was daily growing more unwelcome.

Я по-прежнему любил развлечения, но мои удовольствия были (мягко выражаясь) не слишком достойными, а я не только стал известным и уважаемым человеком, но достиг уже пожилого возраста, и раздвоенность моей жизни с каждым днем делалась для меня все тягостнее.

It was on this side that my new power tempted me until I fell in slavery.

Тут мне могло помочь мое новообретенное могущество, и, не устояв перед искушением, я превратился в раба.

I had but to drink the cup, to doff at once the body of the noted professor, and to assume, like a thick cloak, that of Edward Hyde.

Мне стоило только выпить мой напиток, чтобы сбросить с себя тело известного профессора и, как плотным плащом, окутаться телом Эдварда Хайда.

I smiled at the notion; it seemed to me at the time to be humourous; and I made my preparations with the most studious care.

Я улыбнулся при этой мысли тогда она показалась мне забавной и занялся тщательной подготовкой.

I took and furnished that house in Soho, to which Hyde was tracked by the police; and engaged as a housekeeper a creature whom I knew well to be silent and unscrupulous.

Я снял и меблировал тот дом в Сохо, до которого впоследствии полиция проследила Хайда, и поручил его заботам женщины, которая, как мне было известно, не отличалась щепетильностью и умела молчать.

On the other side, I announced to my servants that a Mr. Hyde (whom I described) was to have full liberty and power about my house in the square; and to parry mishaps, I even called and made myself a familiar object, in my second character.

Затем я объявил моим слугам, что некий мистер Хайд (я описал его внешность) может распоряжаться в доме, как у себя, во избежание недоразумений я несколько раз появился там в моем втором облике, чтобы слуги ко мне привыкли.

I next drew up that will to which you so much objected; so that if anything befell me in the person of Dr. Jekyll, I could enter on that of Edward Hyde without pecuniary loss.

Далее я составил столь возмутившее вас завещание; если бы с доктором Джекилом что-нибудь произошло, я благодаря этому завещанию мог бы окончательно преобразиться в Эдварда Хайда, не утратив при этом моего состояния.

And thus fortified, as I supposed, on every side, I began to profit by the strange immunities of my position.

И вот, обезопасившись, как мне казалось, от всех возможных случайностей, я начал извлекать выгоду из странных привилегий моего положения.

Men have before hired bravos to transact their crimes, while their own person and reputation sat under shelter.

В старину люди пользовались услугами наемных убийц, чтобы их руками творить свои преступления, не ставя под угрозу ни себя, ни свою добрую славу.

I was the first that ever did so for his pleasures.

Я был первым человеком, который прибегнул к этому способу в поисках удовольствий.

I was the first that could plod in the public eye with a load of genial respectability, and in a moment, like a schoolboy, strip off these lendings and spring headlong into the sea of liberty.

Я был первым человеком, которого общество видело облаченным в одежды почтенной добродетели и который мог в мгновение ока сбросить с себя этот временный наряд и, подобно вырвавшемуся на свободу школьнику, кинуться в море распущенности.

But for me, in my impenetrable mantle, the safely was complete.

Но в отличие от этого школьника мне в моем непроницаемом плаще не грозила опасность быть узнанным.

Think of it-I did not even exist!

Поймите, я ведь просто не существовал.

Let me but escape into my laboratory door, give me but a second or two to mix and swallow the draught that I had always standing ready; and whatever he had done, Edward Hyde would pass away like the stain of breath upon a mirror; and there in his stead, quietly at home, trimming the midnight lamp in his study, a man who could afford to laugh at suspicion, would be Henry Jekyll.

Стоило мне скрыться за дверью лаборатории, в одну-две секунды смешать и выпить питье я бдительно следил за тем, чтобы тинктура и порошки всегда были у меня под рукой, и Эдвард Хайд, что бы он ни натворил, исчез бы, как след дыхания на зеркале, а вместо него в кабинете оказался бы Генри Джекил, человек, который, мирно трудясь у себя дома при свете полночной лампы, мог бы смеяться над любыми подозрениями.

The pleasures which I made haste to seek in my disguise were, as I have said, undignified; I would scarce use a harder term. But in the hands of Edward Hyde, they soon began to turn toward the monstrous.

Удовольствия, которым я незамедлительно стал предаваться в своем маскарадном облике, были, как я уже сказал, не очень достойными, но и только; однако Эдвард Хайд вскоре превратил их в нечто чудовищное.

When I would come back from these excursions, I was often plunged into a kind of wonder at my vicarious depravity.

Не раз, вернувшись из подобной экскурсии, я дивился развращенности, обретенной мной через его посредство.

This familiar that I called out of my own soul, and sent forth alone to do his good pleasure, was a being inherently malign and villainous; his every act and thought centered on self; drinking pleasure with bestial avidity from any degree of torture to another; relentless like a man of stone.

Этот фактотум, которого я вызвал из своей собственной души и послал одного искать наслаждений на его лад, был существом по самой своей природе злобным и преступным; каждое его действие, каждая мысль диктовались себялюбием, с животной жадностью он упивался чужими страданиями и не знал жалости, как каменное изваяние.

Henry Jekyll stood at times aghast before the acts of Edward Hyde; but the situation was apart from ordinary laws, and insidiously relaxed the grasp of conscience.

Г енри Джекил часто ужасался поступкам Эдварда Хайда, но странность положения, неподвластного обычным законам, незаметно убаюкивала совесть.

It was Hyde, after all, and Hyde alone, that was guilty.

Ведь в конечном счете виноват во всем был Хайд и только Хайд.

Jekyll was no worse; he woke again to his good qualities seemingly unimpaired; he would even make haste, where it was possible, to undo the evil done by Hyde.

А Джекил не стал хуже, он возвращался к лучшим своим качествам как будто таким же, каким был раньше. Если это было в его силах, он даже спешил загладить зло, причиненное Хайдом.

And thus his conscience slumbered.

И совесть его спала глубоким сном.

Into the details of the infamy at which I thus connived (for even now I can scarce grant that I committed it) I have no design of entering; I mean but to point out the warnings and the successive steps with which my chastisement approached.

Я не хочу подробно описывать ту мерзость, которой потворствовал (даже и теперь мне трудно признать, что ее творил я сам), я намерен только перечислить события, которые указывали на неизбежность возмездия и на его приближение.

I met with one accident which, as it brought on no consequence, I shall no more than mention.

Однажды я навлек на себя большую опасность, но так как этот случай не имел никаких последствий, я о нем здесь только упомяну.

An act of cruelty to a child aroused against me the anger of a passer-by, whom I recognised the other day in the person of your kinsman; the doctor and the child's family joined him; there were moments when I feared for my life; and at last, in order to pacify their too just resentment, Edward Hyde had to bring them to the door, and pay them in a cheque drawn in the name of Henry Jekyll.

Моя бездушная жестокость по отношению к ребенку вызвала гнев прохожего, которого я узнал в вашем кузене в тот раз, когда вы видели меня у окна; к нему на помощь пришли родные девочки и врач, и были минуты, когда я уже опасался за свою жизнь; чтобы успокоить их более чем справедливое негодование, Эдвард Хайд был вынужден привести их к двери лаборатории и вручить им чек, подписанный Генри Джекилом.

But this danger was easily eliminated from the future, by opening an account at another bank in the name of Edward Hyde himself; and when, by sloping my own hand backward, I had supplied my double with a signature, I thought I sat beyond the reach of fate.

Однако я обеспечил себя от повторения подобных случаев, положив в другой банк деньги на имя Эдварда Хайда; а когда я научился писать, изменяя наклон, и снабдил моего двойника подписью, я решил, что окончательно перехитрил судьбу.

Some two months before the, murder of Sir Danvers, I had been out for one of my adventures, had returned at a late hour, and woke the next day in bed with somewhat odd sensations.

Месяца за два до убийства сэра Дэнверса я отправился на поиски очередных приключений, вернулся домой очень поздно и проснулся на следующий день с каким-то странным ощущением.

It was in vain I looked about me; in vain I saw the decent furniture and tall proportions of my room in the square; in vain that I recognised the pattern of the bed curtains and the design of the mahogany frame; something still kept insisting that I was not where I was, that I had not wakened where I seemed to be, but in the little room in Soho where I was accustomed to sleep in the body of Edward Hyde.

Тщетно я смотрел по сторонам, тщетно мой взгляд встречал прекрасную мебель и высокий потолок моей спальни в доме на площади, тщетно я узнавал знакомый узор на занавесках кровати красного дерева и резьбу на ее спинке что-то продолжало настойчиво шептать мне, что я нахожусь вовсе не тут, а в комнатушке в Сохо, где я имел обыкновение ночевать в теле Эдварда Хайда.

I smiled to myself, and in my psychological way, began lazily to inquire into the elements of this illusion, occasionally, even as I did so, dropping back into a comfortable morning doze.

Я улыбнулся этой мысли и, поддавшись моему обычному интересу к психологии, начал лениво размышлять над причинами этой иллюзии, иногда снова погружаясь в сладкую утреннюю дрему.

I was still so engaged when, in one of my more wakeful moments, my eyes fell upon my hand.

Я все еще был занят этими мыслями, как вдруг в одну из минут пробуждения случайно взглянул на свою руку.

Now the hand of Henry Jekyll (as you have often remarked) was professional in shape and size: it was large, firm, white and comely.

Как вы сами не раз говорили, рука Г енри Джекила по форме и размерам была настоящей рукой врача крупной, сильной, белой и красивой.

But the hand which I now saw, clearly enough, in the yellow light of a mid-London morning, lying half shut on the bedclothes, was lean, corder, knuckly, of a dusky pallor and thickly shaded with a swart growth of hair.

Однако лежавшая на одеяле полусжатая в кулак рука, котрую я теперь ясно разглядел в желтоватом свете позднего лондонского утра, была худой, жилистой, узловатой, землисто-бледной и густо поросшей жесткими волосами.

It was the hand of Edward Hyde.

Это была рука Эдварда Хайда.

I must have stared upon it for near half a minute, sunk as I was in the mere stupidity of wonder, before terror woke up in my breast as sudden and startling as the crash of cymbals; and bounding from my bed I rushed to the mirror.

Я, наверное, почти минуту смотрел на нее в тупом изумлении, но затем меня объял ужас, внезапный и оглушающий, как грохот литавр, вскочив с постели, я бросился к зеркалу.

At the sight that met my eyes, my blood was changed into something exquisitely thin and icy.

При виде того, чго в нем отразилось, я почувствовал, что моя кровь разжижается и леденеет.

Yes, I had gone to bed Henry Jekyll, I had awakened Edward Hyde.

Да, я лег спать Генри Джекилом, а проснулся Эдвардом Хайдом.

How was this to be explained? I asked myself; and then, with another bound of terror-how was it to be remedied?

Как можно это объяснить? спросил я себя и тут же с новым приливом ужаса задал себе второй вопрос: как это исправить?

It was well on in the morning; the servants were up; all my drugs were in the cabinet-a long journey down two pairs of stairs, through the back passage, across the open court and through the anatomical theatre, from where I was then standing horror-struck.

Утро было в разгаре, слуги давно встали, все мои порошки хранились в кабинете, отделенном от того места, где я в оцепенении стоял перед зеркалом, двумя лестничными маршами, коридором, широким двором и всей длиной анатомического театра.

It might indeed be possible to cover my face; but of what use was that, when I was unable to conceal the alteration in my stature?

Конечно, я мог бы закрыть лицо, но что пользы? Ведь я был не в состоянии скрыть перемену в моем телосложении.

And then with an overpowering sweetness of relief, it came back upon my mind that the servants were already used to the coming and going of my second self.

Но тут с неизъяснимым облегчением я вспомнил, что слуги были уже давно приучены к внезапным появлениям моего второго "я".

I had soon dressed, as well as I was able, in clothes of my own size: had soon passed through the house, where Bradshaw stared and drew back at seeing Mr. Hyde at such an hour and in such a strange array; and ten minutes later, Dr. Jekyll had returned to his own shape and was sitting down, with a darkened brow, to make a feint of breakfasting.

Я быстро оделся, хотя моя одежда, разумеется, была мне теперь велика, быстро прошел через черный ход, где Брэдшоу вздрогнул и попятился, увидев перед собой мистера Хайда в столь неурочный час и в столь странном одеянии, и через десять минут доктор Джекил, уже обретший свой собственный образ, мрачно сидел за столом, делая вид, что завтракает.

Small indeed was my appetite.

Да, мне было не до еды!

This inexplicable incident, this reversal of my previous experience, seemed, like the Babylonian finger on the wall, to be spelling out the letters of my judgment; and I began to reflect more seriously than ever before on the issues and possibilities of my double existence.

Это необъяснимое происшествие, это опровержение всего моего предыдущего опыта, казалось, подобно огненным письменам на валтасаровом пиру, пророчило мне грозную кару, и я впервые серьезно задумался над страшными возможностями, которыми было чревато мое двойное существование.

That part of me which I had the power of projecting, had lately been much exercised and nourished; it had seemed to me of late as though the body of Edward Hyde had grown in stature, as though (when I wore that form) I were conscious of a more generous tide of blood; and I began to spy a danger that, if this were much prolonged, the balance of my nature might be permanently overthrown, the power of voluntary change be forfeited, and the character of Edward Hyde become irrevocably mine.

Та часть моей натуры, которую я научился выделять, была в последнее время очень деятельной и налилась силой мне даже начинало казаться, будто тело Эдварда Хайда стало выше и шире в плечах, будто (когда я принимал эту форму) кровь более энергично струится в его жилах; значит, если так будет продолжаться и дальше, думал я, возникнет опасность, что равновесие моей духовной сущности нарушится безвозвратно, я лишусь способности преображаться по собственному желанию и навсегда останусь Эдвардом Хайдом.

The power of the drug had not been always equally displayed.

Препарат не всегда действовал одинаково.

Once, very early in my career, it had totally failed me; since then I had been obliged on more than one occasion to double, and once, with infinite risk of death, to treble the amount; and these rare uncertainties had cast hitherto the sole shadow on my contentment.

Однажды, в самом начале моих опытов, питье не подействовало вовсе, и с тех пор я не раз должен был принимать двойную дозу, а как-то, рискуя жизнью, принял даже тройную.

Now, however, and in the light of that morning's accident, I was led to remark that whereas, in the beginning, the difficulty had been to throw off the body of Jekyll, it had of late gradually but decidedly transferred itself to the other side.

До сих пор эти редкие капризы сложнейшего препарата были единственной тенью, омрачавшей мою радость. Однако теперь, раздумывая над утренним происшествием, я пришел к выводу, что если вначале труднее всего было сбрасывать с себя тело Джекила, то в последнее время труднее всего стало вновь в него облекаться.

All things therefore seemed to point to this; that I was slowly losing hold of my original and better self, and becoming slowly incorporated with my second and worse. Between these two, I now felt I had to choose. My two natures had memory in common, but all other faculties were most unequally shared between them.

Таким образом, все наталкивало на единственно возможный вывод: я постепенно утрачивал связь с моим первым и лучшим "я" и мало-помалу начинал полностью сливаться со второй и худшей частью моего существа. Я понял, что должен выбрать между ними раз и навсегда. Мои две натуры обладали общей памятью, но все остальные их свойства распределялись между ними крайне неравномерно.

Jekyll (who was composite) now with the most sensitive apprehensions, now with a greedy gusto, projected and shared in the pleasures and adventures of Hyde; but Hyde was indifferent to Jekyll, or but remembered him as the mountain bandit remembers the cavern in which he conceals himself from pursuit.

Джекил (составная натура) то с боязливым трепетом, то с алчным смакованием ощущал себя участником удовольствий и приключений Хайда, но Хайд был безразличен к Джекилу и помнил о нем, как горный разбойник помнит о пещере, в которой он прячется от преследователей.

Jekyll had more than a father's interest; Hyde had more than a son's indifference.

Джекил испытывал к Хайду более чем отцовский интерес. Хайд отвечал ему более чем сыновним равнодушием.

To cast in my lot with Jekyll, was to die to those appetites which I had long secretly indulged and had of late begun to pamper.

Выбрать Джекила значило бы отказаться от тех плотских склонностей, которым я прежде потакал тайно и которые в последнее время привык удовлетворять до пресыщения.

To cast it in with Hyde, was to die to a thousand interests and aspirations, and to become, at a blow and forever, despised and friendless.

Выбрать Хайда значило бы отказаться от тысячи интересов и упований, мгновенно и навеки превратиться в презираемого всеми отщепенца.

The bargain might appear unequal; but there was still another consideration in the scales; for while Jekyll would suffer smartingly in the fires of abstinence, Hyde would be not even conscious of all that he had lost.

Казалось бы, выбор представляется неравным, но на весы приходилось бросить еще одно соображение: Джекил был бы обречен мучительно страдать в пламени воздержания, в то время как Хайд не имел бы ни малейшего понятия о том, чего он лишился.

Strange as my circumstances were, the terms of this debate are as old and commonplace as man; much the same inducements and alarms cast the die for any tempted and trembling sinner; and it fell out with me, as it falls with so vast a majority of my fellows, that I chose the better part and was found wanting in the strength to keep to it.

Пусть положение мое было единственным в своем роде, но в сущности этот спор так же стар и обычен, как сам человек; примерно такие же соблазны и опасности решают, как выпадут кости для любого грешника, томимого искушением и страхом; и со мной произошло то же, что происходит с подавляющим большинством моих ближних: я выбрал свою лучшую половину, но у меня не хватило силы воли остаться верным своему выбору.

Yes, I preferred the elderly and discontented doctor, surrounded by friends and cherishing honest hopes; and bade a resolute farewell to the liberty, the comparative youth, the light step, leaping impulses and secret pleasures, that I had enjoyed in the disguise of Hyde.

Да, я предпочел пожилого доктора, втайне не удовлетворенного жизнью, но окруженного друзьями и лелеющего благородные надежды; я предпочел его и решительно простился со свободой, относительной юностью, легкой походкой, необузданностью порывов и запретными наслаждениями со всем тем, чем был мне дорог облик Эдварда Хайда.

I made this choice perhaps with some unconscious reservation, for I neither gave up the house in Soho, nor destroyed the clothes of Edward Hyde, which still lay ready in my cabinet.

Возможно, я сделал этот выбор с бессознательными оговорками, так как я не отказался от дома в Сохо и не уничтожил одежду Эдварда Хайда, которая по-прежнему хранилась у меня в кабинете.

For two months, however, I was true to my determination; for two months, I led a life of such severity as I had never before attained to, and enjoyed the compensations of an approving conscience.

Однако два месяца я свято соблюдал свое решение, два месяца я вел чрезвычайно строгую жизнь, о какой и мечтать не мог прежде, и был вознагражден за это блаженным спокойствием совести.

But time began at last to obliterate the freshness of my alarm; the praises of conscience began to grow into a thing of course; I began to be tortured with throes and longings, as of Hyde struggling after freedom; and at last, in an hour of moral weakness, I once again compounded and swallowed the transforming draught.

Но время притупило остроту моей тревоги, спокойная совесть становилась чем-то привычным, меня начинали терзать томительные желания, словно Хайд пытался вырваться на волю, и, наконец, в час душевной слабости я вновь составил и выпил магический напиток.

I do not suppose that, when a drunkard reasons with himself upon his vice, he is once out of five hundred times affected by the dangers that he runs through his brutish, physical insensibility; neither had I, long as I had considered my position, made enough allowance for the complete moral insensibility and insensate readiness to evil, which were the leading characters of Edward Hyde.

Пьяница, задумавший отучить себя от своего порока, лишь в редком случае искренне содрогнется при мысли об опасностях, которым он подвергается, впадая в физическое отупение. Так же и я, постоянно размышляя над своим положением, все же склонен был с некоторым легкомыслием относиться к абсолютному нравственному отупению и к неутолимой жажде зла, которые составляли главные черты характера Эдварда Хайда.

Yet it was by these that I was punished.

Но именно они и навлекли на меня кару.

My devil had been long caged, he came out roaring.

Мой Дьявол слишком долго изнывал в темнице, и наружу он вырвался с ревом.

I was conscious, even when I took the draught, of a more unbridled, a more furious propensity to ill.

Я еще не допил своего состава, как уже ощутил неудержимое и яростное желание творить зло.

It must have been this, I suppose, that stirred in my soul that tempest of impatience with which I listened to the civilities of my unhappy victim; I declare, at least, before God, no man morally sane could have been guilty of that crime upon so pitiful a provocation; and that I struck in no more reasonable spirit than that in which a sick child may break a plaything.

Вероятно, именно поэтому учтивая речь моей несчастной жертвы и подняла в моей душе бурю раздражения; Бог свидетель, ни один душевно здоровый человек не был бы способен совершить подобное преступление по столь незначительному поводу я нанес первый удар под влиянием того же чувства, которое заставляет больного ребенка ломать игрушку.

But I had voluntarily stripped myself of all those balancing instincts by which even the worst of us continues to walk with some degree of steadiness among temptations; and in my case, to be tempted, however slightly, was to fall.

Однако я добровольно освободился от всех сдерживающих инстинктов, которые даже худшим из нас помогают сохранять среди искушений хоть какую-то степень разумности; для меня же самый малый соблазн уже означал падение.

Instantly the spirit of hell awoke in me and raged.

Мгновенно во мне проснулся и забушевал адский дух.

With a transport of glee, I mauled the unresisting body, tasting delight from every blow; and it was not till weariness had begun to succeed, that I was suddenly, in the top fit of my delirium, struck through the heart by a cold thrill of terror.

В экстазе злорадства я калечил и уродовал беспомощное тело, упиваясь восторгом при каждом ударе, и только когда мной начала овладевать усталость, я вдруг в самом разгаре моего безумия ощутил в сердце леденящий ужас.

A mist dispersed; I saw my life to be forfeit; and fled from the scene of these excesses, at once glorying and trembling, my lust of evil gratified and stimulated, my love of life screwed to the topmost peg.

Туман рассеялся, я понял, что мне грозит смерть, и бежал от места своего разгула, ликуя и трепеща одновременно, удовлетворенная жажда зла наполняла меня радостью, а любовь к жизни была напряжена, как струна скрипки.

I ran to the house in Soho, and (to make assurance doubly sure) destroyed my papers; thence I set out through the lamplit streets, in the same divided ecstasy of mind, gloating on my crime, light-headedly devising others in the future, and yet still hastening and still hearkening in my wake for the steps of the avenger.

Я бросился в Сохо и для верности уничтожил бумаги, хранившиеся в моем тамошнем доме; затем я снова вышел на освещенные фонарями улицы все в том же двойственном настроении я смаковал мое преступление, беззаботно обдумывал, какие еще совершу в будущем, и в то же время продолжал торопливо идти, продолжал прислушиваться, не раздались ли уже позади меня шаги отмстителя.

Hyde had a song upon his lips as he compounded the draught, and as he drank it, pledged the dead man.

Хайд весело напевал, составляя напиток, и выпил его за здоровье убитого.

The pangs of transformation had not done tearing him, before Henry Jekyll, with streaming tears of gratitude and remorse, had fallen upon his knees and lifted his clasped hands to God.

Но не успели еще стихнуть муки преображения, как Генри Джекил, проливая слезы смиренной благодарности и раскаяния, упал на колени и простер в мольбе руки к небесам.

The veil of self-indulgence was rent from head to foot.

Завеса самообольщения была рассечена сверху донизу.

I saw my life as a whole: I followed it up from the days of childhood, when I had walked with my father's hand, and through the self-denying toils of my professional life, to arrive again and again, with the same sense of unreality, at the damned horrors of the evening.

Передо мной прошла вся моя жизнь, я вновь пережил дни детства, когда я гулял, держась за отцовскую руку, годы самозабвенного труда на благо больных и страждущих и опять, и опять, с тем же чувством нереальности, я возвращался к ужасу этого проклятого вечера.

I could have screamed aloud; I sought with tears and prayers to smother down the crowd of hideous images and sounds with which my memory swarmed against me; and still, between the petitions, the ugly face of my iniquity stared into my soul.

Мне хотелось кричать, я пытался слезами и молитвами отогнать жуткие образы и звуки, которыми пытала меня моя память, но уродливый лик моего греха продолжал заглядывать в мою душу.

As the acuteness of this remorse began to die away, it was succeeded by a sense of joy.

Однако, по мере того как муки раскаяния стихали, их начинала менять радость.

The problem of my conduct was solved.

Все была решено окончательно.

Hyde was thenceforth impossible; whether I would or not, I was now confined to the better part of my existence; and O, how I rejoiced to think of it! with what willing humility I embraced anew the restrictions of natural life! with what sincere renunciation I locked the door by which I had so often gone and come, and ground the key under my heel!

С этих пор о Хайде не могло быть и речи, я волей-неволей должен был довольствоваться лучщей частью моего существа. О, как я этому радовался! С каким истовым смрением я вновь принял ограничения естественной жизни! С каким искренним отречением я запер роковую дверь, которой так часто пользовался прежде, и сломал каблуком ключ!

The next day, came the news that the murder had been overlooked, that the guilt of Hyde was patent to the world, and that the victim was a man high in public estimation.

На следующий день я узнал, что убийство видели, что виновность Хайда твердо установлена и что убитый был человеком известным и пользовался всеобщим уважением.

It was not only a crime, it had been a tragic folly.

Это было не просто преступление, это было трагическое безумие.

I think I was glad to know it; I think I was glad to have my better impulses thus buttressed and guarded by the terrors of the scaffold.

Мне кажется, я обрадовался - обрадовался тому, что страх перед эшафотом станет теперь надежной опорой и защитой моим благим намерениям.

Jekyll was now my city of refuge; let but Hyde peep out an instant, and the hands of all men would be raised to take and slay him.

Джекил будет отныне моей крепостью: стоит Хайду хоть на мгновение выглянуть наружу и руки всех людей протянутся, чтобы схватить его и предать смерти.

I resolved in my future conduct to redeem the past; and I can say with honesty that my resolve was fruitful of some good.

Я решил, что мое будущее превратится в искупление прошлого, и могу сказать без хвастовства, что мое решение принесло кое-какие добрые плоды.

You know yourself how earnestly, in the last months of the last year, I laboured to relieve suffering; you know that much was done for others, and that the days passed quietly, almost happily for myself.

Вам известно, как усердно в последние месяцы прошлого года старался я облегчать страдания и нужду; вам известно, что мною немало было сделано для других, а мои собственные дни текли спокойно, почти счастливо.

Nor can I truly say that I wearied of this beneficent and innocent life; I think instead that I daily enjoyed it more completely; but I was still cursed with my duality of purpose; and as the first edge of my penitence wore off, the lower side of me, so long indulged, so recently chained down, began to growl for licence.

И, право, мне не надоедала эта полезная и чистая жизнь напротив, с каждым днем она приносила мне все большую радость, но душевная двойственность по-прежнему оставалась моим проклятием, и когда первая острота раскаяния притупилась, низшая сторона моей натуры, которую я столь долго лелеял и лишь так недавно подавил и сковал, начала злобно бунтовать и требовать выхода.

Not that I dreamed of resuscitating Hyde; the bare idea of that would startle me to frenzy: no, it was in my own person that I was once more tempted to trifle with my conscience; and it was as an ordinary secret sinner that I at last fell before the assaults of temptation.

Конечно, мне и в голову не приходило воскрешать Хайда одна мысль об этом ввергала меня в панический ужас! Нет-нет, я вновь поддался искушению обмануть собственную совесть, оставаясь самим собой, и не устоял перед соблазном, как обыкновенный тайный грешник.

There comes an end to all things; the most capacious measure is filled at last; and this brief condescension to my evil finally destroyed the balance of my soul.

Всему наступает конец; переполняется даже самая вместительная мера; и эта краткая уступка моему злому началу оказалась последней соломинкой, безвозвратно уничтожившей равновесие моей души.

And yet I was not alarmed; the fall seemed natural, like a return to the old days before I had made my discovery.

А я даже не встревожился! Падение это казалось мне естественным - простым возвращением к тем дням, когда я еще не сделал своего открытия.

It was a fine, clear, January day, wet under foot where the frost had melted, but cloudless overhead; and the Regent's Park was full of winter chirrupings and sweet with spring odours.

Был прекрасный январский день, сырой от растаявшего снега, но ясный и безоблачный. Риджент-парк звенел от зимнего чириканья и благоухал ароматами весны.

I sat in the sun on a bench; the animal within me licking the chops of memory; the spiritual side a little drowsed, promising subsequent penitence, but not yet moved to begin.

Я сидел на залитой солнцем скамье, зверь во мне облизывал косточки воспоминаний, духовное начало дремало, обещая раскаяние впоследствии, но немного его откладывая.

After all, I reflected, I was like my neighbours; and then I smiled, comparing myself with other men, comparing my active good-will with the lazy cruelty of their neglect.

В конце концов, размышлял я, чем я хуже всех моих ближних? И тут я улыбнулся, сравнивая себя с другими людьми, сравнивая свою деятельную доброжелательность с ленивой жестокостью их равнодушия.

And at the very moment of that vainglorious thought, a qualm came over me, a horrid nausea and the most deadly shuddering.

И вот, когда мне в голову пришла эта тщеславная мысль, по моему телу вдруг пробежала судорога, я ощутил мучительную дурноту и ледяной озноб.

These passed away, and left me faint; and then as in its turn faintness subsided, I began to be aware of a change in the temper of my thoughts, a greater boldness, a contempt of danger, a solution of the bonds of obligation.

Затем они прошли, и я почувствовал слабость, а когда оправился, то заметил, что характер моих мыслей меняется и на смену прежнему настроению приходит дерзкая смелость, презрение к опасности, пренебрежение к узам человеческого долга.

I looked down; my clothes hung formlessly on my shrunken limbs; the hand that lay on my knee was corded and hairy.

Я посмотрел на себя и увидел, что одежда повисла мешком на моем съежившемся теле, что рука, лежащая на колене, стала жилистой и волосатой.

I was once more Edward Hyde.

Я вновь превратился в Эдварда Хайда.

A moment before I had been safe of all men's respect, wealthy, beloved-the cloth laying for me in the dining-room at home; and now I was the common quarry of mankind, hunted, houseless, a known murderer, thrall to the gallows.

За мгновение до этого я был в полной безопасности, окружен уважением, богат, любим и дома меня ждал накрытый к обеду стол; а теперь я стал изгоем, затравленным, бездомным, я был изобличенным убийцей, добычей виселицы.

My reason wavered, but it did not fail me utterly.

Мой рассудок затуманился, но все же остался мне верен.

I have more than once observed that in my second character, my faculties seemed sharpened to a point and my spirits more tensely elastic; thus it came about that, where Jekyll perhaps might have succumbed, Hyde rose to the importance of the moment.

Я и прежде не раз замечал, что в моем втором облике мои способности словно обострялись, а дух обретал новую гибкость. Вот почему там, где Джекил, вероятно, погиб бы, Хайд нашел выход из положения.

My drugs were in one of the presses of my cabinet; how was I to reach them?

Тинктура и порошки были спрятаны у меня в кабинете в ящике одного из шкафов. Как до них добраться?

That was the problem that (crushing my temples in my hands) I set myself to solve.

Эту задачу я и старался решить, сдавив виски ладонями.

The laboratory door I had closed.

Дверь лаборатории я запер навсегда.

If I sought to enter by the house, my own servants would consign me to the gallows.

Если я попробую войти через дом, мои собственные слуги отправят меня на виселицу.

I saw I must employ another hand, and thought of Lanyon.

Я понял, что должен прибегнуть к помощи посредника, и остановил свой выбор на Лэньоне.

How was he to be reached? how persuaded?

Но как увидеться с ним? Как убедить его?

Supposing that I escaped capture in the streets, how was I to make my way into his presence? and how should I, an unknown and displeasing visitor, prevail on the famous physician to rifle the study of his colleague, Dr. Jekyll?

Предположим, мне даже удастся избежать ареста на улице примет ли он меня? А если примет, то каким образом неизвестный и неприяттный посетитель сможет убедить знаменитого врача обыскать кабинет его коллеги доктора Джекила?

Then I remembered that of my original character, one part remained to me: I could write my own hand; and once I had conceived that kindling spark, the way that I must follow became lighted up from end to end.

Тут я вспомнил, что у меня кое-что сохранилось от моей прежней личности мой почерк; и эта искорка, вспыхнув ярким огнем, осветила весь мой дальнейший путь от начала и до конца.

Thereupon, I arranged my clothes as best I could, and summoning a passing hansom, drove to an hotel in Portland Street, the name of which I chanced to remember.

Я, насколько мог, привел свою одежду в порядок, подозвал извозчика и дал адрес первого попавшегося отеля, название которого случайно запомнил.

At my appearance (which was indeed comical enough, however tragic a fate these garments covered) the driver could not conceal his mirth.

Поглядев на меня (а выглядел я действительно забавно, хоть за этим нелепым маскарадом и крылась трагедия), извозчик не мог сдержать улыбки.

I gnashed my teeth upon him with a gust of devilish fury; and the smile withered from his face-happily for him-yet more happily for myself, for in another instant I had certainly dragged him from his perch.

Во мне поднялась дьявольская ярость, я заскрежетал зубами, и улыбка мгновенно исчезла с его лица к счастью для него, но еще к большему счастью для меня, так как через секунду я, несомненно, стащил бы его с козел.

At the inn, as I entered, I looked about me with so black a countenance as made the attendants tremble; not a look did they exchange in my presence; but obsequiously took my orders, led me to a private room, and brought me wherewithal to write.

Войдя в гостиницу, я огляделся с таким злобным видом, что коридорные задрожали: не посмев даже обменяться взглядом, они почтительно выслушали мои распоряжения, проводили меня в отдельный номер и подали мне туда письменные принадлежности.

Hyde in danger of his life was a creature new to me; shaken with inordinate anger, strung to the pitch of murder, lusting to inflict pain.

Хайд, которому грозила смерть, был для меня чем-то новым его снедало неутомимое бешенство, он готов был убивать и жаждал причинять боль.

Yet the creature was astute; mastered his fury with a great effort of the will; composed his two important letters, one to Lanyon and one to Poole; and that he might receive actual evidence of their being posted, sent them out with directions that they should be registered.

Тем не менее он сохранял благоразумие. Огромным усилием воли подавив свою ярость, он написал два важнейших письма Лэньону и Пулу и приказал отправить их заказными, чтобы получить неопровержимое свидетельство того, что они действительно отправлены.

Thenceforward, he sat all day over the fire in the private room, gnawing his nails; there he dined, sitting alone with his fears, the waiter visibly quailing before his eye; and thence, when the night was fully come, he set forth in the corner of a closed cab, and was driven to and fro about the streets of the city.

Затем до ночи он просидел у камина в своем номере, грызя ногти; он пообедал там наедине со своими страхами, и официант бледнел и дрожал под его взглядом; с наступлением ночи он уехал, забившись в угол закрытого экипажа, и приказал кучеру возить его по улицам без всякой цели.

He, I say-I cannot say, I.

"Он", говорю я и не могу написать "я".

That child of Hell had nothing human; nothing lived in him but fear and hatred.

В этом исчадии ада не было ничего человеческого, в его душе жили только ненависть и страх.

And when at last, thinking the driver had begun to grow suspicious, he discharged the cab and ventured on foot, attired in his misfitting clothes, an object marked out for observation, into the midst of the nocturnal passengers, these two base passions raged within him like a tempest.

И когда в конце концов, опасаясь, как бы извозчик чего-нибудь не заподозрил, он отпустил экипаж и отправился далее пешком в своем костюме не по росту, привлекавшем к нему внимание всех ночных прохожих, только два эти низменные чувства бушевали в его груди.

He walked fast, hunted by his fears, chattering to himself, skulking through the less frequented thoroughfares, counting the minutes that still divided him from midnight.

Он шагал торопливо, гонимый тревогой, что-то бормотал про себя, сворачивал в безлюдные проулки и считал минуты, еще остававшиеся до полуночи.

Once a woman spoke to him, offering, I think, a box of lights.

Один раз его остановила какая-то женщина, продававшая, кажется, спички.

He smote her in the face, and she fled.

Он ударил ее по лицу, и она убежала.

When I came to myself at Lanyon's, the horror of my old friend perhaps affected me somewhat: I do not know; it was at least but a drop in the sea to the abhorrence with which I looked back upon these hours.

Когда я снова стал собой в кабинете Лэньона, ужас моего старого друга, возможно, тронул меня, но точно сказать не могу, это была лишь капля в море того отчаяния и отвращения, с которым я оглядываюсь на эти часы.

A change had come over me.

Во мне произошла решительная перемена.

It was no longer the fear of the gallows, it was the horror of being Hyde that racked me.

Я страшился уже не виселицы, а того, что останусь Хайдом.

I received Lanyon's condemnation partly in a dream; it was partly in a dream that I came home to my own house and got into bed.

Обличения Лэньона я выслушивал, как в тумане, и, как в тумане, я вернулся домой и лег в постель.

I slept after the prostration of the day, with a stringent and profound slumber which not even the nightmares that wrung me could avail to break.

Совсем разбитый после тревог этого дня, я уснул тяжелым, непробудным сном, и даже терзавшие меня кошмары не могли его прервать.

I awoke in the morning shaken, weakened, but refreshed.

Утром я проснулся ослабевшим, душевно измученным, но освеженным.

I still hated and feared the thought of the brute that slept within me, and I had not of course forgotten the appalling dangers of the day before; but I was once more at home, in my own house and close to my drugs; and gratitude for my escape shone so strong in my soul that it almost rivalled the brightness of hope.

Я по-прежнему ненавидел и страшился зверя, спавшего во мне, не забыл я и смертельной опасности, пережитой накануне, но ведь я теперь был дома, у себя, возле моих порошков, и радость, охватывавшая меня при мысли о моем чудесном спасении, лучезарностью почти равнялась надежде.

I was stepping leisurely across the court after breakfast, drinking the chill of the air with pleasure, when I was seized again with those indescribable sensations that heralded the change; and I had but the time to gain the shelter of my cabinet, before I was once again raging and freezing with the passions of Hyde.

Я неторопливо шел по двору после завтрака, с удовольствием вдыхая утренний холод, как вдруг меня вновь охватила неописуемая дрожь, предвестница преображения у меня только-только достало времени укрыться в кабинете, как я уже опять горел и леденел страстями Хайда.

It took on this occasion a double dose to recall me to myself; and alas! six hours after, as I sat looking sadly in the fire, the pangs returned, and the drug had to be re-administered.

На этот раз, чтобы стать собой, мне потребовалась двойная доза, и увы! шесть часов спустя, когда я грустно сидел у камина, глядя в огонь, я вновь почувствовал знакомые спазмы и должен был прибегнуть к порошкам.

In short, from that day forth it seemed only by a great effort as of gymnastics, and only under the immediate stimulation of the drug, that I was able to wear the countenance of Jekyll.

Короче говоря, с этого дня мне удавалось сохранить обличье Джекила только ценой безостановочных усилий и только под действием препарата.

At all hours of the day and night, I would be taken with the premonitory shudder; above all, if I slept, or even dozed for a moment in my chair, it was always as Hyde that I awakened.

В любой час дня и ночи по моему телу могла пробежать роковая !рожь, а стоило мне уснуть или хотя бы задремать в кресле, как я просыпался Хайдом.

Under the strain of this continually impending doom and by the sleeplessness to which I now condemned myself, ay, even beyond what I had thought possible to man, I became, in my own person, a creature eaten up and emptied by fever, languidly weak both in body and mind, and solely occupied by one thought: the horror of my other self.

Это вечное ожидание неизбежного и бессонница, на которую я теперь обрек себя, я и не представлял, что человек может так долго не спать! превратили меня, Джекила, в снедаемое и опустошаемое лихорадкой существо, обессиленное и телом и духом, нанятое одной-единственной мыслью ужасом перед своим близнецом.

But when I slept, or when the virtue of the medicine wore off, I would leap almost without transition (for the pangs of transformation grew daily less marked) into the possession of a fancy brimming with images of terror, a soul boiling with causeless hatreds, and a body that seemed not strong enough to contain the raging energies of life.

Но когда я засыпал или когда кончалось действие препарата, я почти без перехода (с каждым днем спазмы преображения слабели) становился обладателем воображения, полного ужасных образов, души, испепеляемой беспричинной ненавистью, и тела, которое казалось слишком хрупким, чтобы вместить такую бешеную жизненную энергию.

The powers of Hyde seemed to have grown with the sickliness of Jekyll.

Хайд словно обретал мощь по мере того, как Джекил угасал.

And certainly the hate that now divided them was equal on each side.

И ненависть, разделявшая их, теперь была равной с обеих сторон.

With Jekyll, it was a thing of vital instinct.

У Джекила она порождалась инстинктом самосохранения.

He had now seen the full deformity of that creature that shared with him some of the phenomena of consciousness, and was co-heir with him to death: and beyond these links of community, which in themselves made the most poignant part of his distress, he thought of Hyde, for all his energy of life, as of something not only hellish but inorganic.

Он теперь полностью постиг все уродство существа, которое делило с ним некоторые стороны сознания и должно было стать сонаследником его смерти но вне этих объединяющих звеньев, которые сами по себе составляли наиболее мучительную сторону его несчастья, Хайд, несмотря на всю свою жизненную энергию, представлялся ему не просто порождением ада, но чем-то не причастным органическому миру.

This was the shocking thing; that the slime of the pit seemed to utter cries and voices; that the amorphous dust gesticulated and sinned; that what was dead, and had no shape, should usurp the offices of life.

Именно это и было самым ужасным: тина преисподней обладала голосом и кричала, аморфный прах двигался и грешил, то, что было мертвым и лишенным формы, присваивало функции жизни.

And this again, that that insurgent horror was knit to him closer than a wife, closer than an eye; lay caged in his flesh, where he heard it mutter and felt it struggle to be born; and at every hour of weakness, and in the confidence of slumber, prevailed against him, and deposed him out of life.

И эта бунтующая мерзость была для него ближе жены, неотъемлемее глаза, она томилась в его теле, как в клетке, и он слышал ее глухое ворчание, чувствовал, как она рвется на свет, а в минуты слабости или под покровом сна она брала верх над ним и вытесняла его из жизни.

The hatred of Hyde for Jekyll was of a different order.

Ненависть Хайда к Джекилу была иной.

His terror of the gallows drove him continually to commit temporary suicide, and return to his subordinate station of a part instead of a person; but he loathed the necessity, he loathed the despondency into which Jekyll was now fallen, and he resented the dislike with which he was himself regarded.

Страх перед виселицей постоянно заставлял его совершать временное самоубийство и возвращаться к подчиненному положению компонента, лишаясь статуса личности; но эта необходимость была ему противна, ему было противно уныние, в которое впал теперь Джекил, и его бесило отвращение Джекила к нему.

Hence the ape-like tricks that he would play me, scrawling in my own hand blasphemies on the pages of my books, burning the letters and destroying the portrait of my father; and indeed, had it not been for his fear of death, he would long ago have ruined himself in order to involve me in the ruin.

Поэтому он с обезьяньей злобой устраивал мне всяческие гадости: писал моим почерком гнусные кощунства на полях моих книг, жег мои письма, уничтожил портрет моего отца, и только страх смерти удерживал его от того, чтобы навлечь на себя гибель, лишь бы я погиб вместе с ним.

But his love of me is wonderful; I go further: I, who sicken and freeze at the mere thought of him, when I recall the abjection and passion of this attachment, and when I know how he fears my power to cut him off by suicide, I find it in my heart to pity him.

Но его любовь к жизни поразительна! Скажу более: я содрогаюсь от омерзения при одной мысли о нем, но, когда я вспоминаю, с какой трепетной страстью он цепляется за жизнь и как он боится моей власти убить его при помощи самоубийства, я начинаю испытывать к нему жалость.

It is useless, and the time awfully fails me, to prolong this description; no one has ever suffered such torments, let that suffice; and yet even to these, habit brought-no, not alleviation-but a certain callousness of soul, a certain acquiescence of despair; and my punishment might have gone on for years, but for the last calamity which has now fallen, and which has finally severed me from my own face and nature.

Продолжать это описание не имеет смысла, да и часы мои сочтены. Никому еще не приходилось терпеть подобных мук пусть будет довольно этого; однако привычка принесла нет, не смягчение этих мук, но некоторое огрубение души, притупление отчаяния, и мое наказание могло бы длиться еще многие годы, если бы не последний удар, бесповоротно лишающий меня и моего облика и моего характера.

My provision of the salt, which had never been renewed since the date of the first experiment, began to run low.

Запасы соли, не возобновлявшиеся со времени первого опыта, начали иссякать.

I sent out for a fresh supply and mixed the draught; the ebullition followed, and the first change of colour, not the second; I drank it and it was without efficiency.

Я послал купить ее и смешал питье жидкость закипела, цвет переменился, но второй перемены не последовало; я выпил, но состав не подействовал.

You will learn from Poole how I have had London ransacked; it was in vain; and I am now persuaded that my first supply was impure, and that it was that unknown impurity which lent efficacy to the draught.

Пул расскажет вам, как я приказывал обшарить все аптеки Лондона, но тщетно, и теперь я не сомневаюсь, что в той соли, которой я пользовался, была какая-то примесь, и что именно эта неведомая примесь придавала силу питью.

About a week has passed, and I am now finishing this statement under the influence of the last of the old powders.

С тех пор прошло около недели, и я дописываю это мое объяснение под действием последнего из прежних моих порошков.

This, then, is the last time, short of a miracle, that Henry Jekyll can think his own thoughts or see his own face (now how sadly altered!) in the glass.

Если не случится чуда, значит, Г енри Джекил в последний раз мыслит, как Генри Джекил, и в последний раз видит в зеркале свое лицо (увы, изменившееся до неузнаваемости!).

Nor must I delay too long to bring my writing to an end; for if my narrative has hitherto escaped destruction, it has been by a combination of great prudence and great good luck.

И я не смею медлить с завершением моего письма до сих пор оно могло уцелеть лишь благодаря величайшим предосторожностям и величайшей удаче.

Should the throes of change take me in the act of writing it, Hyde will tear it in pieces; but if some time shall have elapsed after I have laid it by, his wonderful selfishness and circumscription to the moment will probably save it once again from the action of his ape-like spite.

Если перемена застигнет меня еще за письмом, Хайд разорвет его в клочки, но если я успею спрятать его заблаговременно, невероятный эгоизм Хайда и заботы его нынешнего положения могут спасти письмо от его обезьяньей злобы.

And indeed the doom that is closing on us both has already changed and crushed him.

Да, тяготеющий над нами обоими рок уже изменил и раздавил его.

Half an hour from now, when I shall again and forever reindue that hated personality, I know how I shall sit shuddering and weeping in my chair, or continue, with the most strained and fearstruck ecstasy of listening, to pace up and down this room (my last earthly refuge) and give ear to every sound of menace.

Через полчаса, когда я вновь и уже навеки облекусь в эту ненавистную личину, я знаю, что буду, дрожа и рыдая, сидеть в кресле или, весь превратившись в испуганный слух, примусь без конца расхаживать по кабинету (моему последнему приюту на земле) и ждать, ждать, что вот-вот раздадутся звуки, предвещающие конец.

Will Hyde die upon the scaffold? or will he find courage to release himself at the last moment?

Умрет ли Хайд на эшафоте? Или в последнюю минуту у него хватит мужества избавить себя от этой судьбы?

God knows; I am careless; this is my true hour of death, and what is to follow concerns another than myself.

Это ведомо одному Богу, а для меня не имеет никакого значения: час моей настоящей смерти уже наступил, дальнейшее же касается не меня, а другого.

Here then, as I lay down the pen and proceed to seal up my confession, I bring the life of that unhappy Henry Jekyll to an end.

Сейчас, отложив перо, я запечатаю мою исповедь, и этим завершит свою жизнь злополучный Генри Джекил

Content

Стивенсон Роберт Льюис Странная история доктора Джекила и мистера Хайда - английский и русский параллельные тексты