Форд Форд Мэдокс

Солдат всегда солдат. Хроника страсти - английский и русский параллельные тексты

THE GOOD SOLDIER By Ford Madox Ford

Форд Мэдокс Форд Солдат всегда солдат

PART I

Часть первая

I

1

THIS is the saddest story I have ever heard.

Много я слышал разных историй, но эта - самая печальная из всех.

We had known the Ashburnhams for nine seasons of the town of Nauheim with an extreme intimacy-or, rather with an acquaintanceship as loose and easy and yet as close as a good glove's with your hand.

Мы встречались с Эшбернами девять сезонов подряд в курортном местечке Наухайм и за это время успели очень близко узнать друг друга впрочем, знакомство наше носило характер столь же легкий, привычный, ни к чему не обязывающий, как носишь, не замечая, удобные перчатки.

My wife and I knew Captain and Mrs Ashburnham as well as it was possible to know anybody, and yet, in another sense, we knew nothing at all about them.

Нам с женой казалось, мы знаем о капитане Эшбернаме и его супруге все, но в каком-то смысле мы совсем ничего о них не знали.

This is, I believe, a state of things only possible with English people of whom, till today, when I sit down to puzzle out what I know of this sad affair, I knew nothing whatever.

Думаю, так бывает только с англичанами. Я совсем их не знал - сейчас, когда я сижу за письменным столом, пытаясь разобраться в этой запутанной трагической истории, я отчетливо это понимаю.

Six months ago I had never been to England, and, certainly, I had never sounded the depths of an English heart.

Впервые я попал в Англию полгода назад - до этого времени я здесь не бывал и, конечно, не догадывался о глубинах британской души.

I had known the shallows.

Я видел только "цветочки", легкую рябь на воде.

I don't mean to say that we were not acquainted with many English people.

Я вовсе не хочу сказать, что среди наших знакомых было мало англичан.

Living, as we perforce lived, in Europe, and being, as we perforce were, leisured Americans, which is as much as to say that we were un-American, we were thrown very much into the society of the nicer English.

Наоборот - мы, состоятельные американцы, были вынуждены жить в Европе, жить в свое удовольствие, хотели мы того или нет, и уже поэтому мы поневоле оказывались в обществе очень приятных англичан. Да и американцами-то мы чувствовали себя лишь наполовину.

Paris, you see, was our home.

Видите ли, нам было хорошо в Париже.

Somewhere between Nice and Bordighera provided yearly winter quarters for us, and Nauheim always received us from July to September.

Зиму мы обычно проводили на юге, между Ниццей и Бордиерой, а с июля по сентябрь уезжали в Наухайм.

You will gather from this statement that one of us had, as the saying is, a "heart", and, from the statement that my wife is dead, that she was the sufferer.

Вы, конечно, уже поняли, что один из нас, как говорится, страдал сердцем, и, если я вам сейчас скажу, что моя жена умерла, вы поймете, что сердечницей была она.

Captain Ashburnham also had a heart.

У капитана Эшбернама сердце тоже пошаливало.

But, whereas a yearly month or so at Nauheim tuned him up to exactly the right pitch for the rest of the twelvemonth, the two months or so were only just enough to keep poor Florence alive from year to year.

Только ему, в отличие от Флоренс, которой каждые два месяца требовалось курортное лечение, иначе она не протянула бы и года, достаточно было раз в году съездить на месяц в Наухайм, чтобы привести себя в форму.

The reason for his heart was, approximately, polo, or too much hard sportsmanship in his youth.

Сердцем он начал мучиться то ли от игры в поло, то ли от спортивного перенапряжения в молодые годы.

The reason for poor Florence's broken years was a storm at sea upon our first crossing to Europe, and the immediate reasons for our imprisonment in that continent were doctor's orders. They said that even the short Channel crossing might well kill the poor thing.

У Флоренс же перебои в сердце начались во время шторма в Атлантике, когда мы с ней первый раз плыли в Европу, и судовой врач сразу же поставил диагноз, который и стал причиной нашего с ней заточения: сердце у бедняжки, сказал он, не выдержит теперь даже короткого плавания через Ла-Манш.

When we all first met, Captain Ashburnham, home on sick leave from an India to which he was never to return, was thirty-three; Mrs Ashburnham Leonora-was thirty-one.

Когда мы все вместе сошлись, капитану Эшбернаму было тридцать три - он только что приехал домой в отпуск по болезни из Индии, и больше туда не возвратился. Миссис Эшбернам -ее звали Леонора - был тридцать один год.

I was thirty-six and poor Florence thirty.

Мне исполнилось тридцать шесть, а бедной Флоренс - тридцать.

Thus today Florence would have been thirty-nine and Captain Ashburnham forty-two; whereas I am forty-five and Leonora forty.

Да, сейчас Флоренс было бы уже тридцать девять, а капитану Эшбернаму сорок два. Мне самому сорок пять, а Леоноре - сорок.

You will perceive, therefore, that our friendship has been a young-middle-aged affair, since we were all of us of quite quiet dispositions, the Ashburnhams being more particularly what in England it is the custom to call "quite good people".

Как видите, дружба наша пришлась на межсезонье, - молодость прошла, нам всем было за тридцать. Как говорится, мы все перебесились, особенно Эшбернамы - те вообще казались воплощением чисто английской "добропорядочности".

They were descended, as you will probably expect, from the Ashburnham who accompanied Charles I to the scaffold, and, as you must also expect with this class of English people, you would never have noticed it.

Возможно, вы уже догадались, что они происходили из рода того самого Эшбернама, который когда-то помогал Карлу I взойти на эшафот, только сами они этого никогда б не дали вам понять, - таковы уж нравы этого круга англичан.

Mrs Ashburnham was a Powys; Florence was a Hurlbird of Stamford, Connecticut, where, as you know, they are more old-fashioned than even the inhabitants of Cranford, England, could have been.

У миссис Эшбернам девичья фамилия Поуиз, а у Флоренс - Хелбёрд: Флоренс была родом из Стэмфорда, штат Коннектикут, - может быть, вы знаете, что люди там еще более старорежимные, чем жители Крэнфорда в старой доброй Англии.

I myself am a Dowell of Philadelphia, Pa., where, it is historically true, there are more old English families than you would find in any six English counties taken together.

Сам я из Филадельфии, штат Пенсильвания, - моя фамилия Дауэлл, - а в Филадельфии, да будет вам известно, проживает больше старинных английских семейств, чем в любой дюжине английских графств, вместе взятых. Это чистейшая историческая правда.

I carry about with me, indeed-as if it were the only thing that invisibly anchored me to any spot upon the globe-the title deeds of my farm, which once covered several blocks between Chestnut and Walnut Streets.

Таскаю же я с собой повсюду свидетельство, подтверждающее мое право собственности на ферму, которая когда-то располагалась между Чеснат и Уолнат-стрит, занимая площадь в несколько жилых кварталов. Иногда я даже думаю, уж не оно ли привязывает меня невидимой нитью к чему-то дорогому на земле?

These title deeds are of wampum, the grant of an Indian chief to the first Dowell, who left Farnham in Surrey in company with William Penn. Florence's people, as is so often the case with the inhabitants of Connecticut, came from the neighbourhood of Fordingbridge, where the Ashburnhams' place is.

На самом деле эта "дарственная" - ожерелье из раковин, которое индейский вождь вручил моему далекому предку, первому Дауэллу, прибывшему вместе с Уильямом Пенном в Америку из родного Фарнема, что в графстве Сарри. Это мои "исторические" корни. А семья Флоренс -типичный случай для жителей Коннектикута -происходит из окрестностей Фордингбриджа, где у Эшбернамов их родовое гнездо.

From there, at this moment, I am actually writing.

Здесь я и пишу.

You may well ask why I write. And yet my reasons are quite many.

Если вам интересно знать, зачем я это делаю, я отвечу: у меня на то несколько причин.

For it is not unusual in human beings who have witnessed the sack of a city or the falling to pieces of a people to desire to set down what they have witnessed for the benefit of unknown heirs or of generations infinitely remote; or, if you please, just to get the sight out of their heads.

Людям, оказавшимся свидетелями осады города или исчезновения целого народа, свойственно желание записать то, что они видели своими глазами, на благо неведомых потомков или будущих поколений. Избавиться, если угодно, от наваждения - как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

Some one has said that the death of a mouse from cancer is the whole sack of Rome by the Goths, and I swear to you that the breaking up of our little four-square coterie was such another unthinkable event.

Кто-то сказал, что смерть мыши от рака повлекла за собой осаду Рима готами, - уверяю вас, событием не меньшего масштаба был развал нашего маленького табльдота.

Supposing that you should come upon us sitting together at one of the little tables in front of the club house, let us say, at Homburg, taking tea of an afternoon and watching the miniature golf, you would have said that, as human affairs go, we were an extraordinarily safe castle.

Жаль, что вам не довелось увидеть нас в ту пору: мы сидим вчетвером за столиком в летнем кафе перед зданием английского клуба, скажем, в Гомбурге, пьем чай, смотрим, как рядом на детской площадке играют в гольф. Вы бы сказали: "Нет, эти четверо полностью застрахованы от всех житейских бурь и страстей!"

We were, if you will, one of those tall ships with the white sails upon a blue sea, one of those things that seem the proudest and the safest of all the beautiful and safe things that God has permitted the mind of men to frame.

Как тот, если угодно, высокий парусник о белых парусах на синей глади океана, что служит символом всего прекрасного, гордого и нетленного, что Г осподь позволил создать человеческому разуму.

Where better could one take refuge?

Где найти лучшее убежище?

Where better?

Где?

Permanence? Stability?

Постоянство, устойчивость - неужели все это в прошлом?

I can't believe it's gone.

Трудно поверить.

I can't believe that that long, tranquil life, which was just stepping a minuet, vanished in four crashing days at the end of nine years and six weeks.

Трудно поверить, что долгая покойная жизнь, которая целых девять с лишним лет шла ритмично, как часы или менуэт, враз оборвалась за четыре обвальных дня.

Upon my word, yes, our intimacy was like a minuet, simply because on every possible occasion and in every possible circumstance we knew where to go, where to sit, which table we unanimously should choose; and we could rise and go, all four together, without a signal from any one of us, always to the music of the Kur orchestra, always in the temperate sunshine, or, if it rained, in discreet shelters.

Я не случайно сказал "менуэт". Ей-богу, в нашей близости было что-то от старинного танца. Мы всегда точно знали, где бы мы ни оказались и что бы с нами ни случилось, куда идти, где сесть, какой столик всем вместе выбрать. Под музыку санаторного оркестра мы вчетвером все разом, точно кто-то подавал знак, вставали и выходили из ресторана, на улицу, где грело нежаркое солнце, или, если шел дождь, укрывались в каком-нибудь уютном кафе.

No, indeed, it can't be gone.

Нет, такое не кончается.

You can't kill a minuet de la cour.

С придворным менуэтом покончить нельзя.

You may shut up the music-book, close the harpsichord; in the cupboard and presses the rats may destroy the white satin favours.

Можно закрыть ноты, запереть клавесин. В платяном шкафу и в гладильной могут завестись мыши - они прогрызут нарядные банты из белого атласа.

The mob may sack Versailles; the Trianon may fall, but surely the minuet-the minuet itself is dancing itself away into the furthest stars, even as our minuet of the Hessian bathing places must be stepping itself still.

Толпа осадит Версаль, падет Трианон, но менуэт закончиться не может! Этот танец уводит нас к самим звездам, кажется, он по-прежнему звучит на водных курортах в немецких землях Гессен, где мы бывали.

Isn't there any heaven where old beautiful dances, old beautiful intimacies prolong themselves?

Не могу поверить, что больше нет небес обетованных, где медленно плывет прекрасный старинный танец и кавалеры обмениваются с дамами интимными признаниями.

Isn't there any Nirvana pervaded by the faint thrilling of instruments that have fallen into the dust of wormwood but that yet had frail, tremulous, and everlasting souls?

Не может быть, что хрупкой, трепетной и вечной душе негде больше обрести нирвану - пьянящую стихию звуков, что, кажется, навеки создана струнными инструментами, которые сами, скорей всего, давно рассыпались и истлели.

No, by God, it is false!

Нет, все не так!

It wasn't a minuet that we stepped; it was a prison-a prison full of screaming hysterics, tied down so that they might not outsound the rolling of our carriage wheels as we went along the shaded avenues of the Taunus Wald.

Какой, к черту, менуэт - тюрьма! Не было музыки - мы вчетвером сгрудились в одиночке, где стоял истерический женский визг. Его не было слышно только потому, что его заглушал стук колес нашего экипажа, катившего по темным аллеям Таунус-Вальда.

And yet I swear by the sacred name of my creator that it was true.

И все же музыка была, клянусь именем Создателя!

It was true sunshine; the true music; the true splash of the fountains from the mouth of stone dolphins.

Было солнце, звучала музыка, били фонтаны в виде каменных дельфинов.

For, if for me we were four people with the same tastes, with the same desires, acting-or, no, not acting-sitting here and there unanimously, isn't that the truth?

Я думаю: - ведь если мы, четверо взрослых людей с одинаковыми вкусами, с одними и теми же желаниями казались - нет, не казались, мы были все вместе заодно, то это не могло быть ложью.

If for nine years I have possessed a goodly apple that is rotten at the core and discover its rottenness only in nine years and six months less four days, isn't it true to say that for nine years I possessed a goodly apple?

Если девять лет подряд я обладал красивым яблоком, не зная, что оно с прогнившей сердцевиной, и обнаружил изъян только спустя девять с половиной лет за какие-нибудь четыре дня, - так разве неправдой будет сказать, что в течение целых девяти лет я был обладателем райского яблока?

So it may well be with Edward Ashburnham, with Leonora his wife and with poor dear Florence.

Наверняка в таком же неведении пребывал и Эдвард Эшбернам, и его жена Леонора, и бедная милая Флоренс.

And, if you come to think of it, isn't it a little odd that the physical rottenness of at least two pillars of our four-square house never presented itself to my mind as a menace to its security?

Хотя, конечно, если задуматься, получается немного странно: девять лет подряд не замечать гнильцо, по крайней мере, у двух опор нашего четырехмачтового судна, не видеть никакой угрозы нашей безопасности.

It doesn't so present itself now though the two of them are actually dead.

Двое из нас уже мертвы, а мне все еще трудно в это поверить.

I don't know....

Не знаю...

I know nothing-nothing in the world-of the hearts of men.

Душа человеческая - потемки. Ничего о ней не знаю - абсолютно ничего.

I only know that I am alone-horribly alone.

Знаю только, что я одинок, одинок страшно.

No hearthstone will ever again witness, for me, friendly intercourse.

Не видать мне больше домашнего очага, не вести задушевные беседы.

No smoking-room will ever be other than peopled with incalculable simulacra amidst smoke wreaths.

Отныне курительная комната для меня - это совершенно непонятный симулякр, дымовая завеса.

Yet, in the name of God, what should I know if I don't know the life of the hearth and of the smoking-room, since my whole life has been passed in those places?

Хотя, Г осподи, о чем мне еще, кажется, знать, как не о домашнем очаге и курительной комнате, где, собственно, и прошла вся моя жизнь?

The warm hearthside!-Well, there was Florence: I believe that for the twelve years her life lasted, after the storm that seemed irretrievably to have weakened her heart-I don't believe that for one minute she was out of my sight, except when she was safely tucked up in bed and I should be downstairs, talking to some good fellow or other in some lounge or smoking-room or taking my final turn with a cigar before going to bed.

Я сказал: "тепло домашнего очага"? Ну да, для меня его воплощала Флоренс. Думаю, те двенадцать лет, что мы прожили вместе, с того памятного дня, когда море штормило и у нее начались перебои в сердце, я ни минуты не спускал с нее глаз. Только проверив, что она спокойно спит в своей постельке, я позволял себе спуститься вниз поболтать с приятелями в гостиной или курительной, сделать променад перед сном, выкурить на ночь сигару.

I don't, you understand, blame Florence.

Понимаете, я вовсе не виню Флоренс.

But how can she have known what she knew?

Но мне непонятно, откуда она все это узнала?

How could she have got to know it?

Как ей стало всё известно?

To know it so fully.

Во всех подробностях?

Heavens!

Боже!

There doesn't seem to have been the actual time.

Вроде и времени-то не было.

It must have been when I was taking my baths, and my Swedish exercises, being manicured.

Разве что в промежутках, когда ей делали маникюр, а я принимал ванны или занимался у шведской стенки.

Leading the life I did, of the sedulous, strained nurse, I had to do something to keep myself fit.

Мне ведь надо было поддерживать форму, раз я оказался на положении усердной, сверхзаботливой няньки.

It must have been then!

Точно, это происходило в перерывах.

Yet even that can't have been enough time to get the tremendously long conversations full of worldly wisdom that Leonora has reported to me since their deaths.

Но все равно промежутки были слишком короткими, чтобы успевать вести потрясающе длинные светские беседы, Леонора рассказывала мне о них уже много позже.

And is it possible to imagine that during our prescribed walks in Nauheim and the neighbourhood she found time to carry on the protracted negotiations which she did carry on between Edward Ashburnham and his wife?

А как Флоренс ухитрялась выступать посредницей в их отношениях - я имею в виду Леонору и Эдварда Эшбернама, используя для тонких дипломатических переговоров предписанные врачом прогулки по Наухайму и его окрестностям, - непредставимо!

And isn't it incredible that during all that time Edward and Leonora never spoke a word to each other in private?

После этого трудно поверить, чтобы Эдвард и Леонора за все это время не обменялись друг с другом наедине ни словечком.

What is one to think of humanity?

Каковы, однако, люди, а?

For I swear to you that they were the model couple.

Ведь, клянусь, они были образцовой парой.

He was as devoted as it was possible to be without appearing fatuous.

Он был ей преданнейшим мужем, при этом вовсе не казался глупцом.

So well set up, with such honest blue eyes, such a touch of stupidity, such a warm goodheartedness!

Какая стать, какая выправка, какие честные голубые глаза, какая располагающая к себе наивность и доброжелательность!

And she-so tall, so splendid in the saddle, so fair!

А она - высокая, так прямо держится в седле, такая прекрасная!

Yes, Leonora was extraordinarily fair and so extraordinarily the real thing that she seemed too good to be true.

Да, Леонора была красоты необыкновенной, и до того настоящая, что, кажется, таких не бывает.

You don't, I mean, as a rule, get it all so superlatively together. To be the county family, to look the county family, to be so appropriately and perfectly wealthy; to be so perfect in manner-even just to the saving touch of insolence that seems to be necessary.

Я хочу сказать, в жизни редко все так одно с другим сходится: и благородное происхождение из семьи потомственных поместных дворян, и благородная внешность аристократки, и богатство как нельзя более кстати, и безупречные манеры. В таком воплощении совершенства даже нотка нагловатости кажется уместной.

To have all that and to be all that! No, it was too good to be true.

Обладать всеми этими достоинствами и воплощать собой... - нет, в жизни так не бывает.

And yet, only this afternoon, talking over the whole matter she said to me:

И все же только сегодня, обсуждая со мной всю эту историю, она сказала:

"Once I tried to have a lover but I was so sick at the heart, so utterly worn out that I had to send him away."

"Одно время я была не прочь завести любовника. А потом мне стало так тошно, так невыносимо, что пришлось его выгнать".

That struck me as the most amazing thing I had ever heard.

Эти ее слова поразили меня до глубины души.

She said

А она продолжала:

"I was actually in a man's arms.

"Представляете, он уже держал меня в объятиях.

Such a nice chap!

Такой душка!

Such a dear fellow!

Сплошное очарование!

And I was saying to myself, fiercely, hissing it between my teeth, as they say in novels-and really clenching them together: I was saying to myself:

Он меня обнимает, а я шепчу про себя с яростью, как пишут в романах, а на самом деле изо всех сил сжимаю зубы: "Ну наконец-то, случилось!

'Now, I'm in for it and I'll really have a good time for once in my life-for once in my life!' It was in the dark, in a carriage, coming back from a hunt ball.

Наконец-то я понаслаждаюсь - хоть раз в жизни!" Вокруг темно, мы едем одни в экипаже, возвращаемся с охотничьего бала.

Eleven miles we had to drive!

Впереди целых одиннадцать миль!

And then suddenly the bitterness of the endless poverty, of the endless acting-it fell on me like a blight, it spoilt everything.

И вдруг меня будто обожгло: я представила, что надо будет вечно выкручиваться, притворяться - и все пропало.

Yes, I had to realize that I had been spoilt even for the good time when it came.

Да, в кои-то веки представилась возможность приятно провести время, а я не сумела ею воспользоваться.

And I burst out crying and I cried and I cried for the whole eleven miles.

От бессилия я разрыдалась и всю дорогу проплакала как сумасшедшая.

Just imagine me crying!

Представляете, я - и плачу!

And just imagine me making a fool of the poor dear chap like that.

А каково моему бедному кавалеру?

It certainly wasn't playing the game, was it now?"

Он, конечно, чувствовал себя вконец одураченным. И это тоже, по-вашему, была игра?"

I don't know; I don't know; was that last remark of hers the remark of a harlot, or is it what every decent woman, county family or not county family, thinks at the bottom of her heart?

Не знаю, не знаю. О чем свидетельствует этот рассказ? Что Леонора - проститутка? А может быть, он выражает то, о чем в глубине души думает каждая порядочная женщина, независимо оттого, каких она кровей?

Or thinks all the time for the matter of that?

И уже если на то пошло, думает все время?

Who knows?

Откуда мне знать?

Yet, if one doesn't know that at this hour and day, at this pitch of civilization to which we have attained, after all the preachings of all the moralists, and all the teachings of all the mothers to all the daughters in saecula saeculorum... but perhaps that is what all mothers teach all daughters, not with lips but with the eyes, or with heart whispering to heart.

Но опять-таки, как же не знать в этот день и час -ведь мы, кажется, достигли пика цивилизованности благодаря стольким проповедям моралистов, стольким материнским поучениям, данным дочерям в святая святых... А что, если именно этому и учат... и всегда учили своих дочек матери - не словом, а взглядом, сердцем, обращенным к сердцу?

And, if one doesn't know as much as that about the first thing in the world, what does one know and why is one here?

И потом, если ты не знаешь самого важного, то чего ты вообще стоишь и зачем жить?

I asked Mrs Ashburnham whether she had told Florence that and what Florence had said and she answered:-"Florence didn't offer any comment at all.

Я спросил миссис Эшбернам, рассказывала ли она об этом случае Флоренс и что та ей ответила. Леонора сказала: "Ничего она не ответила.

What could she say?

Да и о чем тут говорить?

There wasn't anything to be said.

Не о чем.

With the grinding poverty we had to put up with to keep up appearances, and the way the poverty came about-you know what I mean-any woman would have been justified in taking a lover and presents too.

Когда приходится бороться с опустошенностью, чтобы сохранить лицо, а опустошенность - вы понимаете, о чем я - наступает очень рано, каждая готова завести себе любовника и начать принимать подарки.

Florence once said about a very similar position-she was a little too well-bred, too American, to talk about mine-that it was a case of perfectly open riding and the woman could just act on the spur of the moment.

Флоренс однажды поделилась со мной, рассказав очень похожую историю - обсуждать мою ей не позволяло воспитание американки. Как помню, там были он и она, оба - прекрасные наездники, и Флоренс сказала, что в такой ситуации женщина вправе поступить, как ей заблагорассудится.

She said it in American of course, but that was the sense of it.

Конечно, она рассказала об этом на американский манер, но смысл был именно такой.

I think her actual words were: 'That it was up to her to take it or leave it....'"

Помню, она заметила: "Продолжать или бросить, -решает только женщина"".

I don't want you to think that I am writing Teddy Ashburnham down a brute.

Не подумайте, что я записываю Тедди Эшбернама в чудовища.

I don't believe he was.

Никаким чудовищем он не был.

God knows, perhaps all men are like that.

Бог его знает, возможно, все мужчины таковы.

For as I've said what do I know even of the smoking-room?

Помните, я сказал, что даже о курительной комнате ничего толком не знаю?

Fellows come in and tell the most extraordinarily gross stories-so gross that they will positively give you a pain.

Туда ведь заходит разный народ, порой такие скабрезности рассказывают, что хоть плачь.

And yet they'd be offended if you suggested that they weren't the sort of person you could trust your wife alone with.

И при всем том я уверен, что каждый из этих людей обиделся бы, услышав, что вы ни за что не оставили бы свою жену с ним наедине.

And very likely they'd be quite properly offended-that is if you can trust anybody alone with anybody.

И очень может быть, что обидели бы вы их понапрасну - вполне возможно, каждого из них можно совершенно спокойно оставить наедине с кем угодно.

But that sort of fellow obviously takes more delight in listening to or in telling gross stories-more delight than in anything else in the world.

И тем не менее это такой народ, что больше всего на свете они ценят скабрезные анекдоты - не важно, свои или чужие.

They'll hunt languidly and dress languidly and dine languidly and work without enthusiasm and find it a bore to carry on three minutes' conversation about anything whatever and yet, when the other sort of conversation begins, they'll laugh and wake up and throw themselves about in their chairs.

Они с ленцой ходят на охоту, с ленцой одеваются, с ленцой ужинают, работают постольку поскольку и жутко не любят, когда их втягивают в мало-мальски серьезный разговор. Однако стоит кому-нибудь начать отпускать при них скабрезные шуточки, они тут же просыпаются, хохочут и, того гляди, выпрыгнут из кресла.

Then, if they so delight in the narration, how is it possible that they can be offended-and properly offended-at the suggestion that they might make attempts upon your wife's honour?

Хотя, если ты так любишь грязные анекдоты, чего обижаться на подозрение, что ты можешь покуситься на честь чужой супруги - пусть бы даже твоя обида была справедлива?

Or again: Edward Ashburnham was the cleanest looking sort of chap;-an excellent magistrate, a first rate soldier, one of the best landlords, so they said, in Hampshire, England.

Но, опять же, попадаются исключения. Например, Эдвард Эшбернам. Чистейших помыслов был человек; отличный мировой судья, бравый солдат и, как говорят здесь, в Хемпшире, цвет местной земельной аристократии.

To the poor and to hopeless drunkards, as I myself have witnessed, he was like a painstaking guardian.

Я сам свидетель того, как он не оставлял вниманием бедняков и горьких пьяниц.

And he never told a story that couldn't have gone into the columns of the Field more than once or twice in all the nine years of my knowing him.

За девять лет, что мы с ним знакомы, он, может быть, всего раз-другой рассказывал анекдоты, которым не место в столбцах светской хроники "Филд".

He didn't even like hearing them; he would fidget and get up and go out to buy a cigar or something of that sort.

Он не то что рассказывать - слушать не мог разные скабрезности: сразу начинал ерзать на стуле, потом вставал и выходил купить сигару или что-то еще.

You would have said that he was just exactly the sort of chap that you could have trusted your wife with.

В общем, глядя на него, вы бы решили, что уж с кем с кем, а с Эдвардом Эшбернамом вполне можно оставить наедине свою драгоценную половину.

And I trusted mine and it was madness.

Я и оставил, и что вышло? Сущий ад.

And yet again you have me.

Или взять, например, меня.

If poor Edward was dangerous because of the chastity of his expressions-and they say that is always the hall-mark of a libertine-what about myself?

Ну хорошо: бедняга Эдвард, на словах такой надежный, - кстати, благоразумные речи и вольное поведение первый признак распущенности, - оказался пройдохой, а что же я?

For I solemnly avow that not only have I never so much as hinted at an impropriety in my conversation in the whole of my days; and more than that, I will vouch for the cleanness of my thoughts and the absolute chastity of my life.

Да я готов поклясться, что за всю жизнь ни разу не только не дал повода усомниться в честности моих слов, но и все мои помыслы, и все мое поведение были абсолютно чисты.

At what, then, does it all work out?

Что с того?

Is the whole thing a folly and a mockery?

Это лишь доказывает, что наша жизнь сплошная глупая шутка.

Am I no better than a eunuch or is the proper man-the man with the right to existence-a raging stallion forever neighing after his neighbour's womankind?

Либо я евнух, либо каждый порядочный мужчина - я хочу сказать, каждый, кто достоин права на существование, - это бешеный жеребец, только и поджидающий случая приударить за соседской кобылкой.

I don't know.

Не знаю.

And there is nothing to guide us.

И некому просветить нас и направить на путь истинный.

And if everything is so nebulous about a matter so elementary as the morals of sex, what is there to guide us in the more subtle morality of all other personal contacts, associations, and activities?

Кажется, такое простое дело - проще не бывает: отношения полов, а столько всего неясного. Чем же руководствоваться в более высоких материях -личных отношениях, профессиональных связях, разнообразных видах человеческой деятельности?

Or are we meant to act on impulse alone?

Неужели мы всегда действуем только под влиянием минутного желания?

It is all a darkness.

Полный мрак.

II

2

I DON'T know how it is best to put this thing down-whether it would be better to try and tell the story from the beginning, as if it were a story; or whether to tell it from this distance of time, as it reached me from the lips of Leonora or from those of Edward himself.

Не знаю, с чего лучше начать. Рассказывать обо всем по порядку, да только рассказ ли это? Может, лучше описать, как все это видится мне на расстоянии, спустя годы, и еще со слов Леоноры или самого Эдварда?

So I shall just imagine myself for a fortnight or so at one side of the fireplace of a country cottage, with a sympathetic soul opposite me.

Да я, пожалуй, представлю на неделю-другую, что сижу у камина в загородном доме. Напротив меня - милая, близкая мне душа.

And I shall go on talking, in a low voice while the sea sounds in the distance and overhead the great black flood of wind polishes the bright stars.

Я рассказываю в полголоса, вдали плещется море, и где-то высоко в горах ночной могучий ветер разгоняет облака, чтоб звезды ярче сияли.

From time to time we shall get up and go to the door and look out at the great moon and say:

Время от времени мы прерываем беседу, подходим к открытой двери, смотрим на огромную тяжелую луну и в унисон восклицаем:

"Why, it is nearly as bright as in Provence!"

"Надо же, почти такая же яркая, как в Провансе!"

And then we shall come back to the fireside, with just the touch of a sigh because we are not in that Provence where even the saddest stories are gay.

Потом, вздохнув, снова усаживаемся у камина -увы, до Прованса отсюда далеко, и это печально: ведь в Провансе самые грустные истории звучат весело.

Consider the lamentable history of Peire Vidal.

Взять прискорбнейшую легенду о Пэре Ведале.

Two years ago Florence and I motored from Biarritz to Las Tours, which is in the Black Mountains.

Помню, два года назад мы с Флоренс ехали на машине из Биаррица в La Tour, что на вершине Montagne Noir.

In the middle of a tortuous valley there rises up an immense pinnacle and on the pinnacle are four castles-Las Tours, the Towers.

Там посреди изрезанной оврагами долины вздымается огромная гора - Черная гора, Montagne Noir, и на самом верху располагаются четыре замка - их называют "Башней", по-французски La Tour.

And the immense mistral blew down that valley which was the way from France into Provence so that the silver grey olive leaves appeared like hair flying in the wind, and the tufts of rosemary crept into the iron rocks that they might not be torn up by the roots.

И еще, по этой долине, которая служит своеобразным мостом между Францией и Провансом, дует мистраль, причем такой неодолимой силы, что кажется, серебристо-серые кроны оливковых деревьев вовсе не листья, а женские волосы, разметавшиеся от ветра, а кустики розмарина, укрывшиеся в щелях скальной породы с подветренной стороны, чтоб, не дай бог, не лишиться корней и уцелеть, видятся издали клочками разноцветной ткани.

It was, of course, poor dear Florence who wanted to go to Las Tours.

В Ла-Тур мы, конечно, поехали потому, что так захотелось Флоренс.

You are to imagine that, however much her bright personality came from Stamford, Connecticut, she was yet a graduate of Poughkeepsie.

Представляете, эта яркая личность помимо своих стэмфордских и коннектикутских корней и всего прочего была еще и выпускницей Вассара.

I never could imagine how she did it-the queer, chattery person that she was.

Не знаю, как ей это удалось - маленькой певунье. Уж и говорлива она была!

With the far-away look in her eyes-which wasn't, however, in the least romantic-I mean that she didn't look as if she were seeing poetic dreams, or looking through you, for she hardly ever did look at you!-holding up one hand as if she wished to silence any objection-or any comment for the matter of that-she would talk.

Помню, устремит глаза вдаль - не подумайте, ничего романтического в ее взгляде не было и в помине, то есть я хочу сказать, она вовсе не производила впечатление человека с поэтической фантазией или того, кто видит тебя насквозь, потому что она вообще на тебя не смотрела! Так вот, вперит свой взор вдаль, поднимет вверх одну ручку, словно заранее отметает любое возражение - и если уж на то пошло, и замечание тоже, и разливается соловьем. Все-все расскажет, милочка!

She would talk about William the Silent, about Gustave the Loquacious, about Paris frocks, about how the poor dressed in 1337, about Fantin-Latour, about the Paris-Lyons-Mediterran?e train-deluxe, about whether it would be worth while to get off at Tarascon and go across the windswept suspension-bridge, over the Rhone to take another look at Beaucaire.

И про Уильяма Молчуна, и про Густава Златоуста, и про платья парижанок, и про то, что бедняки носили в 1337 году, и про Фантен-Латура, и про фирменный поезд Париж - Лион -Средиземноморье с купе "люкс", и про то, зачем надо сойти в Тарасконе и пройти по подвесному, открытому всем ветрам мосту через Рону, если хочешь еще раз увидеть Бокэр.

We never did take another look at Beaucaire, of course-beautiful Beaucaire, with the high, triangular white tower, that looked as thin as a needle and as tall as the Flatiron, between Fifth and Broadway-Beaucaire with the grey walls on the top of the pinnacle surrounding an acre and a half of blue irises, beneath the tallness of the stone pines, What a beautiful thing the stone pine is!...

Как вы понимаете, нам увидеть Бокэр вблизи еще раз не довелось. Да, неописуемый Бокэр с высокой белой треугольной башней, похожей на тончайшую иглу, и высотой почти с Флэтайрон, что между Пятой авеню и Бродвеем. Как сейчас помню - серые стены замка далеко вверху, на площадке четыреста на двести квадратных метров, сплошь в голубых ирисах под высокими гордыми пиниями. Да, что может быть красивее итальянской пинии!..

No, we never did go back anywhere.

Вообще-то мы никуда никогда не возвращались.

Not to Heidelberg, not to Hamelin, not to Verona, not to Mont Majour-not so much as to Carcassonne itself.

Ни в Гейдельберг, ни в Гамельн, ни в Верону, ни в Мон-Мажор, ни даже в Каркассонн.

We talked of it, of course, but I guess Florence got all she wanted out of one look at a place.

Мы, конечно, говорили о том, что хорошо бы вернуться, но, сдается мне, Флоренс вполне хватало одного раза.

She had the seeing eye.

Она сразу схватывала все детали - с ее наметанным глазом это было не трудно.

I haven't, unfortunately, so that the world is full of places to which I want to return-towns with the blinding white sun upon them; stone pines against the blue of the sky; corners of gables, all carved and painted with stags and scarlet flowers and crowstepped gables with the little saint at the top; and grey and pink palazzi and walled towns a mile or so back from the sea, on the Mediterranean, between Leghorn and Naples.

К сожалению, я этим похвастаться не могу, и поэтому мир для меня полон уголков, куда мне хочется вернуться. Еще раз увидеть города под белым ослепительным солнцем. Еще раз полюбоваться пиниями на фоне голубого неба. Еще раз всмотреться в резьбу и рисунки по краям фронтонов - оленей и алые цветы. Еще разочек попытаться различить на самом верху уступчатого конька храма малюсенькую фигурку святого. Еще раз пройтись вдоль серовато-розовых палаццо в прибрежных средиземноморских городах между Ливорно и Неаполем.

Not one of them did we see more than once, so that the whole world for me is like spots of colour in an immense canvas.

Все это промелькнуло перед нами с быстротой звука, нигде мы ни разу не задержались, так что мир представляется мне разноцветными стеклышками калейдоскопа.

Perhaps if it weren't so I should have something to catch hold of now.

Будь все иначе, мне, возможно, сейчас было бы за что зацепиться.

Is all this digression or isn't it digression?

Что это - лирическое отступление?

Again I don't know.

Не знаю, что и ответить.

You, the listener, sit opposite me.

А ты, сидящий напротив благодарный слушатель, что скажешь?

But you are so silent.

Увы, ты всегда молчишь.

You don't tell me anything.

Словечка не проронишь.

I am, at any rate, trying to get you to see what sort of life it was I led with Florence and what Florence was like.

А я стараюсь, как могу, объяснить тебе, как мы с Флоренс жили и какая она.

Well, she was bright; and she danced.

О, это была яркая личность! А как она танцевала!

She seemed to dance over the floors of castles and over seas and over and over and over the salons of modistes and over the plages of the Riviera-like a gay tremulous beam, reflected from water upon a ceiling.

Кружила себе и кружила по бальным залам замков, странам и континентам, салонам модисток, курортам Ривьеры. Как веселый солнечный зайчик на потолке, отраженный поверхностью воды.

And my function in life was to keep that bright thing in existence.

А моим жизненным предназначением было не дать этому лучику умереть.

And it was almost as difficult as trying to catch with your hand that dancing reflection.

Однако сделать это было так же не просто, как поймать рукой солнечный зайчик.

And the task lasted for years.

Причем тянулось это годами!

Florence's aunts used to say that I must be the laziest man in Philadelphia. They had never been to Philadelphia and they had the New England conscience. You see, the first thing they said to me when I called in on Florence in the little ancient, colonial, wooden house beneath the high, thin-leaved elms-the first question they asked me was not how I did but what did I do.

У теток Флоренс вошло в привычку говорить, что во всей Филадельфии не сыщется большего лентяя, чем я. (В Филадельфии эти дамы отродясь не бывали и, как уроженки Новой Англии, мерили все на свой аршин.) Знаете, о чем они меня сразу же спросили, когда я впервые появился с визитом в их доме - старинном деревянном особнячке в колониальном стиле под высокими вязами с зубчатой листвой? Вместо вежливой фразы "Как вы поживаете?" я услышал вопрос: "А чем вы, собственно, молодой человек, занимаетесь?"

And I did nothing.

А я ничего тогда не делал.

I suppose I ought to have done something, but I didn't see any call to do it.

Наверное, нужно было чем-то заняться, но я не чувствовал никакого призвания.

Why does one do things?

Да и что с того?

I just drifted in and wanted Florence.

Я просто вошел в дом и спросил Флоренс.

First I had drifted in on Florence at a Browning tea, or something of the sort in Fourteenth Street, which was then still residential.

Первый раз я случайно увидел ее на Фортингс-стрит, то ли на Браунинговском вечере, то ли где-то рядом - в то время там еще были жилые дома, а не только офисы, как нынче.

I don't know why I had gone to New York; I don't know why I had gone to the tea.

Не помню, по каким делам я был тогда в Нью-Йорке, как оказался на благотворительном чаепитии.

I don't see why Florence should have gone to that sort of spelling bee.

Да и Флоренс, мне кажется, была не любительница коллективных штудий за чашкой чаю.

It wasn't the place at which, even then, you expected to find a Poughkeepsie graduate.

Во всяком случае, даже тогда в таком месте было трудно повстречать выпускницу Покипси.

I guess Florence wanted to raise the culture of the Stuyvesant crowd and did it as she might have gone in slumming.

Я подозреваю, что Флоренс просто захотелось немножко повысить культурный уровень магазинной толпы - показать класс, что называется, блеснуть.

Intellectual slumming, that was what it was.

Интеллектуально, разумеется.

She always wanted to leave the world a little more elevated than she found it.

Она всегда радела за человечество, стремилась сделать его более цивилизованным.

Poor dear thing, I have heard her lecture Teddy Ashburnham by the hour on the difference between a Franz Hals and a Wouvermans and why the Pre-Mycenaean statues were cubical with knobs on the top.

Бедная моя лапочка, как она, помню, часами толковала Тедди Эшбернаму о разнице между полотном Франса Хальса и картиной Воувермана и о том, почему статуи домикенского периода имеют кубическую форму.

I wonder what he made of it?

Интересно, что он при этом чувствовал?

Perhaps he was thankful.

Может, он был ей благодарен?

I know I was.

Во всяком случае, я-то уж точно.

For do you understand my whole attentions, my whole endeavours were to keep poor dear Florence on to topics like the finds at Cnossos and the mental spirituality of Walter Pater.

Видите ли, у меня не было большей заботы, большего желания, чем занимать головку бедняжки Флоренс такими материями, как раскопки на Кноссе и интеллектуальная духовность Уолтера Пейтера.

I had to keep her at it, you understand, or she might die.

Понимаете, я вынужден был держать ее в этих рамках, иначе бы ей конец.

For I was solemnly informed that if she became excited over anything or if her emotions were really stirred her little heart might cease to beat.

Дело в том, что меня серьезно предупредили: если она, не дай бог, перевозбудится или ее эмоциональное равновесие будет чем-то нарушено, ее сердечко попросту перестанет биться.

For twelve years I had to watch every word that any person uttered in any conversation and I had to head it off what the English call "things"-off love, poverty, crime, religion and the rest of it.

И на протяжении всех двенадцати лет я вынужден был следить за каждым словом, оброненным невзначай в беседе, и моментально парировать его тем, что англичане называют "всякой всячиной", -лишь бы подальше от опасных тем любви, бедности, преступлений, веры и всего остального.

Yes, the first doctor that we had when she was carried off the ship at Havre assured me that this must be done.

Да, именно такой совет дал мне самый первый врач, который пользовал нас сразу после того, как Флоренс несли на руках от корабля до пристани в Гавре.

Good God, are all these fellows monstrous idiots, or is there a freemasonry between all of them from end to end of the earth?...

Боже правый, неужели все эти врачи такие шарлатаны? А может, их всех на земле от первого до последнего объединяет особое чувство братства?..

That is what makes me think of that fellow Peire Vidal.

Тут хочешь не хочешь, задумаешься о старине Пэре Ведале.

Because, of course, his story is culture and I had to head her towards culture and at the same time it's so funny and she hadn't got to laugh, and it's so full of love and she wasn't to think of love.

С какой стати? - спросите вы. А с той, что он был поэтом, поэзия же - часть культуры, а мне надлежало направлять внимание Флоренс к возвышенным предметам. Хотя, опять же, в его истории столько смешного, а смеяться моей милочке было нельзя. Еще в ней про любовь, а как раз о любви Флоренс думать было запрещено.

Do you know the story?

Помните саму легенду?

Las Tours of the Four Castles had for chatelaine Blanche Somebody-or-other who was called as a term of commendation, La Louve-the She-Wolf.

Хозяйкой "Башни" Ла Тур была некая Бланш, в отместку прозванная La Louve - Волчицей.

And Peire Vidal the Troubadour paid his court to La Louve.

И трубадур Пэр Ведаль оказывал La Louve всяческие знаки внимания.

And she wouldn't have anything to do with him.

Она же его просто не замечала.

So, out of compliment to her-the things people do when they're in love!-he dressed himself up in wolfskins and went up into the Black Mountains.

И вот однажды, стараясь смягчить ее сердце, - на какие только ухищрения не пускаются влюбленные! - он переоделся в волчью шкуру и отправился на Черную гору.

And the shepherds of the Montagne Noire and their dogs mistook him for a wolf and he was torn with the fangs and beaten with clubs.

Тамошние пастухи, приняв его за волка, натравили на него собак, изодрали в клочья шкуру, побили палками.

So they carried him back to Las Tours and La Louve wasn't at all impressed.

Тело доставили обратно в замок.

They polished him up and her husband remonstrated seriously with her.

Но жестокую даму эта печальная картина вовсе не тронула.

Vidal was, you see, a great poet and it was not proper to treat a great poet with indifference.

Насилу Пэра выходили, и муж La Louve всерьез отчитал свою благоверную. (Ведаль ведь был великий поэт, а великие поэты требуют к себе внимания.)

So Peire Vidal declared himself Emperor of Jerusalem or somewhere and the husband had to kneel down and kiss his feet though La Louve wouldn't.

Тогда Пэр Ведаль возьми да и объяви себя императором иерусалимским или какой-то другой важной персоной.

And Peire set sail in a rowing boat with four companions to redeem the Holy Sepulchre.

В общем, это означало, что отныне муж гордячки должен был кланяться ему и целовать ноги, хотя сама красавица наотрез отказалась воздать ему какие-либо почести.

And they struck on a rock somewhere, and, at great expense, the husband had to fit out an expedition to fetch him back.

Что делает Пэр?

And Peire Vidal fell all over the Lady's bed while the husband, who was a most ferocious warrior, remonstrated some more about the courtesy that is due to great poets.

Он садится в лодку, вместе с четырьмя спутниками, и отправляется за святыми мощами.

But I suppose La Louve was the more ferocious of the two.

В пути они натыкаются на риф, лодка вдребезги, и несчастному мужу приходится вновь вызволять Пэра из беды, снарядив за немалые деньги спасательную экспедицию.

Anyhow, that is all that came of it.

Вернувшись, Пэр падает в постель своей госпожи, а муж - заметьте, настоящий лев на поле брани, -стоя рядом, что-то лепечет о дани великому поэту. Хотя, сказать по правде, я думаю, что настоящей хищницей, волчицей в прямом смысле слова, была La Louve.

Isn't that a story?

Вот такая история.

You haven't an idea of the queer old-fashionedness of Florence's aunts-the Misses Hurlbird, nor yet of her uncle.

Занимательно, правда? Вы б ни за что не догадались, какие чудные и старомодные у Флоренс родственники - барышни Хелбёрд и дядя Джон.

An extraordinarily lovable man, that Uncle John.

Особенно дядя - душка необыкновенный!

Thin, gentle, and with a "heart" that made his life very much what Florence's afterwards became.

Сухощавый, благородного вида и тоже, представьте себе, сердечник, - Флоренс во многом повторила его жизненный путь.

He didn't reside at Stamford; his home was in Waterbury where the watches come from.

Жил он не в Стэмфорде, а в Уотербери - знаете часы фирмы Уотербери?

He had a factory there which, in our queer American way, would change its functions almost from year to year.

У него была там своя фабрика. Трудно сказать, какая именно, поскольку чисто по-американски они все время меняли профиль производства, переключались с одного товара на другой.

For nine months or so it would manufacture buttons out of bone.

Скажем, в течение девяти месяцев они производят костяные пуговицы.

Then it would suddenly produce brass buttons for coachmen's liveries.

Потом вдруг - бац! - начинают выпускать латунные пуговицы для ливрей извозчиков.

Then it would take a turn at embossed tin lids for candy boxes.

Потом ни с того ни с сего решают попробовать себя на поприще рельефных жестяных крышек для конфетных коробок.

The fact is that the poor old gentleman, with his weak and fluttering heart, didn't want his factory to manufacture anything at all.

А все оттого, что самому бедному старому джентльмену вообще не хотелось ничем заниматься - с его-то слабеньким сердечком!

He wanted to retire.

Ему хотелось одного - удалиться на покой.

And he did retire when he was seventy.

И он действительно оставил дела, когда ему стукнуло семьдесят.

But he was so worried at having all the street boys in the town point after him and exclaim:

Но тут случилась другая беда - городская детвора взялась донимать его: едва завидят его мальчишки, начинают показывать пальцем и дразнить:

"There goes the laziest man in Waterbury!" that he tried taking a tour round the world.

"Смотрите, - главный лентяй Уотербери! Главный лентяй Уотербери!" Он и сбежал от них в кругосветное путешествие.

And Florence and a young man called Jimmy went with him.

Вместе с ним вокруг света отправились Флоренс и молодой человек по имени Джимми.

It appears from what Florence told me that Jimmy's function with Mr Hurlbird was to avoid exciting topics for him.

Как мне потом рассказывала Флоренс, обязанностью Джимми было отвлекать мистера Хелбёрда от волнующих тем.

He had to keep him, for instance, out of political discussions.

Например, политических.

For the poor old man was a violent Democrat in days when you might travel the world over without finding anything but a Republican.

Старик, оказывается, был пылким демократом, и это в те времена, когда можно было объехать целый свет и никого, кроме республиканцев, не встретить.

Anyhow, they went round the world.

Как бы ни было, кругосветное путешествие они совершили.

I think an anecdote is about the best way to give you an idea of what the old gentleman was like.

По опыту знаю, что нет лучшего способа описать человека, чем рассказать про него какую-нибудь забавную историю.

For it is perhaps important that you should know what the old gentleman was; he had a great deal of influence in forming the character of my poor dear wife.

А дать вам верное представление о старике очень важно - ведь именно под его влиянием сложился характер моей бедной дорогой супруги.

Just before they set out from San Francisco for the South Seas old Mr Hurlbird said he must take something with him to make little presents to people he met on the voyage.

Так вот, отправляясь из Сан-Франциско в Южные моря, старый мистер Хелбёрд заявил, что собирается взять в дорогу какие-нибудь простенькие подарки для попутчиков.

And it struck him that the things to take for that purpose were oranges-because California is the orange country-and comfortable folding chairs.

И он не нашел ничего лучше, чем закупить для этой цели апельсины - огромные прохладные шары ("Калифорния - апельсиновый рай!")- и удобные шезлонги.

So he bought I don't know how many cases of oranges-the great cool California oranges, and half-a-dozen folding chairs in a special case that he always kept in his cabin.

Сколько именно ящиков апельсинов было закуплено, я точно не знаю, но полдюжины шезлонгов, упакованных в специальный чехол, который он держал под замком у себя в каюте, на борт погрузили.

There must have been half a cargo of fruit.

Да, думаю, не меньше чем полтрюма было апельсинов.

For, to every person on board the several steamers that they employed-to every person with whom he had so much as a nodding acquaintance, he gave an orange every morning.

Теперь представьте, каждому пассажиру их маленькой флотилии, состоявшей из нескольких пароходов, - каждому! - он каждое утро преподносил по апельсину, даже если его связывало с этим человеком лишь шапочное знакомство.

And they lasted him right round the girdle of this mighty globe of ours.

И ему этого запаса хватило, чтоб обогнуть могучий земной шар, опоясав его, точно яркой оранжевой лентой, ожерельем из подаренных апельсинов!

When they were at North Cape, even, he saw on the horizon, poor dear thin man that he was, a lighthouse.

Даже уже находясь почти у цели своего путешествия, у Норт-Кейп, он вдруг заметил на горизонте маяк - как он его высмотрел, с его-то слабым зрением, непонятно.

"Hello," says he to himself, "these fellows must be very lonely.

"Вот так так, - подумал он про себя, - эти люди, наверное, очень одиноки.

Let's take them some oranges."

Отвезу-ка я им немного апельсинов". Сказано -сделано.

So he had a boatload of his fruit out and had himself rowed to the lighthouse on the horizon.

Он велел спустить на воду шлюпку, погрузить в нее фрукты, сел в шлюпку сам, и гребцы отвезли его к маяку, видневшемуся на горизонте.

The folding chairs he lent to any lady that he came across and liked or who seemed tired and invalidish on the ship.

А шезлонгами он давал пользоваться всем дамам без исключения - приятельницам, новым знакомым, уставшим, больным, - всем, с кем встречался на палубе.

And so, guarded against his heart and, having his niece with him, he went round the world....

Вот так, вопреки своему слабому сердцу и благодаря не отходившей от него ни на шаг племяннице, он и совершил свое кругосветное турне...

He wasn't obtrusive about his heart.

Вообще-то на сердце он не жаловался.

You wouldn't have known he had one.

Вроде нет ничего, и не болит.

He only left it to the physical laboratory at Waterbury for the benefit of science, since he considered it to be quite an extraordinary kind of heart. And the joke of the matter was that, when, at the age of eighty-four, just five days before poor Florence, he died of bronchitis there was found to be absolutely nothing the matter with that organ.

Только после того, как его сердце, по завещанию, было помещено на благо развития науки в лабораторию в Уотербери, мы узнали о том, что сердечная мышца у него была в полном порядке -это выяснилось уже после его смерти, а умер он в возрасте восьмидесяти четырех лет, за пять дней до бедняжки Флоренс, от бронхита.

It had certainly jumped or squeaked or something just sufficiently to take in the doctors, but it appears that that was because of an odd formation of the lungs.

Как у всех стариков, сердечко у него, конечно, пошаливало - барахлило, как говорят, - в общем, давало о себе знать, и этих симптомов было достаточно, чтобы доктора уверовали в слабое сердце дяди Джона. На самом деле причиной всему, как оказалось, было аномальное строение легких.

I don't much understand about these matters.

Впрочем, я совсем не разбираюсь в медицине.

I inherited his money because Florence died five days after him.

После смерти его денежки перешли ко мне -Флоренс ведь пережила его всего на пять дней.

I wish I hadn't. It was a great worry.

Для меня это наследство - лишняя обуза.

I had to go out to Waterbury just after Florence's death because the poor dear old fellow had left a good many charitable bequests and I had to appoint trustees.

Сразу после похорон Флоренс мне пришлось отправиться в Уотербери - там у нашего бедного дорогого дядюшки скопилось много пожертвований для благотворительных фондов, и каждому нужно было назначить попечителя.

I didn't like the idea of their not being properly handled.

Я не мог допустить, чтобы дела эти пошли плохо.

Yes, it was a great worry.

В общем, пришлось похлопотать.

And just as I had got things roughly settled I received the extraordinary cable from Ashburnham begging me to come back and have a talk with him.

И надо же - только-только мне удалось все более или менее устроить, получаю от Эшбернама телеграмму необыкновенного содержания: умоляет меня срочно вернуться - мол, надо "поговорить".

And immediately afterwards came one from Leonora saying,

А следом другую - от Леоноры:

"Yes, please do come.

"Да, приезжайте, прошу Вас.

You could be so helpful."

Нужна Ваша помощь".

It was as if he had sent the cable without consulting her and had afterwards told her.

Получается, когда он посылал телеграмму, жена об этом не знала - он рассказал ей уже после.

Indeed, that was pretty much what had happened, except that he had told the girl and the girl told the wife.

Действительно, как я потом выяснил, так и было, только вот сказал Эдвард о телеграмме не Леоноре, а девочке, а та передала жене.

I arrived, however, too late to be of any good if I could have been of any good.

Однако я примчался на их зов слишком поздно -помочь ничем уже было нельзя, да и какая тут помощь?

And then I had my first taste of English life.

Вот когда я впервые понял, что это такое - жить в Англии.

It was amazing.

Чувство поразительное.

It was overwhelming.

Оно заставило забыть обо всем остальном.

I never shall forget the polished cob that Edward, beside me, drove; the animal's action, its high-stepping, its skin that was like satin.

Как сейчас вижу гладкую блестящую спину гончей, что бежит рядом с Эдвардом; с каким достоинством поднимает она лапы, как лоснится ее шкура.

And the peace!

А как тихо кругом!

And the red cheeks!

И это розовощекое лицо!

And the beautiful, beautiful old house.

И прекрасный роскошный старинный дом.

Just near Branshaw Teleragh it was and we descended on it from the high, clear, windswept waste of the New Forest.

Он всего в двух шагах от Брэншоу-Телеграф, куда я, помню, примчался прямо из Нью-Фореста.

I tell you it was amazing to arrive there from Waterbury.

Да, скажу я вам, разительный контраст с Уотербери - пустынным, затерянным высоко в горах, богом забытым местом.

And it came into my head-for Teddy Ashburnham, you remember, had cabled to me to "come and have a talk" with him-that it was unbelievable that anything essentially calamitous could happen to that place and those people.

Почему-то мне пришло в голову - помните, я говорил, Тедди Эшбернам телеграфировал мне: "Срочно возвращайтесь - надо поговорить", - в таком месте, с такими людьми не может случиться ничего плохого!

I tell you it was the very spirit of peace.

Понимаете, атмосфера не та.

And Leonora, beautiful and smiling, with her coils of yellow hair, stood on the top doorstep, with a butler and footman and a maid or so behind her.

Стоит себе представить: в дверях стоит Леонора -она свежа, прекрасна, улыбается, русые волосы спадают красивыми кольцами. Из-за спины выглядывает свита - дворецкий, привратник, служанка.

And she just said:

Она роняет всего одну фразу:

"So glad you've come," as if I'd run down to lunch from a town ten miles away, instead of having come half the world over at the call of two urgent telegrams.

"Как чудесно, что вы приехали", - точно я не полмира обогнул, спеша по зову двух срочных телеграмм, а заехал на ланч из соседнего городка, что в десяти милях отсюда.

The girl was out with the hounds, I think.

Девочки нигде не видать - наверное, выгуливает собак.

And that poor devil beside me was in an agony.

А незадачливый хозяин дома на грани помешательства.

Absolute, hopeless, dumb agony such as passes the mind of man to imagine.

В совершеннейшем исступлении - безысходном, отчаянном, тяжелом, тяжелом настолько, насколько это вообще возможно себе представить.

III

3

IT was a very hot summer, in August, 1904; and Florence had already been taking the baths for a month.

То лето, особенно август 1904-го, было очень жарким. Помню, Флоренс принимала лечебные ванны уже больше месяца.

I don't know how it feels to be a patient at one of those places.

Что это значит - принимать ванны, проходить курс в одном из лечебных заведений, я плохо представляю.

I never was a patient anywhere.

Сам я никогда не лечился.

I daresay the patients get a home feeling and some sort of anchorage in the spot.

Но по моему разумению, пациенты привязываются к месту лечения, у них даже развивается что-то вроде ностальгии по "родным" местам.

They seem to like the bath attendants, with their cheerful faces, their air of authority, their white linen.

Они привыкают к обслуживающему персоналу, их ободряющим улыбкам, уверенным движениям, к их белой одежде.

But, for myself, to be at Nauheim gave me a sense-what shall I say?-a sense almost of nakedness-the nakedness that one feels on the sea-shore or in any great open space.

А мне, признаться, от пребывания в Наухайме всегда становилось - как бы поточнее выразиться? - не по себе, точно я в бане, голый -так всегда бывает на пляже или на людях, на виду у всех.

I had no attachments, no accumulations.

Друзей у меня не было, своего дома - тоже.

In one's own home it is as if little, innate sympathies draw one to particular chairs that seem to enfold one in an embrace, or take one along particular streets that seem friendly when others may be hostile.

В родном углу ты невольно обрастаешь невидимыми привязанностями: тебя так и тянет поудобнее устроиться в кресле, - кажется, оно само тебя обволакивает; пройтись по знакомым милым улицам, стороной обойти страшные, навевающие тоску закоулки.

And, believe me, that feeling is a very important part of life.

Поверьте, без этого чувства дома очень трудно жить.

I know it well, that have been for so long a wanderer upon the face of public resorts.

Уж я-то знаю - наездился по общественным курортам.

And one is too polished up.

А чего стоит привычка постоянно держать лицо?

Heaven knows I was never an untidy man.

Видит бог, я не из тех, кто любит распускаться.

But the feeling that I had when, whilst poor Florence was taking her morning bath, I stood upon the carefully swept steps of the Englischer Hof, looking at the carefully arranged trees in tubs upon the carefully arranged gravel whilst carefully arranged people walked past in carefully calculated gaiety, at the carefully calculated hour, the tall trees of the public gardens, going up to the right; the reddish stone of the baths-or were they white half-timber ch?lets?

Но то, что я испытывал каждый раз, пока Флоренс принимала утреннюю ванну, а я стоял на аккуратненько подметенных ступенях "Энглишер-Хоф" и смотрел на аккуратненько подстриженные, аккуратненько присыпанные гравием деревца в бочках; на аккуратненько организованные пары, прогуливающиеся весело, в один и тот же час; на убегающий направо вверх ряд высоких деревьев, обрамляющих общественный парк, а налево - каменные домики с лечебными ваннами красноватого цвета - а может, белого, а не красного, и не каменные, а пополам с деревом?

Upon my word I have forgotten, I who was there so often.

Надо же, не помню, а ведь я столько раз бывал там.

That will give you the measure of how much I was in the landscape.

Насколько, однако, я врос в тамошний пейзаж!

I could find my way blindfolded to the hot rooms, to the douche rooms, to the fountain in the centre of the quadrangle where the rusty water gushes out. Yes, I could find my way blindfolded.

Я с завязанными глазами мог найти дорогу в комнату с горячими ваннами, в душевую, пройти к фонтанчику с лечебной водой в центре дворика... Да, я с завязанными глазами нашел бы дорогу.

I know the exact distances.

Отличная ориентировка на местности.

From the Hotel Regina you took one hundred and eighty-seven paces, then, turning sharp, left-handed, four hundred and twenty took you straight down to the fountain.

Сто восемьдесят семь шагов от отеля "Регина", затем резкий поворот влево и четыреста двадцать шагов вниз по прямой к фонтанчику.

From the Englischer Hof, starting on the sidewalk, it was ninety-seven paces and the same four hundred and twenty, but turning lefthanded this time.

Если же от "Энглишер-Хоф", то девяносто семь шагов по боковой дорожке и затем опять поворот, на этот раз вправо, и снова те же четыреста двадцать шагов.

And now you understand that, having nothing in the world to do-but nothing whatever! I fell into the habit of counting my footsteps.

Вы уже поняли, что от нечего делать - а делать мне было решительно нечего! - я привык считать шаги.

I would walk with Florence to the baths.

Обычно я сопровождал Флоренс до лечебных ванн.

And, of course, she entertained me with her conversation.

И она, конечно, развлекала меня своей милой болтовней.

It was, as I have said, wonderful what she could make conversation out of.

А щебетать она могла, я уже говорил, о чем угодно.

She walked very lightly, and her hair was very nicely done, and she dressed beautifully and very expensively.

У нее всегда была легкая походка, причесывалась она прелестно, одевалась с большим вкусом и при этом у очень дорогих портных.

Of course she had money of her own, but I shouldn't have minded.

Разумеется, у нее были собственные средства, разве стал бы я возражать?

And yet you know I can't remember a single one of her dresses.

Но знаете, что интересно - я не помню ни одного из ее платьев!

Or I can remember just one, a very simple one of blue figured silk-a Chinese pattern-very full in the skirts and broadening out over the shoulders.

Нет, может быть, одно, простенькое, из голубого набивного шелка, с китайским рисунком - очень пышное внизу, а вверху у плеч - раструбом.

And her hair was copper-coloured, and the heels of her shoes were exceedingly high, so that she tripped upon the points of her toes.

Волосы с медным отливом, а туфли на таких высоких каблуках, что она ступала на носочках -почти как балерина на пуантах.

And when she came to the door of the bathing place, and when it opened to receive her, she would look back at me with a little coquettish smile, so that her cheek appeared to be caressing her shoulder.

Бывало, подойдет к дверям купальни и, прежде чем скрыться за ними, обернется ко мне вполоборота, прижав головку к плечику, как голубка, и улыбнется кокетливо.

I seem to remember that, with that dress, she wore an immensely broad Leghorn hat-like the Chapeau de Paille of Rubens, only very white.

Если мне не изменяет память, как раз с этим платьем она носила соломенную шляпу с широкими, слегка вытянутыми полями - как на рубенсовском портрете "Chapeau de Paille", только совершенно белую.

The hat would be tied with a lightly knotted scarf of the same stuff as her dress.

Сверху она свободно повязывала ее шарфом из той же ткани, что и платье.

She knew how to give value to her blue eyes.

О, она умела оттенить блеск своих голубых глаз!

And round her neck would be some simple pink, coral beads.

И вокруг шейки пустить что-нибудь розовое, невинное, скажем, нитку кораллов.

And her complexion had a perfect clearness, a perfect smoothness...

Кожа у нее будто светилась изнутри, гладкости необыкновенной...

Yes, that is how I most exactly remember her, in that dress, in that hat, looking over her shoulder at me so that the eyes flashed very blue-dark pebble blue...

Да, именно такой я ее запомнил - в этом платье, в шляпе, вполоборота ко мне и брошенный из-за плеча взгляд внезапно сверкнувших голубых глаз - лазоревых, как галька, омытая прибоем.

And, what the devil!

Но, черт побери, ведь кому-то все это предназначалось!

For whose benefit did she do it?

Кому?

For that of the bath attendant? of the passers-by?

Прислужнику в купальне? Случайным прохожим?

I don't know.

Не знаю.

Anyhow, it can't have been for me, for never, in all the years of her life, never on any possible occasion, or in any other place did she so smile to me, mockingly, invitingly.

Знаю только, что не мне. Ни разу за всю свою жизнь, ни при каких обстоятельствах, нигде в другом месте не манила она меня дразнящей улыбкой.

Ah, she was a riddle; but then, all other women are riddles.

Да, какая-то загадка в ней определенно была; впрочем, все женщины таковы.

And it occurs to me that some way back I began a sentence that I have never finished... It was about the feeling that I had when I stood on the steps of my hotel every morning before starting out to fetch Florence back from the bath.

Кстати, я, по-моему, где-то начал фразу и не закончил ее... Да, так вот, что я испытывал каждое утро, собираясь встречать Флоренс после лечебной ванны?

Natty, precise, well-brushed, conscious of being rather small amongst the long English, the lank Americans, the rotund Germans, and the obese Russian Jewesses, I should stand there, tapping a cigarette on the outside of my case, surveying for a moment the world in the sunlight.

Я стоял на верху парадной лестницы отеля, постукивая сигаретой о портсигар, - посмотреть со стороны: лощеный, хорошо воспитанный молодой человек с точно рассчитанными движениями, не очень заметный на фоне толпы долговязых англичан, поджарых американцев, пухловатых немцев и дородных русских евреек, -и, прежде чем сбежать вниз, быстро оглядывал сверху залитый солнцем мир.

But a day was to come when I was never to do it again alone.

Откуда мне было знать, что скоро моему одиночеству придет конец?

You can imagine, therefore, what the coming of the Ashburnhams meant to me.

Можете вообразить, что в тех условиях значил для меня приезд Эшбернамов.

I have forgotten the aspect of many things, but I shall never forget the aspect of the dining-room of the Hotel Excelsior on that evening-and on so many other evenings.

Много воды с тех пор утекло, но никогда мне не забыть обеденный зал отеля "Эксельсиор" в тот вечер, когда мы встретились.

Whole castles have vanished from my memory, whole cities that I have never visited again, but that white room, festooned with papier-mach? fruits and flowers; the tall windows; the many tables; the black screen round the door with three golden cranes flying upward on each panel; the palm-tree in the centre of the room; the swish of the waiter's feet; the cold expensive elegance; the mien of the diners as they came in every evening-their air of earnestness as if they must go through a meal prescribed by the Kur authorities and their air of sobriety as if they must seek not by any means to enjoy their meals-those things I shall not easily forget.

Целые замки стерлись из памяти, целые города, где мне уже не бывать, а белый, украшенный лепниной в виде гипсовых фруктов и цветов зал с высокими окнами и россыпью столиков, трехстворчатой ширмой в японском стиле - по три золотых журавлика на черном фоне, - скрывавшей входную дверь; посередине зала - пальма, снующий туда-сюда официант, общая ледяная атмосфера изысканной роскоши; застывшие лица постоянных посетителей, исполненные особой важности оттого, что они вкушают пищу, предписанную законодателями лечебницы, и стараются при этом ни на шаг не отступить от заповеди "не эпикурействуй", - нет, такое не забывается.

And then, one evening, in the twilight, I saw Edward Ashburnham lounge round the screen into the room.

Вот там-то однажды под вечер и появился Эдвард Эшбернам. Я видел, как он вынырнул из-за ширмы и вошел в зал.

The head waiter, a man with a face all grey-in what subterranean nooks or corners do people cultivate those absolutely grey complexions?-went with the timorous patronage of these creatures towards him and held out a grey ear to be whispered into.

Навстречу ему, по-хозяйски озабоченно, двинулся главный распорядитель, человек с абсолютно серым лицом - не представляю, в каком погребе или подземелье нужно прятаться, чтоб лицо приобрело землистый оттенок? Подойдя к гостю, он подставил ему ухо - того же землистого цвета.

It was generally a disagreeable ordeal for newcomers but Edward Ashburnham bore it like an Englishman and a gentleman.

По заведенному порядку вновь прибывший постоялец должен был шепнуть на ухо распорядителю свое имя. Не очень-то приятная процедура, однако Эдвард Эшбернам вел себя невозмутимо, как и положено истинному англичанину и джентльмену.

I could see his lips form a word of three syllables-remember I had nothing in the world to do but to notice these niceties-and immediately I knew that he must be Edward Ashburnham, Captain, Fourteenth Hussars, of Branshaw House, Branshaw Teleragh.

По движениям его губ я видел, как он отчетливо произнес трехсложное слово, и я в ту же секунду понял, кто это. Он - Эшбернам, Эдвард Эшбер нам, капитан четырнадцатого гусарского полка, владелец "Брэншоу-Хауз" в Брэншоу-Телеграф.

I knew it because every evening just before dinner, whilst I waited in the hall, I used, by the courtesy of Monsieur Schontz, the proprietor, to inspect the little police reports that each guest was expected to sign upon taking a room.

Не удивляйтесь, что я подмечаю такие мелочи -мне действительно нечем тогда было заняться. А догадался я, кто он, очень просто - каждый вечер перед обедом я, пользуясь любезностью месье Шонца, владельца отеля, просматривал краткие сведения о новых постояльцах: снимая комнату, каждый вновь прибывший гость расписывался против своей фамилии в журнале из полицейского участка.

The head waiter piloted him immediately to a vacant table, three away from my own-the table that the Grenfalls of Falls River, N.J., had just vacated.

Едва гость назвал себя, как главный распорядитель моментально проводил его к свободному столику, за три стола от меня, -раньше его занимала чета Гренфоллов из Фоллз-Ривер, штат Нью-Джерси, они как раз в тот день съехали.

It struck me that that was not a very nice table for the newcomers, since the sunlight, low though it was, shone straight down upon it, and the same idea seemed to come at the same moment into Captain Ashburnham's head.

Я сразу сообразил, что это не лучшее место для новых постояльцев. Лучи заходящего солнца били прямо по центру. Капитан Эшбернам тоже это заметил, но виду не подал.

His face hitherto had, in the wonderful English fashion, expressed nothing whatever.

Так умеют делать только англичане - на его лице не дрогнул ни один мускул.

Nothing.

Ни один.

There was in it neither joy nor despair; neither hope nor fear; neither boredom nor satisfaction.

На его лице нельзя было прочитать ничего - ни радости, ни огорчения, ни надежды, ни страха, ни скуки, ни удовлетворения.

He seemed to perceive no soul in that crowded room; he might have been walking in a jungle.

Такое впечатление, что для него в этот час в этом переполненном зале не существовало ни души - с тем же успехом можно было решить, что он пробирается сквозь джунгли.

I never came across such a perfect expression before and I never shall again.

Никогда раньше я не встречал подобную невозмутимость, а теперь уже никогда и не встречу.

It was insolence and not insolence; it was modesty and not modesty.

Она казалась вызывающей, и вместе с тем в ней совсем не было наглости. В ней даже ощущалась какая-то скромность, хотя скромностью это тоже не назовешь.

His hair was fair, extraordinarily ordered in a wave, running from the left temple to the right; his face was a light brick-red, perfectly uniform in tint up to the roots of the hair itself; his yellow moustache was as stiff as a toothbrush and I verily believe that he had his black smoking jacket thickened a little over the shoulder-blades so as to give himself the air of the slightest possible stoop.

Волосы у капитана были белокурые, волосок к волоску; пробор слева; ровный, во всю щеку, до корней волос румянец и желтые жесткие усики -щеточкой. Готов поклясться, что и черный сюртук, - он надевал его, идя в курительную, -был сшит по особому заказу, со специально утолщенным верхом - считалось, что это придает его фигуре ровно столько солидности, сколько нужно.

It would be like him to do that; that was the sort of thing he thought about. Martingales, Chiffney bits, boots; where you got the best soap, the best brandy, the name of the chap who rode a plater down the Khyber cliffs; the spreading power of number three shot before a charge of number four powder... by heavens, I hardly ever heard him talk of anything else.

С него станется - его занимали все эти вещи: шоры, мундштуки Чифни, сапоги; места, где можно купить самое лучшее мыло, самое лучшее бренди; имя того везунчика, который пустил скаковую лошадь с Книберских утесов и уцелел; насколько пробивная сила пули номер три выше взрывной силы пороха номер четыре... Господи, он только об этом и говорил.

Not in all the years that I knew him did I hear him talk of anything but these subjects.

За все те годы, что мы были с ним знакомы, он ни на какие другие темы не высказывался.

Oh, yes, once he told me that I could buy my special shade of blue ties cheaper from a firm in Burlington Arcade than from my own people in New York.

Нет, ошибаюсь, - однажды он посоветовал мне купить синие фирменные галстуки с особым отливом не у своих нью-йоркских поставщиков, а в "Бэрлингтон Аркейд" - сославшись на то, что англичане продают их дешевле.

And I have bought my ties from that firm ever since.

И, надо сказать, с тех пор я только там их и покупаю.

Otherwise I should not remember the name of the Burlington Arcade.

Кстати, именно поэтому я до сих пор помню название фирмы, а так оно давно бы улетучилось из моей головы.

I wonder what it looks like.

Интересно, как выглядит эта "Бэрлингтон Аркейд" - "Бэрлингтонская Аркада"?

I have never seen it.

Никогда не видел.

I imagine it to be two immense rows of pillars, like those of the Forum at Rome, with Edward Ashburnham striding down between them.

Наверное, две огромные колоннады, как на римском Форуме, и между ними прогуливается Эдвард Эшбернам.

But it probably isn't-the least like that.

Хотя едва ли - с чего вдруг?

Once also he advised me to buy Caledonian Deferred, since they were due to rise.

Как-то раз он посоветовал мне купить акции "Каледониэн Деферд", под тем предлогом, что они вот-вот поднимутся в цене.

And I did buy them and they did rise.

Я послушался его совета, и все случилось, как он предсказывал.

But of how he got the knowledge I haven't the faintest idea.

Но откуда ему стало об этом известно? Понятия не имею.

It seemed to drop out of the blue sky.

Эта новость свалилась как снег на голову.

And that was absolutely all that I knew of him until a month ago-that and the profusion of his cases, all of pigskin and stamped with his initials, E. F. A.

Еще месяц назад я ничего, можно сказать, не знал об Эдварде Ф. Эшбернаме, кроме инициалов Э.Ф.Э. на десятках чемоданов и чемоданчиков из превосходной свиной кожи.

There were gun cases, and collar cases, and shirt cases, and letter cases and cases each containing four bottles of medicine; and hat cases and helmet cases.

Обтянутые кожей, как перчаткой, ящики под пистолеты, коробки под воротнички, рубашки, приборы с письменными принадлежностями, дорожные несессеры ровно на четыре флакона с лекарствами; круглые шляпные коробки, высокие "пеналы" под охотничьи шлемы.

It must have needed a whole herd of the Gadarene swine to make up his outfit.

Сколько ж надо было освежевать бешеных свиней, чтоб выделать достаточно кожи для столь обширного гардероба!

And, if I ever penetrated into his private room it would be to see him standing, with his coat and waistcoat off and the immensely long line of his perfectly elegant trousers from waist to boot heel. And he would have a slightly reflective air and he would be just opening one kind of case and just closing another.

Пару раз мне довелось заглянуть в личные покои Эшбернама, и каждый раз он был без сюртука и жилета, - помню еще, меня поразила длинная элегантная линия его брюк от талии до носков ботинок У него был задумчивый вид, и он с некоторой рассеянностью открывал то один чемодан, то другой.

Good God, what did they all see in him? for I swear there was all there was of him, inside and out; though they said he was a good soldier.

Господи, и что же они в нем нашли? В нем же ничего не было особенного, клянусь! Весь как на ладони - точнее сказать, как на плацу: солдат всегда солдат! Это точно о нем сказано.

Yet, Leonora adored him with a passion that was like an agony, and hated him with an agony that was as bitter as the sea.

Верно, Леонора его обожала - страстно, мучительно, до стона, но точно так же она его и ненавидела.

How could he arouse anything like a sentiment, in anybody?

Хотя удивительно, что он вообще у женщин мог вызывать какие-то чувства.

What did he even talk to them about-when they were under four eyes?-Ah, well, suddenly, as if by a flash of inspiration, I know.

О чем ему было с ними говорить? Особенно когда двое не спускают с тебя глаз? Господи, я, кажется, понял.

For all good soldiers are sentimentalists-all good soldiers of that type.

Все солдаты немного сентиментальны, во всяком случае, те, у кого настоящая армейская закваска.

Their profession, for one thing, is full of the big words, courage, loyalty, honour, constancy.

Во-первых, у них такая профессия, в армии не обойтись без громких слов: храбрость, верность, честь, стойкость - привычный офицерский набор.

And I have given a wrong impression of Edward Ashburnham if I have made you think that literally never in the course of our nine years of intimacy did he discuss what he would have called "the graver things."

И если своим рассказом об Эдварде Эшбернаме я заронил у вас мысль о том, что он ни разу за десять лет близкого знакомства не коснулся "вечных" тем, это вовсе не так, и я спешу исправить ошибку.

Even before his final outburst to me, at times, very late at night, say, he has blurted out something that gave an insight into the sentimental view of the cosmos that was his.

Еще до той памятной ночи, когда он разразился исповедью, ему случалось, засидевшись за полночь, выпалить вдруг нечто такое, что невольно заставляло собеседника задуматься о том, что этот Эдвард Эшбернам не лишен сентиментальной жилки.

He would say how much the society of a good woman could do towards redeeming you, and he would say that constancy was the finest of the virtues.

Сказать, что общество порядочной женщины для мужчины - это спасение, что постоянство -величайшая добродетель, - каково?

He said it very stiffly, of course, but still as if the statement admitted of no doubt.

Конечно, все это произносилось очень холодно, без всяких эмоций, разумеется, тоном, не допускавшим ни малейших возражений.

Constancy!

Постоянство!

Isn't that the queer thought?

Ну не смешно ли это?

And yet, I must add that poor dear Edward was a great reader-he would pass hours lost in novels of a sentimental type-novels in which typewriter girls married Marquises and governesses Earls.

Впрочем, применительно к бедному дорогому Эдварду мысль о постоянстве не кажется глупой -он ведь очень много читал, просто зачитывался сентиментальными романами, в которых барышни-машинистки выходят замуж за маркизов, а гувернантки - за графов.

And in his books, as a rule, the course of true love ran as smooth as buttered honey.

Любовный сюжет в его книжках, как правило, шел гладко как по маслу.

And he was fond of poetry, of a certain type-and he could even read a perfectly sad love story.

Он и поэзией увлекался, правда, тоже сентиментальной.

I have seen his eyes filled with tears at reading of a hopeless parting.

Не чурался любовной мелодрамы - сам видел, как у него увлажнялись глаза, когда он читал о последней встрече перед расставанием.

And he loved, with a sentimental yearning, all children, puppies, and the feeble generally... .

Детишки, щенки, увечные - все это трогало его до слез...

So, you see, he would have plenty to gurgle about to a woman-with that and his sound common sense about martingales and his-still sentimental-experiences as a county magistrate; and with his intense, optimistic belief that the woman he was making love to at the moment was the one he was destined, at last, to be eternally constant to.... Well, I fancy he could put up a pretty good deal of talk when there was no man around to make him feel shy.

Так что, уверяю вас, ему было о чем поговорить с женщиной - притом, что он был очень практичен, знал толк в лошадях, был весьма опытным мировым судьей (правда, тоже не без сентиментальной ноты) и верил искренне, наивно в то, что женщина, которой он в эту минуту объясняется в любви, и есть его суженая, та единственная, которой он будет вечно предан... Да уж, за словом он в карман не лез, будьте уверены, особенно когда рядом не было других мужчин и некого было стесняться.

And I was quite astonished, during his final burst out to me-at the very end of things, when the poor girl was on her way to that fatal Brindisi and he was trying to persuade himself and me that he had never really cared for her-I was quite astonished to observe how literary and how just his expressions were.

В нашем последнем разговоре меня поразило - это случилось под конец, когда девочку уже отослали в Бриндизи, так сказать, в последний путь, а он в разговоре пытался убедить самого себя и заодно меня в том, что он никогда по-настоящему ее не любил, - и если что-то поражало в его тираде - это ее литературность и выверенная риторика.

He talked like quite a good book-a book not in the least cheaply sentimental.

Он говорил как по писаному - причем без всякого дешевого пафоса.

You see, I suppose he regarded me not so much as a man.

Знаете, я думаю, он не считал меня за мужчину.

I had to be regarded as a woman or a solicitor.

Скорее, я для него был просто слушателем - вроде благодарной собеседницы или адвоката.

Anyhow, it burst out of him on that horrible night.

Как бы ни было, его прорвало в ту жуткую ночь.

And then, next morning, he took me over to the Assizes and I saw how, in a perfectly calm and business-like way, he set to work to secure a verdict of not guilty for a poor girl, the daughter of one of his tenants, who had been accused of murdering her baby. He spent two hundred pounds on her defence... Well, that was Edward Ashburnham.

А наутро он взял меня с собой на выездную сессию суда присяжных, и несколько часов подряд я наблюдал, с каким спокойствием и знанием дела он доказывал невиновность бедной молодой женщины, дочери одного из его арендаторов, которую обвиняли в убийстве собственного ребенка... Он выложил на ее защиту двести фунтов, добившись, чтоб с нее сняли обвинение... Да, вот таков был Эдвард Эшбернам.

I had forgotten about his eyes.

Я забыл сказать про его глаза и про взгляд.

They were as blue as the sides of a certain type of box of matches.

По цвету глаза напоминали голубую наклейку на спичечном коробке - есть такая марка спичек.

When you looked at them carefully you saw that they were perfectly honest, perfectly straightforward, perfectly, perfectly stupid.

Взгляд же, если присмотреться, был абсолютно честный, совершенно открытый, наивный до неприличия.

But the brick pink of his complexion, running perfectly level to the brick pink of his inner eyelids, gave them a curious, sinister expression-like a mosaic of blue porcelain set in pink china.

Но ровный яркий румянец, доходивший до корней волос, придавал его взгляду неожиданно дерзкий оттенок - так ляпис-лазурь, выделяясь на розовом фарфоре, невольно притягивает взгляд.

And that chap, coming into a room, snapped up the gaze of every woman in it, as dexterously as a conjurer pockets billiard balls.

Входя в комнату, этот меднолицый с голубыми глазами мужчина мгновенно завладевал вниманием каждой женщины с той же легкостью, с какой ловит бильярдные шары фокусник в цирке.

It was most amazing.

Потрясающе!

You know the man on the stage who throws up sixteen balls at once and they all drop into pockets all over his person, on his shoulders, on his heels, on the inner side of his sleeves; and he stands perfectly still and does nothing.

Представьте, артист на арене цирка подбрасывает вверх шестнадцать шаров одновременно, и они попадают прямо ему в карманы, скатываясь по плечам, ногам, рукам. А он стоит себе смирно и ничего не делает.

Well, it was like that.

Примерно так же и Эдвард Эшбернам.

He had rather a rough, hoarse voice.

Одно нехорошо - голос у него был грубоватый, хриплый.

And, there he was, standing by the table.

Да, так вот - останавливается он у столика.

I was looking at him, with my back to the screen.

Я смотрю на него, сидя спиной к ширме.

And suddenly, I saw two distinct expressions flicker across his immobile eyes.

И вдруг замечаю: в его неподвижном взгляде мелькнуло что-то очень определенное.

How the deuce did they do it, those unflinching blue eyes with the direct gaze?

Как, черт побери, ему это удавалось - передать собеседнику свою мысль - ни разу не моргнув, все время глядя перед собой?

For the eyes themselves never moved, gazing over my shoulder towards the screen.

Взгляд оставался неподвижен, - гость смотрел поверх моего плеча прямо на ширму.

And the gaze was perfectly level and perfectly direct and perfectly unchanging.

Абсолютно ровный, абсолютно прямой, абсолютно неподвижный взгляд.

I suppose that the lids really must have rounded themselves a little and perhaps the lips moved a little too, as if he should be saying:

Я думаю, эффект достигался тем, что он чуть-чуть округлял зрачки и едва заметно двигал губами, словно говоря:

"There you are, my dear."

"Ну вот, мои дорогие".

At any rate, the expression was that of pride, of satisfaction, of the possessor.

Как бы ни было, в глазах у него читались гордость и удовлетворение победителя.

I saw him once afterwards, for a moment, gaze upon the sunny fields of Branshaw and say:

Помню, с таким же победным чувством он как-то много позже воскликнул, окидывая взором солнечные поля Брэншоу:

"All this is my land!"

"Моя земля!"

And then again, the gaze was perhaps more direct, harder if possible-hardy too.

Тут же взгляд его стал еще тверже, если это вообще возможно, - еще высокомернее.

It was a measuring look; a challenging look.

Оценивающий взгляд, дерзкий.

Once when we were at Wiesbaden watching him play in a polo match against the Bonner Hussaren I saw the same look come into his eyes, balancing the possibilities, looking over the ground.

Однажды в Висбадене мы наблюдали, как он играет в поло с немецкими гусарами, - так вот я помню у него в глазах тот же блеск, тот же оценивающий, дерзкий, победный взгляд.

The German Captain, Count Baron Idigon von Lel?ffel, was right up by their goal posts, coming with the ball in an easy canter in that tricky German fashion.

Капитан-немец, барон Идигон фон Лелёффель был с мячом у самых ворот, двигаясь как бы небрежным легким галопом на особый немецкий манер.

The rest of the field were just anywhere.

Остальные игроки рассеялись по полю.

It was only a scratch sort of affair.

Оставалось буквально несколько секунд до гола.

Ashburnham was quite close to the rails not five yards from us and I heard him saying to himself:

Эшбернам оказался у изгороди в пяти ярдах от нас, и я отчетливо слышал, как он сказал себе:

"Might just be done!"

"Успею!"

And he did it.

И ведь успел же!

Goodness! he swung that pony round with all its four legs spread out, like a cat dropping off a roof....

Господи, он с такой резвостью развернул своего бедного пони, что у того ноги распластались в воздухе, как у падающего с крыши котенка...

Well, it was just that look that I noticed in his eyes:

Вот и сейчас я заметил в его глазах то же самое выражение:

"It might," I seem even now to hear him muttering to himself, "just be done."

"Успею". Мне кажется, я даже слышу, как он бормочет про себя: "Надо успеть".

I looked round over my shoulder and saw, tall, smiling brilliantly and buoyant-Leonora.

Я обернулся - у меня за спиной стояла высокая, полная достоинства Леонора: она ослепительно улыбалась.

And, little and fair, and as radiant as the track of sunlight along the sea-my wife.

А рядом лучилась, как солнечная дорожка на воде, маленькая светлая фигурка - моя жена.

That poor wretch! to think that he was at that moment in a perfect devil of a fix, and there he was, saying at the back of his mind:

Несчастный! Подумать только: ведь в эту самую минуту он готов был повеситься с горя, а в голове у него стучало:

"It might just be done."

"Успеть, успеть".

It was like a chap in the middle of the eruption of a volcano, saying that he might just manage to bolt into the tumult and set fire to a haystack.

То же самое, что очутиться в самом пекле извергающего огонь и лаву вулкана и повторять про себя, что он как раз успеет вскочить в последний вагон и показать себя молодцом.

Madness?

Что это - безумие?

Predestination?

Судьба?

Who the devil knows?

Черт его знает.

Mrs Ashburnham exhibited at that moment more gaiety than I have ever since known her to show.

А миссис Эшбернам в эти минуты, наоборот, выказывала такую веселость, какой я потом никогда в ней не замечал.

There are certain classes of English people-the nicer ones when they have been to many spas, who seem to make a point of becoming much more than usually animated when they are introduced to my compatriots.

Есть среди англичанок такой тип. Приятные в обхождении, завсегдатаи курортов, они почему-то приходят в состояние повышенной оживленности, когда их представляют моим соотечественникам.

I have noticed this often.

Я не раз это наблюдал.

Of course, they must first have accepted the Americans.

Разумеется, вначале жительницы Альбиона должны почувствовать расположение к американцам, с которыми их знакомят.

But that once done, they seem to say to themselves:

Едва лед сломан, англичанки начинают рассуждать про себя:

"Hallo, these women are so bright.

"Ага, а они очень даже не глупы, эти американки.

We aren't going to be outdone in brightness."

Не дадим себя перещеголять".

And for the time being they certainly aren't.

И действительно, какое-то время им удается держать верх.

But it wears off.

Но потом приедается.

So it was with Leonora-at least until she noticed me.

Так и Леонора - поначалу распушила перья, а потом заметила меня и решила, что нечего стрелять из пушек по воробьям.

She began, Leonora did-and perhaps it was that that gave me the idea of a touch of insolence in her character, for she never afterwards did any one single thing like it-she began by saying in quite a loud voice and from quite a distance:

А сперва возвысила голос - ну и заносчива, дамочка с гонором! - подумал я тогда, хотя больше она не давала мне повода так думать, - и громко, даже с некоторым вызовом бросила:

"Don't stop over by that stuffy old table, Teddy.

"Ну же, Тедди, не бери тот гадкий столик - за ним будет душно!

Come and sit by these nice people!"

Давай лучше устроимся рядом с этой симпатичной парой!"

And that was an extraordinary thing to say.

Я подумал, что ослышался.

Quite extraordinary.

Не поверил своим ушам.

I couldn't for the life of me refer to total strangers as nice people.

Я и представить не мог, что о совершенно незнакомых людях можно сказать "симпатичная пара".

But, of course, she was taking a line of her own in which I at any rate-and no one else in the room, for she too had taken the trouble to read through the list of guests-counted any more than so many clean, bull terriers.

Но, разумеется, Леонора знала, что делает. Она может полностью - как свору чистеньких бультерьеров - игнорировать и меня, и любого гостя (ведь она тоже не поленилась просмотреть список обедавших).

And she sat down rather brilliantly at a vacant table, beside ours-one that was reserved for the Guggenheimers.

И вот она усаживается с победным видом за свободный столик рядом с нами - тот, что был предназначен для Гуггенхаймеров, - и сидит.

And she just sat absolutely deaf to the remonstrances of the head waiter with his face like a grey ram's.

Главный распорядитель с лицом землистого цвета, похожим на кусок буженины, начинает ей что-то возражать - она как будто не слышит.

That poor chap was doing his steadfast duty too.

Но парень тоже не промах: он свое дело знает.

He knew that the Guggenheimers of Chicago, after they had stayed there a month and had worried the poor life out of him, would give him two dollars fifty and grumble at the tipping system.

Ему известно: чета Гуггенхаймеров из Чикаго проторчит в отеле месяц, изведет его бесконечными придирками, а под конец пожалует ему два с половиной доллара, да еще посетует на высокие чаевые.

And he knew that Teddy Ashburnham and his wife would give him no trouble whatever except what the smiles of Leonora might cause in his apparently unimpressionable bosom-though you never can tell what may go on behind even a not quite spotless plastron!-And every week Edward Ashburnham would give him a solid, sound, golden English sovereign.

Тогда как Тедди Эшбернам и его супруга будут золото, а не постояльцы: с ними никаких волнений (за исключением тех, что пробудит в его отнюдь не впечатлительной душе ослепительная улыбка Леоноры - впрочем, чужая душа потемки!). Знает он и то, что будет каждую неделю получать от Эдварда Эшбернама английский золотой.

Yet this stout fellow was intent on saving that table for the Guggenheimers of Chicago.

И тем не менее, этот толстячок ни за что не хотел отдавать им столик Гуггенхаймеров из Чикаго.

It ended in Florence saying:

В конце концов вмешалась Флоренс:

"Why shouldn't we all eat out of the same trough?-that's a nasty New York saying.

"Не к столу будет сказано, - но как говорят в Нью-Йорке, - давайте пристроимся к одной кормушке.

But I'm sure we're all nice quiet people and there can be four seats at our table.

Мы же все приличные, воспитанные люди, а места четверым здесь хватит.

It's round."

Столик круглый".

Then came, as it were, an appreciative gurgle from the Captain and I was perfectly aware of a slight hesitation-a quick sharp motion in Mrs Ashburnham, as if her horse had checked.

Капитан в ответ издал одобрительный звук, а миссис Эшбернам вздрогнула - она колебалась, это было совершенно ясно, - как лошадь, остановленная на полном скаку.

But she put it at the fence all right, rising from the seat she had taken and sitting down opposite me, as it were, all in one motion.

Все же она резко осадила и, разом поднявшись с того места, где сидела, опустилась на стул напротив меня, как мне показалось, одним плавным движением.

I never thought that Leonora looked her best in evening dress.

Вечерний туалет был для нее чуть-чуть мелковат.

She seemed to get it too clearly cut, there was no ruffling. She always affected black and her shoulders were too classical.

Она всегда выбирала черный, а на черном фоне классический рисунок плеч кажется слишком крупным.

She seemed to stand out of her corsage as a white marble bust might out of a black Wedgwood vase. I don't know.

Представьте, на черную изящную веджвудскую вазу водрузили белый мраморный бюст, - не смотрится!

I loved Leonora always and, today, I would very cheerfully lay down my life, what is left of it, in her service.

Я всегда любил Леонору и сейчас люблю - во всяком случае, не задумываясь, посвятил бы служению ей жалкий остаток своих дней.

But I am sure I never had the beginnings of a trace of what is called the sex instinct towards her.

Но с моей стороны и в помине не было того, что называется сексуальным влечением.

And I suppose-no I am certain that she never had it towards me.

Думаю, и ее - да нет, я уверен! - никогда ко мне не влекло.

As far as I am concerned I think it was those white shoulders that did it.

Что до меня, то, по-моему, виной всему эти самые белые плечи. Ничего с собой не мог поделать.

I seemed to feel when I looked at them that, if ever I should press my lips upon them that they would be slightly cold-not icily, not without a touch of human heat, but, as they say of baths, with the chill off.

Как взгляну на них, так и кажется, что веет холодом: прижмусь губами, а под ними зябко - не лед, конечно, не без толики человеческого тепла, а все равно, как говорят про ванну, - прохладно.

I seemed to feel chilled at the end of my lips when I looked at her...

Так вот и с ней: посмотрю на нее, и губам делается прохладно...

No, Leonora always appeared to me at her best in a blue tailor-made.

Нет, все-таки лучше всего она выглядела в синем.

Then her glorious hair wasn't deadened by her white shoulders.

Синий костюм, от прекрасного портного, превосходно оттенял ее роскошные волосы - от белизны открытых плеч они словно меркли.

Certain women's lines guide your eyes to their necks, their eyelashes, their lips, their breasts.

На иных женщин посмотришь - и взгляд невольно скользит по шее, ресницам, ласкает губы, грудь.

But Leonora's seemed to conduct your gaze always to her wrist.

С Леонорой все было не так - глядя на нее, тебе хотелось одного: впиться взглядом в ее запястье.

And the wrist was at its best in a black or a dog-skin glove and there was always a gold circlet with a little chain supporting a very small golden key to a dispatch box.

Дивное запястье! Особенно когда она затягивала его в черную лайковую перчатку, надевала золотой браслет с цепочкой и вешала на нее ключик от дорожного сейфа.

Perhaps it was that in which she locked up her heart and her feelings.

Уж не от ее ли сердца был тот ключик?

Anyhow, she sat down opposite me and then, for the first time, she paid any attention to my existence.

В общем, села она напротив и тут впервые за весь вечер удостоила меня своим вниманием.

She gave me, suddenly, yet deliberately, one long stare.

Я вдруг заметил, что она откровенно меня изучает.

Her eyes too were blue and dark and the eyelids were so arched that they gave you the whole round of the irises.

Глаза у нее были темно-синие, а веки такой округлой формы, что полностью открывали зрачок.

And it was a most remarkable, a most moving glance, as if for a moment a lighthouse had looked at me.

Почувствовав на себе необычайный, проницательный взгляд, я замер, как ящерица под прожектором маяка.

I seemed to perceive the swift questions chasing each other through the brain that was behind them.

Казалось, я вижу, как в голове у нее быстро проносятся один за другим вопросы.

I seemed to hear the brain ask and the eyes answer with all the simpleness of a woman who was a good hand at taking in qualities of a horse-as indeed she was.

Прямо-таки слышу, как она задает вопрос, и глаза тут же отвечают на него с той же определенностью, с какой опытная женщина оценивает качества лошади, а лошадницей Леонора была дай боже.

"Stands well; has plenty of room for his oats behind the girth.

"Так, стойка хорошая, не перекормлен - видно, не в коня корм.

Not so much in the way of shoulders," and so on.

Плечи, правда, узковаты", и так далее.

And so her eyes asked:

А глаза все допытывались:

"Is this man trustworthy in money matters; is he likely to try to play the lover; is he likely to let his women be troublesome?

"Чист ли этот тип на руку? Попытается ли стать моим любовником? Даст ли женщинам вольничать?

Is he, above all, likely to babble about my affairs?"

Самое главное, не выдаст ли мои секреты?"

And, suddenly, into those cold, slightly defiant, almost defensive china blue orbs, there came a warmth, a tenderness, a friendly recognition... oh, it was very charming and very touching-and quite mortifying.

И вдруг я вижу, как эти холодные, чуть заносчивые, слегка настороженные хрупкие синие зрачки теплеют, проникаются нежностью, дружеской лаской... Трогательно, очаровательно и вместе с тем, признаюсь, обидно - хоть плачь!

It was the look of a mother to her son, of a sister to her brother.

Так матери смотрят на сыновей, сестры - на братьев.

It implied trust; it implied the want of any necessity for barriers.

Доверчиво, абсолютно открыто.

By God, she looked at me as if I were an invalid-as any kind woman may look at a poor chap in a bath chair.

Боже, она смотрела на меня, как на калеку, -пожалела сердобольная женщина увечного в инвалидной коляске.

And, yes, from that day forward she always treated me and not Florence as if I were the invalid.

Да-да, с того самого вечера она стала ко мне относиться, как к больному, - ко мне, а вовсе не к Флоренс.

Why, she would run after me with a rug upon chilly days.

Кому еще в холодную погоду всегда предлагала плед?

I suppose, therefore, that her eyes had made a favourable answer.

Значит, тогда, в вечер нашего знакомства, глаза ее не обманули.

Or, perhaps, it wasn't a favourable answer.

А может, и обманули - как знать?

And then Florence said:

Флоренс тогда объявила:

"And so the whole round table is begun."

"В тесноте, да не в обиде".

Again Edward Ashburnham gurgled slightly in his throat; but Leonora shivered a little, as if a goose had walked over her grave.

Эдвард Эшбернам опять издал одобрительный смешок, а Леонора поежилась, точно мурашки пробежали по коже.

And I was passing her the nickel-silver basket of rolls.

В следующую минуту я уже ухаживал за ней, предлагая булочки в мельхиоровой хлебнице.

Avanti!...

Avanti!..

IV

4

So began those nine years of uninterrupted tranquillity.

Так начался безмятежнейший период в нашей жизни, длившийся целых девять лет.

They were characterized by an extraordinary want of any communicativeness on the part of the Ashburnhams to which we, on our part, replied by leaving out quite as extraordinarily, and nearly as completely, the personal note.

Все эти годы Эшбернамы не высказывали ни малейшего желания влезать нам в душу; мы, собственно, отвечали им тем же. Полное отсутствие интереса к личной жизни друг друга.

Indeed, you may take it that what characterized our relationship was an atmosphere of taking everything for granted.

В самом деле, наши отношения отличало то, что мы всё воспринимали как должное.

The given proposition was, that we were all "good people."

Молчаливо исходили из предположения, что мы люди "приличные".

We took for granted that we all liked beef underdone but not too underdone; that both men preferred a good liqueur brandy after lunch; that both women drank a very light Rhine wine qualified with Fachingen water-that sort of thing.

Мы принимали за данность то, что все предпочитаем бифштекс чуть-чуть с кровью; мужчины любят пропустить рюмку хорошего коньячного ликера после ланча; дамская половина пьет легкий рейнвейн пополам с минеральной водой - и прочее.

It was also taken for granted that we were both sufficiently well off to afford anything that we could reasonably want in the way of amusements fitting to our station-that we could take motor cars and carriages by the day; that we could give each other dinners and dine our friends and we could indulge if we liked in economy.

Мы принимали как должное то, что достаточно состоятельны и можем себе позволить любое из развлечений, приличествующих людям нашего круга: брать каждый день автомобиль и коляску; угощать друг друга обедом и давать обеды в честь друзей, а если надо, то и поэкономить.

Thus, Florence was in the habit of having the Daily Telegraph sent to her every day from London.

Например, Флоренс привыкла получать каждый день свежий номер "Дейли телеграф" прямо из Лондона.

She was always an Anglo-maniac, was Florence; the Paris edition of the New York Herald was always good enough for me.

Она у меня была англоманка, бедная дорогая Флоренс. А я довольствовался парижским изданием нью-йоркской "Геральд".

But when we discovered that the Ashburnhams' copy of the London paper followed them from England, Leonora and Florence decided between them to suppress one subscription one year and the other the next.

Потом обнаружилось, что Эшбернамы получают лондонскую газету по подписке в любой точке мира, где бы они ни находились, и дамы дружно решили оставить только одну подписку: один год подписывается одна, другой - другая.

Similarly it was the habit of the Grand Duke of Nassau Schwerin, who came yearly to the baths, to dine once with about eighteen families of regular Kur guests.

Или взять великого князя Нассау-Шверин. Он взял за обыкновение, ежегодно приезжая на воды, обедать по очереди с одним из восемнадцати семейств, постоянных клиентов курортной лечебницы.

In return he would give a dinner of all the eighteen at once.

В ответ он давал один-единственный обед для всех сразу.

And, since these dinners were rather expensive (you had to take the Grand Duke and a good many of his suite and any members of the diplomatic bodies that might be there)-Florence and Leonora, putting their heads together, didn't see why we shouldn't give the Grand Duke his dinner together.

Обеды были не дешевы (принимать надо было и самого великого князя, и его многочисленную челядь, и сопровождавших его членов дипломатического корпуса), и, прикинув, Флоренс и Леонора подумали: а почему бы нам не устраивать обед в складчину?

And so we did.

Сказано - сделано.

I don't suppose the Serenity minded that economy, or even noticed it.

Что подумал о такой экономии его светлость?

At any rate, our joint dinner to the Royal Personage gradually assumed the aspect of a yearly function.

Скорей всего, ничего - едва ли князь вообще заметил эти маленькие хозяйственные хитрости.

Indeed, it grew larger and larger, until it became a sort of closing function for the season, at any rate as far as we were concerned.

Как бы ни было, наш ежегодный обед в складчину в честь монаршей особы со временем стал симпатичной курортной традицией.

I don't in the least mean to say that we were the sort of persons who aspired to mix "with royalty."

Больше скажу - он приобрел популярность среди завсегдатаев лечебницы, - разросся и превратился в своеобразный заключительный аккорд сезона -во всяком случае, для нас четверых.

We didn't; we hadn't any claims; we were just "good people."

Я вовсе не хочу сказать, что мы охотились за "светскими львами". Чего-чего, а аристократического зуда не было. Мы были просто "приличные люди".

But the Grand Duke was a pleasant, affable sort of royalty, like the late King Edward VII, and it was pleasant to hear him talk about the races and, very occasionally, as a bonne bouche, about his nephew, the Emperor; or to have him pause for a moment in his walk to ask after the progress of our cures or to be benignantly interested in the amount of money we had put on Lel?ffel's hunter for the Frankfurt Welter Stakes.

К тому же великий князь был душка, из всех членов монаршей фамилии самый милый - чем-то он мне напоминал покойного короля Эдуарда Седьмого. Во время прогулок мы с ним мило болтали о том о сем, о скачках. Иногда разговор переходил на его племянника, императора - он называл его bonne bouche, и мы терпеливо дожидались, когда, замедлив шаг, он спросит нас о том, как продвигается наше лечение, или выкажет благосклонный интерес к тому, какую сумму денег мы поставили на скакуна Лелёффеля на скачках во Франкфурте.

But upon my word, I don't know how we put in our time.

Все это прекрасно, только на что уходило время?

How does one put in one's time?

На что вообще мы тратим время?

How is it possible to have achieved nine years and to have nothing whatever to show for it?

Прожить девять лет - и не оставить никакого следа!

Nothing whatever, you understand.

Ни малейшего, понимаете!

Not so much as a bone penholder, carved to resemble a chessman and with a hole in the top through which you could see four views of Nauheim.

Ничего вещественного - даже костяного пенала, вырезанного в виде фигурки шахматиста с дырочкой наверху, в которую можно разглядеть четыре картинки с видами Наухайма, и того не осталось.

And, as for experience, as for knowledge of one's fellow beings-nothing either.

Но опыт-то, знание ближнего - это-то хотя бы можно предъявить? Увы, и этого нет в помине.

Upon my word, I couldn't tell you offhand whether the lady who sold the so expensive violets at the bottom of the road that leads to the station, was cheating me or no; I can't say whether the porter who carried our traps across the station at Leghorn was a thief or no when he said that the regular tariff was a lira a parcel.

Клянусь, я не решусь ответить определенно даже на самые простые вопросы: скажем, цветочница, продававшая немыслимо дорогие фиалки на углу привокзальной улицы, - обманывала меня она или нет? Обворовал нас носильщик на вокзале в Ливорно, взяв по одной лире за каждое место багажа и объяснив, что это обычный тариф?

The instances of honesty that one comes across in this world are just as amazing as the instances of dishonesty.

Проявления честности в человеке столь же поразительны, сколь поступки бесчестные.

After forty-five years of mixing with one's kind, one ought to have acquired the habit of being able to know something about one's fellow beings.

Кажется, прожив сорок пять лет на белом свете и потолкавшись среди людей, пора бы уже что-то знать о своих собратьях.

But one doesn't.

Увы - не знаем.

I think the modern civilized habit-the modern English habit of taking every one for granted-is a good deal to blame for this.

Я думаю, виной всему это новое поветрие -популярное особенно среди англичан - все принимать как должное.

I have observed this matter long enough to know the queer, subtle thing that it is; to know how the faculty, for what it is worth, never lets you down.

Это кривая и скользкая дорожка, я убеждался в этом много раз. Она хороша до поры до времени -пока не оступишься.

Mind, I am not saying that this is not the most desirable type of life in the world; that it is not an almost unreasonably high standard.

Поймите правильно, я допускаю, что кому-то такой образ жизни и кажется пределом мечтаний, почти недосягаемой высотой.

For it is really nauseating, when you detest it, to have to eat every day several slices of thin, tepid, pink india rubber, and it is disagreeable to have to drink brandy when you would prefer to be cheered up by warm, sweet K?mmel. And it is nasty to have to take a cold bath in the morning when what you want is really a hot one at night.

Но, простите, я не понимаю, зачем нужно ломать себя, преодолевать собственное отвращение, заставляя себя изо дня в день съедать несколько тонких ломтиков пресной розовой резины и пить бренди вместо теплого сладкого кюммеля. Мне хочется вечером принять горячую ванну, а я почему-то должен принимать ее утром, да еще холодную, - почему? Но суть даже не в том, не в ванне или вине.

And it stirs a little of the faith of your fathers that is deep down within you to have to have it taken for granted that you are an Episcopalian when really you are an old-fashioned Philadelphia Quaker.

Когда меня уговаривают поверить в то, что я вовсе не добропорядочный квакер из Филадельфии, а член некой новомодной епископальной церкви, я не могу не содрогнуться при мысли о гробах моих предков и старой семейной вере.

But these things have to be done; it is the cock that the whole of this society owes to AEsculapius.

Однако поверить приходится - молись Асклепию, и скоро мать родную, не то что свою исконную веру, забудешь.

And the odd, queer thing is that the whole collection of rules applies to anybody-to the anybodies that you meet in hotels, in railway trains, to a less degree, perhaps, in steamers, but even, in the end, upon steamers.

И что странно, даже дико - все эти тонкости применяются к любому, ко всякому встречному-поперечному в отелях, поездах, реже -к публике на борту парохода, хотя в конце концов и к ней тоже.

You meet a man or a woman and, from tiny and intimate sounds, from the slightest of movements, you know at once whether you are concerned with good people or with those who won't do.

Встретил мужчину или женщину - и сразу видишь по каким-то неуловимым, мельчайшим черточкам, приличный это человек или нет.

You know, this is to say, whether they will go rigidly through with the whole programme from the underdone beef to the Anglicanism.

У приличных полная программа: от бифштексов с кровью до англиканства.

It won't matter whether they be short or tall; whether the voice squeak like a marionette or rumble like a town bull's; it won't matter whether they are Germans, Austrians, French, Spanish, or even Brazilians-they will be the Germans or Brazilians who take a cold bath every morning and who move, roughly speaking, in diplomatic circles.

Все остальное не имеет значения: низкого человек роста или высокий; говорит фальцетом или ревет как бык. Не важно, кто он по национальности: немец, австриец, француз, испанец или житель Бразилии. Отныне ты немец или бразилец, который по утрам принимает холодную ванну и вращается в дипломатических кругах.

But the inconvenient-well, hang it all, I will say it-the damnable nuisance of the whole thing is, that with all the taking for granted, you never really get an inch deeper than the things I have catalogued.

Одно плохо во всей этой истории - я даже не побоюсь сказать, чертовски плохо: принимая правила игры, ты остаешься в неведении. Ты не начинаешь лучше разбираться в том, что я перечислил.

I can give you a rather extraordinary instance of this.

Не верите? Могу привести любопытный пример.

I can't remember whether it was in our first year-the first year of us four at Nauheim, because, of course, it would have been the fourth year of Florence and myself-but it must have been in the first or second year.

Не помню точно, когда это случилось, в первый ли наш общий сезон - я имею в виду, конечно, первый год нашего пребывания в Наухайме вчетвером, потому что для нас с Флоренс это был уже четвертый приезд, - нет, скорее во второй.

And that gives the measure at once of the extraordinariness of our discussion and of the swiftness with which intimacy had grown up between us.

Этот случай передает всю необычность нашего общения и то, как стремительно мы стали близки с Эшбернами.

On the one hand we seemed to start out on the expedition so naturally and with so little preparation, that it was as if we must have made many such excursions before; and our intimacy seemed so deep....

Кажется, никто из нас не готовился заранее отправиться на экскурсию; все произошло само собой, словно мы уже успели вместе побывать во многих местах и хорошо узнать друг друга...

Yet the place to which we went was obviously one to which Florence at least would have wanted to take us quite early, so that you would almost think we should have gone there together at the beginning of our intimacy.

Впрочем, Флоренс давно хотела побывать в тех местах, куда мы отправились, так что в каком-то смысле поездка была спланирована заранее.

Florence was singularly expert as a guide to archaeological expeditions and there was nothing she liked so much as taking people round ruins and showing you the window from which some one looked down upon the murder of some one else.

Лучшего гида по археологическим раскопкам, чем Флоренс, и представить себе нельзя: всё-то она облазит, все покажет, вплоть до окошечка, из которого когда-то некто смотрел на чью-то казнь.

She only did it once; but she did it quite magnificently.

Она никогда не повторялась: каждая такая экскурсия была единственной в своем роде.

She could find her way, with the sole help of Baedeker, as easily about any old monument as she could about any American city where the blocks are all square and the streets all numbered, so that you can go perfectly easily from Twenty-fourth to Thirtieth.

Опираясь только на Бедекера, она могла рассказать о любом памятнике европейского зодчества. Думаю, не хуже, чем о любом американском городе с прямоугольными кварталами и пронумерованными улицами, где трудно потеряться, переходя с Двадцать четвертой на Тридцатую стрит.

Now it happens that fifty minutes away from Nauheim, by a good train, is the ancient city of M--, upon a great pinnacle of basalt, girt with a triple road running sideways up its shoulder like a scarf.

Так вот, в пятидесяти минутах езды по железной дороге от Наухайма есть старинный город М. Он раскинулся на огромной базальтовой скале, и ведет к нему распадающаяся на три рукава дорога.

And at the top there is a castle-not a square castle like Windsor, but a castle all slate gables and high peaks with gilt weathercocks flashing bravely-the castle of St Elizabeth of Hungary.

На самой вершине стоит замок. Это не крепость в виде монолитного квадрата, как, скажем, в Виндзоре, а скорее замок из сказки - с черепичными скатами крыш, башенками с флюгерами в форме позолоченных петушков, играющих на солнце. Это замок Святой Елизаветы Венгерской.

It has the disadvantage of being in Prussia; and it is always disagreeable to go into that country; but it is very old and there are many double-spired churches and it stands up like a pyramid out of the green valley of the Lahn.

Жаль, что он находится на территории Пруссии. Мне никогда не доставляло особого удовольствия туда ездить. Но сам городок очень старинный, там много церквей с двумя шпилями, а замок издали кажется пирамидой посреди зеленой долины Лана.

I don't suppose the Ashburnhams wanted especially to go there and I didn't especially want to go there myself.

Будь их воля, Эшбернамы туда специально не поехали бы, да и я бы скорей всего остался дома.

But, you understand, there was no objection.

Однако по негласной договоренности все согласились.

It was part of the cure to make an excursion three or four times a week.

Раза три или четыре в неделю курортникам предписано ездить на экскурсии.

So that we were all quite unanimous in being grateful to Florence for providing the motive power.

Так что на самом деле мы все были признательны Флоренс за ее инициативу.

Florence, of course, had a motive of her own.

У той, конечно, был свой интерес.

She was at that time engaged in educating Captain Ashburnham-oh, of course, quite pour le bon motif!

Она в то время просвещала капитана Эшбернама -о, разумеется, по вполне невинным соображениям!

She used to say to Leonora: "I simply can't understand how you can let him live by your side and be so ignorant!"

"Я просто не понимаю, - повторяла она Леоноре, -как вы допускаете, чтоб он жил при вас таким неучем!"

Leonora herself always struck me as being remarkably well educated.

Сама Леонора всегда поражала меня своей осведомленностью.

At any rate, she knew beforehand all that Florence had to tell her.

Во всяком случае, все, что Флоренс собиралась ей сообщить, она знала заранее.

Perhaps she got it up out of Baedeker before Florence was up in the morning.

Может быть, она просто вставала раньше, чем Флоренс, и выучивала наизусть Бедекера?

I don't mean to say that you would ever have known that Leonora knew anything, but if Florence started to tell us how Ludwig the Courageous wanted to have three wives at once-in which he differed from Henry VIII, who wanted them one after the other, and this caused a good deal of trouble-if Florence started to tell us this, Leonora would just nod her head in a way that quite pleasantly rattled my poor wife.

Вам ни за что б не догадаться, что Леонора - дама знающая, если б не одно обстоятельство: стоило Флоренс начать рассказывать о том, что Людвиг Храбрый пожелал иметь сразу трех жен - а мы, конечно, понимаем, что он отличался в этом отношении от Генриха VIII, который женился на одной за другой по очереди, что, кстати, привело к многочисленным бедам, - так вот, стоило Флоренс только начать, как Леонора тут же кивала головой - "мол, знаем, читали", - и это действовало на мою бедную жену, как красная тряпка на быка.

She used to exclaim:

Она вскрикивала как ужаленная:

"Well, if you knew it, why haven't you told it all already to Captain Ashburnham?

"Но если вы знали эту историю, почему же вы не рассказали ее капитану Эшбернаму?

I'm sure he finds it interesting!"

Он наверняка заинтересовался бы!"

And Leonora would look reflectively at her husband and say:

В ответ Леонора посмотрит задумчиво на мужа, словно видит его впервые, скажет:

"I have an idea that it might injure his hand-the hand, you know, used in connection with horses' mouths...." And poor Ashburnham would blush and mutter and would say:

"Не знаю, может быть, я боялась, что это испортит его руку - знаете ли, у опытного лошадника рука не должна дрожать, когда он взнуздывает лошадь..." Бедный Эшбернам от ее слов вспыхнет, пробормочет что-то, а потом скажет:

"That's all right.

"Так и есть.

Don't you bother about me."

Не принимайте меня в расчет".

I fancy his wife's irony did quite alarm poor Teddy; because one evening he asked me seriously in the smoking-room if I thought that having too much in one's head would really interfere with one's quickness in polo.

На самом деле, мне кажется, самолюбивый Тедди страдал от иронических уколов жены. Иначе как объяснить то, что однажды вечером в курительной комнате он всерьез спросил меня, вправду ли напичканные знаниями мозги лишают тебя быстроты реакции при игре в поло.

It struck him, he said, that brainy Johnnies generally were rather muffs when they got on to four legs.

По его наблюдениям выходило, что умник, оседлав лошадку, обычно не знает, что с ней делать.

I reassured him as best I could.

Я, конечно, попытался его разубедить.

I told him that he wasn't likely to take in enough to upset his balance.

Ему нечего бояться - лишние знания не выбьют его из седла.

At that time the Captain was quite evidently enjoying being educated by Florence.

В то время капитан как раз вошел во вкус образовательной программы Флоренс.

She used to do it about three or four times a week under the approving eyes of Leonora and myself.

Три-четыре раза в неделю она принималась просвещать его под недреманным, но благосклонным оком Леоноры и вашего покорного слуги.

It wasn't, you understand, systematic.

Разумеется, беседы эти не были регулярными.

It came in bursts. It was Florence clearing up one of the dark places of the earth, leaving the world a little lighter than she had found it.

Они происходили от случая к случаю, когда Флоренс была в ударе, - в своем амплуа воительницы против мрака, радетельницы о благе человечества.

She would tell him the story of Hamlet; explain the form of a symphony, humming the first and second subjects to him, and so on; she would explain to him the difference between Arminians and Erastians; or she would give him a short lecture on the early history of the United States.

В такие моменты она взахлеб рассказывала Эшбернаму о судьбе Г амлета, объясняла структуру симфонии, тут же напевая первую и вторую темы, и так далее. Показывала разницу между арминианами и эрастианами, а иногда просто читала лекцию о раннем периоде истории Соединенных Штатов.

And it was done in a way well calculated to arrest a young attention.

Причем все это делалось играючи, с целью пробудить интерес.

Did you ever read Mrs Markham?

Ах, вам не доводилось читать миссис Маркхэм?

Well, it was like that... .

Ну тогда я расскажу. Дело было так...

But our excursion to M-- was a much larger, a much more full dress affair.

Возвращаюсь к нашей экскурсии в М., эта культурная акция оказалась куда более серьезной, чем все предыдущие, настоящим "парадом планет".

You see, in the archives of the Schloss in that city there was a document which Florence thought would finally give her the chance to educate the whole lot of us together.

Дело в том, что Флоренс решила затмить соперницу и просветить нас всех раз и навсегда, воспользовавшись тем, что в архивах прусского замка хранится один редкий и ценный документ.

It really worried poor Florence that she couldn't, in matters of culture, ever get the better of Leonora.

Ее не на шутку задевало, что ей никак не удавалось посрамить Леонору на культурном поприще.

I don't know what Leonora knew or what she didn't know, but certainly she was always there whenever Florence brought out any information.

Не берусь судить, в чем именно Леонора была сильна как знаток, а в чем нет, только у Флоренс никак не получалось обойти ее. Та всегда оказывалась чуть впереди.

And she gave, somehow, the impression of really knowing what poor Florence gave the impression of having only picked up.

Не знаю, как англичанке это удавалось, но она неизменно производила впечатление человека образованного, тогда как бедняжка Флоренс казалась ученицей, только что затвердившей урок.

I can't exactly define it.

Мне трудно объяснить эту разницу.

It was almost something physical.

Она на уровне физиологии.

Have you ever seen a retriever dashing in play after a greyhound?

Видели когда-нибудь, как борзая выскакивает на поле вслед за гончей?

You see the two running over a green field, almost side by side, and suddenly the retriever makes a friendly snap at the other.

Мчатся рядом, голова к голове, и вдруг борзая возьми беззлобно огрызнись на гончую.

And the greyhound simply isn't there.

А той и след простыл.

You haven't observed it quicken its speed or strain a limb; but there it is, just two yards in front of the retriever's outstretched muzzle.

Никто и не заметил, как она убыстрила бег, растянула прыжок. Да куда там - она уже за двести миль от нашей борзой, напряженно вытянувшей морду.

So it was with Florence and Leonora in matters of culture.

Так и Флоренс с Леонорой в вопросах культуры.

But on this occasion I knew that something was up.

Но на этот раз, говорил мне внутренний голос, все будет по-другому.

I found Florence some days before, reading books like Ranke's History of the Popes, Symonds' Renaissance, Motley's Rise of the Dutch Republic and Luther's Table Talk.

Стала бы Флоренс за несколько дней до нашей поездки штудировать "Историю папства" Ранке, "Возрождение" Саймондса, "Возвышение Нидерландской Республики" Мотли и "Застольные беседы" Лютера?

I must say that, until the astonishment came, I got nothing but pleasure out of the little expedition.

Поначалу наша маленькая экспедиция была мне только в радость. Потом, правда, наступила развязка, но это потом. А в начале все шло замечательно.

I like catching the two-forty; I like the slow, smooth roll of the great big trains-and they are the best trains in the world!

Я люблю путешествовать днем; поезд идет ровно, мерно, о комфорте и говорить нечего - немецкие поезда лучшие в мире!

I like being drawn through the green country and looking at it through the clear glass of the great windows.

Я смотрю на зеленый пейзаж сквозь прозрачное стекло огромного окна вагона.

Though, of course, the country isn't really green.

Пейзаж, конечно, не сплошь зеленый.

The sun shines, the earth is blood red and purple and red and green and red.

В ярких лучах солнца земля за окном кажется полосатой; кроваво-красной, лиловой, снова алой, зеленой, опять красной.

And the oxen in the ploughlands are bright varnished brown and black and blackish purple; and the peasants are dressed in the black and white of magpies; and there are great Rocks of magpies too.

Спины быков, пасущихся на оставленных под паром землях, отливают то темной охрой, то иссиня-лиловым.

Or the peasants' dresses in another field where there are little mounds of hay that will be grey-green on the sunny side and purple in the shadows-the peasants' dresses are vermilion with emerald green ribbons and purple skirts and white shirts and black velvet stomachers.

Крестьяне, как сороки, - в черно-белом. Кругом стаи всамделишных сорок. А вот мелькнуло поле, утыканное аккуратно подвязанными снопами, - на солнце они серо-зеленого цвета, в тени лиловые, -мелькнули фигурки крестьянок в алых платьях с изумрудно-зелеными лентами, лиловых юбках, белых кофтах, черных бархатных фартучках, -мелькнули и скрылись.

Still, the impression is that you are drawn through brilliant green meadows that run away on each side to the dark purple fir-woods; the basalt pinnacles; the immense forests. And there is meadowsweet at the edge of the streams, and cattle.

Все равно нельзя отделаться от впечатления, будто плывешь среди сплошь зеленых лугов, сбегающих по обеим сторонам к еловому лесу, чернеющему вдалеке, и дальше к базальтовым скалам, и дальше - в леса, в леса... А вот и речка с берегами, поросшими медуницей, и пасущийся на травке скот.

Why, I remember on that afternoon I saw a brown cow hitch its horns under the stomach of a black and white animal and the black and white one was thrown right into the middle of a narrow stream.

Ну да, именно тогда я увидел, как большая бурая корова подвела рога под брюхо другой корове, в черно-белых пятнах, да как наддаст, да и бросит свою товарку в речку, на мелководье.

I burst out laughing.

То-то смеху!

But Florence was imparting information so hard and Leonora was listening so intently that no one noticed me.

Но никто не заметил, как я расхохотался: все внимательно слушали рассказ Флоренс.

As for me, I was pleased to be off duty; I was pleased to think that Florence for the moment was indubitably out of mischief-because she was talking about Ludwig the Courageous (I think it was Ludwig the Courageous but I am not an historian) about Ludwig the Courageous of Hessen who wanted to have three wives at once and patronized Luther-something like that!-I was so relieved to be off duty, because she couldn't possibly be doing anything to excite herself or set her poor heart a-fluttering-that the incident of the cow was a real joy to me.

Признаться, я обрадовался этому обстоятельству: слава богу, можно ослабить напряжение, снять, так сказать, караул. Флоренс была явно вне опасности - хотя бы в эту минуту, - ведь она так оживленно рассказывала о Людвиге Храбром (по-моему, его звали именно так, впрочем, я не историк, могу ошибаться), да-да, о Людвиге Храбром из Гессена, пожелавшем иметь сразу трех жен и покровительствовавшем самому Лютеру, - по-моему, так! У меня точно камень с души спал, когда я увидел, что могу ослабить неусыпное бдение, благо у бедняжки не было повода для перевозбуждения или учащенного сердцебиения. У меня отлегло, и я от души расхохотался, глядя на корову в речке.

I chuckled over it from time to time for the whole rest of the day.

Потом весь остаток дня то и дело вспоминал со смехом эту сцену.

Because it does look very funny, you know, to see a black and white cow land on its back in the middle of a stream.

Действительно, смешно, - черно-белая корова барахтается на спине посреди лужи.

It is so just exactly what one doesn't expect of a cow.

Меньше всего можно ожидать такого от буренки.

I suppose I ought to have pitied the poor animal; but I just didn't.

Наверное, я не прав и нужно было пожалеть бедную скотину.

I was out for enjoyment.

Но я не мог иначе - я радовался жизни.

And I just enjoyed myself.

Наслаждался на полную катушку.

It is so pleasant to be drawn along in front of the spectacular towns with the peaked castles and the many double spires.

За окном мелькали живописные городки с островерхими крышами замков, церквами с двумя шпилями... Я забылся от наслаждения.

In the sunlight gleams come from the city-gleams from the glass of windows; from the gilt signs of apothecaries; from the ensigns of the student corps high up in the mountains; from the helmets of the funny little soldiers moving their stiff little legs in white linen trousers.

Город за окном купался в лучах солнца: повсюду плыли разноцветные блики - от оконных стекол; золоченых вывесок аптек; от металлических блях на рюкзаках студентов, поднимающихся по тропинке в горы; от блестящих шлемов военных в белых полотняных галифе, марширующих на плацу, как смешные оловянные солдатики.

And it was pleasant to get out in the great big spectacular Prussian station with the hammered bronze ornaments and the paintings of peasants and flowers and cows; and to hear Florence bargain energetically with the driver of an ancient droschka drawn by two lean horses.

Все радовало глаз - даже огромный, помпезный, в прусском стиле вокзал с лепниной, крашенной под бронзу, и настенным панно, изображавшим крестьян, цветы и коров. Слышать, до чего бойко торгуется Флоренс с извозчиком, восседавшим на козлах видавших виды дрожек, в которые запряжены две тощие лошаденки, и то было приятно.

Of course, I spoke German much more correctly than Florence, though I never could rid myself quite of the accent of the Pennsylvania Duitsch of my childhood.

Конечно, я бы договорился быстрее: ведь я говорю по-немецки много правильнее, чем она, мне только мешает акцент - смесь пенсильванского с немецким, который я приобрел еще в раннем детстве.

Anyhow, we were drawn in a sort of triumph, for five marks without any trinkgeld, right up to the castle.

Впрочем, суть не в этом. Главное, мы сторговались, и за шесть марок без всяких чаевых нас торжественно доставили к самому замку.

And we were taken through the museum and saw the fire-backs, the old glass, the old swords and the antique contraptions.

С той же торжественностью нас провели по залам музея и показали нам каминные решетки, старинный хрусталь, средневековые мечи и орудия пыток времен инквизиции.

And we went up winding corkscrew staircases and through the Rittersaal, the great painted hall where the Reformer and his friends met for the first time under the protection of the gentleman that had three wives at once and formed an alliance with the gentleman that had six wives, one after the other (I'm not really interested in these facts but they have a bearing on my story).

Мы даже поднялись по узкой винтовой лестнице и осмотрели рыцарский зал, огромную, увешанную картинами парадную приемную, где великий деятель Реформации впервые встретился со своими друзьями, пользуясь покровительством вельможи, у которого было сразу три жены, и заключил союз с другим вельможей, у которого поочередно было шесть жен (эти факты сами по себе меня мало интересуют, я упоминаю их потому, что они связаны с рассказом).

And we went through chapels, and music rooms, right up immensely high in the air to a large old chamber, full of presses, with heavily-shuttered windows all round.

Потом нам показали часовни, гостиные для музыкальных вечеров. И так мы забрались на самый верх и очутились в просторных старинных покоях. Из-за наглухо закрытых ставней там царил полумрак и было душно - возможно, еще и оттого, что вся комната была заставлена печатными станками.

And Florence became positively electric.

Флоренс пришла в необычайное волнение.

She told the tired, bored custodian what shutters to open; so that the bright sunlight streamed in palpable shafts into the dim old chamber.

Она потребовала от усталого, скучающего смотрителя распахнуть ставни, и в комнату хлынул яркий солнечный свет.

She explained that this was Luther's bedroom and that just where the sunlight fell had stood his bed.

Флоренс победно сообщила, что в этой спальной ночевал сам Лютер в ту памятную встречу и что там, куда сейчас падают солнечные лучи, стояла его кровать.

As a matter of fact, I believe that she was wrong and that Luther only stopped, as it were, for lunch, in order to evade pursuit.

На самом деле, я уверен, что она ошиблась, -скорее всего, опасаясь преследований, Лютер остановился в замке всего на час-другой перекусить и отдохнуть с дороги.

But, no doubt, it would have been his bedroom if he could have been persuaded to stop the night.

Но она, конечно, была права в том смысле, что если бы Лютер решил заночевать в замке, то, безусловно, ему отвели бы именно эти покои.

And then, in spite of the protest of the custodian, she threw open another shutter and came tripping back to a large glass case.

Тут Флоренс отбежала к окну и распахнула еще одни ставни, несмотря на негодующие возгласы смотрителя. Потом она устремилась к огромной стеклянной витрине.

"And there," she exclaimed with an accent of gaiety, of triumph, and of audacity.

"Смотрите, вот он", - воскликнула она, и голос ее зазвенел ликующе, победно и неустрашимо.

She was pointing at a piece of paper, like the half-sheet of a letter with some faint pencil scrawls that might have been a jotting of the amounts we were spending during the day.

Она указывала на какой-то невзрачный клочок бумаги под стеклом. Листок был наполовину заполнен карандашными пометками, вроде тех, что мы делаем, подсчитывая, сколько потратили за день.

And I was extremely happy at her gaiety, in her triumph, in her audacity.

Бог с ним, с листком, - я радовался, видя мою Флоренс такой ликующей и гордой.

Captain Ashburnham had his hands upon the glass case.

Капитан Эшбернам подошел поближе и, положив ладони на витрину, нагнулся, пытаясь разобрать, что написано на листке.

"There it is-the Protest."

"Вот он, - повторила Флоренс, - тот самый Лютеров Протест".

And then, as we all properly stage-managed our bewilderment, she continued:

И дальше без запинки, хорошо рассчитанным жестом режиссера, заранее продумавшего мизансцену:

"Don't you know that is why we were all called Protestants? That is the pencil draft of the Protest they drew up.

"Разве вы не знаете, почему мы зовемся протестантами? От слова "протест" - они ведь тогда составили протест. Его оригинал перед вами - да-да, этот карандашный набросок.

You can see the signatures of Martin Luther, and Martin Bucer, and Zwingli, and Ludwig the Courageous...."

Обратите внимание на подписи Мартина Лютера, Мартина Буцера, Цвингли, Людвига Храброго..."

I may have got some of the names wrong, but I know that Luther and Bucer were there.

Я мог, конечно, перепутать отдельные имена, но Лютер и Буцер были определенно названы.

And her animation continued and I was glad.

А оживление Флоренс не спадало, и меня это по-прежнему радовало.

She was better and she was out of mischief.

Ей лучше, думал я, она не сорвется.

She continued, looking up into Captain Ashburnham's eyes:

И вот, глядя прямо в глаза капитану Эшбернаму, моя девочка продолжает:

"It's because of that piece of paper that you're honest, sober, industrious, provident, and clean-lived.

"Именно благодаря этому листочку, - ничему другому, - вы сегодня стремитесь жить честно, разумно, не в праздности, не вслепую, - одним словом, стремитесь жить чисто.

If it weren't for that piece of paper you'd be like the Irish or the Italians or the Poles, but particularly the Irish...." And she laid one finger upon Captain Ashburnham's wrist.

Не будь его, вы бы жили, как ирландцы, или итальянцы, или поляки, особенно ирландцы..." И тут она многозначительно коснулась пальцем запястья капитана.

I was aware of something treacherous, something frightful, something evil in the day.

Я сразу ощутил, как в воздухе запахло грозой -или предательством?

I can't define it and can't find a simile for it.

Мне трудно подобрать этому чувству название или сравнение.

It wasn't as if a snake had looked out of a hole.

Сказать, что оно было похоже на внезапно блеснувший в темноте змеиный глаз?

No, it was as if my heart had missed a beat.

Нет, не так. Скорей по-другому: сердце дало один сбой.

It was as if we were going to run and cry out; all four of us in separate directions, averting our heads.

Захотелось броситься вон, закричать; словно знал, что очень скоро разбежимся все четверо в разные стороны и спрячем, как страусы, головы в песок.

In Ashburnham's face I know that there was absolute panic.

Я взглянул на Эшбернама - судя по выражению лица, тот был в полном замешательстве.

I was horribly frightened and then I discovered that the pain in my left wrist was caused by Leonora's clutching it:

Я совсем перепугался - и только тут понял, откуда боль в левом запястье: в него судорожно вцепилась Леонора.

"I can't stand this," she said with a most extraordinary passion;

"Мне дурно, - проговорила она глубоким грудным голосом - было видно, что она необычайно взволнована.

"I must get out of this."

- Пожалуйста, выведите меня отсюда".

I was horribly frightened.

Я вконец перепугался.

It came to me for a moment, though I hadn't time to think it, that she must be a madly jealous woman-jealous of Florence and Captain Ashburnham, of all people in the world!

У меня мелькнуло подозрение, о котором я тут же забыл, что она страшно ревнует - и кого? Флоренс к капитану Эшбернаму! Ну не чудачка ли? Нашла кого ревновать.

And it was a panic in which we fled!

И мы с ней бросились вон.

We went right down the winding stairs, across the immense Rittersaal to a little terrace that overlooks the Lahn, the broad valley and the immense plain into which it opens out.

Я не заметил, как мы сбежали по винтовой лестнице вниз, промчались по огромному рыцарскому залу и оказались на узкой галерее, с которой открывался вид на долину Лана и безбрежную равнину.

"Don't you see?" she said, "don't you see what's going on?"

"Видите, - выдохнула она, - видите, что происходит?"

The panic again stopped my heart.

Я ничего не понимал, и оттого сердце холодело еще больше.

I muttered, I stuttered-I don't know how I got the words out:

Я забормотал, смешался, потом кое-как нашелся:

"No!

"А что?

What's the matter?

Что такое?

Whatever's the matter?"

О чем вы?"

She looked me straight in the eyes; and for a moment I had the feeling that those two blue discs were immense, were overwhelming, were like a wall of blue that shut me off from the rest of the world.

Вместо ответа она заглянула мне прямо в глаза, и на какую-то долю секунды ее огромные синие зрачки придвинулись так близко к моим, что, казалось, заслонили, как две громадные луны, весь остальной мир.

I know it sounds absurd; but that is what it did feel like.

Я знаю, это звучит нелепо, но все так и было.

"Don't you see," she said, with a really horrible bitterness, with a really horrible lamentation in her voice, "Don't you see that that's the cause of the whole miserable affair; of the whole sorrow of the world?

"Как же вы не видите, - продолжала она навзрыд, с неподдельной горечью, - как вы не понимаете, что причина нашего несчастья именно в этом?

And of the eternal damnation of you and me and them... ."

Здесь ключ к нашему вселенскому горю. Ваше, мое и их проклятие..."

I don't remember how she went on; I was too frightened; I was too amazed.

Дальше не помню. Я был так напуган и обескуражен, что не мог слушать.

I think I was thinking of running to fetch assistance-a doctor, perhaps, or Captain Ashburnham.

Я мучительно пытался сообразить, кого позвать на помощь - может, доктора или капитана?

Or possibly she needed Florence's tender care, though, of course, it would have been very bad for Florence's heart. But I know that when I came out of it she was saying:

Флоренс? Нежную, заботливую Флоренс? Нет, нельзя, у нее же больное сердце... Тут я пришел в себя и слышу, Леонора причитает:

"Oh, where are all the bright, happy, innocent beings in the world?

"Г осподи, неужели на свете нет больше талантливых, счастливых, чистых людей?

Where's happiness?

Неужели в жизни нет счастья?

One reads of it in books!"

Неужели оно только в книгах?!"

She ran her hand with a singular clawing motion upwards over her forehead.

Точно забывшись, она провела рукой по лбу - так только она умеет делать: слегка растопыренными, словно судорожно хватающимися за воздух пальцами и - снизу вверх.

Her eyes were enormously distended; her face was exactly that of a person looking into the pit of hell and seeing horrors there.

Зрачки сделались огромными, как блюдца, а лицо - что у грешника, которому вдруг открылась бездна ада и весь ужас и вся мука его.

And then suddenly she stopped. She was, most amazingly, just Mrs Ashburnham again.

Так продолжалось какое-то время, а потом вдруг как отрезало - она взяла себя в руки. Диво дивное! Передо мной снова стояла миссис Эшбернам.

Her face was perfectly clear, sharp and defined; her hair was glorious in its golden coils.

Знакомое, ясное, умное лицо с тонкими, чуть резковатыми чертами. Золотистыми кольцами спадают на плечи пышные волосы.

Her nostrils twitched with a sort of contempt.

Она аристократично раздувает ноздри, выказывая легкое презрение.

She appeared to look with interest at a gypsy caravan that was coming over a little bridge far below us.

Уж не к цыганскому ли табору - отсюда хорошо видно, как ниже по мосту над рекой двигается пестрая вереница?

"Don't you know," she said, in her clear hard voice, "don't you know that I'm an Irish Catholic?"

"Разве вы не знали, - спросила она меня звонко и отчетливо, - разве вы не знали, что я ирландская католичка?"

V

5

THOSE words gave me the greatest relief that I have ever had in my life.

Боже, какое облегчение испытал я, услышав эти слова!

They told me, I think, almost more than I have ever gathered at any one moment-about myself.

Возможно, оттого, что они объяснили мне меня самого гораздо больше, чем раньше.

I don't think that before that day I had ever wanted anything very much except Florence.

Я вдруг осознал, что вплоть до этого памятного дня мне не очень-то многого и хотелось в жизни -мне вполне хватало одной Флоренс.

I have, of course, had appetites, impatiences...

Нет, разумеется, у меня были свои маленькие слабости.

Why, sometimes at a table d'h?te, when there would be, say, caviare handed round, I have been absolutely full of impatience for fear that when the dish came to me there should not be a satisfying portion left over by the other guests.

Например, если за табльдотом гостей потчевали паюсной икрой, я всегда приходил в сильнейшее волнение от одной мысли, что мне может не достаться этого лакомства, когда до меня дойдет очередь.

I have been exceedingly impatient at missing trains.

Или другой заскок: вечная боязнь опоздать на поезд.

The Belgian State Railway has a trick of letting the French trains miss their connections at Brussels.

Видите ли, у работников Бельгийской Национальной железной дороги вошло в привычку сокращать остановки поездов из Франции в Брюсселе.

That has always infuriated me.

От таких нарушений графика я просто сатанел.

I have written about it letters to The Times that The Times never printed; those that I wrote to the Paris edition of the New York Herald were always printed, but they never seemed to satisfy me when I saw them.

Я даже написал по этому поводу несколько писем в лондонскую "Таймс", но они меня почему-то не напечатали. Зато мои неоднократные обращения по этому же вопросу во французское издание "Нью-Йорк геральд" печатали непреложно, правда, особого удовлетворения эти публикации мне не доставляли.

Well, that was a sort of frenzy with me.

В общем, я был тогда помешан на всех этих мелочах.

It was a frenzy that now I can hardly realize.

Нынче чувства притупились, и я уже не представляю, что могло приводить меня тогда в состояние исступления.

I can understand it intellectually.

Хотя рассудком, наверное, понимаю.

You see, in those days I was interested in people with "hearts."

Видите ли, в то время я жил в окружении сердечников.

There was Florence, there was Edward Ashburnham-or, perhaps, it was Leonora that I was more interested in.

Флоренс маялась сердцем, у капитана сердечко пошаливало... А может, на меня действовало присутствие Леоноры.

I don't mean in the way of love.

Нет, влюблен я в нее не был.

But, you see, we were both of the same profession-at any rate as I saw it.

Но у нас с ней была общая забота, и это сближало - во всяком случае, так мне тогда казалось.

And the profession was that of keeping heart patients alive.

А забота эта состояла в том, чтобы не дать нашим сердечникам умереть внезапно.

You have no idea how engrossing such a profession may become.

Вы и представить себе не можете, насколько это дело затягивает.

Just as the blacksmith says: "By hammer and hand all Art doth stand," just as the baker thinks that all the solar system revolves around his morning delivery of rolls, as the postmaster-general believes that he alone is the preserver of society-and surely, surely, these delusions are necessary to keep us going-so did I and, as I believed, Leonora, imagine that the whole world ought to be arranged so as to ensure the keeping alive of heart patients.

Точь-в-точь как кузнец убежден в том, что он всему делу венец, а булочник свято верит в то, что мир держится на своевременной доставке булочек к завтраку, а главный почтмейстер почитает себя единственным хранителем общественного порядка, причем этот невинный вздор нужен всем нам как воздух - точно так же я и, как мне казалось, Леонора были уверены, что мир устроен именно так, единственно чтоб мы могли продлить жизнь нашим близким, которые мучаются сердцем.

You have no idea how engrossing such a profession may become-how imbecile, in view of that engrossment, appear the ways of princes, of republics, of municipalities.

Вам трудно вообразить, насколько всепоглощающей может стать такая забота - и насколько мелкими, в сравнении с ней, предстают судьбы сильных мира сего, партийная борьба, политика городских властей.

A rough bit of road beneath the motor tyres, a couple of succeeding "thank'ee-marms" with their quick jolts would be enough to set me grumbling to Leonora against the Prince or the Grand Duke or the Free City through whose territory we might be passing.

Стоило нашей машине въехать на необустроенный участок дороги, где тебя подбрасывает на каждой рытвине или колдобине, а шофер рассыпается в извинениях, как я начинал поносить всех подряд - и наследника престола, и великого князя, и Вольные города, по чьей территории черт дернул нас поехать.

I would grumble like a stockbroker whose conversations over the telephone are incommoded by the ringing of bells from a city church.

Впрочем, в моем брюзжании было столько же проку, сколько в сетованиях маклера на то, что звон колоколов городского собора мешает ему говорить по телефону.

I would talk about medieval survivals, about the taxes being surely high enough.

Меня раздражало все - и возрождение интереса к средневековью, и повышение налогов.

The point, by the way, about the missing of the connections of the Calais boat trains at Brussels was that the shortest possible sea journey is frequently of great importance to sufferers from the heart.

Между прочим, и мое возмущение тем, что поезда из Кале сокращают остановку в Брюсселе, было вызвано той же заботой: кратчайший путь морем из Англии в Европу - этот единственный, спасительный мостик для сердечников - часто оказывался закрытым.

Now, on the Continent, there are two special heart cure places, Nauheim and Spa, and to reach both of these baths from England if in order to ensure a short sea passage, you come by Calais-you have to make the connection at Brussels.

Ведь в Европе есть только две специальные сердечные клиники - в Наухайме и в Спа. Добраться до них из Англии морем можно лишь через Кале с пересадкой в Брюсселе.

And the Belgian train never waits by so much the shade of a second for the one coming from Calais or from Paris.

А разница между прибытием бельгийского поезда и поездов из Кале или Парижа - буквально считанные секунды.

And even if the French train, are just on time, you have to run-imagine a heart patient running!-along the unfamiliar ways of the Brussels station and to scramble up the high steps of the moving train.

И выходит - даже если поезд из Франции идет точно по расписанию, ты должен мчаться сломя голову по незнакомому брюссельскому вокзалу и, запыхавшись, карабкаться по высоким ступенькам уже тронувшегося состава. Представьте, каково это сердечному больному?

Or, if you miss connection, you have to wait five or six hours.... I used to keep awake whole nights cursing that abuse.

А не успеешь сделать пересадку, приходится ждать по пять-шесть часов... Помню, я ночами не спал, проклиная эту напасть.

My wife used to run-she never, in whatever else she may have misled me, tried to give me the impression that she was not a gallant soul.

Моя женушка тоже бежала сломя голову, стараясь поспеть на поезд, - в чем другом, а в этом деле она ни разу не дала мне повода усомниться в ее стойкости.

But, once in the German Express, she would lean back, with one hand to her side and her eyes closed.

Только однажды, когда мы вбежали в вагон германского экспресса и заняли места, она откинулась на спинку дивана, закрыв глаза и положив руку на сердце, давая понять, как ей плохо.

Well, she was a good actress.

Ну что ж, она умела играть.

And I would be in hell.

Из-за нее гореть мне в аду.

In hell, I tell you.

Да-да, в аду, уверяю вас.

For in Florence I had at once a wife and an unattained mistress-that is what it comes to-and in the retaining of her in this world I had my occupation, my career, my ambition.

Ведь страшно подумать - Флоренс была мне и женой, и недостижимой любовницей. Всеми фибрами души старался я удержать ее в этом мире. Эта страсть стала делом моей жизни, заменила мне карьеру, честолюбивые помыслы.

It is not often that these things are united in one body.

Редко все это сходится в одном человеке.

Leonora was a good actress too.

Кстати, Леонора тоже была неплохой актрисой.

By Jove she was good!

Клянусь, у нее иногда здорово получалось!

I tell you, she would listen to me by the hour, evolving my plans for a shock-proof world.

Представьте, она могла часами слушать мои разглагольствования о том, что нужно сделать для мира и спокойствия на земле.

It is true that, at times, I used to notice about her an air of inattention as if she were listening, a mother, to the child at her knee, or as if, precisely, I were myself the patient.

Так вот, во время наших задушевных бесед я, помню, не раз замечал, что думает она о чем-то другом - точь-в-точь как мать слушает вполуха лепет ребенка, играющего у нее на коленях, или как врач, который вроде слушает рассказ пациента, а на самом деле следит совсем за другим.

You understand that there was nothing the matter with Edward Ashburnham's heart-that he had thrown up his commission and had left India and come half the world over in order to follow a woman who had really had a "heart" to Nauheim.

Надеюсь, вы уже поняли, что с сердцем у Эдварда Эшбернама было все в порядке. Другое дело, что его влекли дела сердечные. Он оставил армию, покинул Индию и объехал полмира, преследуя до самого Наухайма женщину, у которой действительно пошаливало сердце.

That was the sort of sentimental ass he was.

Каким же нужно быть сентиментальным ослом, чтоб на такое пуститься!

For, you understand, too, that they really needed to live in India, to economize, to let the house at Branshaw Teleragh.

Вы же понимаете, что они с Леонорой не от хорошей жизни оказались в Индии. Их нужда заставила сдавать в аренду свой дом в Брэншоу-Телеграф.

Of course, at that date, I had never heard of the Kilsyte case.

Конечно, это я уже после обо всем догадался. А тогда я и знать не знал о килсайтском деле.

Ashburnham had, you know, kissed a servant girl in a railway train, and it was only the grace of God, the prompt functioning of the communication cord and the ready sympathy of what I believe you call the Hampshire Bench, that kept the poor devil out of Winchester Gaol for years and years.

Оказывается, когда-то давно Эшбернама угораздило поцеловать девушку в вагоне поезда. И сидеть бы озорнику за эту шалость в Уинчестерской тюрьме, если бы не милость божья да срочная телефонограмма и снисходительность хемпширского суда присяжных - по-моему, так он называется.

I never heard of that case until the final stages of Leonora's revelations....

Впервые я услышал об этом дельце уже под конец Леонориных излияний...

But just think of that poor wretch....

Нет, подумать только!

I, who have surely the right, beg you to think of that poor wretch.

Вдумайтесь, прошу вас, я имею на это право - что могло довести беднягу до такого жалкого состояния?

Is it possible that such a luckless devil should be so tormented by blind and inscrutable destiny?

Неужели это все игра слепой непостижимой фортуны? Ужели это она нас мучает, а потом безжалостно растаптывает?

For there is no other way to think of it.

Никакого другого объяснения мне не приходит в голову.

None.

Необъяснимо!

I have the right to say it, since for years he was my wife's lover, since he killed her, since he broke up all the pleasantnesses that there were in my life.

А право задавать эти вопросы у меня есть потому, что долгие годы Эшбернам был любовником моей жены, и я знаю, это он убил ее. Это он лишил меня тех маленьких радостей, которые мне еще оставались в жизни.

There is no priest that has the right to tell me that I must not ask pity for him, from you, silent listener beyond the hearth-stone, from the world, or from the God who created in him those desires, those madnesses....

И все же никакой священник не убедит меня в том, что он недостоин прощения. Только у кого его вымаливать - у тебя, мой друг, безмолвно сидящий напротив у камина? У целого света или у Господа, наделившего его такими страстями, таким безумством?..

Of course, I should not hear of the Kilsyte case.

Нет, конечно, откуда мне было знать о килсайтском деле?

I knew none of their friends; they were for me just good people-fortunate people with broad and sunny acres in a southern county.

Ни с кем из их друзей я не был знаком. Они для меня были просто приличной парой -счастливыми обладателями нескольких сот гектаров земли на юге Англии.

Just good people!

Приличные люди, и всё!

By heavens, I sometimes think that it would have been better for him, poor dear, if the case had been such a one that I must needs have heard of it-such a one as maids and couriers and other Kur guests whisper about for years after, until gradually it dies away in the pity that there is knocking about here and there in the world.

Господи, иногда я думаю, что для него, для его будущего, было бы лучше, если б то дело со служанкой не замяли. Тогда я о нем бы сразу услышал - ведь сколько таких историй ходит среди служанок, курьеров и завсегдатаев лечебных курортов! Ну пошептались бы, посплетничали, а потом постепенно забыли, может, со временем и пожалели бы - такое тоже случается.

Supposing he had spent his seven years in Winchester Gaol or whatever it is that inscrutable and blind justice allots to you for following your natural but ill-timed inclinations-there would have arrived a stage when nodding gossips on the Kursaal terrace would have said, "Poor fellow," thinking of his ruined career.

Или, допустим, отсидел бы он положенные ему семь лет в Уинчестерской тюрьме или в каком-то другом казенном заведении, куда тебя направляет непредсказуемая слепая рука правосудия за твои естественные, но несвоевременные поползновения. Отсидел бы, а потом все равно настал бы момент, когда собравшиеся на террасе санаторной лечебницы сплетники пожалели бы неудачника - сломанную карьеру все равно уже не вернуть.

He would have been the fine soldier with his back now bent.... Better for him, poor devil, if his back had been prematurely bent.

И остался бы он в памяти у всех, кто его знал, превосходным солдатом, ссутулившимся раньше срока... Для него же самого, человека с репутацией, было бы лучше, если б он пораньше остепенился.

Why, it would have been a thousand times better....

А, собственно, чем лучше?

For, of course, the Kilsyte case, which came at the very beginning of his finding Leonora cold and unsympathetic, gave him a nasty jar.

Хватило того, что после килсайтской истории он почувствовал, что Леонора охладела к нему и отдалилась, да и у него самого начал портиться характер.

He left servants alone after that.

Больше он служанок не трогал.

It turned him, naturally, all the more loose amongst women of his own class.

Как и следовало ожидать, среди женщин своего круга Эдвард слыл более раскованным, чем другие мужчины.

Why, Leonora told me that Mrs Maidan-the woman he followed from Burma to Nauheim-assured her he awakened her attention by swearing that when he kissed the servant in the train he was driven to it.

Не поверите - Леонора уже после рассказывала, как миссис Мейден - та, которую он преследовал от Бирмы до Наухайма, - уверила ее в том, что обратила на него внимание из-за того, что он настойчиво повторял: служанку он поцеловал только потому, что не утерпел.

I daresay he was driven to it, by the mad passion to find an ultimately satisfying woman.

А я думаю, он просто искал женщину, которая устраивала бы его во всех отношениях, и это бешеное желание доводило его до крайности.

I daresay he was sincere enough.

Скорей всего, он был искренен.

Heaven help me, I daresay he was sincere enough in his love for Mrs Maidan.

Да простит меня Бог, но я действительно считаю, что его чувство к миссис Мейден было настоящим.

She was a nice little thing, a dear little dark woman with long lashes, of whom Florence grew quite fond.

Славная, миниатюрная, темноволосая женщина с длинными ресницами - Флоренс чувствовала к ней симпатию.

She had a lisp and a happy smile.

Она мило шепелявила и безмятежно улыбалась.

We saw plenty of her for the first month of our acquaintance, then she died, quite quietly-of heart trouble.

В первый месяц нашего знакомства мы частенько виделись, потом уж узнали, что она умерла -сердце не выдержало.

But you know, poor little Mrs Maidan-she was so gentle, so young.

Только, видите ли, очень уж она была хрупкая, юная, эта наша бедная миссис Мейден.

She cannot have been more than twenty-three and she had a boy husband out in Chitral not more than twenty-four, I believe.

Мне кажется, ей всего-то было двадцать три, а ее муж был и вовсе мальчик - двадцать четыре года, родом из Читрала.

Such young things ought to have been left alone.

Когда такое случается с молодыми, это особенно обидно.

Of course Ashburnham could not leave her alone.

Но разве Эшбернама можно было удержать?

I do not believe that he could.

Ни за что.

Why, even I, at this distance of time am aware that I am a little in love with her memory.

Даже я, признаюсь, был в нее немножко влюблен - столько времени прошло, а я до сих пор помню.

I can't help smiling when I think suddenly of her-as you might at the thought of something wrapped carefully away in lavender, in some drawer, in some old house that you have long left.

Подумаю о ней - и невольно улыбаюсь: точно она - что-то очень дорогое, вроде семейной реликвии, которую хранят, вместе с мешочком лаванды, на дне шкатулки в старом доме, где уже давно не живут.

She was so-so submissive.

Уж очень она была - как бы поточнее выразиться? - покорная.

Why, even to me she had the air of being submissive-to me that not the youngest child will ever pay heed to.

Даже со мной робела - со мной, а меня и ребенок малый не слушался.

Yes, this is the saddest story...

Да, прескверная история...

No, I cannot help wishing that Florence had left her alone-with her playing with adultery.

Сколько раз я намекал Флоренс, чтоб она не водила дружбу с миссис Мейден - пусть себе та играет в свои шашни, если хочет.

I suppose it was; though she was such a child that one has the impression that she would hardly have known how to spell such a word.

Я все-таки думаю, то была игра. Хотя, должен сказать, она казалась таким ребенком, что, наверное, и слова-то такого не знала, "шашни"!

No, it was just submissiveness-to the importunities, to the tempestuous forces that pushed that miserable fellow on to ruin.

Все от ее слабости, покорности - обстоятельствам, безудержным страстям, толкавшим эту несчастную на край гибели.

And I do not suppose that Florence really made much difference.

Так что, по большому счету, Флоренс ни при чем.

If it had not been for her that Ashburnham left his allegiance for Mrs Maidan, then it would have been some other woman.

Не она, так другая. Эшбернам нашел бы, ради кого сменить свою сердечную привязанность.

But still, I do not know.

Впрочем, не знаю.

Perhaps the poor young thing would have died-she was bound to die, anyhow, quite soon-but she would have died without having to soak her noonday pillow with tears whilst Florence, below the window, talked to Captain Ashburnham about the Constitution of the United States.... Yes, it would have left a better taste in the mouth if Florence had let her die in peace....

Плохо, что она умерла, - нет, я не о том, умереть ей все равно было суждено, причем безвременно, - плохо то, что умерла она, обрыдав подушку, слушая изо дня в день у себя под окном, как Флоренс взахлеб рассказывает капитану Эшбернаму о Конституции Соединенных Штатов... Худо, что остался горький осадок оттого, что Флоренс не дала ей отойти с миром...

Leonora behaved better in a sense. She just boxed Mrs Maidan's ears-yes, she hit her, in an uncontrollable access of rage, a hard blow on the side of the cheek, in the corridor of the hotel, outside Edward's rooms.

В каком-то смысле Леонора повела себя честнее, надавав пощечин миссис Мейден. Да-да, отхлестала ее по щекам прямо в коридоре, видимо, застав в тот момент, когда та выходила из комнаты Эшбернама, и потеряв контроль, не владея собой.

It was that, you know, that accounted for the sudden, odd intimacy that sprang up between Florence and Mrs Ashburnham.

Собственно, это и послужило толчком к странному, необъяснимому сближению Флоренс и миссис Эшбернам.

Because it was, of course, an odd intimacy.

Иначе как странным это сближение не назовешь.

If you look at it from the outside nothing could have been more unlikely than that Leonora, who is the proudest creature on God's earth, would have struck up an acquaintanceship with two casual Yankees whom she could not really have regarded as being much more than a carpet beneath her feet.

Посмотреть со стороны - Леонора гордячка, каких свет не видывал, водит дружбу с двумя обыкновенными янки, не достойными и ковром-то быть под ее ногами. Невероятно!

You may ask what she had to be proud of.

Спрашивается, чем же она так гордилась?

Well, she was a Powys married to an Ashburnham-I suppose that gave her the right to despise casual Americans as long as she did it unostentatiously. I don't know what anyone has to be proud of.

Да хотя бы своей родословной: ведь она, урожденная Поуиз, была замужем за Эшбернамом! Одно это давало ей право презирать американцев, разумеется, не подавая виду.

She might have taken pride in her patience, in her keeping her husband out of the bankruptcy court.

И вообще, чем только люди не тешат свое тщеславие! Может, она гордилась тем, что не дает Эшбернаму спустить состояние и оказаться банкротом?

Perhaps she did.

Кто знает...

At any rate that was how Florence got to know her.

Как бы там ни было, история с миссис Мейден их сблизила.

She came round a screen at the corner of the hotel corridor and found Leonora with the gold key that hung from her wrist caught in Mrs Maidan's hair just before dinner.

Раз перед обедом идя по коридору гостиницы, Флоренс случайно заглянула за ширму и ахнула: стоит Леонора в странной позе - рука занесена над головой миссис Мейден - и молча пытается распутать волосы, обмотавшиеся вокруг золотого ключика, который обыкновенно висел у нее на запястье, а сейчас запутался в прическе ее соперницы.

There was not a single word spoken.

Борьба происходила в полном молчании.

Little Mrs Maidan was very pale, with a red mark down her left cheek, and the key would not come out of her black hair.

Миниатюрная миссис Мейден была бледнехонька, и оттого красное пятно на левой щеке выделялось еще сильнее, а ключик все никак не высвобождался.

It was Florence who had to disentangle it, for Leonora was in such a state that she could not have brought herself to touch Mrs Maidan without growing sick.

Вот Флоренс и пришлось им помочь - Леонора была в таком взвинченном состоянии, что ей становилось дурно от одной мысли, что она коснется миссис Мейден.

And there was not a word spoken.

Заметьте, ни одна не проронила ни слова.

You see, under those four eyes-her own and Mrs Maidan's-Leonora could just let herself go as far as to box Mrs Maidan's ears.

Суть в том, что наедине с миссис Мейден Леонора могла позволить себе забыться до такой степени, что отвесила ей пощечину.

But the moment a stranger came along she pulled herself wonderfully up.

Однако стоило появиться незнакомой даме, как она моментально взяла себя в руки.

She was at first silent and then, the moment the key was disengaged by Florence she was in a state to say:

Небольшая заминка, и, едва Флоренс освободила ключик, Леонора заметила:

"So awkward of me... I was just trying to put the comb straight in Mrs Maidan's hair...."

"Какая же я, право, неловкая... Хотела поправить гребень в прическе миссис Мейден, и вот, нате..."

Mrs Maidan, however, was not a Powys married to an Ashburnham; she was a poor little O'Flaherty whose husband was a boy of country parsonage origin.

Но миссис-то Мейден не была урожденной Поуиз, которая вышла замуж за потомка Эшбернамов. Она была всего лишь бедной маленькой О&#700;Флэрти, которая вышла замуж за сына приходского сельского священника.

So there was no mistaking the sob she let go as she went desolately away along the corridor.

И она разрыдалась - тут не могло быть ошибки: все слышали ее сдавленный плач, когда она шла потрясенная по коридору.

But Leonora was still going to play up.

А Леонора - та намеревалась доиграть комедию до конца.

She opened the door of Ashburnham's room quite ostentatiously, so that Florence should hear her address Edward in terms of intimacy and liking.

Она широко распахнула двери мужниной спальной - пусть Флоренс слышит, с какой нежностью и лаской обращается она к своему дорогому Эдварду.

"Edward," she called.

"Милый", - позвала она.

But there was no Edward there.

Но никто не ответил - комната была пуста.

You understand that there was no Edward there.

Вы поняли, надеюсь, что Эдварда в спальной не было.

It was then, for the only time of her career, that Leonora really compromised herself-She exclaimed....

И тут, единственный раз за всю свою безупречную жизнь, Леонора действительно себя скомпрометировала. Она воскликнула:

"How frightful!...

"Кошмар!..

Poor little MaisieL."

Бедняжка Мейзи!.."

She caught herself up at that, but of course it was too late.

Тут же осеклась, да было поздно - вылетела птичка, не поймаешь.

It was a queer sort of affair....

Да, скверная история...

I want to do Leonora every justice.

Поймите меня правильно: я не хочу возводить напраслину на Леонору.

I love her very dearly for one thing and in this matter, which was certainly the ruin of my small household cockle-shell, she certainly tripped up.

Во-первых, я нежно люблю ее, и к тому же эта история, разбившая мое хрупкое семейное счастье, и для нее не прошла даром.

I do not believe-and Leonora herself does not believe-that poor little Maisie Maidan was ever Edward's mistress.

Ни я, ни она не верили, что бедняжка Мейзи Мейден была любовницей Эдварда.

Her heart was really so bad that she would have succumbed to anything like an impassioned embrace.

Просто сердце у нее было настолько слабое, что она готова была упасть на руки любому, кто раскрыл бы объятия.

That is the plain English of it, and I suppose plain English is best.

Это если называть вещи своими именами, а я полагаю, нет ничего лучше, чем говорить начистоту.

She was really what the other two, for reasons of their own, just pretended to be.

Мейзи Мейден действительно была серьезно больна, тогда как две другие дамы просто притворялись больными, каждая ради собственной выгоды.

Queer, isn't it?

Любопытно, правда?

Like one of those sinister jokes that Providence plays upon one.

И какие только злые шутки не играет с нами судьба!

Add to this that I do not suppose that Leonora would much have minded, at any other moment, if Mrs Maidan had been her husband's mistress.

При этом, заметьте, я не исключаю, что Леоноре было бы выгодно, если б миссис Мейден стала любовницей ее мужа.

It might have been a relief from Edward's sentimental gurglings over the lady and from the lady's submissive acceptance of those sounds. No, she would not have minded. But, in boxing Mrs Maidan's ears, Leonora was just striking the face of an intolerable universe.

По крайней мере, кончились бы сентиментальные сюсюканья Эдварда по поводу бедной крошки и все эти "охи" да "ахи" с ее стороны. Стало бы проще. А как же пощечина? На самом деле, я думаю, что, хотя Леонора и набросилась с кулаками на миссис Мейден, ополчилась она на весь враждебный, невыносимый мир.

For, that afternoon she had had a frightfully painful scene with Edward.

Иначе как объяснить, что именно в тот же день у них с Эдвардом произошла тяжелейшая сцена?

As far as his letters went, she claimed the right to open them when she chose.

Так повелось, что Леонора считала себя вправе вскрывать личную переписку Эдварда.

She arrogated to herself the right because Edward's affairs were in such a frightful state and he lied so about them that she claimed the privilege of having his secrets at her disposal.

Она вытребовала для себя это право на том основании, что мужнины дела были крайне запущены, ей он постоянно лгал, и, чтоб хоть как-то управлять ситуацией, она должна была знать о его секретах.

There was not, indeed, any other way, for the poor fool was too ashamed of his lapses ever to make a clean breast of anything.

Другого пути не было: наш бонвиван настолько запутался и застыдился, что сам ни за что бы не признался в своих грешках.

She had to drag these things out of him.

Вот ей и приходилось все из него вытягивать.

It must have been a pretty elevating job for her.

Благое дело - ничего не попишешь.

But that afternoon, Edward being on his bed for the hour and a half prescribed by the Kur authorities, she had opened a letter that she took to come from a Colonel Hervey.

А в тот самый день, когда случилась история с миссис Мейден, Эдвард после обеда, как обычно, проводил, по предписанию врачей, положенные полтора часа в постели, и Леонора, в его отсутствие, вскрыла письмо - от полковника Харви, как ей показалось.

They were going to stay with him in Linlithgowshire for the month of September and she did not know whether the date fixed would be the eleventh or the eighteenth.

Они с Эдвардом собирались погостить у него месяц в Линлитгоушире в сентябре, но она не знала точно сроки - то ли с 11 сентября, то ли с 18-го.

The address on this letter was, in handwriting, as like Colonel Hervey's as one blade of corn is like another.

Адрес на конверте был написан от руки, точь-в-точь как у полковника Харви - ни за что не отличишь.

So she had at the moment no idea of spying on him.

У нее и мысли не было за кем-то шпионить.

But she certainly was.

Но на этот раз ей и впрямь удалось кое-что выследить.

For she discovered that Edward Ashburnham was paying a blackmailer of whom she had never heard something like three hundred pounds a year...

Из письма открылось, что Эдвард Эшбернам выплачивает ежегодно около трехсот фунтов - и кому? - шантажисту, о котором она и слыхом не слыхивала... Да, это был удар - в самое сердце.

It was a devil of a blow; it was like death; for she imagined that by that time she had really got to the bottom of her husband's liabilities.

Ей показалось, что теперь она узнала всю подноготную мужа.

You see, they were pretty heavy.

Тяжелый крест приходилось ей нести, согласитесь.

What had really smashed them up had been a perfectly common-place affair at Monte Carlo-an affair with a cosmopolitan harpy who passed for the mistress of a Russian Grand Duke.

Подкосила их самая обыкновенная интрижка Эдварда в Монте-Карло - надо ему было приударить за дивой без роду без племени, выдававшей себя за любовницу великого русского князя.

She exacted a twenty thousand pound pearl tiara from him as the price of her favours for a week or so.

За недельные ласки красавица потребовала себе бриллиантовую диадему стоимостью в двадцать тысяч фунтов.

It would have pipped him a good deal to have found so much, and he was not in the ordinary way a gambler.

Эдвард и сам был бы не прочь выиграть такую сумму в рулетку, да только игрок из него был никудышный.

He might, indeed, just have found the twenty thousand and the not slight charges of a week at an hotel with the fair creature.

А что, если все-таки повезет и он выиграет, да еще этих денег хватит, чтоб заплатить за гостиницу, где тоже набежит не маленькая сумма, пока он развлекается с красоткой?

He must have been worth at that date five hundred thousand dollars and a little over.

В то время состояние его тянуло тысяч на пятьдесят с лишним фунтов стерлингов.

Well, he must needs go to the tables and lose forty thousand pounds.... Forty thousand solid pounds, borrowed from sharks!

И что вы думаете? Он идет, ставит и проигрывает сорок тысяч... Сорок тысяч чистыми, да еще взятых в долг под высокий процент!

And even after that he must-it was an imperative passion-enjoy the favours of the lady.

Но даже это его не остудило - страсть-то кипит! -и он по-прежнему домогается внимания и ласки своей красавицы.

He got them, of course, when it was a matter of solid bargaining, for far less than twenty thousand, as he might, no doubt, have done from the first.

Разумеется, получает все сполна, когда дело доходит до обсуждения конкретной суммы, -причем, поторговавшись, получает причитающееся за гораздо меньшие деньги, чем предполагалось вначале.

I daresay ten thousand dollars covered the bill.

Так стоило ли огород городить? Чека на десять тысяч хватило, чтоб покрыть все затраты.

Anyhow, there was a pretty solid hole in a fortune of a hundred thousand pounds or so.

Естественно, после такой эскапады в семейном бюджете Эшбернамов образовалась солидная брешь тысяч эдак в сто.

And Leonora had to fix things up; he would have run from money-lender to money-lender.

Вот и пришлось Леоноре изыскивать способы, как ее закрыть: Эдвард ведь только и умел, что бегать по ростовщикам.

And that was quite in the early days of her discovery of his infidelities-if you like to call them infidelities.

Хорошо, Леонора предприняла шаги сразу, как только узнала о мужниной интрижке.

And she discovered that one from public sources.

Ведь о его супружеской неверности, об этой истории с любовницей великого князя, ей стало известно из публичных источников.

God knows what would have happened if she had not discovered it from public sources.

Бог его знает, чем бы все закончилось, не узнай она из надежных каналов.

I suppose he would have concealed it from her until they were penniless.

Наверное, скрывал бы от нее, пока б не разорились.

But she was able, by the grace of God, to get hold of the actual lenders of the money, to learn the exact sums that were needed.

Но, хвала Всевышнему, ей повезло - она отыскала "доброхотов", ссудивших Эдварду деньги, и узнала точно, какую сумму и кому он задолжал.

And she went off to England.

После этого она заторопилась в Англию.

Yes, she went right off to England to her attorney and his while he was still in the arms of his Circe-at Antibes, to which place they had retired.

Да, пока Эдвард млел в объятиях своей Цирцеи в Антибе, куда они скрылись подальше от людских глаз, Леонора, не теряя ни минуты, направилась к их семейному адвокату.

He got sick of the lady quite quickly, but not before Leonora had had such lessons in the art of business from her attorney that she had her plan as clearly drawn up as was ever that of General Trochu for keeping the Prussians out of Paris in 1870.

И хота Эдвард довольно быстро охладел к красотке, к тому времени у Леоноры, благодаря урокам адвоката, уже составилась настолько ясная картина финансовых дел ее мужа, что в голове у нее созрел план ничем не хуже, чем у генерала Трошу в 1870 году, когда под Парижем стояла прусская армия и надо было во что бы то ни стало ее оттуда выбить.

It was about as effectual at first, or it seemed so.

Во всяком случае, поначалу план казался Леоноре столь же или почти столь же беспроигрышным, что и генеральский.

That would have been, you know, in 1895, about nine years before the date of which I am talking-the date of Florence's getting her hold over Leonora; for that was what it amounted to.... Well, Mrs Ashburnham had simply forced Edward to settle all his property upon her.

Вы, наверное, догадались, что дело происходило в 1895 году, за девять лет до описываемых событий: до того, как Флоренс взяла верх над Леонорой, и того, чем все это в конце концов обернулось... В общем, Леонора просто заставила Эдварда переписать на нее все состояние.

She could force him to do anything; in his clumsy, good-natured, inarticulate way he was as frightened of her as of the devil.

Да он бы под ее нажимом и не то еще сделал: добродушный увалень боялся ее, как черт ладана.

And he admired her enormously, and he was as fond of her as any man could be of any woman.

Боялся и восхищался, наконец, просто любил, как мужчина любит женщину.

She took advantage of it to treat him as if he had been a person whose estates are being managed by the Court of Bankruptcy.

Она же, надо сказать, этим пользовалась, обращалась с ним так, словно его недвижимость попала в руки комиссии по делам банкротства.

I suppose it was the best thing for him.

Поделом, я думаю.

Anyhow, she had no end of a job for the first three years or so.

Так что первые три года их супружеской жизни она работала, не покладая рук.

Unexpected liabilities kept on cropping up-and that afflicted fool did not make it any easier.

То и дело всплывали долговые обязательства, а проку от этого уязвленного честолюбца никакого не было.

You see, along with the passion of the chase went a frame of mind that made him be extraordinarily ashamed of himself.

Вдобавок, кроме охотничьего азарта, он обладал поразительной чертой - совестливостью.

You may not believe it, but he really had such a sort of respect for the chastity of Leonora's imagination that he hated-he was positively revolted at the thought that she should know that the sort of thing that he did existed in the world.

Хотите верьте, хотите нет, но он настолько уважал чистоту Леонориных помыслов, что ему была ненавистна, противна одна мысль, что она может узнать о его очередной пакости.

So he would stick out in an agitated way against the accusation of ever having done anything.

Вот он и отбивался от любых обвинений в свой адрес.

He wanted to preserve the virginity of his wife's thoughts.

Он, видите ли, стремился сохранить девственную чистоту жениных помыслов.

He told me that himself during the long walks we had at the last-while the girl was on the way to Brindisi.

Я не выдумываю - он сам признался мне в этом во время наших долгих прогулок в последний... - ну в общем когда девочка была на пути в Бриндизи.

So, of course, for those three years or so, Leonora had many agitations.

Как видите, волнений у Леоноры в эти три года хватало.

And it was then that they really quarrelled.

А потом они возьми да крупно поссорься!

Yes, they quarrelled bitterly.

Разругались вдрызг!

That seems rather extravagant.

Казалось бы, с чего вдруг?

You might have thought that Leonora would be just calmly loathing and he lachrymosely contrite.

Жили бы себе и жили, как раньше: Леонора продолжала бы втайне ненавидеть Эдварда, а тот прятал бы свои чувства.

But that was not it a bit... Along with Edward's passions and his shame for them went the violent conviction of the duties of his station-a conviction that was quite unreasonably expensive.

Однако все вышло совсем не так... Мало того что Эдварду были не чужды страсти (потом он в них раскаивался), так его еще отличало и чувство долга, которое накладывало на него положение в обществе. К сожалению, ответственность эта часто выходила ему боком, оказывалась слишком дорогим удовольствием.

I trust I have not, in talking of his liabilities, given the impression that poor Edward was a promiscuous libertine.

Надеюсь, рисуя картину Эдвардовых прегрешений, я не заронил у вас подозрение в том, что он безнадежно погряз в пороке.

He was not; he was a sentimentalist.

Ничуть - наоборот, он был до мозга костей сентиментален.

The servant girl in the Kilsyte case had been pretty, but mournful of appearance.

Взять килсайтскую историю: служанка, которую он поцеловал, была премиленькая особа, но главное - у нее был совершенно безутешный вид.

I think that, when he had kissed her, he had desired rather to comfort her. And, if she had succumbed to his blandishments I daresay he would have set her up in a little house in Portsmouth or Winchester and would have been faithful to her for four or five years.

Целуя ее, я уверен, он хотел не только и даже не столько утолить свою страсть ("не утерпел", помните?), сколько успокоить и утешить страдающее существо. А поддайся она на его ласки - уверяю вас, он разбился бы в лепешку, но снял бы для нее небольшой домик в каком-нибудь тихом месте вроде Портсмута или Уинчестера и, что самое интересное, лет пять был бы ей верен.

He was quite capable of that.

Да-да, с него сталось бы.

No, the only two of his affairs of the heart that cost him money were that of the Grand Duke's mistress and that which was the subject of the blackmailing letter that Leonora opened.

В "послужном списке" любовных побед Эдварда было всего две сердечные привязанности, дорого ему стоившие, - одна к любовнице великого русского князя, а другая - к героине письма, автор которого шантажировал нашего незадачливого любовника, - именно его-то и вскрыла Леонора.

That had been a quite passionate affair with quite a nice woman.

Второй случай и был уже настоящим романом с женщиной приятной во всех отношениях.

It had succeeded the one with the Grand Ducal lady.

Роман возник вслед за историей с любовницей великого князя.

The lady was the wife of a brother officer and Leonora had known all about the passion, which had been quite a real passion and had lasted for several years.

Новая дама сердца была женой полкового друга, поэтому скрыть от Леоноры эту страсть было невозможно, а любовь была действительно сильной, и отношения продолжались несколько лет.

You see, poor Edward's passions were quite logical in their progression upwards.

Как видите, чувства Эдварда развивались вполне логично, по нарастающей.

They began with a servant, went on to a courtesan and then to a quite nice woman, very unsuitably mated.

Начав со служанки, он обратил свою страсть сперва на куртизанку, а затем на весьма приличную женщину, которая очень неудачно вышла замуж.

For she had a quite nasty husband who, by means of letters and things, went on blackmailing poor Edward to the tune of three or four hundred a year-with threats of the Divorce Court.

Судите сами: муж ее, мерзавец, годами шантажировал бедного Эдварда, вымогая разными способами от трехсот до четырехсот фунтов в год - угрожая при этом разбирательством в суде по бракоразводным процессам.

And after this lady came Maisie Maidan, and after poor Maisie only one more affair and then-the real passion of his life.

Потом появилась Мейзи Мейден, после возникла еще одна интрижка, и, наконец, под занавес, его посетило подлинное чувство.

His marriage with Leonora had been arranged by his parents and, though he always admired her immensely, he had hardly ever pretended to be much more than tender to her, though he desperately needed her moral support, too....

Ведь его брак с Леонорой не был самостоятельным решением - за него решили родители, и, хотя он ею бесконечно восхищался, не мог и дня прожить без ее моральной поддержки, никаких других чувств, кроме нежной заботы, он ей не выказывал...

But his really trying liabilities were mostly in the nature of generosities proper to his station.

Впрочем, его поистине тяжкие прегрешения в большинстве своем носили характер благородный, подобающий его положению в обществе.

He was, according to Leonora, always remitting his tenants' rents and giving the tenants to understand that the reduction would be permanent; he was always redeeming drunkards who came before his magisterial bench; he was always trying to put prostitutes into respectable places-and he was a perfect maniac about children.

Если верить Леоноре, он без конца попустительствовал арендаторам, прощая недоимки и давая понять, что большего с них уже не спросят. Сколько пьяниц он спас от тюрьмы в суде присяжных - не перечесть! Сколько проституток должны быть ему обязаны тем, что он пристроил их в приличные дома! О детях и говорить нечего - здесь щедрость его не знала границ.

I don't know how many ill-used people he did not pick up and provide with careers-Leonora has told me, but I daresay she exaggerated and the figure seems so preposterous that I will not put it down.

Не могу сказать точно, какое количество выбитых из седла и оказавшихся на дне изгоев он спас и обеспечил работой - Леонора называла мне число, но, боюсь, она преувеличила: повторять его здесь не имеет смысла, вы мне все равно не поверите.

All these things, and the continuance of them seemed to him to be his duty-along with impossible subscriptions to hospitals and Boy Scouts and to provide prizes at cattle shows and anti vivisection societies....

Так вот, всю эту богоугодную деятельность, все это радение на благо человечества Эдвард, похоже, воспринимал как личный долг - включая баснословные пожертвования больницам и скаутам, устроителям сельскохозяйственных выставок на призы и обществам борьбы с вивисекцией...

Well, Leonora saw to it that most of these things were not continued.

Разумеется, многое из этого стараниями Леоноры было пресечено.

They could not possibly keep up Branshaw Manor at that rate after the money had gone to the Grand Duke's mistress.

Довод был простой: после эскапады с наложницей великого князя, на которую Эдвард ухлопал столько денег, они были не в состоянии поддерживать поместье Брэншоу с прежним размахом.

She put the rents back at their old figures; discharged the drunkards from their homes, and sent all the societies notice that they were to expect no more subscriptions.

В итоге арендаторов заставили платить, как раньше, по высоким расценкам; пьяниц повыгоняли с теплых местечек, а во всевозможные общества послали уведомления о том, что больше пожертвований не предвидится.

To the children, she was more tender; nearly all of them she supported till the age of apprenticeship or domestic service.

С детьми она обошлась помягче: почти всех их держали на балансе до тех пор, пока не настало им время идти в ученики или прислугой.

You see, she was childless herself.

Своих детей у Леоноры, как вы поняли, не было.

She was childless herself, and she considered herself to be to blame.

Да, Леонора была бездетна, и винила она в этом только саму себя.

She had come of a penniless branch of the Powys family, and they had forced upon her poor dear Edward without making the stipulation that the children should be brought up as Catholics.

Она ведь происходила из обедневшей ветви рода Поуиз, и, выдавая дочь насильно за старину Эдварда, родители не дали за ней ни гроша, так что собственных средств у нее не было, и, главное, они не удосужились внести в брачный контракт условие о том, что рожденных в браке детей следует воспитывать, как католиков.

And that, of course, was spiritual death to Leonora.

Для Леоноры это было, конечно, равносильно духовной смерти.

I have given you a wrong impression if I have not made you see that Leonora was a woman of a strong, cold conscience, like all English Catholics. (I cannot, myself, help disliking this religion; there is always, at the bottom of my mind, in spite of Leonora, the feeling of shuddering at the Scarlet Woman, that filtered in upon me in the tranquility of the little old Friends' Meeting House in Arch Street, Philadelphia.) So I do set down a good deal of Leonora's mismanagement of poor dear Edward's case to the peculiarly English form of her religion.

Надеюсь, из моего рассказа вы поняли, что она была ревностной католичкой, с сильным, жестким характером, как у всех английских католиков. (Несмотря на всю мою любовь к Леоноре, я, признаться, терпеть не могу этот тип; во мне с детства живет безотчетный страх перед блудницей в Алом Плаще, который неведомо кто внушил мне в тиши нашей уютной квакерской молельни на Арч-стрит в Филадельфии.) То, что Леонора неправильно повела себя в отношениях с Эдвардом, мне лично кажется следствием этой особой английской формы католичества.

Because, of course, the only thing to have done for Edward would have been to let him sink down until he became a tramp of gentlemanly address, having, maybe, chance love affairs upon the highways.

Ясно, что у нее не было другого выбора. А жаль. Увы, она не могла допустить, чтоб он опускался все ниже и ниже, до положения бродяги благородных кровей, соблазнявшего красоток где ни попадя.

He would have done so much less harm; he would have been much less agonized too.

Я говорю, "жаль", поскольку тогда он причинил бы гораздо меньше вреда своим близким, да и самому ему было бы гораздо легче.

At any rate, he would have had fewer chances of ruining and of remorse.

В любом случае, у него было бы гораздо меньше возможностей транжирить деньги, а потом раскаиваться.

For Edward was great at remorse.

А мастер каяться он был хоть куда.

But Leonora's English Catholic conscience, her rigid principles, her coldness, even her very patience, were, I cannot help thinking, all wrong in this special case.

И надо ж было так случиться, что Леонорина непреклонная совесть английской католички, железная воля, хладнокровие - то есть все, что могло бы стать для Эдварда благом, - даже ее терпение - шло ему во вред.

She quite seriously and na?vely imagined that the Church of Rome disapproves of divorce; she quite seriously and na?vely believed that her church could be such a monstrous and imbecile institution as to expect her to take on the impossible job of making Edward Ashburnham a faithful husband.

Она истово и наивно верила, что Римская церковь не одобряет разводы. Истово и наивно внушала себе, что Церковь велит ей взвалить на себя тяжелейший крест - заставить Эдварда Эшбернама хранить супружескую верность.

She had, as the English would say, the Nonconformist temperament. In the United States of North America we call it the New England conscience.

В Англии такой тип поведения называют неортодоксальным, а у нас в Соединенных Штатах Америки по-другому - папским.

For, of course, that frame of mind has been driven in on the English Catholics.

Конечно, английские католики усвоили его не от хорошей жизни.

The centuries that they have gone through-centuries of blind and malignant oppression, of ostracism from public employment, of being, as it were, a small beleagured garrison in a hostile country, and therefore having to act with great formality-all these things have combined to perform that conjuring trick.

Если подумать, через что они прошли - веками их подавляли, совершенно слепо и враждебно, отлучали от государственных постов, держали на положении маленького осажденного гарнизона в чужой стране, приучая действовать осторожно и безупречно-расчетливо, - если все это вспомнить и сложить вместе, то получится именно та гремучая смесь, о которой я говорил.

And I suppose that Papists in England are even technically Nonconformists.

Если не ошибаюсь, в Англии паписты даже официально принадлежат неортодоксальной общине.

Continental Papists are a dirty, jovial and unscrupulous crew.

На континенте же паписты - это грязный, благодушный, беспринципный сброд.

But that, at least, lets them be opportunists.

Но, во всяком случае, эти качества не мешают им лавировать и идти на компромиссы.

They would have fixed poor dear Edward up all right. (Forgive my writing of these monstrous things in this frivolous manner. If I did not I should break down and cry.) In Milan, say, or in Paris, Leonora would have had her marriage dissolved in six months for two hundred dollars paid in the right quarter.

Они бы направили старину Эдварда на путь истинный. (Простите, что пишу игривым тоном о таких чудовищных вещах, но поймите, о них нельзя говорить серьезно без слез.) Если б дело происходило в Милане или, скажем, Париже, Леонора уже через полгода получила бы развод, и стоил бы ей весь бракоразводный процесс долларов двести, - тут главное найти верных людей.

And Edward would have drifted about until he became a tramp of the kind I have suggested.

А Эдвард жуировал бы в свое удовольствие, пока не спустил бы все денежки и не стал бродягой, как я уже говорил.

Or he would have married a barmaid who would have made him such frightful scenes in public places and would so have torn out his moustache and left visible signs upon his face that he would have been faithful to her for the rest of his days.

А может, женился бы на официантке из бара, и она закатывала бы ему на людях жуткие сцены, с вырыванием усов и битием по лицу, и он был бы ей верен до конца дней своих.

That was what he wanted to redeem him....

Ведь именно такого спасения он жаждал...

For, along with his passions and his shames there went the dread of scenes in public places, of outcry, of excited physical violence; of publicity, in short.

Страсти страстями, стыд стыдом, а ужас перед семейными ссорами на публике, криками, физическим насилием, словом, копанием в грязном белье был еще сильнее.

Yes, the barmaid would have cured him.

Да, официантка его мигом отрезвила бы.

And it would have been all the better if she drank; he would have been kept busy looking after her.

Вот если бы она еще и пила - тогда он был бы при деле, ухаживал бы за ней, без глупостей.

I know that I am right in this.

Это так, я знаю.

I know it because of the Kilsyte case.

Знаю по килсайтской истории.

You see, the servant girl that he then kissed was nurse in the family of the Nonconformist head of the county-whatever that post may be called.

Тут есть одна маленькая подробность: служанка, которую Эдвард тогда поцеловал, нянчила детей в семействе главы общины неортодоксов в графстве Хемпшир. Неуверен, так ли именно называлась его должность, но суть не в этом.

And that gentleman was so determined to ruin Edward, who was the chairman of the Tory caucus, or whatever it is-that the poor dear sufferer had the very devil of a time.

Хозяин семейства поклялся уничтожить Эдварда, а тот был председателем избирательного комитета тори или чем-то в этом роде, - в общем, задал ригорист жару незадачливому ловеласу.

They asked questions about it in the House of Commons; they tried to get the Hampshire magistrates degraded; they suggested to the War Ministry that Edward was not the proper person to hold the King's commission.

Слух дошел до палаты общин, начали стряпать дело о несостоятельности присяжных судей в Хемпшире, направили в военное министерство уведомление о том, что Эдвард недостоин состоять на службе в Королевской армии.

Yes, he got it hot and strong.

В общем, досталось ему сполна.

The result you have heard.

Чем все закончилось, вы уже знаете.

He was completely cured of philandering amongst the lower classes.

У него навсегда отбили желание путаться со служанками.

And that seemed a real blessing to Leonora.

Каким облегчением это было для Леоноры!

It did not revolt her so much to be connected-it is a sort of connection-with people like Mrs Maidan, instead of with a little kitchenmaid.

Видите ли, ей не так претили его связи с дамами их круга - согласитесь, какие-никакие, но это все-таки связи: миссис Мейден все лучше, чем какая-нибудь служанка.

In a dim sort of way, Leonora was almost contented when she arrived at Nauheim, that evening....

Так что в тот вечер, когда она появилась в Наухайме и мы вчетвером впервые встретились за столиком в ресторане, она была почти что довольна жизнью - впрочем, что понимать под "довольством"?..

She had got things nearly straight by the long years of scraping in little stations in Chitral and Burma-stations where living is cheap in comparison with the life of a county magnate, and where, moreover, liaisons of one sort or another are normal and inexpensive too.

За долгие годы очень скромного существования в маленьких военных гарнизонах в Читрале и Бирме ей почти удалось поправить их материальное положение. Все-таки одно дело - жизнь в военных городках, где все относительно дешево, и совсем другое - жизнь присяжного заседателя, члена суда в английском графстве. Кроме того, любовные связи среди военных гарнизона считаются своего рода нормой и не требуют больших материальных затрат.

So that, when Mrs Maidan came along-and the Maidan affair might have caused trouble out there because of the youth of the husband-Leonora had just resigned herself to coming home.

Поэтому, услышав о миссис Мейден, интрижка с которой могла доставить массу хлопот, - не знаешь, чего ждать от молодого горячего супруга, - Леонора поддалась на уговоры Эдварда вернуться домой, в Англию.

With pushing and scraping and with letting Branshaw Teleragh, and with selling a picture and a relic of Charles I or so, had got-and, poor dear, she had never had a really decent dress to her back in all those years and years-she had got, as she imagined, her poor dear husband back into much the same financial position as had been his before the mistress of the Grand Duke had happened along.

Она надеялась, что годы их более чем скромного, очень экономного существования и ее весьма дальновидная политика (чего стоило, например, решение сдавать Брэншоу-Телеграф в аренду или, скажем, продать одно из фамильных полотен или реликвий Карла I!) вернули им обоим то прочное финансовое положение, которое было у ее мужа до встречи с любовницей великого князя.

And, of course, Edward himself had helped her a little on the financial side.

Да и Эдвард, надо сказать, помог поправить их пошатнувшееся было благосостояние.

He was a fellow that many men liked.

Он многим нравился своей обходительностью.

He was so presentable and quite ready to lend you his cigar puncher-that sort of thing. So, every now and then some financier whom he met about would give him a good, sound, profitable tip.

У него был такой достойный вид, а портсигар всегда к услугам собеседника, - неудивительно, что время от времени какой-нибудь толстосум щедро вознаграждал его за пустяшную любезность.

And Leonora was never afraid of a bit of a gamble-English Papists seldom are, I do not know why.

И потом, как и многие английские католики, Леонора не чуралась игры в рулетку - уж какая здесь связь, не пойму.

So nearly all her investment turned up trumps, and Edward was really in fit case to reopen Branshaw Manor and once more to assume his position in the county.

Когда же все ее старания окупились сторицей, оказалось, самое время вернуться хозяину и хозяйке в родовое гнездо и вновь занять подобающее им положение в обществе.

Thus Leonora had accepted Maisie Maidan almost with resignation-almost with a sigh of relief.

Поэтому как было не принять Мейзи Мейден если не с чувством покорности судьбе, то, во всяком случае, со вздохом облегчения?

She really liked the poor child-she had to like somebody.

К тому же она по-своему полюбила несчастную -на кого-то ведь надо было перенести нерастраченные чувства!

And, at any rate, she felt she could trust Maisie-she could trust her not to rook Edward for several thousands a week, for Maisie had refused to accept so much as a trinket ring from him.

За Мейзи и Эдварда она была спокойна - та ни за что не стала бы разорять ее мужа на несколько тысяч в неделю: она и колечка-то простенького от него не принимала.

It is true that Edward gurgled and raved about the girl in a way that she had never yet experienced.

Правда, Леонору раздражало то, как воркует и носится с молодой женщиной Эдвард - у них с ним ничего подобного не было.

But that, too, was almost a relief. I think she would really have welcomed it if he could have come across the love of his life.

Впрочем, нет худа без добра - по-моему, ее вполне устроило бы, если б он любил Мейзи до конца дней.

It would have given her a rest.

Она могла бы заняться собой.

And there could not have been anyone better than poor little Mrs Maidan; she was so ill she could not want to be taken on expensive jaunts.... It was Leonora herself who paid Maisie's expenses to Nauheim.

Нет, в самом деле - Мейзи была ему самой подходящей парой. Она была так слаба, что никогда б не пустилась в дорогостоящие эскапады... Не поверите, но все их расходы в Наухайме Леонора оплатила сама.

She handed over the money to the boy husband, for Maisie would never have allowed it; but the husband was in agonies of fear.

Просто вручила чек ее юному мужу - разумеется, без ведома Мейзи, - тот от страха за несчастную жену готов был на все.

Poor devil!

Жалко мальчишку!

I fancy that, on the voyage from India, Leonora was as happy as ever she had been in her life.

Представляю, как довольна была Леонора, когда они плыли из Индии в Европу - может быть, впервые в жизни!

Edward was wrapped up, completely, in his girl-he was almost like a father with a child, trotting about with rugs and physic and things, from deck to deck.

Эдвард нянчился со своей милой: он был ей почти как отец - укрывал пледом, таскал с палубы на палубу лекарства, всякие мелочи.

He behaved, however, with great circumspection, so that nothing leaked through to the other passengers.

При этом действовал с оглядкой, стараясь не вызвать подозрение у пассажиров.

And Leonora had almost attained to the attitude of a mother towards Mrs Maidan.

Леонора ему подыгрывала, изображая материнскую заботу о миссис Мейден.

So it had looked very well-the benevolent, wealthy couple of good people, acting as saviours to the poor, dark-eyed, dying young thing.

Со стороны это выглядело трогательно -приличные люди, состоятельная пара, опекают несчастную, слабеющую на глазах молодую очаровательную женщину.

And that attitude of Leonora's towards Mrs Maidan no doubt partly accounted for the smack in the face. She was hitting a naughty child who had been stealing chocolates at an inopportune moment.

При таких отношениях пощечина, которую отвесила Мейзи Леонора, не кажется чем-то неожиданным: так мать наказывает непослушного ребенка, подвернувшегося под горячую руку, - "не таскай украдкой леденцы!".

It was certainly an inopportune moment.

Леонора выместила на Мейзи свою злобу - это точно.

For, with the opening of that blackmailing letter from that injured brother officer, all the old terrors had redescended upon Leonora.

Когда в тот день она вскрыла письмо оскорбленного офицера, шантажирующего Эдварда, к ней вернулись все ее былые страхи.

Her road had again seemed to stretch out endless; she imagined that there might be hundreds and hundreds of such things that Edward was concealing from her-that they might necessitate more mortgagings, more pawnings of bracelets, more and always more horrors.

Она поняла, что ей снова придется взвалить на себя этот жуткий крест. А что, если таких случаев шантажа - десятки и сотни, и Эдвард их от нее скрывает? Значит, снова закладные, снова нужно изворачиваться, снова сдавать драгоценности в ломбард, снова этот нескончаемый кошмар?!

She had spent an excruciating afternoon.

Тот день стал ее голгофой.

The matter was one of a divorce case, of course, and she wanted to avoid publicity as much as Edward did, so that she saw the necessity of continuing the payments.

В таких случаях подают на развод, а она, как и Эдвард, наоборот, стремилась избежать публичного скандала.

And she did not so much mind that.

Лучше продолжать платить.

They could find three hundred a year.

Собственно, она была не против - триста фунтов в год найти несложно.

But it was the horror of there being more such obligations.

Ужас в другом: никто не знает, сколько последует таких выплат.

She had had no conversation with Edward for many years-none that went beyond the mere arrangements for taking trains or engaging servants.

Они ведь уже много лет друг с другом не разговаривали - так, перекинутся словом о покупке билетов на поезд или о том, что надо бы подыскать новую служанку.

But that afternoon she had to let him have it.

Но в тот день у нее лопнуло терпение, и она высказала ему всё.

And he had been just the same as ever.

А с него как с гуся вода: он ничуть не изменился.

It was like opening a book after a decade to find the words the same.

Открываешь книгу, как десять лет назад, а в ней всё те же слова.

He had the same motives.

Те же оправдания.

He had not wished to tell her about the case because he had not wished her to sully her mind with the idea that there was such a thing as a brother officer who could be a blackmailer-and he had wanted to protect the credit of his old light of love.

Мол, не хотел говорить ей про тот случай, не хотел ее расстраивать. Он-де знал: она пришла бы в ужас, скажи он ей о своем же брате офицере, пустившемся на шантаж, - не мог он допустить, чтоб кто-то растоптал светильник любви.

That lady was certainly not concerned with her husband.

Нет, дама, конечно, совсем не такая, как ее муж, -ничего общего.

And he swore, and swore, and swore, that there was nothing else in the world against him.

Он божился, клялся, что больше ему себя не в чем упрекнуть.

She did not believe him.

Она не поверила ни одному его слову.

He had done it once too often-and she was wrong for the first time, so that he acted a rather creditable part in the matter.

Он проделывал это столько раз! И надо ж было так случиться, что именно на этот раз она ошиблась: он сказал ей правду.

For he went right straight out to the post-office and spent several hours in coding a telegram to his solicitor, bidding that hard-headed man to threaten to take out at once a warrant against the fellow who was on his track.

Сразу же после их разговора он пошел на почту и несколько часов просидел там, сочинял телеграмму своему адвокату. Не просто было убедить этого твердолобого принять юридические меры против севшего ему на хвост негодяя.

He said afterwards that it was a bit too thick on poor old Leonora to be ballyragged any more.

Но делать было нечего - старушка Леонора дошла до точки, признавался он позже, - устала от вымогательств.

That was really the last of his outstanding accounts, and he was ready to take his personal chance of the Divorce Court if the blackmailer turned nasty.

Но, кроме этого последнего случая, за ним действительно больше ничего не было, и он готов был с кулаками защищать свою честь в суде о разводах, если события примут дурной оборот.

He would face it out-the publicity, the papers, the whole bally show.

Он все выдержит - и публичный позор, и газетных шавок, и всю их дурацкую комедию.

Those were his simple words....

Это его собственные слова...

He had made, however, the mistake of not telling Leonora where he was going, so that, having seen him go to his room to fetch the code for the telegram, and seeing, two hours later, Maisie Maidan come out of his room, Leonora imagined that the two hours she had spent in silent agony Edward had spent with Maisie Maidan in his arms.

Хорошо, если б он еще сказал Леоноре, куда направляется. А то, отметив, что он прошел к себе в комнату (она же не знала, что он хотел взять код для телеграммы), и заметив выходившую из его покоев два часа спустя Мейзи Мейден, Леонора решила, что все то время, пока она терзалась тяжкими подозрениями, Эдвард сжимал ту в объятиях.

That seemed to her to be too much.

Эта мысль ее доконала.

As a matter of fact, Maisie's being in Edward's room had been the result, partly of poverty, partly of pride, partly of sheer innocence.

На самом деле Мейзи оказалась в комнате Эдварда в силу стечения обстоятельств: она была бедна, горда и на редкость наивна.

She could not, in the first place, afford a maid; she refrained as much as possible from sending the hotel servants on errands, since every penny was of importance to her, and she feared to have to pay high tips at the end of her stay.

Начать с того, что прислуга была ей не по карману, и, зная, что им скоро уезжать, она экономила каждый пенс, избегая давать поручения гостиничному персоналу, поскольку те брали высокие чаевые.

Edward had lent her one of his fascinating cases containing fifteen different sizes of scissors, and, having seen from her window, his departure for the post-office, she had taken the opportunity of returning the case. She could not see why she should not, though she felt a certain remorse at the thought that she had kissed the pillows of his bed.

Ей же нужно было вернуть Эдварду его великолепный несессер с пятнадцатью ножницами разных размеров, который она у него одолжила. Вдруг в окно она видит, - из отеля вышел Эдвард. Она берет несессер и, недолго думая, бежит с ним в его комнату. А что в этом плохого? Хотя позже она раскаивалась, что не выдержала и прижалась губами к его подушке.

That was the way it took her.

Такие вот между ними были отношения.

But Leonora could see that, without the shadow of a doubt, the incident gave Florence a hold over her.

Другое дело - Леонора: она сразу смекнула, какой козырь дала Флоренс своим грубым обращением с Мейзи Мейден.

It let Florence into things and Florence was the only created being who had any idea that the Ashburnhams were not just good people with nothing to their tails.

Флоренс все видела, а ведь единственное существо на белом свете, которому не надо доказывать, что Эшбернамы не просто приличные люди, а аристократы, - это она.

She determined at once, not so much to give Florence the privilege of her intimacy-which would have been the payment of a kind of blackmail-as to keep Florence under observation until she could have demonstrated to Florence that she was not in the least jealous of poor Maisie.

Поэтому допустить до себя Флоренс или встать с ней на одну доску казалось Леоноре равносильным согласию на шантаж. Куда важнее было не терять Флоренс из поля зрения, пока она ее не убедит, что никакой ревности к бедной Мейзи не испытывает.

So that was why she had entered the dining-room arm in arm with my wife, and why she had so markedly planted herself at our table.

Только поэтому она вошла в зал ресторана в тот памятный вечер под руку с моей женой и так демонстративно уселась за наш столик.

She never left us, indeed, for a minute that night, except just to run up to Mrs Maidan's room to beg her pardon and to beg her also to let Edward take her very markedly out into the gardens that night.

Помнится, в тот вечер она ни на минуту не оставляла нас одних, разве что когда бегала в комнату к миссис Мейден извиняться и просить ее позволить Эдварду погулять с ней в саду.

She said herself, when Mrs Maidan came rather wistfully down into the lounge where we were all sitting:

Она ведь сама сказала, когда миссис Мейден с обиженным видом спустилась в холл, где мы все сидели:

"Now, Edward, get up and take Maisie to the Casino.

"Ну же, Эдвард, встань и пойди с Мейзи в казино.

I want Mrs Dowell to tell me all about the families in Connecticut who came from Fordingbridge."

А мы останемся здесь - миссис Дауэлл собиралась рассказать мне о том, кто из выходцев из Фордингбриджа живет в Коннектикуте".

For it had been discovered that Florence came of a line that had actually owned Branshaw Teleragh for two centuries before the Ashburnhams came there. And there she sat with me in that hall, long after Florence had gone to bed, so that I might witness her gay reception of that pair.

Оказалось, что Флоренс принадлежит к той самой ветви рода, которая лет за двести до Эшбернамов владела Брэншоу-Телеграф... Помню, в тот вечер Флоренс давно уже ушла спать, а мы все сидели с Леонорой в холле, вместе любуясь на счастливую парочку.

She could play up.

Да, играть она умела.

And that enables me to fix exactly the day of our going to the town of M--. For it was the very day poor Mrs Maidan died.

Теперь я точно знаю, когда мы ездили в город М. Это было в день смерти миссис Мейден.

We found her dead when we got back-pretty awful, that, when you come to figure out what it all means....

Когда мы вернулись из поездки, ее уже не было в живых, - трагическое совпадение, если подумать...

At any rate the measure of my relief when Leonora said that she was an Irish Catholic gives you the measure of my affection for that couple.

Сам себе удивляюсь: как сильно я был привязан к этим двоим, если почувствовал облегчение, услышав от Леоноры, что она ирландская католичка.

It was an affection so intense that even to this day I cannot think of Edward without sighing.

Я по сей день вспоминаю об Эдварде со вздохом сожаления - вот как я к ним привязался.

I do not believe that I could have gone on any more with them.

Мне кажется, я бы дальше так не смог.

I was getting too tired.

Устал я.

And I verily believe, too, if my suspicion that Leonora was jealous of Florence had been the reason she gave for her outburst I should have turned upon Florence with the maddest kind of rage.

Я был настолько взвинчен, что набросился бы на Флоренс, знай я точно, что прав в своем подозрении: это из-за ревности Леонора на нее взъелась.

Jealousy would have been incurable.

Ревность, конечно, не излечишь.

But Florence's mere silly jibes at the Irish and at the Catholics could be apologized out of existence.

Но пресечь пустые беззубые укусы моей женушки в адрес ирландцев и католиков можно и должно немедленно.

And that I appeared to fix up in two minutes or so.

И, кажется, мне это удалось в два счета.

She looked at me for a long time rather fixedly and queerly while I was doing it.

Я извинялся, а Леонора пытливо и как-то недоверчиво смотрела на меня.

And at last I worked myself up to saying:

В конце концов я выпалил:

"Do accept the situation.

"Да примите же все как есть и бросьте об этом думать!

I confess that I do not like your religion.

Если честно, я ни в грош не ставлю вашу веру.

But I like you so intensely.

Но вы мне очень дороги.

I don't mind saying that I have never had anyone to be really fond of, and I do not believe that anyone has ever been fond of me, as I believe you really to be."

Больше скажу: ни к кому я не испытывал такого чувства симпатии, как к вам, и смею надеяться, и вам я не безразличен".

"Oh, I'm fond enough of you," she said.

"О, вы мне весьма симпатичны! - медленно проговорила она.

"Fond enough to say that I wish every man was like you.

- Жаль, не все такие, как вы.

But there are others to be considered."

Однако приходится и о других думать".

She was thinking, as a matter of fact, of poor Maisie.

Не иначе, как о бедняжке Мейзи вспомнила.

She picked a little piece of pellitory out of the breast-high wall in front of us. She chafed it for a long minute between her finger and thumb, then she threw it over the coping.

Она ноготком поддела лепесток, прицепившийся к низкой, по грудь, стене, на которую мы опирались, долго мяла его пальцами, потом кинула.

"Oh, I accept the situation," she said at last, "if you can."

"Да я что, - сказала она, поднимая на меня глаза. -Я-то все приму, а вот вы как?"

VI

6

I REMEMBER laughing at the phrase, "accept the situation", which she seemed to repeat with a gravity too intense.

Помню, я засмеялся, услышав, с какой подчеркнутой серьезностью она повторила -"принять как есть".

I said to her something like:

Я попытался обратить все в шутку:

"It's hardly as much as that.

"Не принимайте близко к сердцу.

I mean, that I must claim the liberty of a free American citizen to think what I please about your co-religionists.

Я хочу сказать, что, как свободный американец, я имею право думать, что хочу, о ваших братьях по вере.

And I suppose that Florence must have liberty to think what she pleases and to say what politeness allows her to say."

Полагаю, и Флоренс вольна иметь собственное мнение и высказывать его, если это, разумеется, не выходит за рамки вежливости".

"She had better," Leonora answered, "not say one single word against my people or my faith."

"Пусть попробует хоть слово сказать, - отрезала Леонора, - против моего народа или моей веры".

It struck me at the time, that there was an unusual, an almost threatening, hardness in her voice.

Помню, я тогда поразился необычной, почти угрожающей твердости, зазвеневшей в ее голосе.

It was almost as if she were trying to convey to Florence, through me, that she would seriously harm my wife if Florence went to something that was an extreme.

Леонора словно пыталась через меня, как посредника, внушить Флоренс, что если та перейдет границу дозволенного, то она всерьез накажет мою жену.

Yes, I remember thinking at the time that it was almost as if Leonora were saying, through me to Florence:

Да, помню, слушая ее, я мысленно переводил ее слова, точно они предназначались Флоренс:

"You may outrage me as you will; you may take all that I personally possess, but do not you care to say one single thing in view of the situation that that will set up-against the faith that makes me become the doormat for your feet."

"Хотите - оскорбляйте меня, хотите - отберите все, что у меня есть в личной собственности; но только посмейте сказать хотя бы одно слово против моей веры, которую вы ни в грош не ставите, вытирая об меня ноги, - и вы увидите, к чему это приведет. Вы пожалеете, что это затеяли".

But obviously, as I saw it, that could not be her meaning.

Но я тут же возражал сам себе, говоря, что не может она быть такой злопамятной.

Good people, be they ever so diverse in creed, do not threaten each other.

При всех различиях в вероисповедании добропорядочные люди не желают друг другу зла.

So that I read Leonora's words to mean just no more than:

Поэтому я истолковал слова Леоноры прямо, без всякой задней мысли:

"It would be better if Florence said nothing at all against my co-religionists, because it is a point that I am touchy about."

"Не наступайте на мою любимую мозоль - пусть лучше Флоренс помалкивает о моих братьях и сестрах по вере".

That was the hint that, accordingly, I conveyed to Florence when, shortly afterwards, she and Edward came down from the tower.

Вскоре с башни спустились Флоренс с Эдвардом, и я, разумеется, довел до жены намек Леоноры.

And I want you to understand that, from that moment until after Edward and the girl and Florence were all dead together, I had never the remotest glimpse, not the shadow of a suspicion, that there was anything wrong, as the saying is.

Не поверите: с той самой минуты и до последнего часа, когда уже никого из них троих не было в живых, - ни Эдварда, ни девочки, ни Флоренс, - у меня ни разу не возникло и тени подозрения, - ни сном ни духом, как говорится, - что между двумя женщинами какой-то разлад.

For five minutes, then, I entertained the possibility that Leonora might be jealous; but there was never another flicker in that flame-like personality.

Получается, только раз мне померещилось, что Леонора ревнует, - ровно пять минут мерещилось! - а больше ничем, даже самой легкой искрой раздражения не выдала себя эта женщина. Не характер, а кремень!

How in the world should I get it?

Вот и пойди догадайся!

For, all that time, I was just a male sick nurse.

А разбираться надо было - ведь все эти годы я был просто мужчиной-сиделкой при больной жене.

And what chance had I against those three hardened gamblers, who were all in league to conceal their hands from me?

А что я мог один против этих трех закаленных игроков, связанных круговой порукой, никогда не открывавших карты?

What earthly chance?

Что, я вас спрашиваю?

They were three to one-and they made me happy.

Трое против одного - и ведь мне было с ними хорошо.

Oh God, they made me so happy that I doubt if even paradise, that shall smooth out all temporal wrongs, shall ever give me the like.

О Господи, я был так счастлив с ними - никакие богатства рая не сравнятся с этим счастьем, хотя там, в раю, конечно, не будет временных земных тревог.

And what could they have done better, or what could they have done that could have been worse?

Да разве могло быть лучше? Разве можно было что-то испортить?

I don't know....

Ей-богу, не знаю...

I suppose that, during all that time I was a deceived husband and that Leonora was pimping for Edward.

Нет, дайте скажу: все эти годы я был обманутым мужем, а Леонора стерегла своего Эдварда.

That was the cross that she had to take up during her long Calvary of a life....

Долгие годы несла она на себе этот крест...

You ask how it feels to be a deceived husband.

А обманутый муж? Каково это?

Just Heavens, I do not know.

Клянусь небесами, не знаю.

It feels just nothing at all.

Так, ни рыба ни мясо.

It is not Hell, certainly it is not necessarily Heaven.

Ни богово, ни кесарево, ни мук, ни блаженства.

So I suppose it is the intermediate stage.

Так, где-то между.

What do they call it? Limbo.

У католиков это называется, по-моему, Лимбом.

No, I feel nothing at all about that.

Мне лично это ни о чем не говорит.

They are dead; they have gone before their Judge who, I hope, will open to them the springs of His compassion.

Флоренс и Эдвард умерли и, надо думать, предстали перед лицом Судии, который, надеюсь, отверз перед ними источник сострадания своего.

It is not my business to think about it.

Не мое это дело - постигать Божий промысел.

It is simply my business to say, as Leonora's people say:

Мое дело просто повторять, вслед за Леонориными собратьями-католиками:

"Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis.

"Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua lucent eis.

In memoria aeterna erit...." But what were they?

In memoria aetera erit..." И все же кто они, эти несчастные, по высшему суду?

The just?

Праведники?

The unjust?

Или грешники?

God knows!

Все в руках Божьих.

I think that the pair of them were only poor wretches, creeping over this earth in the shadow of an eternal wrath.

Хотя, думаю, двое из них были прокляты, навеки обречены топтать эту землю без надежды на спасение.

It is very terrible....

Страшная участь, если вдуматься...

It is almost too terrible, the picture of that judgement, as it appears to me sometimes, at nights.

Иногда, по ночам, картина суда мерещится мне во всех подробностях и оттого кажется еще страшнее.

It is probably the suggestion of some picture that I have seen somewhere. But upon an immense plain, suspended in mid-air, I seem to see three figures, two of them clasped close in an intense embrace, and one intolerably solitary.

Может, я уже где-то видел подобное: по убегающей вдаль равнине бредут, словно паря в воздухе, три фигуры. Двое сжимают друг друга в объятиях, а третья идет одна-одинешенька.

It is in black and white, my picture of that judgement, an etching, perhaps; only I cannot tell an etching from a photographic reproduction.

Все черно-белое. Таков мой образ Судного дня: гравюра (хотя чем отличается гравюра от фотоиллюстрации, право, не знаю).

And the immense plain is the hand of God, stretching out for miles and miles, with great spaces above it and below it. And they are in the sight of God, and it is Florence that is alone....

Знаю только, что необъятная равнина - это длань Господа, она простирается на много миль окрест, и не счесть пространств, коим она владыка... И все-то видит Бог, только Флоренс одинокая как перст...

And, do you know, at the thought of that intense solitude I feel an overwhelming desire to rush forward and comfort her.

И, знаете, как представлю это горькое одиночество, меня захлестывает желание броситься к ней навстречу и по-отечески утешить ее.

You cannot, you see, have acted as nurse to a person for twelve years without wishing to go on nursing them, even though you hate them with the hatred of the adder, and even in the palm of God.

Ведь двенадцать лет подряд я был для нее сиделкой, поэтому, естественно, хочу ухаживать и дальше, пусть в другое время я и раздавил бы ее, как гадюку, пусть я знаю, что она целиком в руках Божьих.

But, in the nights, with that vision of judgement before me, I know that I hold myself back.

По ночам, когда меня посещает видение Судного дня, я невольно сдерживаюсь - себя не обманешь.

For I hate Florence.

Я ненавижу Флоренс.

I hate Florence with such a hatred that I would not spare her an eternity of loneliness.

Ненавижу ее всеми фибрами души: никогда, даже за вечную муку одиночества, не простил бы ее.

She need not have done what she did.

Не должна она была так поступать.

She was an American, a New Englander.

Она же американка, уроженка Нового Света.

She had not the hot passions of these Europeans.

В отличие от европейцев, которыми владеют страсти, она не должна была давать волю чувствам.

She cut out that poor imbecile of an Edward-and I pray God that he is really at peace, clasped close in the arms of that poor, poor girl!

Это она виновата в том, что Эдвард кончил жизнь полным ИДИОТОМ: я молю Всевышнего об упокое его души, в объятиях бедной несчастной девочки.

And, no doubt, Maisie Maidan will find her young husband again, and Leonora will burn, clear and serene, a northern light and one of the archangels of God. And me.... Well, perhaps, they will find me an elevator to run.... But Florence... .

И Мейзи Мейден пусть снова обретет своего юного супруга - хотя бы на небесах. И Леонора пусть горит себе, чисто и ярко, будто северное сияние, и да станет она одним из ангелов-хранителей Господа... Я же... Ну что же, возможно, и для меня найдется работа лифтера... Но вот Флоренс...

She should not have done it.

Зря она так.

She should not have done it.

Напрасно.

It was playing it too low down.

Не надо было затевать всю эту мышиную возню -недостойно это.

She cut out poor dear Edward from sheer vanity; she meddled between him and Leonora from a sheer, imbecile spirit of district visiting.

Женская прихоть - водить за нос беднягу Эдварда; постоянно встревать между ним и женой только потому, что ей хотелось показать свою осведомленность по части географии.

Do you understand that, whilst she was Edward's mistress, she was perpetually trying to reunite him to his wife?

Представляете - быть любовницей Эдварда и все это время пытаться помирить его с женой?

She would gabble on to Leonora about forgiveness-treating the subject from the bright, American point of view.

Подобно волку в овечьей шкуре, проповедовать прощение - на американский манер, оптимистично, с сияющей улыбкой на лице.

And Leonora would treat her like the whore she was.

Леонора же обращалась с ней, как та и заслуживала, - как с проституткой.

Once she said to Florence in the early morning:

Как-то утром она отбрила Флоренс:

"You come to me straight out of his bed to tell me that that is my proper place.

"Ты, тепленькая из его постели, приходишь указать мне мое место.

I know it, thank you."

Я его и без тебя знаю, милочка, спасибо".

But even that could not stop Florence.

Но Флоренс и это не уняло.

She went on saying that it was her ambition to leave this world a little brighter by the passage of her brief life, and how thankfully she would leave Edward, whom she thought she had brought to a right frame of mind, if Leonora would only give him a chance.

Она уже закусила удила и не стеснялась объявлять каждому встречному-поперечному, что намерена посвятить свою короткую жизнь радению о благе человечества, чтоб мир, когда ей придется его оставить, являл собой более светлое место, чем при ее жизни. Она заявляла, что с благодарностью покинет Эдварда, поскольку ей удалось, как она считала, направить его на путь истинный, - и теперь только дело за Леонорой: сумеет ли та дать ему шанс?

He needed, she said, tenderness beyond anything.

Больше всего на свете ему нужна, говорила она, нежность.

And Leonora would answer-for she put up with this outrage for years-Leonora, as I understand, would answer something like:

На все эти уколы Леонора отвечала одно - ведь ей пришлось годами мириться с этим безобразием:

"Yes, you would give him up. And you would go on writing to each other in secret, and committing adultery in hired rooms.

"Ну да, ты его отпустишь, и вы будете переписываться тайком и назначать любовные свидания в гостиницах.

I know the pair of you, you know.

Знаю я вас - вы парочка еще та.

No.

Дудки!

I prefer the situation as it is."

Пусть все остается как есть".

Half the time Florence would ignore Leonora's remarks.

Половину комментариев Леоноры Флоренс пропускала мимо ушей.

She would think they were not quite ladylike.

Под тем предлогом, что они, мол, не украшают женщину.

The other half of the time she would try to persuade Leonora that her love for Edward was quite spiritual-on account of her heart.

В остальных случаях она пыталась убедить Леонору в том, что ее любовь к Эдварду - чувство духовное, возвышенное, ведь она сердечница.

Once she said:

Как-то раз она обронила:

"If you can believe that of Maisie Maidan, as you say you do, why cannot you believe it of me?"

"Но если, как вы говорите, вы поверили Мейзи Мейден, то почему вы мне-то не верите?"

Leonora was, I understand, doing her hair at that time in front of the mirror in her bedroom.

Леонора, по-моему, в тот момент причесывалась, сидя перед зеркалом у себя в спальне.

And she looked round at Florence, to whom she did not usually vouchsafe a glance,-she looked round coolly and calmly, and said:

Услышав слова Флоренс, она обернулась к ней -обычно она не удостаивала ее даже взглядом - и, глядя прямо в лицо, сказала холодно и спокойно:

"Never do you dare to mention Mrs Maidan's name again.

"Не смейте больше упоминать в моем присутствии о миссис Мейден.

You murdered her.

Вы убили ее.

You and I murdered her between us.

Мы вдвоем - вы и я - убили ее.

I am as much a scoundrel as you.

Я такая же негодяйка, как вы.

I don't like to be reminded of it."

Мне больно вспоминать об этом!"

Florence went off at once into a babble of how could she have hurt a person whom she hardly knew, a person whom with the best intentions, in pursuance of her efforts to leave the world a little brighter, she had tried to save from Edward.

Флоренс тут же рассыпалась в объяснениях -ничего подобного не было, она с ней едва знакома, а поскольку ее заветной мечтой всегда было сделать мир чуть-чуть светлее, она попыталась спасти эту женщину от Эдварда -больше ничего.

That was how she figured it out to herself.

Какая уж тут вина? (Это она себе такую версию придумала.

She really thought that.... So Leonora said patiently:

И ведь сама в нее поверила!..) Тогда Леонора поправилась:

"Very well, just put it that I killed her and that it's a painful subject.

"Очень хорошо, считайте, что убила ее я, и мне горько об этом говорить.

One does not like to think that one had killed someone.

Кому понравится вспоминать о том, что он убийца?

Naturally not.

Никому.

I ought never to have brought her from India."

Вот и мне не нравится.

And that, indeed, is exactly how Leonora looked at it.

Не надо было тащить ее сюда из Индии".

It is stated a little baldly, but Leonora was always a great one for bald statements.

Сказано в лоб, зато точно - Леонора смотрела на происшедшее именно так, и, потом, она всегда говорила без обиняков.

What had happened on the day of our jaunt to the ancient city of M-- had been this:

А вечером того дня, когда мы отправились проветриться в старинный город М., произошло вот что.

Leonora, who had been even then filled with pity and contrition for the poor child, on returning to our hotel had gone straight to Mrs Maidan's room.

Вернувшись в отель, Леонора сразу же прошла в номер миссис Мейден - у нее целый день было неспокойно на душе: переживала за бедняжку.

She had wanted just to pet her.

Хотелось пожалеть ее, приласкать.

And she had perceived at first only, on the clear, round table covered with red velvet, a letter addressed to her.

Но первое, что она заметила, войдя в комнату, -это адресованное ей письмо: оно лежало на круглом столике, покрытом красной бархатной скатертью.

It ran something like:

Она взяла письмо в руки и стала читать:

"Oh, Mrs Ashburnham, how could you have done it?

"О миссис Эшбернам, как вы могли?

I trusted you so.

Ведь я вам так верила.

You never talked to me about me and Edward, but I trusted you.

Вы никогда не говорили при мне о нас с Эдвардом, и я это очень ценила.

How could you buy me from my husband?

А вы, оказывается, купили меня у моего мужа!

I have just heard how you have-in the hall they were talking about it, Edward and the American lady.

Я только что сама слышала - Эдвард и дама-американка судачили об этом в холле.

You paid the money for me to come here.

Вы заплатили за мой приезд сюда.

Oh, how could you?

Как вы могли?

How could you?

Как?

I am going straight back to Bunny...." Bunny was Mrs Maidan's husband.

Я ни минуты здесь больше не останусь - еду назад к Бонни..." (Бонни - это муж миссис Мейден.)

And Leonora said that, as she went on reading the letter, she had, without looking round her, a sense that that hotel room was cleared, that there were no papers on the table, that there were no clothes on the hooks, and that there was a strained silence-a silence, she said, as if there were something in the room that drank up such sounds as there were.

Леонора перечитывала письмо - вспоминала она позже - и кожей ощущала, как все вокруг опустело: пусто в номере, на столе чисто - ни бумажки, пустые вешалки, кругом царит напряженная тишина - ни звука, ни шороха.

She had to fight against that feeling, whilst she read the postscript of the letter.

Она попыталась не думать об этом и тут заметила постскриптум:

"I did not know you wanted me for an adulteress," the postscript began. The poor child was hardly literate.

"Еще я не знала, что вы держите меня за греховнецу, - прочитала Леонора. (Бедняжка явно не в ладах с правописанием).

"It was surely not right of you and I never wanted to be one.

- С вашей стороны было, конечно, неправильно так считать - между нами ничего не было.

And I heard Edward call me a poor little rat to the American lady.

Я слышала, как Эдвард в разговоре с американской дамой назвал меня бедным крысенком.

He always called me a little rat in private, and I did not mind.

Наедине он всегда называл меня "мой крысеныш", и я не спорила.

But, if he called me it to her, I think he does not love me any more.

Но если он назвал меня так, беседуя с чужой дамой, значит, он больше меня не любит.

Oh, Mrs Ashburnham, you knew the world and I knew nothing.

Ох, миссис Эшбернам, вы опытная, а я совсем ничего не знаю в жизни.

I thought it would be all right if you thought it could, and I thought you would not have brought me if you did not, too.

Я всегда думала, если вы одобряете, значит, все в порядке. Я была уверена, - вы не привезли бы меня сюда, если бы считали, что что-то не так.

You should not have done it, and we out of the same convent...."

Напрасно вы так поступили, ведь мы же сестры, из одного прихода..."

Leonora said that she screamed when she read that.

Дойдя до этих слов, Леонора взвыла - так она потом говорила.

And then she saw that Maisie's boxes were all packed, and she began a search for Mrs Maidan herself-all over the hotel.

Тут она увидела упакованные чемоданы и бросилась искать по всей гостинице Мейзи.

The manager said that Mrs Maidan had paid her bill, and had gone up to the station to ask the Reiseverkehrsbureau to make her out a plan for her immediate return to Chitral.

Управляющий пояснил, что миссис Мейден расплатилась по счету и поехала заказать обратный билет на ближайший рейс до Читрала.

He imagined that he had seen her come back, but he was not quite certain.

По его словам, она должна была вернуться в отель, но полной уверенности у него не было.

No one in the large hotel had bothered his head about the child.

Огромный отель - разве за всеми уследишь?

And she, wandering solitarily in the hall, had no doubt sat down beside a screen that had Edward and Florence on the other side.

А она, бедная, слонялась одиноко в холле, потом, наверное, присела за ширмой, по другую сторону которой устроились Флоренс с Эдвардом.

I never heard then or after what had passed between that precious couple.

Что за разговоры вела эта сладкая парочка, неизвестно.

I fancy Florence was just about beginning her cutting out of poor dear Edward by addressing to him some words of friendly warning as to the ravages he might be making in the girl's heart.

Догадываюсь, что Флоренс только начала подъезжать к Эдварду, дружески журя его за то, что он терзает бедняжке сердце.

That would be the sort of way she would begin.

Это ее обычная тактика.

And Edward would have sentimentally assured her that there was nothing in it; that Maisie was just a poor little rat whose passage to Nauheim his wife had paid out of her own pocket.

А он наверняка расчувствовался, стал уверять ее, что ничего подобного нет и в помине: Мейзи -просто "бедный крысеныш", за которого его жена выложила из собственного кармана кругленькую сумму, чтоб та приехала в Наухайм подлечиться.

That would have been enough to do the trick.

Все - мышеловка захлопнулась.

For the trick was pretty efficiently done.

Очень ловко захлопнулась, заметьте.

Leonora, with panic growing and with contrition very large in her heart, visited every one of the public rooms of the hotel-the dining-room, the lounge, the schreibzimmer, the winter garden. God knows what they wanted with a winter garden in an hotel that is only open from May till October. But there it was. And then Leonora ran-yes, she ran up the stairs-to see if Maisie had not returned to her rooms.

Леонора не на шутку встревожилась, от страха у нее сердце защемило, - она обыскала каждый доступный уголок отеля: и в обеденном зале, и в гостиной, и в библиотеке, и в зимнем саду (кстати, к чему зимний сад в отеле, открытом только полгода, с мая по октябрь, непонятно, и тем не менее он существует). Обыскавшись, Леонора помчалась - да-да, именно помчалась, перепрыгивая через ступеньку, - в номер к Мейзи: посмотреть, не вернулась ли та в ее отсутствие.

She had determined to take that child right away from that hideous place.

Она поклялась во что бы то ни стало увезти ее из этого вертепа.

It seemed to her to be all unspeakable.

Все вокруг казалось ей отвратительным.

I do not mean to say that she was not quite cool about it.

Я вовсе не хочу сказать, что она потеряла голову.

Leonora was always Leonora.

Нет, Леонора при всех обстоятельствах остается самой собой.

But the cold justice of the thing demanded that she should play the part of mother to this child who had come from the same convent.

Но элементарная справедливость требовала от нее хотя бы видимости материнского участия в судьбе этого взрослого ребенка одной с ней веры, одного воспитания.

She figured it out to amount to that.

И знаете, что она надумала, пока бегала и искала Мейзи?

She would leave Edward to Florence and to me-and she would devote all her time to providing that child with an atmosphere of love until she could be returned to her poor young husband.

Надо оставить Эдварда на попечение Флоренс - и мое тоже, - а самой, не жалея сил и времени, окружить бедную крошку заботой и любовью, пока та не воссоединится со своим дорогим супругом.

It was naturally too late.

Благие намерения - увы, было слишком поздно.

She had not cared to look round Maisie's rooms at first.

Когда она появилась в номере Мейзи первый раз, она ничего толком не осмотрела.

Now, as soon as she came in, she perceived, sticking out beyond the bed, a small pair of feet in high-heeled shoes.

Зайдя туда во второй раз, она сразу заметила женские ноги в туфлях на шпильках - они почему-то торчали из-под кровати.

Maisie had died in the effort to strap up a great portmanteau.

Смерть настигла Мейзи в тот момент, когда она пыталась расстегнуть ремни огромного чемодана.

She had died so grotesquely that her little body had fallen forward into the trunk, and it had closed upon her, like the jaws of a gigantic alligator.

До чего нелепая смерть! - от напряжения она упала лицом вниз прямо в раскрытый чемодан, а захлопнувшаяся крышка накрыла ее сверху, вот и получилось, что она сыграла в ящик, то бишь в чемодан.

The key was in her hand.

В руке она по-прежнему сжимала ключ.

Her dark hair, like the hair of a Japanese, had come down and covered her body and her face.

При падении у нее из прически выпала заколка, и распустившиеся волосы накрыли ее темной волной, так часто изображают миниатюрных женщин на японских гравюрах.

Leonora lifted her up-she was the merest featherweight-and laid her on the bed with her hair about her.

Леонора подняла ее - в ней и весу-то не было, легкая, словно пушинка, - и положила на кровать как есть, с распущенными волосами.

She was smiling, as if she had just scored a goal in a hockey match.

На лице у Мейзи застыла торжествующая улыбка, точно минуту назад она забила шайбу в ворота противника.

You understand she had not committed suicide.

Нет, она не покончила с собой.

Her heart had just stopped.

Просто сердечко не выдержало.

I saw her, with the long lashes on the cheeks, with the smile about the lips, with the flowers all about her.

Я ее увидел уже в гробу - помню, тень на щеке от длинных ресниц, на губах улыбка, вся в цветах.

The stem of a white lily rested in her hand so that the spike of flowers was upon her shoulder.

В руке стебель белой лилии, а сам цветок - у плеча.

She looked like a bride in the sunlight of the mortuary candles that were all about her, and the white coifs of the two nuns that knelt at her feet with their faces hidden might have been two swans that were to bear her away to kissing-kindness land, or wherever it is.

Кругом горели погребальные свечи, и было светло, будто днем. Мейзи была похожа на невесту, а белые куафюры двух монахинь, стоявших на коленях в ногах усопшей - лиц не видно, - вполне могли сойти за белых лебедей, готовых умчать ненаглядную в землю обетованную или какой иной остров блаженства.

Leonora showed her to me.

Это Леонора дала мне посмотреть на Мейзи в последний раз.

She would not let either of the others see her.

Тех, двоих, она не допустила.

She wanted, you know, to spare poor dear Edward's feelings.

Как она объяснила мне - берегла мужнины нервы.

He never could bear the sight of a corpse.

Он не переносил вида трупов.

And, since she never gave him an idea that Maisie had written to her, he imagined that the death had been the most natural thing in the world.

А поскольку она скрыла от него письмо, он продолжал пребывать в неведении, считая, что смерть наступила в результате болезни.

He soon got over it.

Все как-то быстро забылось.

Indeed, it was the one affair of his about which he never felt much remorse.

Пожалуй, из всех своих любовных похождений он меньше всего раскаивался в этом.

PART II

Часть вторая

I

1

THE death of Mrs Maidan occurred on the 4th of August, 1904. And then nothing happened until the 4th of August, 1913.

Миссис Мейден скончалась 4 августа 1904 года, и вплоть до 4 августа 1913-го ничего не происходило.

There is the curious coincidence of dates, but I do not know whether that is one of those sinister, as if half jocular and altogether merciless proceedings on the part of a cruel Providence that we call a coincidence.

Да, не правда ли - любопытная перекличка дат, хотя я не уверен, в какой степени она служит одним из тех зловещих, как бы шутовских и вместе с тем абсолютно беспощадных проявлений жестокого Провидения, которое мы называем случайным совпадением.

Because it may just as well have been the superstitious mind of Florence that forced her to certain acts, as if she had been hypnotized.

Ведь могло случиться и так, что суеверная Флоренс побуждала ее совершать определенные поступки как бы в состоянии гипноза.

It is, however, certain that the 4th of August always proved a significant date for her.

Тем не менее 4 августа в жизни Флоренс имело и какой-то особый смысл.

To begin with, she was born on the 4th of August.

Начнем с того, что она родилась в этот самый день - 4 августа.

Then, on that date, in the year 1899, she set out with her uncle for the tour round the world in company with a young man called Jimmy.

Затем, именно в этот день в 1899 году она отправилась вместе со своим дядей в кругосветное путешествие в обществе молодого человека по имени Джимми.

But that was not merely a coincidence.

А вот это уже никак не могло быть случайным совпадением.

Her kindly old uncle, with the supposedly damaged heart, was in his delicate way, offering her, in this trip, a birthday present to celebrate her coming of age.

Поездка была задумана добряком дядей -предположительно сердечником - как особый подарок ко дню совершеннолетия племянницы.

Then, on the 4th of August, 1900, she yielded to an action that certainly coloured her whole life-as well as mine.

Ровно год спустя, 4 августа 1900-го, ни днем раньше, ни днем позже, она уступила - или оступилась, - во всяком случае, ее поступок определил всю ее, да и мою, дальнейшую жизнь.

She had no luck. She was probably offering herself a birthday present that morning....

Как знать, возможно, в то утро она думала, что делает себе подарок ко дню рождения...

On the 4th of August, 1901, she married me, and set sail for Europe in a great gale of wind-the gale that affected her heart.

Наконец, 4 августа 1901 года - день нашей свадьбы. Именно в этот день с первым попутным ветром, точнее, штормом, из-за которого Флоренс надсадила себе сердце, мы отплыли в Европу.

And no doubt there, again, she was offering herself a birthday gift-the birthday gift of my miserable life.

Как видите, она опять решила устроить себе подарок ко дню рождения, только на этот раз разбитой оказалась моя жизнь.

It occurs to me that I have never told you anything about my marriage.

По-моему, я еще ничего не рассказывал вам о моем семейном счастье?

That was like this: I have told you, as I think, that I first met Florence at the Stuyvesants', in Fourteenth Street.

Ну, так слушайте. Впервые я встретил Флоренс - кстати, об этом я уже говорил - на Фортингс-стрит у Стайвесантов.

And, from that moment, I determined with all the obstinacy of a possibly weak nature, if not to make her mine, at least to marry her.

С первой же минуты я поклялся - вот ведь упрямый слабохарактерный осел! - если не сделать ее моей, то, по крайней мере, на ней жениться.

I had no occupation-I had no business affairs.

Меня ничто не связывало - у меня не было никакого дела.

I simply camped down there in Stamford, in a vile hotel, and just passed my days in the house, or on the verandah of the Misses Hurlbird.

Просто болтался в Стэмфорде, снимал номер в мерзкой гостинице и целыми днями торчал на веранде дома сестер Хелбёрд.

The Misses Hurlbird, in an odd, obstinate way, did not like my presence.

Ох, и невзлюбили меня эти старые девы, сестры Хелбёрд.

But they were hampered by the national manners of these occasions. Florence had her own sitting-room.

Хорошо, мне помог в моих сердечных делах наш демократичный американский уклад: у Флоренс была своя гостиная.

She could ask to it whom she liked, and I simply walked into that apartment.

Она приглашала к себе кого хотела, поэтому я запросто входил в дом.

I was as timid as you will, but in that matter I was like a chicken that is determined to get across the road in front of an automobile.

Будьте уверены, я был тише воды ниже травы, но при этом настроен очень решительно - как цыпленок, который вознамерился во что бы то ни стало перейти дорогу перед носом у грозного автомобиля.

I would walk into Florence's pretty, little, old-fashioned room, take off my hat, and sit down.

Как сейчас помню: войду в нарядную комнатку к Флоренс, сниму шляпу, сяду и сижу.

Florence had, of course, several other fellows, too-strapping young New Englanders, who worked during the day in New York and spent only the evenings in the village of their birth.

Не я один, конечно, - у Флоренс были и другие кавалеры: молодые ушлые американцы, днем работавшие в Нью-Йорке, а вечера коротавшие в родном захолустье.

And, in the evenings, they would march in on Florence with almost as much determination as I myself showed.

Они выказывали не меньшую решительность, чем я, появляясь вечером у Флоренс.

And I am bound to say that they were received with as much disfavour as was my portion-from the Misses Hurlbird....

Справедливости ради должен сказать, что сестры Хелбёрд их тоже не жаловали...

They were curious old creatures, those two.

Интересные старушки, право.

It was almost as if they were members of an ancient family under some curse-they were so gentlewomanly, so proper, and they sighed so.

Мне всегда казалось, что над ними тяготеет какой-то рок - родовое проклятие, как в старинных семействах.

Sometimes I would see tears in their eyes.

Такие благочинные, достойные, но почему-то убитые горем - нет-нет, да всплакнут.

I do not know that my courtship of Florence made much progress at first.

Поначалу мои шансы на успех были равны нулю.

Perhaps that was because it took place almost entirely during the daytime, on hot afternoons, when the clouds of dust hung like fog, right up as high as the tops of the thin-leaved elms.

Не знаю, может, мне так казалось оттого, что наши встречи почти всегда происходили днем, в самую жару, когда вокруг ни ветерка и пыль стоит столбом, высотой с длиннющие остролистые вязы.

The night, I believe, is the proper season for the gentle feats of love, not a Connecticut July afternoon, when any sort of proximity is an almost appalling thought.

Согласитесь, победам на сердечном фронте больше пристали сумерки, а не июльское пекло в одном из центральных штатов - можно ли думать о близости, когда сидишь, как в бане, покрытый испариной и боишься пошевелиться?

But, if I never so much as kissed Florence, she let me discover very easily, in the course of a fortnight, her simple wants.

Не до поцелуев, знаете ли. Тем не менее за две недели нашего знакомства у меня составилось очень ясное представление о житейских запросах Флоренс.

And I could supply those wants....

И что очень важно - я понял, что могу эти запросы удовлетворить...

She wanted to marry a gentleman of leisure; she wanted a European establishment.

Она мечтала выйти замуж за господина с достатком, не обремененного службой; ее голубой мечтой было жить в Европе.

She wanted her husband to have an English accent, an income of fifty thousand dollars a year from real estate and no ambitions to increase that income.

Она грезила, что ее супруг будет говорить с английским акцентом, а ежегодная сумма дивидендов от недвижимости будет составлять не меньше пятидесяти тысяч долларов, но при этом у него не должно быть ни малейшего желания увеличивать свой доход.

And-she faintly hinted-she did not want much physical passion in the affair.

И еще - она дала мне понять, что физическая сторона брака мало ее волнует.

Americans, you know, can envisage such unions without blinking.

Знаете, американцы смотрят на такие отношения довольно просто.

She gave out this information in floods of bright talk-she would pop a little bit of it into comments over a view of the Rialto, Venice, and, whilst she was brightly describing Balmoral Castle, she would say that her ideal husband would he one who could get her received at the British Court.

Этими подробностями она мило уснащала ни на минуту не пересыхавший поток светской болтовни. То одно обронит, то другое, болтая о Венеции, видах с Риалто. То вдруг задумается, захваченная воспоминаниями о Бэлморалском замке, и с просветленной улыбкой скажет, что для нее идеальный муж - это тот, кто возьмется представить ее ко двору ее Королевского Величества.

She had spent, it seemed, two months in Great Britain-seven weeks in touring from Stratford to Strathpeffer, and one as paying guest in an old English family near Ledbury, an impoverished, but still stately family, called Bagshawe.

Видно, Великобритания поразила ее воображение - они ездили туда втроем на два месяца, причем большую часть времени провели, путешествуя из Стрэтфорда в Стрэтпеффер, а одну неделю жили под Ледбери, платя полный пансион одной почтенной, обедневшей и очень респектабельной семье по фамилии Бэгшо.

They were to have spent two months more in that tranquil bosom, but inopportune events, apparently in her uncle's business, had caused their rather hurried return to Stamford.

Они были бы не прочь задержаться там подольше, еще на пару месяцев - уж очень покойно им там жилось, но непредвиденные осложнения у дяди на фабрике заставили их спешно вернуться в Стэмфорд.

The young man called Jimmy had remained in Europe to perfect his knowledge of that continent. He certainly did: he was most useful to us afterwards.

Джимми - молодой человек, сопровождавший их еще в кругосветном плавании, - остался в Европе, чтобы пополнить свой культурный багаж Он весьма в этом преуспел: позднее мы не раз прибегали к его услугам...

But the point that came out-that there was no mistaking-was that Florence was coldly and calmly determined to take no look at any man who could not give her a European settlement.

В общем мне стало ясно - ошибки тут не могло быть: Флоренс холодно и твердо решила связать свою судьбу только с тем человеком, который сможет обеспечить ее жизнь в Европе.

Her glimpse of English home life had effected this.

Видно, короткое знакомство с английским бытом не давало ей покоя.

She meant, on her marriage, to have a year in Paris, and then to have her husband buy some real estate in the neighbourhood of Fordingbridge, from which place the Hurlbirds had come in the year 1688.

После свадьбы она задумала год провести в Париже, а потом убедить своего будущего мужа приобрести старинное поместье - настоящее, без подделки - по соседству с Фордингбриджем, откуда, собственно, и вел свое начало род Хелбёрдов.

On the strength of that she was going to take her place in the ranks of English county society.

Под этим предлогом она собиралась занять подобающее ей место в рядах потомственной английской сельской аристократии.

That was fixed.

Так она решила.

I used to feel mightily elevated when I considered these details, for I could not figure out that amongst her acquaintances in Stamford there was any fellow that would fill the bill.

Обдумывая все эти подробности, я чувствовал, что ситуация складывается в мою пользу - из всех стэмфордских ухажеров Флоренс, казалось мне, никто, кроме меня, не смог бы заплатить по счету: слишком высоки были ставки.

The most of them were not as wealthy as I, and those that were were not the type to give up the fascinations of Wall Street even for the protracted companionship of Florence. But nothing really happened during the month of July.

Немногие из них были столь же состоятельными, как я, а те, кто и обладал достатком, едва ли согласились бы променять блаженства Уолл-стрит пусть даже на очень продолжительное знакомство с Флоренс В июле, однако, все тянулось по-прежнему.

On the 1st of August Florence apparently told her aunts that she intended to marry me.

И только 1 августа Флоренс объявила своим тетушкам, что собирается выйти за меня замуж.

She had not told me so, but there was no doubt about the aunts, for, on that afternoon, Miss Florence Hurlbird, Senior, stopped me on my way to Florence's sitting-room and took me, agitatedly, into the parlour.

Мне она ничего не сказала, но слух определенно прошел, поскольку в тот день, после обеда, старшая мисс Флоренс Хелбёрд, остановив меня у двери в гостиную своей племянницы, пригласила пройти на их половину - я видел, что она была очень взволнована.

It was a singular interview, in that old-fashioned colonial room, with the spindle-legged furniture, the silhouettes, the miniatures, the portrait of General Braddock, and the smell of lavender.

Знали бы вы, через какую жуткую пытку я прошел: мы сидели на стульях с тонкими изогнутыми ножками, в гостиной, обставленной на старый манер, в колониальном стиле, - по стенам висели вырезанные силуэты, миниатюры, портрет генерала Брэддока, и повсюду чувствовал сильный запах лаванды.

You see, the two poor maiden ladies were in agonies-and they could not say one single thing direct.

Бедные старые девы намучились не меньше моего - не могли выдавить из себя ни одного внятного слова.

They would almost wring their hands and ask if I had considered such a thing as different temperaments.

Разве что руки не заламывали - все хотели дознаться, учитываю ли я разницу темпераментов моего и Флоренс.

I assure you they were almost affectionate, concerned for me even, as if Florence were too bright for my solid and serious virtues.

Не поверите - они проявляли почти материнскую заботу, стараясь выяснить, насколько соответствует беззаботный гений Флоренс моим добродетелям солидного и серьезного человека.

For they had discovered in me solid and serious virtues.

Ибо таким они меня отныне считали - солидным и серьезным.

That might have been because I had once dropped the remark that I preferred General Braddock to General Washington.

Возможно, из-за того, что как-то в разговоре я обронил, что ставлю генерала Брэддока выше генерала Джорджа Вашингтона.

For the Hurlbirds had backed the losing side in the War of Independence, and had been seriously impoverished and quite efficiently oppressed for that reason.

И это их пленило - ведь во Время войны за независимость Хелбёрды были на стороне побежденных, почти все потеряли и оказались мишенью для нападок.

The Misses Hurlbird could never forget it.

Сестры не могли простить такой несправедливости.

Nevertheless they shuddered at the thought of a European career for myself and Florence.

Но несмотря на чувство симпатии ко мне, мысль о нашем с Флоренс отъезде в Европу приводила их в ужас.

Each of them really wailed when they heard that that was what I hoped to give their niece.

Они буквально зарыдали, услышав, какую участь уготовил я для их племянницы.

That may have been partly because they regarded Europe as a sink of iniquity, where strange laxities prevailed.

В их глазах Европа была помойкой, средоточием зла, распущенности.

They thought the Mother Country as Erastian as any other.

Они полагали, что их исторической родиной, как и другими странами, правят христиане, забывшие Бога.

And they carried their protests to extraordinary lengths, for them....

В общем, возражениям и причитаниям их не было конца.

They even, almost, said that marriage was a sacrament; but neither Miss Florence nor Miss Emily could quite bring herself to utter the word.

Брак для них священен - вот что мне дали понять. Правда, ни та, ни другая не решились произнести слово "священен".

And they almost brought themselves to say that Florence's early life had been characterized by flirtations-something of that sort.

Зато почти проговорились насчет легкомысленных поступков Флоренс в девичестве - правда, сказано об этом было вскользь, обиняками.

I know I ended the interview by saying:

Помню, тут я встал и объявил:

"I don't care.

"Мне все равно.

If Florence has robbed a bank I am going to marry her and take her to Europe."

Пусть бы даже Флоренс ограбила банк - мы все равно поженимся, и я увезу ее в Европу".

And at that Miss Emily wailed and fainted. But Miss Florence, in spite of the state of her sister, threw herself on my neck and cried out:

При этих словах мисс Эмили зарыдала и упала в обморок, а ее сестра, вместо того чтобы помочь ей, бросилась ко мне на шею, умоляя:

"Don't do it, John. Don't do it.

"Джон, ради Христа, не делайте этого. Вы потом пожалеете.

You're a good young man," and she added, whilst I was getting out of the room to send Florence to her aunt's rescue:

Ведь вы достойный молодой человек". Я выскочил вон из комнаты, чтобы позвать на помощь Флоренс, - ее тетушка по-прежнему лежала без чувств, - и последнее, что я услышал, выбегая, были слова мисс Флоренс-старшей:

"We ought to tell you more.

"Простите, Джон, мы не все вам рассказали.

But she's our dear sister's child."

Поймите, она - единственная дочь нашей дорогой покойной сестры".

Florence, I remember, received me with a chalk-pale face and the exclamation:

Увидев меня в дверях, Флоренс, бледная как мел, весело закричала:

"Have those old cats been saying anything against me?"

"Ну что, нажаловались на меня старые клячи?!"

But I assured her that they had not and hurried her into the room of her strangely afflicted relatives.

Я отмахнулся и увлек ее за собой обратно в гостиную к ее тетушкам - надо было что-то делать: очень уж разнервничались старушки.

I had really forgotten all about that exclamation of Florence's until this moment.

Кстати, я начисто забыл о "старых клячах" -вспомнил только сейчас, рассказывая эту историю.

She treated me so very well-with such tact-that, if I ever thought of it afterwards I put it down to her deep affection for me.

Флоренс всегда была со мной очень вежлива, предельно тактична, поэтому даже эту не очень благозвучную фразу я, видимо, не задумываясь приписал ее чувству глубокой привязанности.

And that evening, when I went to fetch her for a buggy-ride, she had disappeared.

В тот же вечер она исчезла - зайдя пригласить ее покататься в коляске, я никого не нашел.

I did not lose any time. I went into New York and engaged berths on the

Не мешкая ни минуты, я поехал в Нью-Йорк, заказал каюту на

"Pocahontas", that was to sail on the evening of the fourth of the month, and then, returning to Stamford, I tracked out, in the course of the day, that Florence had been driven to Rye Station.

"Покахонтас", отправлявшейся в Европу вечером 4 августа, вернулся в Стэмфорд, выяснил, что Флоренс увезли на Рай-стейшн, - все это заняло у меня один день.

And there I found that she had taken the cars to Waterbury.

Еще мне удалось установить, что оттуда она отправилась на машине в Уотербери.

She had, of course, gone to her uncle's.

Как я раньше не догадался, что она у дяди! Я бросился туда.

The old man received me with a stony, husky face.

Старик принял меня с каменным, суровым выражением на лице.

I was not to see Florence; she was ill; she was keeping her room.

Нет, к Флоренс нельзя. Она больна, никого не принимает.

And, from something that he let drop-an odd Biblical phrase that I have forgotten-I gathered that all that family simply did not intend her to marry ever in her life.

И процитировал Библию - точно не помню, какая-то мудреная фраза, - но смысл тот, что в их семье никто никогда не думал выдавать Флоренс замуж.

I procured at once the name of the nearest minister and a rope ladder-you have no idea how primitively these matters were arranged in those days in the United States. I daresay that may be so still.

Я тут же узнал имя священника, жившего по соседству и обзавелся веревочной лестницей -представляете, какое раздолье для любовников! Надеюсь, в Соединенных Штатах до сих пор сохранилась та же простота нравов.

And at one o'clock in the morning of the 4th of August I was standing in Florence's bedroom.

И вот ровно в час пополуночи 4 августа я появляюсь в спальне Флоренс.

I was so one-minded in my purpose that it never struck me there was anything improper in being, at one o'clock in the morning, in Florence's bedroom.

Я был настолько сосредоточен на главной цели моего предприятия, что мне и в голову не пришло подумать о какой-либо компрометирующей нас обоих стороне моего появления в спальне у девушки посреди ночи.

I just wanted to wake her up.

Мне просто надо было ее разбудить.

She was not, however, asleep.

Но этого не потребовалось - она не спала.

She expected me, and her relatives had only just left her.

Она поджидала меня: оказывается, родственники караулили ее до последней минуты и только-только ушли.

She received me with an embrace of a warmth.... Well, it was the first time I had ever been embraced by a woman-and it was the last when a woman's embrace has had in it any warmth for me....

Она тепло обняла меня... Да, первое в моей жизни объятие - и увы, последнее, согретое хоть каплей женского тепла.

I suppose it was my own fault, what followed.

Думаю, я сам виноват в том, как все получилось.

At any rate, I was in such a hurry to get the wedding over, and was so afraid of her relatives finding me there, that I must have received her advances with a certain amount of absence of mind.

Я так торопился скорее оформить наш брак и так панически боялся ее родственников - ведь они могли появиться в ее спальной каждую минуту, -что толком не ответил на ее объятие.

I was out of that room and down the ladder in under half a minute.

Я вскочил на подоконник и в считанные доли минуты оказался уже внизу под окном.

She kept me waiting at the foot an unconscionable time-it was certainly three in the morning before we knocked up that minister.

Она заставила меня ждать очень долго - к священнику мы постучались в четвертом часу утра.

And I think that that wait was the only sign Florence ever showed of having a conscience as far as I was concerned, unless her lying for some moments in my arms was also a sign of conscience.

Мне кажется, томительное ожидание, которому она меня тогда подвергла, было единственным знаком, что я ей небезразличен, к тому же она бросилась ко мне в объятия при встрече.

I fancy that, if I had shown warmth then, she would have acted the proper wife to me, or would have put me back again.

Если б только я тогда ответил, обнял ее, она стала бы мне верной женой или, наоборот, все распалось бы, не начавшись.

But, because I acted like a Philadelphia gentleman, she made me, I suppose, go through with the part of a male nurse.

А поскольку мне, видите ли, было угодно изобразить из себя супермена, она решила, что я справлюсь с ролью мужа-сиделки.

Perhaps she thought that I should not mind.

Может, подумала, что я буду не против.

After that, as I gather, she had not any more remorse.

Во всяком случае, после этого Флоренс уже не испытывала никаких угрызений совести.

She was only anxious to carry out her plans.

Думала только о том, как осуществить свои планы.

For, just before she came down the ladder, she called me to the top of that grotesque implement that I went up and down like a tranquil jumping-jack.

Почему я так говорю? Судите сами. Стою я внизу, у болтающегося конца этого смехотворного приспособления, по которому я в течение ночи карабкался вверх и вниз, как ручная обезьянка, а она сверху подзывает меня.

I was perfectly collected.

Я снова карабкаюсь вверх, собран, как никогда.

She said to me with a certain fierceness:

Она спрашивает меня резко:

"It is determined that we sail at four this afternoon?

"Это правда, что мы отплываем сегодня в четыре пополудни?

You are not lying about having taken berths?"

Вы не лжете - каюта заказана?"

I understood that she would naturally be anxious to get away from the neighbourhood of her apparently insane relatives, so that I readily excused her for thinking that I should be capable of lying about such a thing.

Я подумал - она волнуется, хочет побыстрее уехать от ненавистной родни. При других обстоятельствах я никому не спустил бы оскорбляющее меня подозрение во лжи, но тут я смирил гордыню.

I made it, therefore, plain to her that it was my fixed determination to sail by the

Успокоил ее, сказав, что мы во что бы то ни стало успеем на

"Pocahontas".

"Покахонтас".

She said then-it was a moonlit morning, and she was whispering in my ear whilst I stood on the ladder.

Рассвет только-только занимался, светила луна, я стоял на самом верху веревочной лестницы.

The hills that surround Waterbury showed, extraordinarily tranquil, around the villa.

Кругом тишина, покой - куда ни глянь, везде уотерберийские холмы.

She said, almost coldly:

А Флоренс шепчет мне о своем:

"I wanted to know, so as to pack my trunks."

"Я спросила, потому что не знаю, собирать мне чемоданы или нет.

And she added: "I may be ill, you know.

- И добавляет: - Знаете, я могу заболеть.

I guess my heart is a little like Uncle Hurlbird's.

У меня что-то с сердцем, как у дяди Хелбёрда.

It runs in families."

Наверное, это наследственное".

I whispered that the

Я шепнул в ответ, что

"Pocahontas" was an extraordinarily steady boat....

"Покахонтас" очень надежное судно...

Now I wonder what had passed through Florence's mind during the two hours that she had kept me waiting at the foot of the ladder.

А вот теперь я думаю, что же сложилось в головке Флоренс за те два часа, пока я торчал внизу, а она якобы собиралась.

I would give not a little to know.

Дорого я бы заплатил, чтобы узнать.

Till then, I fancy she had had no settled plan in her mind.

Едва ли до той ночи у нее был готов какой-то план.

She certainly never mentioned her heart till that time.

И на сердце она тоже никогда не жаловалась.

Perhaps the renewed sight of her Uncle Hurlbird had given her the idea.

Возможно, встреча с дядей подсказала ей эту ложь.

Certainly her Aunt Emily, who had come over with her to Waterbury, would have rubbed into her, for hours and hours, the idea that any accentuated discussions would kill the old gentleman.

А может, тетя Эмили, поехавшая с ней в Уотербери, часами пилила ее, внушая, что стариковское сердце не выдержит и малейшего перенапряжения.

That would recall to her mind all the safeguards against excitement with which the poor silly old gentleman had been hedged in during their trip round the world.

Может, она вспомнила, как умело отгораживался старик от любых волнений во время того памятного кругосветного путешествия.

That, perhaps, put it into her head.

Да, тогда, видимо, и сложился у нее план.

Still, I believe there was some remorse on my account, too.

И все же какие-то угрызения совести насчет меня у нее были.

Leonora told me that Florence said there was-for Leonora knew all about it, and once went so far as to ask her how she could do a thing so infamous.

Леонора говорила мне, что Флоренс поделилась с ней однажды - а уж Леонора-то, конечно, знала все и не постеснялась однажды спросить Флоренс, как та могла допустить весь этот позор.

She excused herself on the score of an overmastering passion.

Флоренс оправдалась перед ней, сказав, что страсть была сильней ее.

Well, I always say that an overmastering passion is a good excuse for feelings.

Люди всегда оправдывают собственную невыдержанность силой внезапно охватившего их чувства.

You cannot help them.

Никакие разумные доводы здесь не действуют.

And it is a good excuse for straight actions-she might have bolted with the fellow, before or after she married me.

Кроме того, страсть - хороший предлог для оправдания опрометчивых поступков - ведь она могла удрать с любовником до или сразу после женитьбы.

And, if they had not enough money to get along with, they might have cut their throats, or sponged on her family, though, of course, Florence wanted such a lot that it would have suited her very badly to have for a husband a clerk in a dry-goods store, which was what old Hurlbird would have made of that fellow.

А не окажись у них достаточно средств - жить-то надо на что-то, - они покончили бы с собой или доили бы ее семейство. Впрочем, последнее маловероятно - ведь у Флоренс были такие большие аппетиты, что ее вряд ли устроил бы муж, служащий бакалейной лавки, а со стариком Хелбёрдом рассчитывать на большее было нельзя.

He hated him.

Ее дядя ненавидел подонка.

No, I do not think that there is much excuse for Florence.

Нет, ее мало что оправдывает...

God knows.

Бог весть.

She was a frightened fool, and she was fantastic, and I suppose that, at that time, she really cared for that imbecile.

Конечно, ей, дурочке, было страшно, она храбрилась и, потом, наверное, любила этого недоумка.

He certainly didn't care for her.

Ему-то на нее было наплевать - это ясно.

Poor thing.... At any rate, after I had assured her that the

Бедняжка... В общем, я заверил ее, что

"Pocahontas" was a steady ship, she just said:

"Покахонтас" очень надежное судно, и она тут же нашлась.

"You'll have to look after me in certain ways-like Uncle Hurlbird is looked after.

"Вы поможете мне? Дяде ведь помогают?

I will tell you how to do it."

Я потом скажу как".

And then she stepped over the sill, as if she were stepping on board a boat.

И она решительно поставила ногу на подоконник, словно сжигала за собой все корабли!

I suppose she had burnt hers! I had, no doubt, eye-openers enough.

Сейчас я понимаю, что многое уже тогда могло бы мне открыть глаза на правду.

When we re-entered the Hurlbird mansion at eight o'clock the Hurlbirds were just exhausted.

Когда наутро, около восьми, мы снова появились у Хелбёрдов, там все притихли после бессонной ночи.

Florence had a hard, triumphant air.

Флоренс смотрела на домочадцев с победным видом.

We had got married about four in the morning and had sat about in the woods above the town till then, listening to a mocking-bird imitate an old tom-cat.

Нас ведь обвенчали около четырех утра, и до восьми мы просидели на опушке, за городом, слушая пересмешника, передразнивавшего мурлыканье старого кота.

So I guess Florence had not found getting married to me a very stimulating process.

Прямо скажем, не очень веселое начало для молодоженов.

I had not found anything much more inspiring to say than how glad I was, with variations. I think I was too dazed.

Я мялся, не зная, что сказать, повторяя на разные лады: "Как я рад", "Как я счастлив".

Well, the Hurlbirds were too dazed to say much.

Хелбёрды тоже остолбенели от всего происшедшего.

We had breakfast together, and then Florence went to pack her grips and things.

Мы вместе позавтракали, и Флоренс пошла к себе упаковывать вещи.

Old Hurlbird took the opportunity to read me a full-blooded lecture, in the style of an American oration, as to the perils for young American girlhood lurking in the European jungle.

Старик Хелбёрд воспользовался ее отсутствием и закатил мне длиннющую лекцию на американский манер об опасностях, подстерегающих в европейских джунглях молодых американок.

He said that Paris was full of snakes in the grass, of which he had had bitter experience.

В Париже, внушал он мне, на каждом шагу попадаются "гадюки" - он знает не понаслышке, познал на собственном горьком опыте.

He concluded, as they always do, poor, dear old things, with the aspiration that all American women should one day be sexless-though that is not the way they put it.. ..

Закончил он, как всегда, по-стариковски: верю, мол, и уповаю, что наступит день, когда американки станут бесполыми, - разумеется, сказал он об этом по-другому и не так откровенно.

Well, we made the ship all right by one-thirty-an there was a tempest blowing.

В половине второго мы уже были на борту корабля, и тут поднялась буря.

That helped Florence a good deal.

Она облегчила задачу Флоренс.

For we were not ten minutes out from Sandy Hook before Florence went down into her cabin and her heart took her.

Не прошло и десяти минут после нашего выхода из порта Сэнди-Хук, как Флоренс удалилась в каюту, жалуясь на сердце.

An agitated stewardess came running up to me, and I went running down.

Тут же ко мне подбежала взволнованная стюардесса, и я бросился вниз в каюту.

I got my directions how to behave to my wife.

Там мне дали указания, как обращаться с женой.

Most of them came from her, though it was the ship doctor who discreetly suggested to me that I had better refrain from manifestations of affection.

Причем больше говорила сама Флоренс, а судовой врач посоветовал мне воздержаться от нежных излияний чувств.

I was ready enough.

Я не стал возражать.

I was, of course, full of remorse.

Но на душе у меня кипела обида.

It occurred to me that her heart was the reason for the Hurlbirds' mysterious desire to keep their youngest and dearest unmarried.

Меня вдруг осенило, почему Хелбёрды так беспричинно, казалось бы, упорствовали и не хотели отдавать замуж свою драгоценную племянницу, - из-за ее слабого сердца, конечно!

Of course, they would be too refined to put the motive into words.

Воспитанность не позволяла им произнести это вслух.

They were old stock New Englanders.

Сказалась порода первых английских переселенцев.

They would not want to have to suggest that a husband must not kiss the back of his wife's neck.

Порядочность не позволяла им объявить новоявленному мужу, что ему не следует целовать жену в шейку.

They would not like to suggest that he might, for the matter of that.

Она же, впрочем, удерживала их и от другой крайности.

I wonder, though, how Florence got the doctor to enter the conspiracy-the several doctors.

Но вот как Флоренс удалось убедить в мнимой болезни судового врача - нескольких врачей! - это действительно интересно.

Of course her heart squeaked a bit-she had the same configuration of the lungs as her Uncle Hurlbird.

Сердце у нее иногда щемило - у них с дядей было одинаковое строение легких.

And, in his company, she must have heard a great deal of heart talk from specialists.

Ей не раз доводилось присутствовать при разговорах многих специалистов, лечивших его.

Anyhow, she and they tied me pretty well down-and Jimmy, of course, that dreary boy-what in the world did she see in him? He was lugubrious, silent, morose.

В общем, все вместе они меня убедили, да и Джимми, злой гений, тоже постарался - и что только она в нем нашла?

He had no talent as a painter. He was very sallow and dark, and he never shaved sufficiently.

К живописи таланта у него не было.

He met us at Havre, and he proceeded to make himself useful for the next two years, during which he lived in our flat in Paris, whether we were there or not.

Он встретил нас в Гавре, и следующие два года безвыездно жил в нашей парижской квартире, оказывая нам разные мелкие услуги.

He studied painting at Julien's, or some such place....

Кстати, уроки живописи он брал в студии Жюльена, если не ошибаюсь.

That fellow had his hands always in the pockets of his odious, square-shouldered, broad-hipped, American coats, and his dark eyes were always full of ominous appearances.

Этот тип всегда держал руки в карманах своего мерзкого широченного американского пальто с подкладными квадратными плечами, и в его темных глазах читалось что-то зловещее.

He was, besides, too fat.

К тому же он был безобразно толст.

Why, I was much the better man....

Да, как мужчина я дал бы ему несколько очков вперед...

And I daresay Florence would have given me the better.

Надеюсь, Флоренс это понимала.

She showed signs of it.

Во всяком случае, давала мне понять, что понимает.

I think, perhaps, the enigmatic smile with which she used to look back at me over her shoulder when she went into the bathing place was a sort of invitation.

Та загадочная улыбка, которую она бросала через плечо всякий раз, уходя в купальню, была адресована мне, - она меня приглашала.

I have mentioned that.

Впрочем, я уже об этом рассказывал.

It was as if she were saying:

Этой улыбкой она меня завлекала:

"I am going in here.

"Вот видишь, я сюда вхожу.

I am going to stand so stripped and white and straight-and you are a man...." Perhaps it was that....

Представь, через минуту я стою без всего, белая, желанная - и ты мой избранник..." Такие вот мысли...

No, she cannot have liked that fellow long.

Нет, не могла она надолго увлечься тем типом.

He looked like sallow putty.

Обрюзгший, рыхлый, как сырая штукатурка.

I understand that he had been slim and dark and very graceful at the time of her first disgrace.

Хотя говорили, что когда-то - еще до ее первого позора, - это был стройный, темноволосый, не лишенный изящества молодой человек.

But, loafing about in Paris, on her pocket-money and on the allowance that old Hurlbird made him to keep out of the United States, had given him a stomach like a man of forty, and dyspeptic irritation on top of it.

Но жизнь в Париже, нахлебником, - Флоренс давала ему на карманные расходы, и еще старик Хелбёрд выплачивал ежемесячное содержание, чтоб тот не вздумал сунуться обратно на родину, в Штаты, - вконец испортили ему пищеварение, а вслед за ним и характер, - он сделался желчным и мрачным.

God, how they worked me!

Г осподи, как же ловко они вдвоем меня обставили!

It was those two between them who really elaborated the rules.

Ведь это они вдвоем, сговорившись, придумали правила игры.

I have told you something about them-how I had to head conversations, for all those eleven years, off such topics as love, poverty, crime, and so on.

Я вам уже немного рассказывал, как все эти одиннадцать лет я ломал себе голову, стараясь уходить от таких щекотливых тем, как любовь, нищета, преступление и т.д.

But, looking over what I have written, I see that I have unintentionally misled you when I said that Florence was never out of my sight.

Но сейчас, просматривая свои записи, я вижу, что, сам того не желая, ввел вас - да и себя тоже - в заблуждение, сказав, что глаз не спускал с Флоренс.

Yet that was the impression that I really had until just now.

Верно, до последней минуты мне казалось, что это именно так.

When I come to think of it she was out of my sight most of the time.

А когда сейчас начал вспоминать, понимаю, что она и на глаза-то мне почти не попадалась.

You see, that fellow impressed upon me that what Florence needed most of all were sleep and privacy.

Видите ли, этот тип внушил мне, что Флоренс больше всего нуждается в покое и сне.

I must never enter her room without knocking, or her poor little heart might flutter away to its doom.

Поэтому входить к ней без стука нельзя, иначе ее бедное слабое сердечко тут же перестанет биться.

He said these things with his lugubrious croak, and his black eyes like a crow's, so that I seemed to see poor Florence die ten times a day-a little, pale, frail corpse.

Г оворя это, он издавал горлом какой-то зловещий звук, вроде щелчка или клекота, черные глаза блестели, как у ворона, внутри у меня холодело, и я по десять раз на дню представлял умирающую Флоренс - и вот я уже хороню ее бледные хрупкие останки.

Why, I would as soon have thought of entering her room without her permission as of burgling a church.

Войти, не спросясь? Да я скорей ограбил бы храм, чем вошел к ней без разрешения!

I would sooner have committed that crime.

Да-да, я пошел бы на такое преступление.

I would certainly have done it if I had thought the state of her heart demanded the sacrilege.

Я не посмотрел бы, что это святотатство, если бы точно знал, что ей станет легче.

So at ten o'clock at night the door closed upon Florence, who had gently, and, as if reluctantly, backed up that fellow's recommendations; and she would wish me good night as if she were a cinquecento Italian lady saying good-bye to her lover.

Вот у нас и повелось: ровно в десять вечера за ней закрывалась дверь спальни - вроде ей и не хотелось уходить, да делать нечего, нарушать предписания этого цербера нельзя. Стоя в дверях, она желала мне покойной ночи - так в Италии в эпоху Чинквеченто госпожа прощалась со своим суженым.

And at ten o'clock of the next morning there she would come out the door of her room as fresh as Venus rising from any of the couches that are mentioned in Greek legends.

А наутро в десять она выплывала из своих покоев, свежа, как Афродита, вставшая с ложа.

Her room door was locked because she was nervous about thieves; but an electric contrivance on a cord was understood to be attached to her little wrist.

Дверь к ней на ночь запирали - она жаловалась, будто ей не давала заснуть мысль, что к ней могут забраться воры. Но на этот случай у нее есть, чем встретить преступников, - она игриво потрясала передо мной узким запястьем, - на ночь она привязывала к кисти приспособление вроде электрического звонка.

She had only to press a bulb to raise the house.

Нажмешь на кнопку, и мигом весь дом на ногах.

And I was provided with an axe-an axe!-great gods, with which to break down her door in case she ever failed to answer my knock, after I knocked really loud several times.

А у меня, на случай опасности, был припасен топор - не шучу, настоящий топор, весьма остро наточенный, - предполагалось, что я пущу его в ход, если она не ответит на мой стук, а дверь будет заперта.

It was pretty well thought out, you see.

Как видите, все было продумано до мелочей.

What wasn't so well thought out were the ultimate consequences-our being tied to Europe.

Единственное, что не продумали заранее, - это последствия: мы оказались привязаны к Европе.

For that young man rubbed it so well into me that Florence would die if she crossed the Channel-he impressed it so fully on my mind that, when later Florence wanted to go to Fordingbridge, I cut the proposal short-absolutely short, with a curt no.

Этому типу настолько удалось мне внушить, что одна-единственная поездка Флоренс через Ла-Манш может стоить ей жизни, - что когда, какое-то время спустя, ей захотелось поехать в Англию, увидеть Фордингбридж и разные другие места, я отказался наотрез, встал грудью, насмерть.

It fixed her and it frightened her.

Мое решительное "нет" возымело действие - она испугалась.

I was even backed up by all the doctors.

Тем более что на моей стороне оказались все врачи.

I seemed to have had endless interviews with doctor after doctor, cool, quiet men, who would ask, in reasonable tones, whether there was any reason for our going to England-any special reason.

Я методично, не считаясь со временем, опросил всех, одного за другим, и каждый из этих уравновешенных спокойных господ-докторов задавал мне один и тот же резонный вопрос: "Что за неотложные дела у нас в Англии?"

And since I could not see any special reason, they would give the verdict: "Better not, then."

И поскольку никаких срочных дел я назвать не мог, они дружно советовали повременить.

I daresay they were honest enough, as things go.

Врачи, в общем, поступили дальновидно, как оказалось.

They probably imagined that the mere associations of the steamer might have effects on Florence's nerves.

Возможно, они опасались нервного потрясения, которое могла испытать Флоренс, снова оказавшись в качку на корабле.

That would be enough, that and a conscientious desire to keep our money on the Continent.

Этот аргумент стал достаточно веским, вкупе с другим - нам было выгоднее держать сбережения на континенте, а не в английских банках.

It must have rattled poor Florence pretty considerably, for you see, the main idea-the only main idea of her heart, that was otherwise cold-was to get to Fordingbridge and be a county lady in the home of her ancestors.

Но Флоренс создавшееся положение бесило, поскольку ее заветным желанием - голубой мечтой, если хотите, ибо иных ее целеустремленная натура не знала, - было поехать в Фордингбридж и снова занять место хозяйки в доме своих предков.

But Jimmy got her, there: he shut on her the door of the Channel; even on the fairest day of blue sky, with the cliffs of England shining like mother of pearl in full view of Calais, I would not have let her cross the steamer gangway to save her life.

Но путь оказался отрезанным из-за Джимми: близок локоть, да не укусишь, - даже в безоблачную погоду, когда с берега в Кале по ту сторону Ла-Манша были видны перламутровые утесы Дувра, - даже тогда, опасаясь за ее жизнь, я не позволил бы ей сесть на корабль.

I tell you it fixed her.

Говорю вам, она загнала саму себя в угол.

It fixed her beautifully, because she could not announce herself as cured, since that would have put an end to the locked bedroom arrangements.

Загнала, как игроки в бильярд загоняют в лузу шар: Флоренс не могла объявить, что вылечилась, поскольку это означало бы конец манипуляциям с запертой спальней.

And, by the time she was sick of Jimmy-which happened in the year 1903-she had taken on Edward Ashburnham.

Но и Джимми ей к тому времени наскучил - шел 1903 год, она была вовсю увлечена Эдвардом Эшбернамом.

Yes, it was a bad fix for her, because Edward could have taken her to Fordingbridge, and, though he could not give her Branshaw Manor, that home of her ancestors being settled on his wife, she could at least have pretty considerably queened it there or thereabouts, what with our money and the support of the Ashburnhams.

Да, положение пиковое. С одной стороны, невероятная удача - она встретила человека, который мог бы ввести ее, как королеву, в Фордингбридж или в тамошний круг, и даже если он не сумел бы, при всем желании, вернуть ей поместье Брэншоу, их, Хелбёрдов, родовое гнездо, - оно к тому времени было записано на его жену Леонору - она могла, с нашим-то достатком, рассчитывать, по крайней мере, на поддержку Эдварда в налаживании связей с местной знатью.

Her uncle, as soon as he considered that she had really settled down with me-and I sent him only the most glowing accounts of her virtue and constancy-made over to her a very considerable part of his fortune for which he had no use.

Ее дядюшка, убедившись, что мы с Флоренс притерлись друг к другу и не собираемся расставаться, - а я регулярно слал ему радужные отчеты о том, какая добродетельная и преданная жена его племянница, - отписал ей значительную часть состояния, которую он не собирался пускать на развитие своего дела.

I suppose that we had, between us, fifteen thousand a year in English money, though I never quite knew how much of hers went to Jimmy.

Так что на двоих у нас в год выходило около пятнадцати тысяч дохода в английских фунтах, хотя я не знаю, какую сумму денег и как часто она передавала своему Джимми.

At any rate, we could have shone in Fordingbridge.

Но, даже с учетом этого, в Фордингбридже мы бы забот не знали.

I never quite knew, either, how she and Edward got rid of Jimmy.

Я никогда не интересовался, как они с Эдвардом сумели избавиться от Джимми.

I fancy that fat and disreputable raven must have had his six golden front teeth knocked down his throat by Edward one morning whilst I had gone out to buy some flowers in the Rue de la Paix, leaving Florence and the flat in charge of those two.

Догадываюсь, что однажды утром, когда я вышел купить цветы на рю-де-ла-Пэ, оставив этих двоих присматривать за Флоренс и квартирой, Эдвард подрался с соперником - мерзким опустившимся обиралой - и вышиб ему шесть передних золотых коронок.

And serve him very right, is all that I can say.

И поделом, я так скажу.

He was a bad sort of blackmailer; I hope Florence does not have his company in the next world.

Джимми беззастенчиво шантажировал нас -надеюсь, в загробной жизни Флоренс с ним не встретится.

As God is my Judge, I do not believe that I would have separated those two if I had known that they really and passionately loved each other.

Бог мне свидетель, я не разлучил бы их, будь я уверен, что они по-настоящему любят друг друга, не могут друг без друга жить.

I do not know where the public morality of the case comes in, and, of course, no man really knows what he would have done in any given case.

Не знаю, как смотрит на эти вещи общественная мораль, но то, что единых рецептов поведения не существует, это точно.

But I truly believe that I would have united them, observing ways and means as decent as I could.

Но о себе знаю: я не препятствовал бы их союзу, наоборот - постарался бы найти достойные пути и средства.

I believe that I should have given them money to live upon and that I should have consoled myself somehow.

Дал бы им достаточно денег, а сам как-нибудь утешился бы.

At that date I might have found some young thing, like Maisie Maidan, or the poor girl, and I might have had some peace.

Я ведь был тогда моложе, подыскал бы себе молоденькую, вроде миссис Мейден, или взял бы себе в жены девушку - и обрел бы наконец покой, поверьте.

For peace I never had with Florence, and hardly believe that I cared for her in the way of love after a year or two of it.

Ведь с Флоренс я не знал ни минуты покоя; иногда мне кажется, что мне хватило года, может, двух лет такой жизни, и дальше я заботился о ней не по любви - по привычке.

She became for me a rare and fragile object, something burdensome, but very frail.

В какой-то момент я стал относиться к ней как к дорогой и хрупкой вещице - даже тяготился ею порой, но все равно берег.

Why it was as if I had been given a thin-shelled pullet's egg to carry on my palm from Equatorial Africa to Hoboken.

Представьте - вручили бы вам яйцо с очень тонкой скорлупой и приказали: попробуйте донести, не разбив, на ладони вытянутой руки, от экватора до Хобокена.

Yes, she became for me, as it were, the subject of a bet-the trophy of an athlete's achievement, a parsley crown that is the symbol of his chastity, his soberness, his abstentions, and of his inflexible will.

Да, она превратилась для меня в предмет пари или спора - эдакую награду в состязании атлетов, лавровый венок, точнее, шутовской колпак, которым коронуют мужа-олуха за его невинность, здравомыслие, воздержание и непреклонную волю к победе.

Of intrinsic value as a wife, I think she had none at all for me.

Мне кажется, как жена она меня вообще не интересовала.

I fancy I was not even proud of the way she dressed.

Я даже не замечал, как она одета.

But her passion for Jimmy was not even a passion, and, mad as the suggestion may appear, she was frightened for her life.

Сомневаюсь, что страсть толкнула ее в объятия Джимми. Можете счесть меня сумасшедшим, но я думаю, она пошла на это из страха.

Yes, she was afraid of me.

Да-да, она боялась, боялась меня.

I will tell you how that happened.

Сейчас расскажу, как это получилось.

I had, in the old days, a darky servant, called Julius, who valeted me, and waited on me, and loved me, like the crown of his head.

Еще давно, в отрочестве, у меня был темнокожий слуга по имени Джулиус - он был мне и денщиком, и нянькой, словом, преданнейшее существо - любил меня больше жизни.

Now, when we left Waterbury to go to the "Pocahontas", Florence entrusted to me one very special and very precious leather grip. She told me that her life might depend on that grip, which contained her drugs against heart attacks.

Так вот, уезжая из Уотербери, Флоренс передала мне на хранение один особо ценный кожаный саквояж, сказав, что от его сохранности зависит ее жизнь: в нем лекарства на случай сердечного приступа.

And, since I was never much of a hand at carrying things, I entrusted this, in turn, to Julius, who was a grey-haired chap of sixty or so, and very picturesque at that.

Зная за собой привычку терять вещи, я перепоручил драгоценную ношу Джулиусу -кстати, надо было его видеть: седовласый господин лет шестидесяти, примечательной наружности.

He made so much impression on Florence that she regarded him as a sort of father, and absolutely refused to let me take him to Paris.

Флоренс решила, что он мой родственник, чуть ли не отец, - настолько он поразил ее воображение, и она наотрез отказалась брать его с нами в Париж.

He would have inconvenienced her.

Лишние хлопоты.

Well, Julius was so overcome with grief at being left behind that he must needs go and drop the preciousgrip.

Услышав отказ, Джулиус до того расстроился, что возьми да урони драгоценный груз за борт.

I saw red, I saw purple. I flew at Julius.

Я так рассвирепел, что налетел на него, как ястреб.

On the ferry, it was, I filled up one of his eyes; I threatened to strangle him.

А дело происходило на пароме - так вот, прямо на палубе я дал ему в глаз и пригрозил придушить на месте.

And, since an unresisting negro can make a deplorable noise and a deplorable spectacle, and, since that was Florence's first adventure in the married state, she got a pretty idea of my character.

Он и не сопротивлялся, но нытья и стонов было предостаточно - целый спектакль разыграл этот несносный негр, стараясь вызвать к себе жалость. Все это время Флоренс наблюдала за мной, широко раскрыв глаза: это был ее первый опыт супружеской жизни и первое знакомство с мужниным темпераментом.

It affirmed in her the desperate resolve to conceal from me the fact that she was not what she would have called "a pure woman".

Они лишь укрепили ее в мысли ни за что не открывать мне, что она, как говорится, "не девственница".

For that was really the mainspring of her fantastic actions.

Ведь на самом деле именно это соображение лежало в корне всех ее ухищрений и уловок.

She was afraid that I should murder her....

Она боялась, что я убью ее, если узнаю...

So she got up the heart attack, at the earliest possible opportunity, on board the liner.

И вот спешно, при первой же возможности, на борту лайнера, придумывается сердечный приступ.

Perhaps she was not so very much to be blamed.

Большой вины ее в том не было.

You must remember that she was a New Englander, and that New England had not yet come to loathe darkies as it does now.

Не забывайте, она была с Севера, а жители североамериканских штатов в то время еще спокойно относились к темнокожим - не то что теперь: сейчас они их просто ненавидят.

Whereas, if she had come from even so little south as Philadelphia, and had been an oldish family, she would have seen that for me to kick Julius was not so outrageous an act as for her cousin, Reggie Hurlbird, to say-as I have heard him say to his English butler-that for two cents he would bat him on the pants.

А была бы она родом из мест чуть-чуть южнее, скажем, из Филадельфии, и придерживайся ее семья более консервативных и твердых правил, как моя, ее едва ли возмутило бы мое рукоприкладство, - ведь она почему-то не возмущалась, когда ее кузен Регги Хелбёрд - сам своими ушами не раз слышал - говорил их дворецкому, что за два цента он ему яйца битой отобьет.

Besides, the medicine-grip did not bulk as largely in her eyes as it did in mine, where it was the symbol of the existence of an adored wife of a day. To her it was just a useful lie....

И потом, в ее глазах саквояж с лекарствами вовсе не имел той ценности, которую он приобрел для меня. Для меня он был символом благополучия моей дорогой, обожаемой и единственной супруги, а для нее - всего лишь спасительной уверткой...

Well, there you have the position, as clear as I can make it-the husband an ignorant fool, the wife a cold sensualist with imbecile fears-for I was such a fool that I should never have known what she was or was not-and the blackmailing lover.

Такова исходная позиция - надеюсь, я обрисовал ее ясно: ни о чем не подозревающий дурак-муж, жена, холодная искательница чувственных наслаждений, запуганная беспочвенными страхами до состояния невменяемости, -"беспочвенными" потому, что я был настолько слеп, что мне и в голову не приходило выяснять, кто она и что она, - и шантажист-любовник.

And then the other lover came along....

Потом появился еще один...

Well, Edward Ashburnham was worth having.

Эдвард Эшбернам был любовник хоть куда.

Have I conveyed to you the splendid fellow that he was-the fine soldier, the excellent landlord, the extraordinarily kind, careful and industrious magistrate, the upright, honest, fair-dealing, fair-thinking, public character?

Разве я не рассказывал вам, какой это образец для подражания - стойкий солдат, рачительный хозяин, не в пример многим добросовестный и внимательный к людям член суда присяжных, твердый, честный, справедливый в поступках и мыслях общественный деятель?

I suppose I have not conveyed it to you.

Так вот, считайте, что я плохо рассказывал.

The truth is, that I never knew it until the poor girl came along-the poor girl who was just as straight, as splendid and as upright as he.

Дело в том, что сам я смог оценить его по достоинству только рядом с девочкой - возможно, потому, что она была такая же честная, прямая, благородная, как и он.

I swear she was.

Клянусь!

I suppose I ought to have known.

Жаль, я не понимал этого раньше.

I suppose that was, really, why I liked him so much-so infinitely much.

Хотя интуитивно я любил его именно за это, какое любил - обожал!

Come to think of it, I can remember a thousand little acts of kindliness, of thoughtfulness for his inferiors, even on the Continent.

Подумать только - я помню тысячи мелких проявлений доброты, внимания с его стороны, причем не только на родине, в Англии, но и за границей, в Европе.

Look here, I know of two families of dirty, unpicturesque, Hessian paupers that that fellow, with an infinite patience, rooted up, got their police reports, set on their feet, or exported to my patient land.

Мне известны, по крайней мере, два случая, когда этот благороднейший человек вытащил из грязи, спас от нищеты две гессенские семьи: какую же бездну терпения надо было проявить, чтоб достать в полиции необходимые бумаги, вернуть людям их социальный статус, а может, и добиться (точно не помню) вида на жительство на моей доблестной родине!

And he would do it quite inarticulately, set in motion by seeing a child crying in the street.

Причем делал он это не задумываясь, по велению души, - например, увидев плачущего ребенка на улице.

He would wrestle with dictionaries, in that unfamiliar tongue.... Well, he could not bear to see a child cry.

И ведь не поленится - достанет словарь, будет разбираться с незнакомым языком, лишь бы понять, о чем лепечет плачущее дитя.

Perhaps he could not bear to see a woman and not give her the comfort of his physical attractions.

Да, он не мог видеть детские слезы... Кстати, женские тоже: увидеть женщину и оставить ее безутешной - для этого он был слишком мужчина!

But, although I liked him so intensely, I was rather apt to take these things for granted.

Но должен признаться - при всем моем восхищении в глубине души я воспринимал его поступки как должное.

They made me feel comfortable with him, good towards him; they made me trust him.

Да, рядом с ним я чувствовал себя уверенно, спокойно: я знал, что могу доверять ему.

But I guess I thought it was part of the character of any English gentleman.

А разве не так ведет себя истый англичанин?

Why, one day he got it into his head that the head waiter at the Excelsior had been crying-the fellow with the grey face and grey whiskers.

Мне вспоминается, как однажды он решил, что старший официант в "Эксельсиоре" - тот, с землистым лицом и серыми бакенбардами -чем-то огорчен.

And then he spent the best part of a week, in correspondence and up at the British consul's, in getting the fellow's wife to come back from London and bring back his girl baby.

Так вот, он затеял переписку, ездил к британскому консулу, пока наконец не добился, чтобы жену этого господина, вместе с ребенком, вернули мужу.

She had bolted with a Swiss scullion.

Оказывается, она удрала с посудомойщиком, швейцарцем, на Альбион.

If she had not come inside the week he would have gone to London himself to fetch her.

Хорошо еще, она сама вернулась к концу недели, а то Эдвард поехал бы за ней в Лондон.

He was like that.

С него сталось бы.

Edward Ashburnham was like that, and I thought it was only the duty of his rank and station.

Да, таков был Эдвард Эшбернам, и я полагал, таковы обязанности, накладываемые на каждого с его званием и общественным положением.

Perhaps that was all that it was-but I pray God to make me discharge mine as well.

Возможно, так оно и есть - однако, дай бог мне, например, исполнить мой долг столь же безупречно, как это делал он.

And, but for the poor girl, I daresay that I should never have seen it, however much the feeling might have been over me.

Но, должен сказать, если б не бедная девочка, я бы его не оценил в полной мере, несмотря на все мое восхищение.

She had for him such enthusiasm that, although even now I do not understand the technicalities of English life, I can gather enough.

Ее уважение к нему было так велико, что я не могу не разделять его хотя бы отчасти, хотя до сих пор не понимаю всех тонкостей английского уклада.

She was with them during the whole of our last stay at Nauheim.

В тот последний приезд в Наухайм она была с Эдвардом и Леонорой.

Nancy Rufford was her name; she was Leonora's only friend's only child, and Leonora was her guardian, if that is the correct term.

Звали ее Нэнси Раффорд: единственный ребенок единственной подруги Леоноры. Она приходилась девочке опекуншей, если я правильно понимаю.

She had lived with the Ashburnhams ever since she had been of the age of thirteen, when her mother was said to have committed suicide owing to the brutalities of her father.

В семье Эшбернамов Нэнси жила с тринадцати лет, после того как ее мать, не выдержав жестокого обращения отца Нэнси, покончила с собой.

Yes, it is a cheerful story....

Вот такая веселая история...

Edward always called her "the girl", and it was very pretty, the evident affection he had for her and she for him.

Эдвард всегда называл ее "девочка", и это звучало очень мило: ведь они были друг другу как родня.

And Leonora's feet she would have kissed-those two were for her the best man and the best woman on earth-and in heaven.

Леонору же Нэнси просто боготворила: не было для нее на земле - и на небесах - людей дороже.

I think that she had not a thought of evil in her head-the poor girl....

Никому не желала она зла, бедняжка...

Well, anyhow, she chanted Edward's praises to me for the hour together, but, as I have said, I could not make much of it.

Так вот, она могла часами петь дифирамбы своему Эдварду, но, я уже говорил, я не очень сведущ в тонкостях английской табели о рангах.

It appeared that he had the D.S.O., and that his troop loved him beyond the love of men.

Кажется, его наградили D. S. О., и в полку за него готовы были идти и в огонь и в воду.

You never saw such a troop as his.

Полк, кстати, был на очень хорошем счету.

And he had the Royal Humane Society's medal with a clasp.

А еще у Эдварда была медаль с бантом Королевского гуманитарного общества.

That meant, apparently, that he had twice jumped off the deck of a troopship to rescue what the girl called "Tommies", who had fallen overboard in the Red Sea and such places.

Судя по всему, он дважды прыгал с борта военного судна, спасая, как выражалась девочка, "солдатиков", смытых волной то ли в Суэцком канале, то ли где-то еще.

He had been twice recommended for the V.C., whatever that might mean, and, although owing to some technicalities he had never received that apparently coveted order, he had some special place about his sovereign at the coronation.

Его дважды представляли к V. С. (правда лично мне это ни о чем не говорит), и, хотя из-за каких-то проволочек ему не досталась эта высокая награда, зато на коронации ему выделили почетное место рядом с его Высочеством.

Or perhaps it was some post in the Beefeaters'.

А может, - я, право, не помню, - и какую-то должность среди гвардейцев Тауэра.

She made him out like a cross between Lohengrin and the Chevalier Bayard.

По ее рассказам выходило, что он нечто среднее между Лоэнгрином и шевалье Баярдом.

Perhaps he was.... But he was too silent a fellow to make that side of him really decorative.

Как знать, может, так оно и было... Однако сам он никогда ничем подобным не хвалился и вообще больше молчал.

I remember going to him at about that time and asking him what the D.S.O. was, and he grunted out:

Помню, примерно тогда же я попросил его объяснить, что такое D. S. О., и вместо ответа он буркнул:

"It's a sort of a thing they give grocers who've honourably supplied the troops with adulterated coffee in war-time"-something of that sort.

"А, это такая штука, которую вручают бакалейщикам, которые во время боевых действий бесперебойно поставляли армии выхолощенный кофе". Вот и весь ответ.

He did not quite carry conviction to me, so, in the end, I put it directly to Leonora.

Он меня не убедил, и я обратился с тем же вопросом к Леоноре.

I asked her fully and squarely-prefacing the question with some remarks, such as those that I have already given you, as to the difficulty one has in really getting to know people when one's intimacy is conducted as an English acquaintanceship-I asked her whether her husband was not really a splendid fellow-along at least the lines of his public functions.

Спросил ее "в лоб", без обиняков - правда, предварив вопрос кое-какими оговорками вроде тех, что я только что сообщил вам: мол, трудно по-настоящему узнать человека, если ваш знакомый - представитель английской нации. Итак, спрашиваю, не считает ли она своего мужа личностью выдающейся, по крайней мере, в том, что касается его гражданской позиции?

She looked at me with a slightly awakened air-with an air that would have been almost startled if Leonora could ever have been startled.

Она явно не ожидала от меня подобного любопытства. Я сужу по тому удивленному, я бы даже сказал, изумленному взгляду, который она бросила, если допустить, что Леонора вообще способна изумляться.

"Didn't you know?" she asked.

"А вы сомневались? - ответила она вопросом на вопрос.

"If I come to think of it there is not a more splendid fellow in any three counties, pick them where you will-along those lines."

- Если посмотреть, то ни в одном из трех соседних графств вы не найдете более замечательного человека, чем он, как бы вы ни старались, -замечательного в том смысле, о каком вы говорите.

And she added, after she had looked at me reflectively for what seemed a long time: "To do my husband justice there could not be a better man on the earth.

- И, посмотрев на меня задумчиво, добавила: -Никто не смог в полной мере воздать должное моему мужу.

There would not be room for it-along those lines."

Как гражданин он слишком крупная личность".

"Well," I said, "then he must really be Lohengrin and the Cid in one body.

"В таком случае, - заметил я, - он настоящий Лоэнгрин и Сид в одном лице.

For there are not any other lines that count."

Кстати, по каким же еще меркам судить о человеке, как не по общественным, гражданским?"

Again she looked at me for a long time.

Тут она снова посмотрела на меня испытующе.

"It's your opinion that there are no other lines that count?" she asked slowly.

"Вы вправду считаете, что только так можно судить о человеке?"

"Well," I answered gaily, "you're not going to accuse him of not being a good husband, or of not being a good guardian to your ward?"

"Ну, - сказал я весело, - вы же не станете осуждать его за то, что он далеко не идеальный семьянин или, скажем (хотя это вовсе не так), не лучший опекун для вашей подопечной?"

She spoke then, slowly, like a person who is listening to the sounds in a sea-shell held to her ear-and, would you believe it?-she told me afterwards that, at that speech of mine, for the first time she had a vague inkling of the tragedy that was to follow so soon-although the girl had lived with them for eight years or so:

Она долго не отвечала, уйдя в себя, - со стороны казалось: она стоит, словно прижав к уху морскую раковину, и вслушивается в шум моря. Уже потом она призналась мне, что, слушая мою шутливую тираду, она смутно ощутила - подумать только! - первые подземные толчки той будущей трагедии, которая была уже так близко, хотя до этого они лет восемь жили очень спокойно, и девочка жила вместе с ними.

"Oh, I'm not thinking of saying that he is not the best of husbands, or that he is not very fond of the girl."

"Да нет, я вовсе не хочу сказать, что он плохой семьянин или не печется о девочке".

And then I said something like:

Тогда я выпалил:

"Well, Leonora, a man sees more of these things than even a wife.

"Знаете, Леонора, даже жена замечает не все. Мужчина смотрит шире.

And, let me tell you, that in all the years I've known Edward he has never, in your absence, paid a moment's attention to any other woman-not by the quivering of an eyelash.

Уверяю вас, за все годы, что я знаю Эдварда, он ни разу не воспользовался вашим отсутствием, чтоб обратить на себя внимание другой женщины - ни словечком, ни взглядом.

I should have noticed.

Я бы заметил - такие вещи от меня не ускользают.

And he talks of you as if you were one of the angels of God."

И он всегда говорит о вас как об ангеле небесном".

"Oh," she came up to the scratch, as you could be sure Leonora would always come up to the scratch,

"Я знаю, - тут же парировала она без всякого перехода.

"I am perfectly sure that he always speaks nicely of me."

- Я знаю, он всегда очень мило обо мне отзывается".

I daresay she had practice in that sort of scene-people must have been always complimenting her on her husband's fidelity and adoration.

Думаю, подобные разговоры для нее не новость: она привыкла к восторженным отзывам о преданном и обожающем ее супруге.

For half the world-the whole of the world that knew Edward and Leonora believed that his conviction in the Kilsyte affair had been a miscarriage of justice-a conspiracy of false evidence, got together by Nonconformist adversaries.

Половина людей, знавших Эдварда и Леонору, -нет, абсолютно все, кто их знал, - полагали, что обвинение, вынесенное Эдварду по килсайтскому делу, это судебная ошибка, основанная на ложных показаниях, сфабрикованных врагами из общины неортодоксов.

But think of the fool that I was....

Но я-то каков дурак! Слепец...

II

2

LET me think where we were.

Дайте вспомню, где же мы тогда были.

Oh, yes... that conversation took place on the 4th of August, 1913.

Ах да... разговор этот случился 4 августа 1913 года.

I remember saying to her that, on that day, exactly nine years before, I had made their acquaintance, so that it had seemed quite appropriate and like a birthday speech to utter my little testimonial to my friend Edward.

Помню, я сказал ей, что именно в этот день, девять лет назад, мы познакомились, поэтому, естественно, мне хочется произнести небольшую поздравительную речь в честь моего друга Эдварда.

I could quite confidently say that, though we four had been about together in all sorts of places, for all that length of time, I had not, for my part, one single complaint to make of either of them.

Я с удовлетворением могу сказать, что за все это время у меня не возникло ни малейшего повода усомниться в нашей дружбе, а ведь мы вчетвером столько путешествовали.

And I added, that that was an unusual record for people who had been so much together.

Для людей, находящихся вместе безотлучно, добавил я, это большое достижение.

You are not to imagine that it was only at Nauheim that we met.

Я надеюсь, вы поняли, что мы бывали вместе не только в Наухайме.

That would not have suited Florence.

У Флоренс были свои планы, и с ними приходилось считаться.

I find, on looking at my diaries, that on the 4th of September, 1904, Edward accompanied Florence and myself to Paris, where we put him up till the twenty-first of that month.

Я сейчас просматриваю свой дневник и вижу, что Эдвард сопровождал нас с Флоренс в Париж 2 сентября 1904 года и оставался у нас до 21-го.

He made another short visit to us in December of that year-the first year of our acquaintance. It must have been during this visit that he knocked Mr Jimmy's teeth down his throat.

Потом он еще раз приезжал к нам в декабре того же года - первого года нашего знакомства: уж не тогда ли он выбил зубы Джимми?

I daresay Florence had asked him to come over for that purpose.

Боюсь, Флоренс для этого его и пригласила.

In 1905 he was in Paris three times-once with Leonora, who wanted some frocks.

В 1905 году он был в Париже трижды - один раз вместе с Леонорой, приезжавшей обновить гардероб.

In 1906 we spent the best part of six weeks together at Mentone, and Edward stayed with us in Paris on his way back to London.

В 1906 году мы полтора месяца вместе гостили в Монтане, а на обратном пути в Лондон Эдвард заехал в Париж и какое-то время жил у нас.

That was how it went.

Вот так все и происходило.

The fact was that in Florence the poor wretch had got hold of a Tartar, compared with whom Leonora was a sucking kid.

Все бы ничего, да только в лице Флоренс бедняга встретил разбойницу: Леонора рядом с ней -чистое дитя.

He must have had a hell of a time.

Думаю, он вскоре света белого невзвидел.

Leonora wanted to keep him for-what shall I say-for the good of her church, as it were, to show that Catholic women do not lose their men.

Ведь для чего удерживала его Леонора? Она это делала ради - как бы точнее выразиться? - ради блага своей Церкви: она хотела доказать, что католички не разводятся с мужьями.

Let it go at that, for the moment.

Оставим пока эту версию.

I will write more about her motives later, perhaps.

Может, я потом еще напишу о ее намерениях.

But Florence was sticking on to the proprietor of the home of her ancestors.

Но Флоренс держалась за Эдварда совсем по другой причине: он владел родовым поместьем ее предков.

No doubt he was also a very passionate lover.

К тому же он был еще и страстным любовником.

But I am convinced that he was sick of Florence within three years of even interrupted companionship and the life that she led him....

И все равно - я уверен: трех лет даже таких прерывистых отношений и жизни, которую она ему устроила, ему вполне хватило. Ведь дело доходило до смешного.

If ever Leonora so much as mentioned in a letter that they had had a woman staying with them-or, if she so much as mentioned a woman's name in a letter to me-off would go a desperate cable in cipher to that poor wretch at Branshaw, commanding him on pain of an instant and horrible disclosure to come over and assure her of his fidelity.

Стоило Леоноре упомянуть в письме, что у них гостит знакомая, - или даже просто упомянуть в письме ко мне какую-то женщину, в Брэншоу мигом летит телеграфом отчаянная шифровка этому несчастному: явиться к ней и доказать свою верность, иначе она тут же, ко всеобщему ужасу и позору, откроет их связь.

I daresay he would have faced it out; I daresay he would have thrown over Florence and taken the risk of exposure.

Он-то, я думаю, не испугался бы: бросил Флоренс и признался бы начистоту.

But there he had Leonora to deal with.

Но он знал, что Леонора этого ему не простит.

And Leonora assured him that, if the minutest fragment of the real situation ever got through to my senses, she would wreak upon him the most terrible vengeance that she could think of.

Она давно внушила ему, что, если до меня дойдет малейший намек на действительное положение дел, она отомстит ему так, что он будет помнить об этом всю оставшуюся жизнь.

And he did not have a very easy job.

А ему и так приходилось несладко.

Florence called for more and more attentions from him as the time went on.

Чем дальше, тем требовательней становилась Флоренс.

She would make him kiss her at any moment of the day; and it was only by his making it plain that a divorced lady could never assume a position in the county of Hampshire that he could prevent her from making a bolt of it with him in her train.

Заставляла его целоваться открыто, среди бела дня. Уговаривала уехать вместе с ней, и единственное, чем он сумел урезонить ее, - сказал со всей определенностью, что разведенная женщина никогда не сможет занять высокое положение в графстве Хемпшир.

Oh, yes, it was a difficult job for him.

Да, ему приходилось туго.

For Florence, if you please, gaining in time a more composed view of nature, and overcome by her habits of garrulity, arrived at a frame of mind in which she found it almost necessary to tell me all about it-nothing less than that.

Ведь Флоренс была уже не та. На многое смотрела гораздо спокойней, беззаботней, если угодно, и под настроение готова была выложить мне все - ни больше ни меньше.

She said that her situation was too unbearable with regard to me.

Признавалась, что и ей становится все труднее скрывать от меня истинное положение вещей.

She proposed to tell me all, secure a divorce from me, and go with Edward and settle in California....

Итак, она готовилась обо всем рассказать мне, заручиться согласием на развод и уехать с Эдвардом в Калифорнию - навсегда.

I do not suppose that she was really serious in this.

Правда, едва ли это было всерьез.

It would have meant the extinction of all hopes of Branshaw Manor for her.

Ведь в этом случае рушились ее надежды, связанные с поместьем Брэншоу.

Besides she had got it into her head that Leonora, who was as sound as a roach, was consumptive.

Недаром она взяла себе в голову, что у Леоноры чахотка - подумать только, у Леоноры, которая всегда отличалась завидным здоровьем!

She was always begging Leonora, before me, to go and see a doctor.

Стоило нам троим сойтись вместе, она сразу же начинала уговаривать Леонору сходить к доктору.

But, none the less, poor Edward seems to have believed in her determination to carry him off.

И тем не менее бедный Эдвард, похоже, не исключал вероятности, что она сумеет довести задуманное до конца и заставит его уехать.

He would not have gone; he cared for his wife too much.

Конечно, до этого не дошло бы: он слишком дорожил своей женой.

But, if Florence had put him at it, that would have meant my getting to know of it, and his incurring Leonora's vengeance.

Но если бы Флоренс допекла его, тайна открылась бы, - шила в мешке не утаишь, я бы тоже узнал, и тогда Эдварду точно не избежать Леонориной мести.

And she could have made it pretty hot for him in ten or a dozen different ways.

А она-то знала, как его проучить, - у нее было наготове не меньше дюжины способов.

And she assured me that she would have used every one of them.

И будьте уверены, она не успокоилась бы, не испробовав каждый.

She was determined to spare my feelings.

Наказывая его, она щадила мои чувства.

And she was quite aware that, at that date, the hottest she could have made it for him would have been to refuse, herself, ever to see him again....

Она уже тогда знала, что самой тяжкой мукой для него станет ее отказ увидеться с ним...

Well, I think I have made it pretty clear.

Надеюсь, теперь все ясно.

Let me come to the 4th of August, 1913, the last day of my absolute ignorance-and, I assure you, of my perfect happiness.

Позвольте мне прийти к 4 августа 1913 года, - как оказалось, последнему дню моего полного неведения и - уверяю вас - бесконечного счастья.

For the coming of that dear girl only added to it all.

Приезд нашей драгоценной девочки только все обострил.

On that 4th of August I was sitting in the lounge with a rather odious Englishman called Bagshawe, who had arrived that night, too late for dinner.

В общем, сижу я в гостиной 4 августа с довольно мерзким типом по имени Бэгшо - он приехал поздно вечером и к ужину не успел.

Leonora had just gone to bed and I was waiting for Florence and Edward and the girl to come back from a concert at the Casino.

Леонора уже ушла спать, а я поджидал Флоренс, Эдварда и девочку - они вместе ушли в казино на концерт.

They had not gone there all together.

Впрочем, не вместе.

Florence, I remember, had said at first that she would remain with Leonora, and me, and Edward and the girl had gone off alone.

Флоренс, помнится, сначала решила остаться с Леонорой и со мной, а Эдвард с девочкой отправились на концерт вдвоем.

And then Leonora had said to Florence with perfect calmness:

И тут вдруг Леонора возьми и скажи Флоренс -спокойно, как бы между прочим:

"I wish you would go with those two.

"Жаль, что вы не пошли вместе с ними.

I think the girl ought to have the appearance of being chaperoned with Edward in these places. I think the time has come."

Девочка выросла, и ей нужно сопровождающее лицо, когда она идет с Эдвардом в публичное место".

So Florence, with her light step, had slipped out after them.

И Флоренс - как всегда, легка на подъем -отправилась вслед за ними.

She was all in black for some cousin or other.

В тот вечер она была в черном в знак траура по кому-то из родственников.

Americans are particular in those matters.

Американцы в этих вопросах - народ щепетильный.

We had gone on sitting in the lounge till towards ten, when Leonora had gone up to bed.

Мы остаемся сидеть в гостиной часов до десяти, потом Леонора уходит спать.

It had been a very hot day, but there it was cool.

Днем было очень жарко, и только к вечеру повеяло прохладой.

The man called Bagshawe had been reading The Times on the other side of the room, but then he moved over to me with some trifling question as a prelude to suggesting an acquaintance.

Тип этот по имени Бэгшо сначала читал "Таймс" в другом конце комнаты, а тут, увидев, что я остался один, подобрался поближе, задав для приличия какой-то пустяковый вопрос, чтоб завязать разговор.

I fancy he asked me something About the poll-tax on Kur-guests, and whether it could not be sneaked out of.

По-моему, что-то про подушный налог с клиентов лечебницы и возможность увильнуть от уплаты.

He was that sort of person.

Скользкий тип, одним словом.

Well, he was an unmistakable man, with a military figure, rather exaggerated, with bulbous eyes that avoided your own, and a pallid complexion that suggested vices practised in secret along with an uneasy desire for making acquaintance at whatever cost....

С виду военный - такого сразу выдает офицерская выправка; глаза навыкате, на собеседника не смотрит; судя по бледному цвету лица, любит втайне предаваться порокам и при этом питает явную слабость к знакомствам на стороне.

The filthy toad... .

Нечистоплотный, грязный тип - сразу видно...

He began by telling me that he came from Ludlow Manor, near Ledbury.

Начинает рассказывать, что он из местечка Ладлоу под Ледбери.

The name had a slightly familiar sound, though I could not fix it in my mind.

Название кажется знакомым, но вспомнить не могу.

Then he began to talk about a duty on hops, about Californian hops, about Los Angeles, where he had been. He fencing for a topic with which he might gain my affection.

Тогда он вспоминает, как отбывал воинскую повинность на уборке хмеля, в Калифорнии, как ездил в Лос-Анджелес, и явно пытается нащупать тему разговора, которая была бы интересна мне.

And then, quite suddenly, in the bright light of the street, I saw Florence running.

И тут внезапно посреди освещенной мостовой я вижу Флоренс - она бежит, ничего не видя, к отелю.

It was like that-I saw Florence running with a face whiter than paper and her hand on the black stuff over her heart.

Как сейчас помню: белое как мел лицо, рука на груди, чуть выше сердца, сжимает черный креп.

I tell you, my own heart stood still; I tell you I could not move.

У меня дыхание остановилось: говорю вам, я не мог двинуться с места.

She rushed in at the swing doors.

Она проскакивает турникет и замирает на пороге гостиной.

She looked round that place of rush chairs, cane tables and newspapers.

Обводит ничего не видящими глазами плетеные стулья, столики, газеты.

She saw me and opened her lips.

Задерживает взгляд на мне, судорожно ловит ртом воздух, пытаясь что-то сказать.

She saw the man who was talking to me. She stuck her hands over her face as if she wished to push her eyes out.

Видит моего собеседника - всплескивает руками, проводит растопыренными пальцами по глазам, словно хочет стереть их с лица.

And she was not there any more.

И все - нет ее.

I could not move; I could not stir a finger.

Я застываю на месте: не могу пошевелить и пальцем.

And then that man said:

И тут рядом слышу хохоток:

"By Jove: Florry Hurlbird."

"Боже правый, никак, Флоренс Хелбёрд!"

He turned upon me with an oily and uneasy sound meant for a laugh.

Какой, однако, неприятный, елейный тон у этого господина.

He was really going to ingratiate himself with me.

Он всячески старается вызвать к себе расположение.

"Do you know who that is?" he asked.

"Знаете, кто это? - спрашивает меня.

"The last time I saw that girl she was coming out of the bedroom of a young man called Jimmy at five o'clock in the morning.

- Последний раз я видел эту барышню, когда она выходила в пять утра из спальни молодого человека по имени Джимми.

In my house at Ledbury.

В моем доме в Ледбери.

You saw her recognize me."

Вы заметили? - она узнала меня".

He was standing on his feet, looking down at me.

Он говорит это, стоя и глядя на меня сверху.

I don't know what I looked like.

Я в полной растерянности - наверное, я выгляжу смешно.

At any rate, he gave a sort of gurgle and then stuttered:

Он хмыкает и бросает коротко:

"Oh, I say...." Those were the last words I ever heard of Mr Bagshawe's.

"Знаете..." - и больше мистера Бэгшо я не видел.

A long time afterwards I pulled myself out of the lounge and went up to Florence's room.

Не знаю, сколько я просидел в гостиной. Потом заставил себя подняться и пошел в комнату Флоренс.

She had not locked the door-for the first time of our married life.

Дверь спальни была не заперта - первый раз за всю нашу супружескую жизнь она оставила дверь открытой.

She was lying, quite respectably arranged, unlike Mrs Maidan, on her bed.

Она лежала на постели - вполне пристойно, словно заранее приготовившись, в отличие от миссис Мейден.

She had a little phial that rightly should have contained nitrate of amyl, in her right hand.

В правой руке она сжимала пузырек с амилнитратом.

That was on the 4th of August, 1913.

Это случилось 4 августа 1913 года.

PART III

Часть третья

I

1

THE odd thing is that what sticks out in my recollection of the rest of that evening was Leonora's saying:

Поразительно, но из последующих событий той ночи мне не запомнилось ничего, кроме слов Леоноры:

"Of course you might marry her," and, when I asked whom, she answered:

"Конечно, женитесь". А когда я спросил ее, на ком, она ответила:

"The girl."

"На девочке - вы же сами сказали".

Now that is to me a very amazing thing-amazing for the light of possibilities that it casts into the human heart.

Ну и ну! Не перестаешь удивляться, что за мрак -человеческая душа и с помощью каких подчас невероятных средств он начинает рассеиваться.

For I had never had the slightest conscious idea of marrying the girl; I never had the slightest idea even of caring for her.

Ведь у меня и в мыслях не было жениться на девочке; я и думать о ней никогда не думал.

I must have talked in an odd way, as people do who are recovering from an anaesthetic.

Но вот, видимо, проговорился в забытьи, как бывает после анестезии.

It is as if one had a dual personality, the one I being entirely unconscious of the other.

Будто у человека двойное дно и оба его "я" никак не сообщаются друг с другом.

I had thought nothing; I had said such an extraordinary thing.

В мыслях у меня ничего такого не было, а вслух я понес какую-то дичь.

I don't know that analysis of my own psychology matters at all to this story.

Впрочем, я не собираюсь заниматься здесь самокопаньем.

I should say that it didn't or, at any rate, that I had given enough of it.

Самоанализ едва ли имеет прямое отношение ко всей этой истории, иначе я уделил бы ему гораздо больше внимания.

But that odd remark of mine had a strong influence upon what came after.

Но дело в том, что эта моя неожиданная оговорка той ночью не осталась без последствий.

I mean, that Leonora would probably never have spoken to me at all about Florence's relations with Edward if I hadn't said, two hours after my wife's death:

Я хочу сказать, Леонора, возможно, и не стала бы посвящать меня во все подробности взаимоотношений Флоренс и Эдварда, не скажи я тогда ни с того ни с сего, через два часа после смерти жены:

"Now I can marry the girl."

"Ну вот, теперь я свободен и могу жениться на девочке".

She had, then, taken it for granted that I had been suffering all that she had been suffering, or, at least, that I had permitted all that she had permitted.

Она поняла мои слова так, что мы с ней товарищи по несчастью: все эти годы она страдала, и я тоже страдал, или, по крайней мере, как и она, закрывал на многое глаза.

So that, a month ago, about a week after the funeral of poor Edward, she could say to me in the most natural way in the world-I had been talking about the duration of my stay at Branshaw-she said with her clear, reflective intonation:

И вот через месяц после описываемых событий, спустя неделю, как умер бедный Эдвард, а я стал поговаривать об отъезде из Брэншоу, она как бы вскользь, ясно, неспешно - только она так умеет -замечает:

"Oh, stop here for ever and ever if you can."

"Да оставайтесь здесь навсегда и живите, если нравится.

And then she added, "You couldn't be more of a brother to me, or more of a counsellor, or more of a support.

- И добавляет: - Вы мне теперь как брат, как советник - мне не на кого больше опереться.

You are all the consolation I have in the world.

Только вы один можете меня утешить.

And isn't it odd to think that if your wife hadn't been my husband's mistress, you would probably never have been here at all?"

А ведь подумать только - все могло быть совсем по-другому, не будь ваша жена любовницей моего мужа.

That was how I got the news-full in the face, like that.

Вас здесь вообще могло бы не быть". Вот так я узнал правду - без прикрас.

I didn't say anything and I don't suppose I felt anything, unless maybe it was with that mysterious and unconscious self that underlies most people.

Я ничего не ответил, да и что было говорить? Я ничего не чувствовал, разве что тем безотчетным "я", которое живет почти в каждом.

Perhaps one day when I am unconscious or walking in my sleep I may go and spit upon poor Edward's grave.

Возможно, когда-нибудь я забудусь настолько, что приду на могилу бедняги Эдварда и плюну.

It seems about the most unlikely thing I could do; but there it is.

Но сейчас мне кажется, я никогда не решился бы на такое. И все же как знать...

No, I remember no emotion of any sort, but just the clear feeling that one has from time to time when one hears that some Mrs So-and-So is au mieux with a certain gentleman.

Нет, чувств никаких не было, только ясное, холодное отношение к самой ситуации - то же самое бывает, когда слышишь о том, что у миссис такой-то всё складывается au mieux с таким-то господином.

It made things plainer, suddenly, to my curiosity.

Любопытно, но это многое упростило.

It was as if I thought, at that moment, of a windy November evening, that, when I came to think it over afterwards, a dozen unexplained things would fit themselves into place.

Так случается: кажется, сидишь хмурым ноябрьским вечером, уставившись в одну точку, а начнешь потом вспоминать, и многое из того, что представлялось необъяснимым, вдруг сложится в ясную, понятную картину.

But I wasn't thinking things over then.

Только я тогда вообще ни о чем не думал.

I remember that distinctly.

Это я отчетливо помню.

I was just sitting back, rather stiffly, in a deep arm-chair.

Я просто сидел, откинувшись в глубоком кресле, -не скажу, что мне было очень удобно.

That is what I remember.

Это я помню.

It was twilight.

И еще помню, были сумерки.

Branshaw Manor lies in a little hollow with lawns across it and pine-woods on the fringe of the dip.

Поместье Брэншоу находится в небольшой низине, по окоему которой разбегаются живописные лужайки и опушки с островками сосен.

The immense wind, coming from across the forest, roared overhead.

В непогоду кажется, что ветер со стороны леса завывает у тебя над головой.

But the view from the window was perfectly quiet and grey.

В тот вечер вид из окна был совершенно мирный и тихий.

Not a thing stirred, except a couple of rabbits on the extreme edge of the lawn.

Ни шороха кругом, если не считать легкой возни кроликов на дальнем конце лужайки.

It was Leonora's own little study that we were in and we were waiting for the tea to be brought.

Мы расположились у Леоноры в кабинете и ждали, когда подадут чай.

I, as I said, was sitting in the deep chair, Leonora was standing in the window twirling the wooden acorn at the end of the window-blind cord desultorily round and round.

Я уже сказал, что я сидел в глубоком кресле, а Леонора стояла спиной ко мне и смотрела в окно, машинально вертя в руке деревянный желудь, украшавший конец шнура от оконной шторы.

She looked across the lawn and said, as far as I can remember:

Помню, не отрывая глаз от лужайки, она вдруг сказала:

"Edward has been dead only ten days and yet there are rabbits on the lawn."

"Всего десять дней, как Эдвард умер, а кролики уже тут как тут".

I understand that rabbits do a great deal of harm to the short grass in England.

Если я правильно понимаю, кролики портят англичанам их зеленые лужайки, и их нещадно истребляют.

And then she turned round to me and said without any adornment at all, for I remember her exact words:

Тут Леонора повернулась ко мне и сказала без прикрас, буквально следующее:

"I think it was stupid of Florence to commit suicide."

"По-моему, Флоренс сглупила, наложив на себя руки".

I cannot tell you the extraordinary sense of leisure that we two seemed to have at that moment.

Мне трудно объяснить вам, в каком состоянии полной растерянности мы оба находились в тот момент.

It wasn't as if we were waiting for a train, it wasn't as if we were waiting for a meal-it was just that there was nothing to wait for.

Мы никуда не торопились - ни на поезд, ни к обеду. Нам некуда было спешить. И мы уже ничего не ждали.

Nothing.

Нечего было ждать.

There was an extreme stillness with the remote and intermittent sound of the wind.

Где-то там вверху слышен был отдаленный прерывистый гул ветра, а здесь, внизу, было невероятно тихо.

There was the grey light in that brown, small room.

В небольшом, коричневых тонов, кабинете царил полумрак.

And there appeared to be nothing else in the world.

И больше в целом мире, казалось, ничего нет.

I knew then that Leonora was about to let me into her full confidence.

Тут я понял, что Леонора хочет быть со мной до конца откровенной.

It was as if-or no, it was the actual fact that-Leonora with an odd English sense of decency had determined to wait until Edward had been in his grave for a full week before she spoke.

Мне почудилось - хотя так оно и было на самом деле, - что она из чувства приличия, столь сильного в англичанах, не стала заводить этот разговор сразу после кончины Эдварда, а решила отложить его на несколько дней.

And with some vague motive of giving her an idea of the extent to which she must permit herself to make confidences, I said slowly-and these words too I remember with exactitude-"Did Florence commit suicide?

Поэтому и я тоже, из безотчетного желания поддержать ее стремление к откровенности, сказал, медленно подбирая слова - ручаюсь за их точность: "Разве это было самоубийство?

I didn't know."

Я не знал".

I was just, you understand, trying to let her know that, if she were going to speak she would have to talk about a much wider range of things than she had before thought necessary.

Видите ли, своим вопросом я пытался дать ей понять, что, если уж она решила быть со мной откровенной, ей придется говорить и о том, о чем она вначале, может, и не предполагала упоминать.

So that that was the first knowledge I had that Florence had committed suicide.

Вот так я впервые узнал, что Флоренс покончила с собой.

It had never entered my head.

Самому мне это никогда не приходило в голову.

You may think that I had been singularly lacking in suspiciousness; you may consider me even to have been an imbecile.

Возможно, вы думаете, что я излишне доверчив и начисто, до идиотизма, лишен подозрительности.

But consider the position.

И все же войдите в мое положение.

In such circumstances of clamour, of outcry, of the crash of many people running together, of the professional reticence of such people as hotel-keepers, the traditional reticence of such "good people" as the Ashburnhams-in such circumstances it is some little material object, always, that catches the eye and that appeals to the imagination.

Когда случается что-то чрезвычайное: кругом шум, крик, столпотворение, особенно в таком публичном месте, как гостиница, где хозяин по долгу службы сразу закрывает рот на замок, а "приличные" клиенты, вроде Эшбернамов, ни за что не позволят себе проронить неосторожное слово, - в таких случаях, согласитесь, твой взгляд всегда почему-то задерживается на какой-то малозначащей внешней детали и она целиком поглощает твое внимание.

I had no possible guide to the idea of suicide and the sight of the little flask of nitrate of amyl in Florence's hand suggested instantly to my mind the idea of the failure of her heart.

Я уже вам говорил, что и мысли не допускал о самоубийстве Флоренс, и поэтому, заметив зажатый в кулаке пузырек с каплями амилнитрата, я не задумываясь решил, что у нее не выдержало сердце.

Nitrate of amyl, you understand, is the drug that is given to relieve sufferers from angina pectoris.

Вы, конечно, знаете, что амилнитрат - это сердечное, которое принимают при грудной жабе.

Seeing Florence, as I had seen her, running with a white face and with one hand held over her heart, and seeing her, as I immediately afterwards saw her, lying upon her bed with the so familiar little brown flask clenched in her fingers, it was natural enough for my mind to frame the idea.

"Приступ" - вот первое, о чем я подумал, увидев из окна гостиной бегущую, с белым как мел лицом, хватающуюся за сердце Флоренс. И я еще больше укрепился в этой мысли, когда, минуту спустя, увидел ее, распростертую на постели, с зажатым в кулаке и таким знакомым коричневым флакончиком.

As happened now and again, I thought, she had gone out without her remedy and, having felt an attack coming on whilst she was in the gardens, she had run in to get the nitrate in order, as quickly as possible, to obtain relief.

Так ведь уже бывало, что она выходила на прогулку без лекарства, а когда вдруг в саду начинался приступ, бежала назад, в комнату, за пузырьком с амилнитратом, и он помогал ей.

And it was equally inevitable my mind should frame the thought that her heart, unable to stand the strain of the running, should have broken in her side.

А в этот раз - продолжал я рассуждать логически -сердце, видно, не выдержало перенапряжения и остановилось.

How could I have known that, during all the years of our married life, that little brown flask had contained, not nitrate of amyl, but prussic acid?

Откуда же мне знать, что все эти годы, пока мы были женаты, она хранила во флакончике не амилнитрат, а синильную кислоту?

It was inconceivable.

Это невероятно!

Why, not even Edward Ashburnham, who was, after all more intimate with her than I was, had an inkling of the truth.

Настолько невероятно, что даже Эдвард Эшбернам, который, что ни говори, знал ее ближе, - даже он не подозревал об истинной причине смерти.

He just thought that she had dropped dead of heart disease.

Он так же, как я, думал, что у нее не выдержало сердце.

Indeed, I fancy that the only people who ever knew that Florence had committed suicide were Leonora, the Grand Duke, the head of the police and the hotel-keeper.

Вообще, по-моему, о том, что это самоубийство, могли знать только четверо: Леонора, великий князь, начальник полиции и хозяин гостиницы.

I mention these last three because my recollection of that night is only the sort of pinkish effulgence from the electric-lamps in the hotel lounge.

Я сказал "могли знать", а не "знали наверняка" лишь потому, что та ночь у меня в памяти осталась сплошным розовым пятном, как от электрического бра с розовыми абажурами в гостиной.

There seemed to bob into my consciousness, like floating globes, the faces of those three.

Стоило подумать о той ночи, сразу в сознании всплывали лица этих троих, точно три размытых пятна, три светильника.

Now it would be the bearded, monarchical, benevolent head of the Grand Duke; then the sharp-featured, brown, cavalry-moustached feature of the chief of police; then the globular, polished and high-collared vacuousness that represented Monsieur Schontz, the proprietor of the hotel.

То выдвигалась вперед голова великого князя -нельзя не узнать это благородное лицо с ухоженной бородкой, властным и одновременно доброжелательным выражением глаз. То почти вплотную придвигалось хищное, загорелое лицо начальника полиции с характерным, по-кавалерийски закрученным усом. То вдруг набегало, как рябь на воде, что-то шарообразное, блестящее, в высоком, тугом, подпирающем щеки воротничке, и ты понимал, что перед тобой месье Шонц, хозяин отеля.

At times one head would be there alone, at another the spiked helmet of the official would be close to the healthy baldness of the prince; then M. Schontz's oiled locks would push in between the two.

Иногда торчала только одна голова, иногда рядом с ухоженной лысиной князя появлялся островерхий германский шлем, а иногда между ними вдруг протискивалась физиономия месье Шонца с напомаженными кудрями.

The sovereign's soft, exquisitely trained voice would say,

Тишину нарушал вкрадчивый, масленый, хорошо поставленный голос монаршей особы, повторявший:

"Ja, ja, ja!" each word dropping out like so many soft pellets of suet; the subdued rasp of the official would come:

"Ja, ja, ja", да глухой бас представителя власти, гудящий набатом:

"Zum Befehl Durchlaucht," like five revolver-shots; the voice of M. Schontz would go on and on under its breath like that of an unclean priest reciting from his breviary in the corner of a railway-carriage.

"Zum Befehl Durchlaucht" о пяти слогах, да еще гнусавый голос месье Шонца, который бубнил себе под нос одно и то же, как монах в грязной сутане бормочет что-то, склоняясь над четками в углу железнодорожного вагона.

That was how it presented itself to me.

Так я это запомнил.

They seemed to take no notice of me; I don't suppose that I was even addressed by one of them.

По-моему, им вообще до меня не было никакого дела; они даже ни разу обо мне не вспомнили, не обратились ко мне, не назвали по имени.

But, as long as one or the other, or all three of them were there, they stood between me as if, I being the titular possessor of the corpse, had a right to be present at their conferences.

Но по какому-то негласному сговору не они, а я как единоличный обладатель трупа пользовался правом присутствовать при их обсуждениях, коль скоро то один, то другой, то все трое находились рядом.

Then they all went away and I was left alone for a long time.

Потом они разошлись, и я остался один.

And I thought nothing; absolutely nothing.

В голове было пусто; совершенно пустая голова.

I had no ideas; I had no strength.

Ни мыслей, ни сил.

I felt no sorrow, no desire for action, no inclination to go upstairs and fall upon the body of my wife.

Плакать, спешить, рваться наверх, чтобы упасть на тело родной жены, не было ни малейшего желания.

I just saw the pink effulgence, the cane tables, the palms, the globular match-holders, the indented ash-trays.

Я тупо смотрел на расплывающиеся розовым пятном стены, на плетеные столы, пальмы, круглые спичечницы, резные пепельницы.

And then Leonora came to me and it appears that I addressed to her that singular remark:

Потом ко мне подошла Леонора, и тут я, похоже, и выдал эту поразительную фразу:

"Now I can marry the girl."

"Теперь я свободен и могу жениться на девочке".

But I have given you absolutely the whole of my recollection of that evening, as it is the whole of my recollection of the succeeding three or four days.

Я доподлинно пересказал вам все, что помню о том вечере и о последующих трех-четырех днях.

I was in a state just simply cataleptic.

Я был на грани нервного срыва.

They put me to bed and I stayed there; they brought me my clothes and I dressed; they led me to an open grave and I stood beside it.

Мне говорили лечь в постель - я не сопротивлялся; приносили одежду - я одевался; подведите меня к незасыпанной могиле - я стоял бы и смотрел.

If they had taken me to the edge of a river, or if they had flung me beneath a railway train, I should have been drowned or mangled in the same spirit.

Со мной можно было делать все, что угодно, -приведите меня на берег реки и скажите "Прыгай!", я прыгну и утону; толкните меня под колеса идущего поезда, я брошусь и не пикну.

I was the walking dead.

Я был ходячим трупом.

Well, those are my impressions.

Во всяком случае, я это так воспринимал.

What had actually happened had been this.

На самом же деле произошло вот что.

I pieced it together afterwards.

Я уже после разобрался.

You will remember I said that Edward Ashburnham and the girl had gone off, that night, to a concert at the Casino and that Leonora had asked Florence, almost immediately after their departure, to follow them and to perform the office of chaperone.

Помните, я говорил, что той ночью Эдвард с девочкой отправились на концерт в казино, а Леонора не мешкая попросила Флоренс пойти за ними и выступить в качества дамы, сопровождающей барышню?

Florence, you may also remember, was all in black, being the mourning that she wore for a deceased cousin, Jean Hurlbird.

Так вот, Флоренс, если вы обратили внимание, была вся в черном, в знак траура по скончавшейся племяннице Джин Хелбёрд.

It was a very black night and the girl was dressed in cream-coloured muslin, that must have glimmered under the tall trees of the dark park like a phosphorescent fish in a cupboard.

Ночь была темная, хоть глаз выколи, а на девочке было платье из светло-кремового муслина, и среди темных стволов высоких деревьев на парковой аллее ее фигурка, наверное, светилась, как фосфоресцирующая рыбка в аквариуме.

You couldn't have had a better beacon.

Лучшего маяка не придумать.

And it appears that Edward Ashburnham led the girl not up the straight all?e that leads to the Casino, but in under the dark trees of the park.

И что еще важно: Эдвард Эшбернам повел девочку не прямо по аллее к казино, а по газону -я об этом знаю с его собственных слов.

Edward Ashburnham told me all this in his final outburst.

Я ведь говорил вам про наш последний ночной разговор, когда его буквально прорвало.

I have told you that, upon that occasion, he became deucedly vocal.

Я ни о чем его не расспрашивал.

I didn't pump him.

Незачем было.

I hadn't any motive. At that time I didn't in the least connect him with my wife.

В то время я вообще не связывал его с моей женой. Это его понесло, как последнего графомана.

But the fellow talked like a cheap novelist.-Or like a very good novelist for the matter of that, if it's the business of a novelist to make you see things clearly.

А может быть, наоборот, у него получилось как в хорошем романе - читаешь и все представляешь вживе.

And I tell you I see that thing as clearly as if it were a dream that never left me.

И, должен сказать, я действительно все вижу яснее ясного, точно мне снится один и тот же сон.

It appears that, not very far from the Casino, he and the girl sat down in the darkness upon a public bench.

Так вот, по его рассказу выходит, что они с девочкой присели на парковую скамейку.

The lights from that place of entertainment must have reached them through the tree-trunks, since, Edward said, he could quite plainly see the girl's face-that beloved face with the high forehead, the queer mouth, the tortured eyebrows, and the direct eyes.

Хотя вокруг было темно, до места, где они сидели, все-таки доходил свет от ярко освещенной концертной эстрады, - деревья в парке были редкие, - раз Эдвард, по его словам, отчетливо видел лицо девушки, - знакомые любимые черты: высокий лоб, нервный рот, ломаную линию бровей, открытый прямой взгляд.

And to Florence, creeping up behind them, they must have presented the appearance of silhouettes.

Флоренс же, подкравшись сзади, наверное, различала перед собой два темных силуэта.

For I take it that Florence came creeping up behind them over the short grass to a tree that, I quite well remember, was immediately behind that public seat.

Конечно же, она кралась сзади - я готов руку дать на отсечение! Она неслышно прошла по газону и встала у дерева, что прямо за скамейкой, - я очень хорошо его помню.

It was not a very difficult feat for a woman instinct with jealousy.

Согласитесь, это не сложно сделать женщине, снедаемой ревностью.

The Casino orchestra was, as Edward remembered to tell me, playing the Rakocsy march, and although it was not loud enough, at that distance, to drown the voice of Edward Ashburnham it was certainly sufficiently audible to efface, amongst the noises of the night, the slight brushings and rustlings that might have been made by the feet of Florence or by her gown in coming over the short grass.

Оркестр в это время, как потом вспоминал Эдвард, наяривал Марш Ракоши, но они все-таки сидели в отдалении от эстрады. Во всяком случае, голос Эдварда звуки оркестра не заглушали, а вот ночной шум и шорох шагов Флоренс, шуршание ее платья, конечно, скрадывали.

And that miserable woman must have got it in the face, good and strong. It must have been horrible for her.

Так что притаившаяся за деревом ревнивица слышала все от первого до последнего слова. Мне ее жаль. Для нее это был удар.

Horrible!

Жуткий удар.

Well, I suppose she deserved all that she got.

Ну что ж, поделом.

Anyhow, there you have the picture, the immensely tall trees, elms most of them, towering and feathering away up into the black mistiness that trees seem to gather about them at night; the silhouettes of those two upon the seat; the beams of light coming from the Casino, the woman all in black peeping with fear behind the tree-trunk.

Представляете: высоченные деревья, все больше вязы; крон и верхушек почти не видно, они теряются где-то в вышине, в ночной темной дымке; на скамейке двое, полуосвещенные силуэты; из-за дерева боязливо выглядывает женщина в черном.

It is melodrama; but I can't help it.

Мелодрама, да и только! Но ничего не поделаешь.

And then, it appears, something happened to Edward Ashburnham.

Именно в эти минуты, потом рассказывал Эдвард, на него что-то нашло.

He assured me-and I see no reason for disbelieving him-that until that moment he had had no idea whatever of caring for the girl.

До того момента, уверял он меня - и, признаюсь, у меня нет оснований ему не верить, - у него и в мыслях не было ухаживать за девочкой.

He said that he had regarded her exactly as he would have regarded a daughter.

Она всегда была для него как дочь.

He certainly loved her, but with a very deep, very tender and very tranquil love.

Он и любил ее по-отцовски - глубоко, нежно и очень преданно.

He had missed her when she went away to her convent-school; he had been glad when she had returned.

Когда она уезжала в школу, к сестрам-монахиням, он скучал и, наоборот, радовался, когда приезжала на каникулы.

But of more than that he had been totally unconscious.

Но о большем он и думать не думал.

Had he been conscious of it, he assured me, he would have fled from it as from a thing accursed.

А если б вдруг подумал, клялся он мне, ноги б его в доме не было. Бежал бы из дома как чумной.

He realized that it was the last outrage upon Leonora.

Он прекрасно понимал, что, случись такое, Леонора ему не простит.

But the real point was his entire unconsciousness.

Но в том и дело, что он ни о чем подобном и не помышлял.

He had gone with her into that dark park with no quickening of the pulse, with no desire for the intimacy of solitude.

Приглашая девочку пройтись по темной аллее, он не ощущал учащенного сердцебиения; он ни сном ни духом не рассчитывал воспользоваться близостью, которую дает уединение.

He had gone, intending to talk about polo-ponies, and tennis-racquets; about the temperament of the reverend Mother at the convent she had left and about whether her frock for a party when they got home should be white or blue.

Он собирался потолковать с ней о спортивной породе пони, теннисных ракетках; расспросить ее о преподобной матушке, настоятельнице монастыря, где она училась, посоветоваться насчет цвета платья к балу, который они собирались устроить по возвращении, - белое заказывать или голубое.

It hadn't come into his head that they would talk about a single thing that they hadn't always talked about; it had not even come into his head that the tabu which extended around her was not inviolable.

Он не допускал, что разговор их может выйти за рамки привычных тем; ему не приходило в голову, что какая-нибудь мелочь может заставить его перейти границы.

And then, suddenly, that-He was very careful to assure me that at that time there was no physical motive about his declaration.

И вдруг неожиданно такое... Он взвешивал каждое слово, пытаясь уверить меня, что в ту минуту, когда все случилось и он вдруг заговорил с ней, никакого физического влечения он не испытывал.

It did not appear to him to be a matter of a dark night and a propinquity and so on.

Темнота, и то, что они сидели рядом, и вообще вся обстановка ни при чем, считал он.

No, it was simply of her effect on the moral side of his life that he appears to have talked.

Нет, по его словам, он говорил исключительно о нравственном воздействии, которое ее пребывание в их доме оказывает на его жизнь.

He said that he never had the slightest notion to enfold her in his arms or so much as to touch her hand.

Он клялся, что не думал об объятиях - он даже руки ее стеснялся коснуться.

He swore that he did not touch her hand.

Божился, что так и не дотронулся ни разу.

He said that they sat, she at one end of the bench, he at the other; he leaning slightly towards her and she looking straight towards the light of the Casino, her face illuminated by the lamps.

Мол, так они и сидели - на разных концах скамейки: он - слегка склонившись в ее сторону, в полутени, она - глядя в сторону освещенной эстрады, вся на свету.

The expression upon her face he could only describe as "queer".

Выражение лица у нее было "странное" - он не мог подобрать другого слова.

At another time, indeed, he made it appear that he thought she was glad.

Правда, по его рассказу получалось, что она была довольна.

It is easy to imagine that she was glad, since at that time she could have had no idea of what was really happening.

Я вполне это допускаю, ведь она не знала тогда, что на самом деле происходит.

Frankly, she adored Edward Ashburnham.

Она не скрывала, что обожает Эдварда Эшбернама.

He was for her, in everything that she said at that time, the model of humanity, the hero, the athlete, the father of his country, the law-giver.

Он был для нее образцом во всем - в отношении к людям, героизме, спорте, любви к родине, законопослушании.

So that for her, to be suddenly, intimately and overwhelmingly praised must have been a matter for mere gladness, however overwhelming it were.

Естественно, услышать именно от него в свой адрес похвалу, да еще высказанную так неожиданно, доверительно, от всего сердца, было для нее несказанной радостью.

It must have been as if a god had approved her handiwork or a king her loyalty.

Подумать только: твой кумир похвалил твое рукоделие, его Величество оценили верноподданного!

She just sat still and listened, smiling.

Она просто сидела и таяла, улыбаясь тайком.

And it seemed to her that all the bitterness of her childhood, the terrors of her tempestuous father, the bewailings of her cruel-tongued mother were suddenly atoned for.

О чем она думала? Возможно, о том, что разом отошли в прошлое детские кошмары - безумные сцены, которые устраивал ее отец, заводившийся с пол-оборота, причитания ее злой на язык мамаши.

She had her recompense at last.

Наконец-то она им всем отомстила.

Because, of course, if you come to figure it out, a sudden pouring forth of passion by a man whom you regard as a cross between a pastor and a father might, to a woman, have the aspect of mere praise for good conduct. It wouldn't, I mean, appear at all in the light of an attempt to gain possession.

Ведь если задуматься, то внезапное страстное признание человека, который для тебя одновременно и святой, и отец, может показаться хотя бы отчасти просто наградой за хорошее поведение, я хочу сказать, его вовсе не обязательно рассматривать как попытку соблазнить девушку.

The girl, at least, regarded him as firmly anchored to his Leonora.

Тем более что она ни минуты не сомневалась в его твердой привязанности к Леоноре.

She had not the slightest inkling of any infidelities.

О супружеской неверности вообще не могло быть речи.

He had always spoken to her of his wife in terms of reverence and deep affection.

О няне Эдвард всегда ей говорил только с обожанием и глубоким волнением.

He had given her the idea that he regarded Leonora as absolutely impeccable and as absolutely satisfying.

Он сам своим отношением внушил ей, что Леонора в его глазах безупречна и лучшей супруги и желать нельзя.

Their union had appeared to her to be one of those blessed things that are spoken of and contemplated with reverence by her church.

Их брак она воспринимала как знак особой благодати, на которую ее Церковь взирает с благосклонностью и всемерным почтением.

So that, when he spoke of her as being the person he cared most for in the world, she naturally thought that he meant to except Leonora and she was just glad.

Поэтому, услышав, что дороже ее у него нет никого на свете, она, естественно, подумала, что если и дорога ему, то после Леоноры, и почувствовала себя счастливой.

It was like a father saying that he approved of a marriageable daughter... And Edward, when he realized what he was doing, curbed his tongue at once.

Ведь это все равно что получить благословение от родного отца... Только тут до Эдварда дошло, что он делает, и он тут же осекся.

She was just glad and she went on being just glad.

Она, слава богу, ничего не заметила и продолжала просто радоваться.

I suppose that that was the most monstrously wicked thing that Edward Ashburnham ever did in his life.

Чудовищнее этого, мне кажется, Эдвард Эшбернам в своей жизни ничего не творил.

And yet I am so near to all these people that I cannot think any of them wicked.

Хотя я так близко знаю этих людей, что подозревать их в низких поступках или злом умысле я не могу.

It is impossible of me to think of Edward Ashburnham as anything but straight, upright and honourable.

Все равно Эдвард Эшбернам остается для меня человеком редкой прямоты, достоинства и чести.

That, I mean, is, in spite of everything, my permanent view of him.

И мое отношение к нему не поколеблет ничто.

I try at times by dwelling on some of the things that he did to push that image of him away, as you might try to push aside a large pendulum.

Иногда я пытаюсь отрешиться от созданного мной самим идеального образа, припоминая некоторые неблаговидные поступки, но он все равно возвращается ко мне снова и снова, как огромный тяжелый маятник, который нельзя оттолкнуть.

But it always comes back-the memory of his innumerable acts of kindness, of his efficiency, of his unspiteful tongue.

Его нельзя забыть - как не забыть тысячи добрых дел, что он совершил, его многочисленные таланты, его незлобивость.

He was such a fine fellow.

Такой редкостный был человек.

So I feel myself forced to attempt to excuse him in this as in so many other things.

Поэтому я и сам замечаю, что невольно хочу оправдать его за случившееся той ночью, как, впрочем, и за многое другое.

It is, I have no doubt, a most monstrous thing to attempt to corrupt a young girl just out of a convent.

Безусловно, это чудовищно - пытаться совратить девушку, только что закончившую школу при аббатстве.

But I think Edward had no idea at all of corrupting her.

Только я уверен, что у Эдварда и мысли не было ее совратить.

I believe that he simply loved her.

Он просто любил ее - и я ему верю.

He said that that was the way of it and I, at least, believe him and I believe too that she was the only woman he ever really loved.

Так все сложилось, говорил он, и я, во всяком случае, верю ему, как и тому, что по-настоящему он любил только ее.

He said that that was so; and he did enough to prove it.

Так вышло - и это не просто слова, он доказал это на деле.

And Leonora said that it was so and Leonora knew him to the bottom of his heart.

И Леонора говорила, что это правда, а уж она-то знала его как никто.

I have come to be very much of a cynic in these matters; I mean that it is impossible to believe in the permanence of man's or woman's love.

Я стал большим циником в этих вопросах: я хочу сказать, что не нахожу оснований верить в постоянство любви между мужчиной и женщиной.

Or, at any rate, it is impossible to believe in the permanence of any early passion.

Во всяком случае, не вижу оснований верить в постоянство первой любви.

As I see it, at least, with regard to man, a love affair, a love for any definite woman-is something in the nature of a widening of the experience.

Если говорить о мужчине, то, по-моему, для него любовь - любовь к определенной женщине -что-то вроде обогащения опыта.

With each new woman that a man is attracted to there appears to come a broadening of the outlook, or, if you like, an acquiring of new territory.

С каждым новым увлечением мужчина словно расширяет кругозор или, если угодно, завоевывает новую территорию.

A turn of the eyebrow, a tone of the voice, a queer characteristic gesture-all these things, and it is these things that cause to arise the passion of love-all these things are like so many objects on the horizon of the landscape that tempt a man to walk beyond the horizon, to explore.

Поднятая бровь, тембр голоса, особый неповторимый жест - все это, казалось бы, малозначащие подробности, но именно они будят в мужчине чувство любви. Они, как точки на горизонте, будоражат воображение, манят, зовут вперед.

He wants to get, as it were, behind those eyebrows with the peculiar turn, as if he desired to see the world with the eyes that they overshadow.

Ему хочется проникнуть в тайну этой ломаной линии бровей, стать этой бровкой, если угодно, -взглянуть на мир глазами из-под этих бровей.

He wants to hear that voice applying itself to every possible proposition, to every possible topic; he wants to see those characteristic gestures against every possible background.

Ему необходимо услышать, как пропоет на свой лад этот голос каждую фразу, каждую тему. Ему важно увидеть, как смотрится этот неповторимый жест на фоне того, другого.

Of the question of the sex-instinct I know very little and I do not think that it counts for very much in a really great passion.

Я не знаток в вопросе сексуального влечения, но, по-моему, не оно определяет по-настоящему сильное чувство.

It can be aroused by such nothings-by an untied shoelace, by a glance of the eye in passing-that I think it might be left out of the calculation.

Страсть вспыхивает по пустяшному поводу -поймал нечаянный взгляд, нагнулся завязать ей шнурок: физическое влечение часто оказывается ни при чем.

I don't mean to say that any great passion can exist without a desire for consummation. That seems to me to be a commonplace and to be therefore a matter needing no comment at all.

Я вовсе не хочу сказать, что желание близости противоречит большой любви, - напротив, это аксиома, и именно поэтому она не нуждается в комментариях.

It is a thing, with all its accidents, that must be taken for granted, as, in a novel, or a biography, you take it for granted that the characters have their meals with some regularity.

Существует, и все, со всеми драматическими поворотами, - надо принять это как данность: принимаем же мы за данность то обстоятельство, что герои в романе или биографии довольно часто принимают пищу.

But the real fierceness of desire, the real heat of a passion long continued and withering up the soul of a man is the craving for identity with the woman that he loves.

И все же не здесь подлинный накал страсти. По-настоящему ненасытное желание, неотвязное, иссушающее душу мужчины, - это стремление раствориться в женщине, которую любишь.

He desires to see with the same eyes, to touch with the same sense of touch, to hear with the same ears, to lose his identity, to be enveloped, to be supported.

Смотреть на все ее глазами, прикасаться к вещам кончиками ее пальцев, слышать ее ушами, забыть себя, и ощутить опору.

For, whatever may be said of the relation of the sexes, there is no man who loves a woman that does not desire to come to her for the renewal of his courage, for the cutting asunder of his difficulties.

Что бы ни говорили о взаимоотношениях полов, если мужчина влюблен в женщину, то рано или поздно он понимает, что она нужна ему для того, чтобы чувствовать себя смелым, способным разрубить гордиев узел.

And that will be the mainspring of his desire for her.

Вот главная пружина его страсти.

We are all so afraid, we are all so alone, we all so need from the outside the assurance of our own worthiness to exist.

Нам всем так страшно, так одиноко, и все мы так хотим, чтобы кто-то другой уверил нас в том, что мы достойны права на существование.

So, for a time, if such a passion come to fruition, the man will get what he wants.

Так что до поры до времени, пока зреет страсть, мужчина удовлетворен.

He will get the moral support, the encouragement, the relief from the sense of loneliness, the assurance of his own worth.

Он получает то, чего ему не хватает: нравственную поддержку, одобрение. Забывает на время о чувстве одиночества. Обретает уверенность в том, что он чего-то стоит.

But these things pass away; inevitably they pass away as the shadows pass across sundials.

Только это проходит. Все проходит, как тень, ползущая по окружности солнечных часов.

It is sad, but it is so.

Печально, но что поделаешь?

The pages of the book will become familiar; the beautiful corner of the road will have been turned too many times.

В какой-то миг книга наскучивает; один и тот же вид из окна, как ни прелестен, набивает оскомину.

Well, this is the saddest story.

В общем, печальная история.

And yet I do believe that for every man there comes at last a woman-or no, that is the wrong way of formulating it.

Единственно, мне кажется, в жизни каждого мужчины в конце концов появляется женщина -нет, не так.

For every man there comes at last a time of life when the woman who then sets her seal upon his imagination has set her seal for good.

В жизни каждого мужчины наступает такой момент, когда оказывается, что увлекшая его женщина ради его же блага отравила и обесценила все былые и будущие победы.

He will travel over no more horizons; he will never again set the knapsack over his shoulders; he will retire from those scenes.

Тогда кончается бегство за горизонт, убирается подальше рюкзак; мужчина уходит со сцены.

He will have gone out of the business.

Он вышел из игры.

That at any rate was the case with Edward and the poor girl.

Так вот, с Эдвардом и бедной девочкой получилось именно это.

It was quite literally the case.

Классический случай.

It was quite literally the case that his passions-for the mistress of the Grand Duke, for Mrs Basil, for little Mrs Maidan, for Florence, for whom you will-these passions were merely preliminary canters compared to his final race with death for her.

Все буквально так и произошло: оказалось, что его страстные увлечения любовницей ли великого князя, миссис Бейзил, миниатюрной миссис Мейден, Флоренс, кем угодно - были всего лишь пробными забегами перед последней дистанцией наперегонки со смертью. И призом на этих скачках была девочка.

I am certain of that.

Я в этом совершенно уверен.

I am not going to be so American as to say that all true love demands some sacrifice.

Это не значит, что, как все американцы, я считаю, что любовь требует жертв.

It doesn't.

Отнюдь.

But I think that love will be truer and more permanent in which self-sacrifice has been exacted.

Но, по-моему, самопожертвование делает любовь более верной и стойкой.

And, in the case of the other women, Edward just cut in and cut them out as he did with the polo-ball from under the nose of Count Baron von Lel?ffel.

Ведь как вел себя Эдвард с другими женщинами? Он просто врывался и подсекал их, как делал это, играя в поло, уводя лошадей прямо из-под носа барона фон Лелёффеля.

I don't mean to say that he didn't wear himself as thin as a lath in the endeavour to capture the other women; but over her he wore himself to rags and tatters and death-in the effort to leave her alone.

Наверное, это было нелегко, и он положил немало сил, завоевывая других женщин. Но с девочкой все получилось иначе: он истрепал себе нервы, дошел до полного истощения и гибели - и все ради того, чтобы ее не тронуть.

And, in speaking to her on that night, he wasn't, I am convinced, committing a baseness.

Заговорив с ней в тот вечер, он не думал ни о чем дурном, поверьте.

It was as if his passion for her hadn't existed; as if the very words that he spoke, without knowing that he spoke them, created the passion as they went along.

В его отношении к ней не было и намека на страсть. Стоило ему, однако, заговорить, как сами слова, помимо его воли, слово за словом, сложились в страстное признание.

Before he spoke, there was nothing; afterwards, it was the integral fact of his life.

Пока он не заговорил, ничего не было; закончил и обнаружил, что в его жизни случилось самое важное.

Well, I must get back to my story.

Мм-да. Но вернемся к нашему рассказу.

And my story was concerning itself with Florence-with Florence, who heard those words from behind the tree.

А рассказ мой касался Флоренс, которая слушала эти признания, стоя за деревом.

That of course is only conjecture, but I think the conjecture is pretty well justified.

Разумеется, это всего лишь догадка, но, я думаю, в ней много верного.

You have the fact that those two went out, that she followed them almost immediately afterwards through the darkness and, a little later, she came running back to the hotel with that pallid face and the hand clutching her dress over her heart.

Точно установлено, что те двое вышли вместе. Следом за ними в темноту отправилась Флоренс. Мы знаем также, что спустя какое-то время она прибежала обратно в отель, бледная как мел, скомкав платье на груди и хватаясь за сердце.

It can't have been only Bagshawe.

Поэтому, я думаю, дело не только в Бэгшо.

Her face was contorted with agony before ever her eyes fell upon me or upon him beside me.

Она еще не успела заметить ни меня, ни его, а лицо ее уже было искажено гримасой боли.

But I dare say Bagshawe may have been the determining influence in her suicide.

Бэгшо, возможно, подтолкнул ее к самоубийству.

Leonora says that she had that flask, apparently of nitrate of amyl, but actually of prussic acid, for many years and that she was determined to use it if ever I discovered the nature of her relationship with that fellow Jimmy.

Леонора предположила, что Флоренс много лет носила с собой пузырек якобы с амилнитратом, а на самом деле с синильной кислотой - на тот случай, если ее связь с Джимми откроется.

You see, the mainspring of her nature must have been vanity.

Как видите, главной причиной ее поступков было тщеславие.

There is no reason why it shouldn't have been; I guess it is vanity that makes most of us keep straight, if we do keep straight, in this world.

Ну что ж, каждому свое. Я вообще считаю, что только благодаря тщеславию мы еще как-то держимся в этой жизни.

If it had been merely a matter of Edward's relations with the girl I dare say Florence would have faced it out.

Если бы дело касалось одних взаимоотношений Эдварда с девочкой, я думаю, Флоренс это пережила бы.

She would no doubt have made him scenes, have threatened him, have appealed to his sense of humour, to his promises.

Она, конечно, устроила бы ему сцену, начала угрожать или, наоборот, взывать к его чувству юмора, напоминать о его обещаниях.

But Mr Bagshawe and the fact that the date was the 4th of August must have been too much for her superstitious mind.

Но встретить Бэгшо, причем встретить именно 4 августа, видимо, показалось ей, человеку суеверному, фатальным.

You see, she had two things that she wanted.

У нее было два заветных желания.

She wanted to be a great lady, installed in Branshaw Teleragh.

Она видела себя великосветской дамой, хозяйкой Брэншоу-Телеграф.

She wanted also to retain my respect.

И еще она хотела сохранить мое уважение.

She wanted, that is to say, to retain my respect for as long as she lived with me.

Ей, видите ли, важно было знать, что я уважаю ее, пока мы вместе.

I suppose, if she had persuaded Edward Ashburnham to bolt with her she would have let the whole thing go with a run.

Удайся ее побег с Эдвардом Эшбернамом, мое уважение ей больше не потребовалось бы.

Or perhaps she would have tried to exact from me a new respect for the greatness of her passion on the lines of all for love and the world well lost.

Или, в крайнем случае, она попыталась бы добиться от меня чувства уважения к ее великой любви на том основании, что это из-за нее она потеряла целый мир.

That would be just like Florence.

Это было бы вполне в духе Флоренс.

In all matrimonial associations there is, I believe, one constant factor-a desire to deceive the person with whom one lives as to some weak spot in one's character or in one's career.

В супружеских отношениях есть, по-моему, одна постоянная величина: желание утаить от человека, с которым живешь, не самые лучшие черты или факты своей биографии.

For it is intolerable to live constantly with one human being who perceives one's small meannesses.

Сущий ад - жить с человеком, который знает всю твою подноготную.

It is really death to do so-that is why so many marriages turn out unhappily.

Это действительно конец - вот почему очень многие браки кончаются несчастливо.

I, for instance, am a rather greedy man; I have a taste for good cookery and a watering tooth at the mere sound of the names of certain comestibles.

Взять, например, меня. Я жадный, питаю слабость к хорошей кухне - у меня слюнки текут при одном упоминании о некоторых деликатесах.

If Florence had discovered this secret of mine I should have found her knowledge of it so unbearable that I never could have supported all the other privations of the r?gime that she extracted from me.

Если бы Флоренс узнала об этих моих слабостях, я бы, наверное, так страдал оттого, что она видит меня насквозь, что никогда б не согласился пойти на те уступки и ограничения, к которым она меня вынудила.

I am bound to say that Florence never discovered this secret.

Должен признаться, что Флоренс умерла, так и не выведав моих слабостей.

Certainly she never alluded to it; I dare say she never took sufficient interest in me.

Во всяком случае, она никогда на них не намекала - скорей всего, я был ей просто неинтересен.

And the secret weakness of Florence-the weakness that she could not bear to have me discover, was just that early escapade with the fellow called Jimmy.

Ее собственный тайный порок, в котором она ни за что не призналась бы мне, - это ее шашни с парнем по имени Джимми.

Let me, as this is in all probability the last time I shall mention Florence's name, dwell a little upon the change that had taken place in her psychology.

Позвольте мне чуть подробнее остановиться на этой стороне характера Флоренс, чтоб уж закончить с ней и больше к ней не возвращаться. Тут есть одна интересная подробность.

She would not, I mean, have minded if I had discovered that she was the mistress of Edward Ashburnham.

Флоренс, возможно, даже польстило бы, если б я узнал о ее любовной интриге с Эдвардом Эшбернамом.

She would rather have liked it.

Ей-богу!

Indeed, the chief trouble of poor Leonora in those days was to keep Florence from making, before me, theatrical displays, on one line or another, of that very fact.

В те дни главной заботой бедной Леоноры было удержать мою жену от громких признаний, которые та намеревалась красочно обставить.

She wanted, in one mood, to come rushing to me, to cast herself on her knees at my feet and to declaim a carefully arranged, frightfully emotional, outpouring as to her passion.

По одному сценарию она врывалась ко мне в комнату, падала передо мной на колени и одним духом "выдавала" хорошо продуманный, жутко трогательный монолог о своей страстной любви.

That was to show that she was like one of the great erotic women of whom history tells us.

Тут главное - создать трагический образ одной из тех великих жриц любви, чьи имена донесла до нас история.

In another mood she would desire to come to me disdainfully and to tell me that I was considerably less than a man and that what had happened was what must happen when a real male came along.

По другому плану она обращается ко мне холодно, с оттенком презрения, объясняя, что я полное ничтожество и все случившееся должно было произойти, как только ей встретился настоящий мужчина.

She wanted to say that in cool, balanced and sarcastic sentences.

Это говорится сквозь зубы, с сарказмом.

That was when she wished to appear like the heroine of a French comedy.

Тут она играет героиню французской комедии.

Because of course she was always play acting.

Она же всю жизнь кого-то играла.

But what she didn't want me to know was the fact of her first escapade with the fellow called Jimmy.

Но в чем бы она мне никогда не призналась, это в своих шашнях с типом по имени Джимми.

She had arrived at figuring out the sort of low-down Bowery tough that that fellow was.

С годами она поняла, с каким мерзавцем, плебеем, низкопробным посетителем будуаров связалась.

Do you know what it is to shudder, in later life, for some small, stupid action-usually for some small, quite genuine piece of emotionalism-of your early life?

Знаете, как бывает, взрослым страшишься - до дрожи - какой-нибудь маленькой глупости, пустячка, эмоционального всплеска, приключившегося с тобой в молодости.

Well, it was that sort of shuddering that came over Florence at the thought that she had surrendered to such a low fellow.

Вот так, я думаю, внутренне содрогалась и Флоренс, вспоминая, как она уступила домогательствам этого мерзавца.

I don't know that she need have shuddered.

Напрасно, впрочем, она так терзалась.

It was her footling old uncle's work; he ought never to have taken those two round the world together and shut himself up in his cabin for the greater part of the time.

Это было, конечно, делом рук ее выжившего из ума дяди. Ему ни в коем случае нельзя было брать с собой в путешествие этих двух молодых людей, а самому сидеть, запершись в каюте.

Anyhow, I am convinced that the sight of Mr Bagshawe and the thought that Mr Bagshawe-for she knew that unpleasant and toadlike personality-the thought that Mr Bagshawe would almost certainly reveal to me that he had caught her coming out of Jimmy's bedroom at five o'clock in the morning on the 4th of August, 1900-that was the determining influence in her suicide.

В общем, я почти наверняка знаю, что решиться на самоубийство ее заставили два обстоятельства: появление мистера Бэгшо и мысль, что этот неприятный и скользкий тип обязательно сообщит мне о том, что видел, как 4 августа 1900 года она выходила в пять утра из спальни Джимми.

And no doubt the effect of the date was too much for her superstitious personality.

Еще, конечно, сыграло трагическую роль совпадение дат: она всегда была очень суеверной.

She had been born on the 4th of August; she had started to go round the world on the 4th of August; she had become a low fellow's mistress on the 4th of August.

4 августа - ее день рождения. 4 августа она отправилась в кругосветное путешествие. 4 августа она стала любовницей этого плебея.

On the same day of the year she had married me; on that 4th she had lost Edward's love, and Bagshawe had appeared like a sinister omen-like a grin on the face of Fate.

4 августа мы с ней обвенчались. 4 августа она узнала о том, что Эдвард ее разлюбил. И 4 же августа появился Бэгшо - чем не дурное предзнаменование? Чем не перст судьбы?

It was the last straw.

Это стало последней каплей.

She ran upstairs, arranged herself decoratively upon her bed-she was a sweetly pretty woman with smooth pink and white cheeks, long hair, the eyelashes falling like a tiny curtain on her cheeks.

Не задумываясь, побежала наверх, бросилась на кровать, не забыв принять выигрышную позу: пусть все видят - хорошенькая женщина, личико -кровь с молоком, длинные волосы, ресницы красивыми густыми щеточками.

She drank the little phial of prussic acid and there she lay.-Oh, extremely charming and clear-cut-looking with a puzzled expression at the electric-light bulb that hung from the ceiling, or perhaps through it, to the stars above.

Достала флакончик с синильной кислотой, выпила - и всё. Ах, до чего хороша и спокойна! Как пытливо смотрит на электрическую лампу под потолком, а может, выше - на звезды?

Who knows?

Кто знает?

Anyhow, there was an end of Florence.

Ясно одно: Флоренс больше нет.

You have no idea how quite extraordinarily for me that was the end of Florence.

Вы не представляете, в какое состояние я впал после ее смерти.

From that day to this I have never given her another thought; I have not bestowed upon her so much as a sigh.

Вплоть до сегодняшнего дня я ни разу о ней не вспомнил, ни разу не вздохнул.

Of course, when it has been necessary to talk about her to Leonora, or when for the purpose of these writings I have tried to figure her out, I have thought about her as I might do about a problem in algebra.

Разумеется, с Леонорой мы говорили о ней, вот и сейчас я о ней вспоминаю, пытаясь разобраться в случившемся. Но все это я делаю, словно решая алгебраическую задачу.

But it has always been as a matter for study, not for remembrance.

И так было всегда - я изучал ее и никогда о ней не вспоминал.

She just went completely out of existence, like yesterday's paper.

Флоренс выпала из моей жизни, как вчерашняя газета из рук.

I was so deadly tired.

Я был тогда смертельно уставшим.

And I dare say that my week or ten days of affaissement-of what was practically catalepsy-was just the repose that my exhausted nature claimed after twelve years of the repression of my instincts, after twelve years of playing the trained poodle.

Сейчас я понимаю, что те семь или десять дней прострации, в которую я впал, - по сути, физический и душевный коллапс, - были для меня необходимым отдыхом. Их требовало все мое существо, усталое, измочаленное, измотавшееся за целых двенадцать лет бесконечного подавления простых человеческих желаний, - двенадцать лет натаскивания на роль ручной болонки.

For that was all that I had been.

Ведь именно эту роль я старательно играл все годы.

I suppose that it was the shock that did it-the several shocks.

Еще я думаю: это состояние было результатом пережитого шока, точнее, нескольких ударов.

But I am unwilling to attribute my feelings at that time to anything so concrete as a shock.

Впрочем, описывать мое состояние в те дни как шок или удар мне не хочется.

It was a feeling so tranquil.

Я испытывал такое чувство покоя!

It was as if an immensely heavy-an unbearably heavy knapsack, supported upon my shoulders by straps, had fallen off and left my shoulders themselves that the straps had cut into, numb and without sensation of life.

Словно с натруженных моих плеч спал тяжеленный рюкзак, и, хотя плечи освободились, я еще долго чувствовал онемелость от врезавшихся ремней.

I tell you, I had no regret.

Повторяю, я ни о чем не сожалел.

What had I to regret?

Да и о чем сожалеть?

I suppose that my inner soul-my dual personality-had realized long before that Florence was a personality of paper-that she represented a real human being with a heart, with feelings, with sympathies and with emotions only as a bank-note represents a certain quantity of gold.

Видимо, в глубине души - помните, я говорил про двойное дно? - я давно уже осознал, что Флоренс -это муляж. Она так же мало походила на настоящего человека, у которого есть сердце, душа, который чувствует, сострадает, мучается, -как манекен на человека из плоти и крови. Или как банкнота - на определенное количество унций золота.

I know that sort of feeling came to the surface in me the moment the man Bagshawe told me that he had seen her coming out of that fellow's bedroom.

Я знаю, что это чувство окрепло во мне, едва этот Бэгшо сказал мне, что видел, как она выходила из спальни того мерзавца.

I thought suddenly that she wasn't real; she was just a mass of talk out of guidebooks, of drawings out of fashion-plates.

Да меня вдруг дошло, что она фальшивка: просто набор фраз из туристических брошюр, серия картинок из модных журналов.

It is even possible that, if that feeling had not possessed me, I should have run up sooner to her room and might have prevented her drinking the prussic acid.

Если б не это чувство, я, может, быстрее побежал бы к ней в комнату, помешал бы ей выпить яд.

But I just couldn't do it; it would have been like chasing a scrap of paper-an occupation ignoble for a grown man.

Но у меня опустились руки, - это все равно что пытаться поймать в воздухе обрывок газеты: занятие, недостойное взрослого человека.

And, as it began, so that matter has remained.

И пошло-поехало.

I didn't care whether she had come out of that bedroom or whether she hadn't.

Мне было уже все равно, выйдет она из спальни или нет.

It simply didn't interest me. Florence didn't matter.

Я потерял интерес - Флоренс стала мне безразлична.

I suppose you will retort that I was in love with Nancy Rufford and that my indifference was therefore discreditable.

Вы скажете, что я уже был в то время влюблен в Нэнси Раффорд и подобное равнодушие меня дискредитирует.

Well, I am not seeking to avoid discredit.

Ну что ж, я и не пытаюсь оправдаться.

I was in love with Nancy Rufford as I am in love with the poor child's memory, quietly and quite tenderly in my American sort of way.

Да, я любил Нэнси Раффорд, я и сейчас вспоминаю с любовью бедную девочку - молча и нежно, как водится у американцев.

I had never thought about it until I heard Leonora state that I might now marry her.

Я не задумывался о своих чувствах, пока не услышал от Леоноры, что теперь могу на ней жениться.

But, from that moment until her worse than death, I do not suppose that I much thought about anything else.

Но с того самого момента и до конца, оказавшегося хуже смерти, мне кажется, я только об этом и думал - жениться.

I don't mean to say that I sighed about her or groaned; I just wanted to marry her as some people want to go to Carcassonne.

Не подумайте, я вовсе не сох по ней, не вздыхал. Мне просто запало в душу на ней жениться - так некоторым западает в душу поехать в Каркассонн.

Do you understand the feeling-the sort of feeling that you must get certain matters out of the way, smooth out certain fairly negligible complications before you can go to a place that has, during all your life, been a sort of dream city?

С вами такое бывало - хочется поскорее расправиться с делами, уладить всякие пустяковые проблемы, чтоб, наконец, отправиться в город твоей мечты?

I didn't attach much importance to my superior years.

Разница в возрасте не играла для меня большой роли.

I was forty-five, and she, poor thing, was only just rising twenty-two.

Мне было сорок пять, ей, бедняжке, вот-вот должно было исполниться двадцать два.

But she was older than her years and quieter.

Но она была не по годам взрослая и несуетная.

She seemed to have an odd quality of sainthood, as if she must inevitably end in a convent with a white coif framing her face.

В ней была какая-то святость, тишина, если угодно - глядя на нее, ты невольно думал, что она закончит жизнь в обители монахиней, в белом куафюре.

But she had frequently told me that she had no vocation; it just simply wasn't there-the desire to become a nun.

Правда, она часто разубеждала меня, говоря, что у нее нет для этого призвания: просто нет, и всё - не хочется становиться монахиней.

Well, I guess that I was a sort of convent myself; it seemed fairly proper that she should make her vows to me.

Ну что ж, в таком случае, чем я не обитель? Я с радостью приму ее обеты.

No, I didn't see any impediment on the score of age.

Нет, правда, я не думал, что возраст может стать препятствием.

I dare say no man does and I was pretty confident that with a little preparation, I could make a young girl happy.

Какой мужчина будет с этим спорить? Я был уверен, что сумею сделать молодую барышню счастливой.

I could spoil her as few young girls have ever been spoiled; and I couldn't regard myself as personally repulsive.

Я буду баловать ее, как редко кого из девушек балуют, и, потом, я вовсе не считал себя физическим уродом. Да и как можно?

No man can, or if he ever comes to do so, that is the end of him.

Мужчинам такое самобичевание вообще несвойственно, а если уж до этого докатился, конец тебе.

But, as soon as I came out of my catalepsy, I seemed to perceive that my problem-that what I had to do to prepare myself for getting into contact with her, was just to get back into contact with life.

Нет, как только я вышел из состояния комы, я понял, что мне надо делать. Приготовиться к встрече с ней я могу одним-единственным способом - вернувшись к жизни.

I had been kept for twelve years in a rarefied atmosphere; what I then had to do was a little fighting with real life, some wrestling with men of business, some travelling amongst larger cities, something harsh, something masculine.

Я двенадцать лет провел в разреженной санаторной атмосфере. Мне отчаянно не хватало здорового соперничества, встреч с деловыми людьми, больших городов - словом, жесткого мужского мира.

I didn't want to present myself to Nancy Rufford as a sort of an old maid.

Мне совсем не хотелось предстать перед Нэнси Раффорд эдакой старой девой.

That was why, just a fortnight after Florence's suicide, I set off for the United States.

И поэтому спустя две недели после самоубийства Флоренс я отправился в Штаты.

II

2

IMMEDIATELY after Florence's death Leonora began to put the leash upon Nancy Rufford and Edward.

Сразу после смерти Флоренс Леонора, видимо, решила держать Нэнси Раффорд и Эдварда в узде.

She had guessed what had happened under the trees near the Casino.

Она догадалась о том, что случилось той ночью в парке возле казино.

They stayed at Nauheim some weeks after I went, and Leonora has told me that that was the most deadly time of her existence.

Я уехал, а они еще какое-то время оставались в Наухайме, и после Леонора рассказывала мне, что другого такого мертвого сезона в своей жизни она не помнит.

It seemed like a long, silent duel with invisible weapons, so she said.

Будто медленно, молча борешься один на один с невидимым врагом, - это ее собственные слова.

And it was rendered all the more difficult by the girl's entire innocence.

И это тем тяжелее, что девочка была сама невинность.

For Nancy was always trying to go off alone with Edward-as she had been doing all her life, whenever she was home for holidays.

Она все время норовила пойти гулять с Эдвардом одна - она всегда так делала, когда приезжала домой на каникулы.

She just wanted him to say nice things to her again.

Естественно, ей так хотелось снова услышать от него чудесные слова в свой адрес.

You see, the position was extremely complicated.

В общем, положение крайне затруднительное.

It was as complicated as it well could be, along delicate lines.

Затруднительное и щекотливое.

There was the complication caused by the fact that Edward and Leonora never spoke to each other except when other people were present.

Дело осложнялось тем, что Эдвард и Леонора совсем не разговаривали друг с другом. Только если с ними был кто-то третий, они начинали обмениваться репликами.

Then, as I have said, their demeanours were quite perfect.

Тут они вели себя, я говорил, безупречно.

There was the complication caused by the girl's entire innocence; there was the further complication that both Edward and Leonora really regarded the girl as their daughter. Or it might be more precise to say that they regarded her as being Leonora's daughter.

Другая сложность заключалась в самой девочке -она была невинна, как ангел. Осложнялось все тем, что и Эдвард, и Леонора считали ее своей дочерью. Точнее, дочерью Леоноры.

And Nancy was a queer girl; it is very difficult to describe her to you.

А Нэнси была девочка не простая; я даже затрудняюсь ее описать.

She was tall and strikingly thin; she had a tortured mouth, agonized eyes, and a quite extraordinary sense of fun.

Высокая, худобы необыкновенной; нервный рот, страдающие глаза и бездна остроумия.

You, might put it that at times she was exceedingly grotesque and at times extraordinarily beautiful.

Посмотришь на нее - странная особа, присмотришься - писаная красавица.

Why, she had the heaviest head of black hair that I have ever come across; I used to wonder how she could bear the weight of it.

У нее были роскошные темные волосы - я таких в жизни не видал. Я все удивлялся: неужели ей не тяжело носить на голове эту копну?

She was just over twenty-one and at times she seemed as old as the hills, at times not much more than sixteen.

Ей только исполнился двадцать один год, а временами она казалась мудрой, как сама Земля, хотя бывали минуты, когда ей не дашь больше четырнадцати.

At one moment she would be talking of the lives of the saints and at the next she would be tumbling all over the lawn with the St Bernard puppy.

Порой слушаешь - она так серьезно рассказывает о жизни святых мучеников, глядь - уже возится на лужайке со щенком сенбернара.

She could ride to hounds like a Maenad and she could sit for hours perfectly still, steeping handkerchief after handkerchief in vinegar when Leonora had one of her headaches.

Она, как Леонора, умела гнать гончих, и она же могла сидеть часами, не шелохнувшись, у изголовья тетушки, страдавшей от мигрени, смачивая в уксусе платок за платком.

She was, in short, a miracle of patience who could be almost miraculously impatient.

Одним словом, она была и ангельски терпелива, и непоседлива, точно чертенок.

It was, no doubt, the convent training that effected that.

Сказывалось воспитание среди послушниц.

I remember that one of her letters to me, when she was about sixteen, ran something like:

Вспоминаю, как лет в шестнадцать она писала мне в одном из писем:

"On Corpus Christi"-or it may have been some other saint's day, I cannot keep these things in my head-"our school played Roehampton at Hockey. And, seeing that our side was losing, being three goals to one against us at halftime, we retired into the chapel and prayed for victory.

"В день Corpus Christi (точно не помню, может, она описывала другой церковный праздник -такие детали обычно не задерживаются у меня в голове) наша школа играла в травяной хоккей против Рохэмптона. Первый полутайм мы проиграли со счетом один - три. В перерыв мы удалились в часовню и стали молиться о победе.

We won by five goals to three."

И выиграли мы со счетом пять - три".

And I remember that she seemed to describe afterwards a sort of saturnalia.

Все завершилось, как помню из письма, грандиозной сатурналией.

Apparently, when the victorious fifteen or eleven came into the refectory for supper, the whole school jumped upon the tables and cheered and broke the chairs on the floor and smashed the crockery-for a given time, until the Reverend Mother rang a hand-bell. That is of course the Catholic tradition-saturnalia that can end in a moment, like the crack of a whip.

Естественно, когда во время ужина пятнадцать или одиннадцать победительниц вошли в трапезную, их встретила криками "ура" вся школа. Ученицы повскакивали на столы и начали швырять об пол стулья и бить посуду, - понятно, не бесконечно, а до условленного сигнала: пока преподобная мать настоятельница не зазвонит в колокольчик Так уж заведено у католиков: нужно быть готовым к тому, что, словно по удару хлыста, праздник может закончиться.

I don't, of course, like the tradition, but I am bound to say that it gave Nancy-or at any rate Nancy had-a sense of rectitude that I have never seen surpassed.

Мне лично этот порядок не по душе, но должен признать, что школа воспитала в Нэнси - а может, она такой уродилась - чувство ответственности, которому даже я могу позавидовать.

It was a thing like a knife that looked out of her eyes and that spoke with her voice, just now and then.

Штучка эта - кремень: бывало, блеснет что-то в ее взгляде, как нож, или зазвенит в голосе, как металл.

It positively frightened me.

Я пугался.

I suppose that I was almost afraid to be in a world where there could be so fine a standard.

Думаю, оттого, что страшно жить, осознавая, что где-то рядом с тобой существует такой беспощадный взгляд.

I remember when she was about fifteen or sixteen on going back to the convent I once gave her a couple of English sovereigns as a tip.

Помню, ей было пятнадцать или шестнадцать, каникулы прошли, она собиралась обратно в школу. Я дал ей на прощанье пару золотых.

She thanked me in a peculiarly heartfelt way, saying that it would come in extremely handy.

Она как-то особенно проникновенно поблагодарила меня, сказав, что подарок очень кстати.

I asked her why and she explained.

Я поинтересовался почему, и она объяснила.

There was a rule at the school that the pupils were not to speak when they walked through the garden from the chapel to the refectory.

У них в школе существовало правило: идти по саду из часовни в трапезную можно только молча.

And, since this rule appeared to be idiotic and arbitrary, she broke it on purpose day after day.

Ее это идиотское правило бесило, и она день изо дня его нарушала.

In the evening the children were all asked if they had committed any faults during the day, and every evening Nancy confessed that she had broken this particular rule.

Вечером девочек опрашивали на предмет совершенных за день прегрешений, и Нэнси ежевечерне признавалась в проступке.

It cost her sixpence a time, that being the fine attached to the offence.

И каждый раз ее штрафовали на определенную сумму.

Just for the information I asked her why she always confessed, and she answered in these exact words:

Я поинтересовался, зачем она сознавалась, и вот что она ответила - слово в слово:

"Oh, well, the girls of the Holy Child have always been noted for their truthfulness.

"У девочек из нашей школы репутация очень правдивых.

It's a beastly bore, but I've got to do it."

Хоть это и скукотища, но я должна поддерживать реноме".

I dare say that the miserable nature of her childhood, coming before the mixture of saturnalia and discipline that was her convent life, added something to her queernesses.

Забыл сказать, что к странностям ее характера, развитию которых немало способствовала эта гремучая смесь сатурналий и жесткой дисциплины, усвоенная в монастырской школе, многое добавило и несчастное детство в родительском доме.

Her father was a violent madman of a fellow, a major of one of what I believe are called the Highland regiments.

Отец у нее был крутого нрава, служил майором, кажется, в шотландском полку.

He didn't drink, but he had an ungovernable temper, and the first thing that Nancy could remember was seeing her father strike her mother with his clenched fist so that her mother fell over sideways from the breakfast-table and lay motionless.

Он не пил, но был настолько горяч, что вывести его из себя ничего не стоило. Одно из ранних воспоминаний Нэнси - это жуткая ссора между родителями: отец ударил мать кулаком с такой силой, что та упала рядом с кофейным столиком и долго лежала, не двигаясь.

The mother was no doubt an irritating woman and the privates of that regiment appeared to have been irritating, too, so that the house was a place of outcries and perpetual disturbances.

Характер, верно, у матери был несносный, денщики в полку вечно отлынивали от работы, из-за этого в доме постоянно возникали стычки, шум, крик стоял - покоя не было.

Mrs Rufford was Leonora's dearest friend and Leonora could be cutting enough at times.

Так вот, эта самая миссис Раффорд была большой приятельницей Леоноры.

But I fancy she was as nothing to Mrs Rufford.

Уж на что Леонора была остра на язык, но до миссис Раффорд ей было далеко.

The Major would come in to lunch harassed and already spitting out oaths after an unsatisfactory morning's drilling of his stubborn men beneath a hot sun.

Бывало, майор приходит домой обедать, уже порядком взвинченный, ругается направо и налево - еще бы, целое утро бился, заставляя своих упрямцев маршировать на плацу под палящим солнцем.

And then Mrs Rufford would make some cutting remark and pandemonium would break loose.

И тут миссис Раффорд обязательно вставит какую-нибудь шпильку, и - началось! Сущий ад.

Once, when she had been about twelve, Nancy had tried to intervene between the pair of them.

Однажды Нэнси - ей было лет двенадцать - не выдержала и вмешалась в их ссору.

Her father had struck her full upon the forehead a blow so terrible that she had lain unconscious for three days.

И, конечно, попала отцу под горячую руку - три дня пролежала в беспамятстве, получив удар кулачищем в лоб.

Nevertheless, Nancy seemed to prefer her father to her mother.

И все равно она больше тянулась к отцу, чем к матери.

She remembered rough kindnesses from him.

Это понятно - от отца она видела хоть какую-то ласку.

Once or twice when she had been quite small he had dressed her in a clumsy, impatient, but very tender way.

Пару раз, когда она была еще совсем маленькая, он одевал ее неловко, торопливо, но очень нежно.

It was nearly always impossible to get a servant to stay in the family and, for days at a time, apparently, Mrs Rufford would be incapable.

Служанки в доме не задерживались, а миссис Раффорд периодически выключалась из хозяйственных дел, и дом оставить было не на кого.

I fancy she drank.

Я думаю, она пила.

At any rate, she had so cutting a tongue that even Nancy was afraid of her-she so made fun of any tenderness, she so sneered at all emotional displays.

Ох, и ядовитая была женщина! Даже Нэнси боялась попасть ей на язычок вышутит любую попытку приласкаться, поднимет на смех любое движение души.

Nancy must have been a very emotional child.

Неудивительно, что Нэнси росла очень впечатлительным ребенком.

Then one day, quite suddenly, on her return from a ride at Fort William, Nancy had been sent, with her governess, who had a white face, right down South to that convent school. She had been expecting to go there in two months' time. Her mother disappeared from her life at that time.

Однажды случилось неожиданное - Нэнси только вернулась с прогулки верхом вокруг форта Уильям, и ее сразу же отослали в сопровождении гувернантки, явно чем-то потрясенной, в Англию, в эту самую школу при женской обители. (Вообще-то Нэнси собиралась туда ехать только через два месяца.) Больше она свою мать не видела.

A fortnight later Leonora came to the convent and told her that her mother was dead.

Через две недели в школу приехала Леонора и сообщила ей, что мать ее умерла.

Perhaps she was.

Возможно, так и было.

At any rate, I never heard until the very end what became of Mrs Rufford.

Я до сих пор не знаю, что произошло с миссис Раффорд.

Leonora never spoke of her.

Леонора о ней не заговаривала.

And then Major Rufford went to India, from which he returned very seldom and only for very short visits; and Nancy lived herself gradually into the life at Branshaw Teleragh.

Вскоре майор Раффорд получил назначение в Индию. Приезжал он оттуда очень редко, и то ненадолго. Так Нэнси постепенно врастала в обстановку дома в Брэншоу-Телеграф.

I think that, from that time onwards, she led a very happy life, till the end.

Мне кажется, это была самая счастливая пора в ее жизни.

There were dogs and horses and old servants and the Forest.

Вокруг полным-полно всякой живности: собаки, лошади. В доме преданные слуги. Кругом лес.

And there were Edward and Leonora, who loved her.

Ну и, конечно, заботливые, милые Эдвард с Леонорой.

I had known her all the time-I mean, that she always came to the Ashburnhams' at Nauheim for the last fortnight of their stay-and I watched her gradually growing.

Все это происходило на моих глазах - я хочу сказать, я видел, как она взрослеет: каждый раз, когда Эшбернамы отдыхали в Наухайме, она присоединялась к ним на последние две недели.

She was very cheerful with me. She always even kissed me, night and morning, until she was about eighteen.

Она всегда была очень приветлива со мной, лет до восемнадцати даже целовала меня, желая спокойной ночи и доброго утра.

And she would skip about and fetch me things and laugh at my tales of life in Philadelphia.

Прыгала вокруг меня, как козочка, приносила то, что я просил, веселилась над моими рассказами о жизни в Филадельфии.

But, beneath her gaiety, I fancy that there lurked some terrors.

Но я всегда чувствовал, что под маской беззаботности скрываются какие-то кошмары.

I remember one day, when she was just eighteen, during one of her father's rare visits to Europe, we were sitting in the gardens, near the iron-stained fountain.

Помню, однажды - ей было восемнадцать - мы сидели вдвоем в саду у фонтана с металлической решеткой: это было как раз во время одного из редких наездов в Европу ее отца.

Leonora had one of her headaches and we were waiting for Florence and Edward to come from their baths.

Леоноры с нами не было - она лежала с мигренью. Мы поджидали Флоренс и Эдварда, которые должны были подойти после водных процедур.

You have no idea how beautiful Nancy looked that morning.

Вы не представляете, как хороша была Нэнси в то утро.

We were talking about the desirability of taking tickets in lotteries-of the moral side of it, I mean.

Мы разговаривали с ней о соблазне лотерейной игры - то есть о моральной стороне этого дела.

She was all in white, and so tall and fragile; and she had only just put her hair up, so that the carriage of her neck had that charming touch of youth and of unfamiliarity.

Она была в белом, высокая и хрупкая, как тростиночка. В то утро она первый раз сделала высокую прическу, и ее точеная шейка смотрелась особенно прелестно - так свежо и женственно.

Over her throat there played the reflection from a little pool of water, left by a thunderstorm of the night before, and all the rest of her features were in the diffused and luminous shade of her white parasol.

Она до того очаровательно ее выгибала, что кожа на горле казалась прозрачной - в ней, как в хрустальном стакане, отсвечивало озерцо воды, оставшееся от вчерашней ночной бури. Впечатление белизны усиливало то, что лицо ее пряталось в тени белого зонта, создававшего игру света и тени.

Her dark hair just showed beneath her broad, white hat of pierced, chip straw; her throat was very long and leaned forward, and her eyebrows, arching a little as she laughed at some old-fashionedness in my phraseology, had abandoned their tense line.

Из-под широких полей белой соломенной шляпы с торчавшими колосками чуть-чуть выбивалась прядь темных волос. Я видел удлиненную, прелестно выгнутую шейку. Я следил, как она мило вскидывает брови, смеясь над какой-нибудь несуразностью, мелькнувшей в разговоре.

And there was a little colour in her cheeks and light in her deep blue eyes. And to think that that vivid white thing, that saintly and swanlike being-to think that...

Я радовался, видя, как расправляется складочка на переносице, как румянец начинает играть на щеках. Оживляются фиалковые глаза... И вот этот живой белоснежный цветок, это ангельское чистое создание - Господи, подумать только!

Why, she was like the sail of a ship, so white and so definite in her movements.

Ведь она была как парус чиста и совершенна в каждой своей линии, каждом движении.

And to think that she will never... Why, she will never do anything again.

Подумать только, что ей никогда уже больше... Увы, не бывать тому.

I can't believe it...

Не могу в это поверить...

Anyhow, we were chattering away about the morality of lotteries.

В общем, мы болтаем о моральной стороне лотерейного бизнеса.

And then, suddenly, there came from the arcades behind us the overtones of her father's unmistakable voice; it was as if a modified foghorn had boomed with a reed inside it.

И вдруг прямо у нас за спиной, со стороны беседки, раздается громоподобный голос ее отца. По звуку он напоминал вой корабельной сирены с очень узким сечением.

I looked round to catch sight of him.

Я оборачиваюсь посмотреть.

A tall, fair, stiffly upright man of fifty, he was walking away with an Italian baron who had had much to do with the Belgian Congo.

И вижу: высокий, молодцеватый, военной выправки господин лет пятидесяти прогуливается с одним итальянским бароном, у которого, по слухам, какие-то свои интересы в Бельгийском Конго.

They must have been talking about the proper treatment of natives, for I heard him say:

Похоже, они обсуждают, как надо обращаться с местным населением, раз военный рубит сплеча:

"Oh, hang humanity!"

"К черту человеколюбие!"

When I looked again at Nancy her eyes were closed and her face was more pallid than her dress, which had at least some pinkish reflections from the gravel.

Повернувшись к Нэнси, вижу, что она закрыла глаза, а лицо у нее белее скатерти - во всяком случае, белее, чем ее платье, это точно: на том хотя бы отражаются розовые точки от гравия, которым посыпаны садовые дорожки.

It was dreadful to see her with her eyes closed like that.

Когда она сидит вот так, с закрытыми глазами, на нее больно и страшно смотреть.

"Oh!" she exclaimed, and her hand that had appeared to be groping, settled for a moment on my arm.

"Боже! - выдохнула она, и я почувствовал, что ее ладонь, что-то судорожно искавшая, опустилась на мою руку.

"Never speak of it.

- Ну что ж это я?

Promise never to tell my father of it.

Пожалуйста, не говорите моему отцу.

It brings back those dreadful dreams..." And, when she opened her eyes she looked straight into mine. "The blessed saints," she said, "you would think they would spare you such things.

Просто вспомнились прошлые кошмары... - Тут она открыла глаза и сказала, глядя прямо на меня: - Святые угодники могли бы смилостивиться и пощадить грешную душу.

I don't believe all the sinning in the world could make one deserve them."

Никакой грех не сравнится с этой пыткой".

They say the poor thing was always allowed a light at night, even in her bedroom.... And yet, no young girl could more archly and lovingly have played with an adored father.

Говорят, бедняжка всегда просила оставлять свет ночью, даже в спальне... И однако же, я не знаю, кто бы еще так же ласково и мило общался с отцом, как она.

She was always holding him by both coat lapels; cross-questioning him as to how he spent his time; kissing the top of his head.

Подойдет к нему, возьмет за лацканы сюртука и, глядя в глаза, начнет расспрашивать, как он провел день, что делал, чем занимался, и то и дело целует его в наклоненную макушку.

Ah, she was well-bred, if ever anyone was.

Да, кто-кто, а она была отменно воспитана.

The poor, wretched man cringed before her-but she could not have done more to put him at his ease.

Бедный, несчастный отец готов был ползать перед Нэнси на коленях, прося прощения, и никто лучшее ее не мог бы его успокоить.

Perhaps she had had lessons in it at her convent.

Возможно, и этому ее научили святоши.

It was only that peculiar note of his voice, used when he was overbearing or dogmatic, that could unman her-and that was only visible when it came unexpectedly.

Единственное, что ее обезоруживало, - особенно если ее заставали врасплох, - это его голос, резкий не терпящий возражений.

That was because the bad dreams that the blessed saints allowed her to have for her sins always seemed to her to herald themselves by the booming sound of her father's voice.

Уж не оттого ли, что святые угодники, допустившие, чтоб ее подвергли за какие-то грехи этой пытке, всегда возвещали о своем появлении трубным гласом ее папаши?

It was that sound that had always preceded his entrance for the terrible lunches of her childhood... .

В ее детских кошмарах именно с этого звука начинались все их семейные обеды...

I have reported, earlier in this chapter, that Leonora said, during that remainder of their stay at Nauheim, after I had left, it had seemed to her that she was fighting a long duel with unseen weapons against silent adversaries.

По-моему, в начале главы я уже упоминал о том, что Леонора позже описывала последние дни их пребывания в Наухайме, после моего отъезда оттуда, как медленную, изнурительную борьбу один на один с невидимым соперником.

Nancy, as I have also said, was always trying to go off with Edward alone.

Еще я говорил, что Нэнси все время порывалась пойти на прогулку вдвоем с Эдвардом.

That had been her habit for years.

Ведь они так делали годами.

And Leonora found it to be her duty to stop that.

И вот теперь Леонора решила пресечь эту давнюю привычку.

It was very difficult.

А сделать это оказалось совсем не просто.

Nancy was used to having her own way, and for years she had been used to going off with Edward, ratting, rabbiting, catching salmon down at Fordingbridge, district-visiting of the sort that Edward indulged in, or calling on the tenants.

Нэнси привыкла отстаивать свою независимость. Она хотела, чтобы ее привычки уважали, ведь они с Эдвардом одни в течение многих лет гуляли по окрестностям, гоняли крыс, кроликов, ловили форелей в Фордингбридже, ездили по соседям -кстати, излюбленное времяпрепровождение Эдварда, - навещали арендаторов.

And at Nauheim she and Edward had always gone up to the Casino alone in the evenings-at any rate, whenever Florence did not call for his attendance.

И в Наухайме они всегда вместе по вечерам ходили в казино - если только Флоренс не покушалась на его свободное время.

It shows the obviously innocent nature of the regard of those two that even Florence had never had any idea of jealousy.

Кстати, это доказывает, насколько невинными были отношения этих двоих, - ведь даже у ревнивой Флоренс не возникло и тени подозрения.

Leonora had cultivated the habit of going to bed at ten o'clock.

Благодаря Леоноре в доме было заведено ложиться спать в десять вечера.

I don't know how she managed it, but, for all the time they were at Nauheim, she contrived never to let those two be alone together, except in broad daylight, in very crowded places.

Не знаю, как уж ей удалось, но за то время, пока они жили в Наухайме, она ухитрилась ни разу не оставить их наедине, если не считать встреч среди бела дня, в местах, где полно народу.

If a Protestant had done that it would no doubt have awakened a self-consciousness in the girl.

Организуй такую слежку протестантка, и это неминуемо поселило бы в душе девушки неуверенность в себе.

But Catholics, who have always reservations and queer spots of secrecy, can manage these things better.

Однако у католиков это неплохо получается -возможно, сказывается привычка не задавать лишних вопросов и выбирать укромные местечки для наблюдения.

And I dare say that two things made this easier-the death of Florence and the fact that Edward was obviously sickening.

И потом, мне кажется, ей на руку сыграли два обстоятельства - смерть Флоренс и усиливавшееся физическое недомогание Эдварда.

He appeared, indeed, to be very ill; his shoulders began to be bowed; there were pockets under his eyes; he had extraordinary moments of inattention.

Он выглядел совсем больным: начал горбиться, у него появились мешки под глазами, стал очень рассеянным.

And Leonora describes herself as watching him as a fierce cat watches an unconscious pigeon in a roadway.

А Леонора, по ее собственным словам, глаз с него не спускала - как злобная кошка, которая цепко следит за ничего не подозревающим голубком на мостовой.

In that silent watching, again, I think she was a Catholic-of a people that can think thoughts alien to ours and keep them to themselves.

Она, по-моему, и в этой молчаливой слежке проявила себя неисправимой католичкой - этот народ, католики, привык гнуть свое и ни в коем случае ни в чем не признаваться.

And the thoughts passed through her mind; some of them even got through to Edward with never a word spoken.

А мысли у нее появлялись всякие; иные из них даже на расстоянии, без слов, передавались Эдварду.

At first she thought that it might be remorse, or grief, for the death of Florence that was oppressing him.

Вначале у нее зашевелилось подозрение: уж не винит ли он себя в смерти Флоренс или просто сильно переживает?

But she watched and watched, and uttered apparently random sentences about Florence before the girl, and she perceived that he had no grief and no remorse.

Но как ни всматривалась, ни вслушивалась, как ни поминала она Флоренс обиняком в присутствии девочки, ничто не подтверждало ее подозрение о том, что он раскаивается или казнит себя.

He had not any idea that Florence could have committed suicide without writing at least a tirade to him.

Эдвард не мог допустить, что Флоренс покончила с собой, не оставив ему записки, не обратив в его адрес хотя бы гневную тираду.

The absence of that made him certain that it had been heart disease.

А раз так, это сердце - никто не смог бы его в этом разубедить.

For Florence had never undeceived him on that point.

Флоренс, пока была жива, расписала ему во всех подробностях, как она поступит, если решится на самоубийство.

She thought it made her seem more romantic.

Она, видите ли, считала, что так будет романтичнее.

No, Edward had no remorse.

Нет, никакого раскаяния Эдвард не испытывал.

He was able to say to himself that he had treated Florence with gallant attentiveness of the kind that she desired until two hours before her death.

Он сумел внушить себе, что ему не в чем себя упрекнуть: по отношению к Флоренс он всегда вел себя, как и подобает галантному кавалеру, - за исключением тех двух часов перед ее смертью.

Leonora gathered that from the look in his eyes, and from the way he straightened his shoulders over her as she lay in her coffin-from that and a thousand other little things.

Леонора догадалась об этом, во-первых, по его глазам, во-вторых, отметив про себя, как, нагнувшись над гробом Флоренс, он потом выпрямился и расправил плечи - и еще по тысяче других мелочей.

She would speak suddenly about Florence to the girl and he would not start in the least; he would not even pay attention, but would sit with bloodshot eyes gazing at the tablecloth.

Скажем, в разговоре с девочкой она вдруг ни с того ни с сего упомянет Флоренс, а у него ни один мускул не дрогнет - он вообще ухом не ведет: сидит, уставившись в одну точку на скатерти неподвижными, налитыми кровью глазами.

He drank a good deal, at that time-a steady soaking of drink every evening till long after they had gone to bed.

В то время он сильно пил - каждый вечер допоздна засиживался за рюмкой.

For Leonora made the girl go to bed at ten, unreasonable though that seemed to Nancy.

Нэнси этого не видела. Потому что из-за Флоренс ее заставляли ложиться спать в десять вечера.

She would understand that, whilst they were in a sort of half mourning for Florence, she ought not to be seen at public places, like the Casino; but she could not see why she should not accompany her uncle upon his evening strolls though the park.

Впрочем, это требование она еще могла понять -ведь пока они носили пусть неофициальный траур по Флоренс, ей не следовало появляться в публичных местах вроде казино. Но вот того, что ее не пускают гулять вдвоем с дядей вечером в парке, она принять не могла.

I don't know what Leonora put up as an excuse-something, I fancy, in the nature of a nightly orison that she made the girl and herself perform for the soul of Florence.

Не знаю точно, какое объяснение придумала Леонора - возможно, что-то насчет ежевечерней заупокойной молитвы, которой, полагала она, им с Нэнси необходимо поминать покойную.

And then, one evening, about a fortnight later, when the girl, growing restive at even devotional exercises, clamoured once more to be allowed to go for a walk with Edward, and when Leonora was really at her wits' end, Edward gave himself into her hands.

Но однажды вечером, спустя примерно две недели таких благочестивых деяний, девочке, видимо, надоело, и она снова запросилась на прогулку с Эдвардом. Леонора, исчерпавшая все доводы, не знала, что и возразить, и вдруг Эдвард сам пошел на попятную.

He was just standing up from dinner and had his face averted.

Он только закончил обедать и медленно вставал из-за стола, опустив голову.

But he turned his heavy head and his bloodshot eyes upon his wife and looked full at her.

Усилием воли он все-таки заставил себя поднять налитую свинцом голову и, глядя красными, воспаленными глазами прямо в глаза жене, проговорил:

"Doctor von Hauptmann," he said, "has ordered me to go to bed immediately after dinner.

"Доктор фон Хауптманн велит мне ложиться спать сразу же после обеда.

My heart's much worse."

У меня вконец расшалилось сердце".

He continued to look at Leonora for a long minute-with a sort of heavy contempt.

Сказал - и смотрит на Леонору исподлобья, с какой-то укоризной.

And Leonora understood that, with his speech, he was giving her the excuse that she needed for separating him from the girl, and with his eyes he was reproaching her for thinking that he would try to corrupt Nancy.

И тут Леонору осенило, что этими словами он дает ей повод отдалить от него девочку, а взглядом стыдит ее за то, что она могла подозревать его в нечистых намерениях относительно Нэнси.

He went silently up to his room and sat there for a long time-until the girl was well in bed-reading in the Anglican prayer-book.

Потом он молча удалился к себе в комнату и долго сидел там за молитвенником - пока не убедился, что девочка легла спать.

And about half-past ten she heard his footsteps pass her door, going outwards. Two and a half hours later they came back, stumbling heavily.

Около половины одиннадцатого Леонора услышала, как он прошел мимо ее двери к выходу, а через два с половиной часа вернулся обратно к себе.

She remained, reflecting upon this position until the last night of their stay at Nauheim.

Все так и продолжалось, вплоть до последнего вечера накануне их отъезда из Наухайма.

Then she suddenly acted.

Леонора решилась.

For, just in the same way, suddenly after dinner, she looked at him and said:

Сразу после обеда, точь-в-точь как в прошлый раз, она взглянула на мужа и говорит:

"Teddy, don't you think you could take a night off from your doctor's orders and go with Nancy to the Casino.

"Тедди, почему бы напоследок не нарушить предписания врача и не сходить с Нэнси в казино?

The poor child has had her visit so spoiled."

Мы и так испортили бедному ребенку каникулы!"

He looked at her in turn for a long, balancing minute.

Эдвард смотрит на нее задумчиво, ничего не отвечая.

"Why, yes," he said at last.

Наконец говорит: "Да, действительно".

Nancy jumped out of her chair and kissed him.

При этих словах Нэнси вскакивает со стула и бросается обнимать и целовать его.

Those two words, Leonora said, gave her the greatest relief of any two syllables she had ever heard in her life.

Позже Леонора призналась мне, что никогда в жизни она так не радовалась словам, как этому короткому ответу Эдварда.

For she realized that Edward was breaking up, not under the desire for possession, but from the dogged determination to hold his hand.

По нему она догадалась, что с ним происходит: его гнетет не соблазн обладания, а упрямое желание во что бы то ни стало держать себя в узде.

She could relax some of her vigilance.

И она поняла, что может ослабить вожжи -приостановить наблюдение за вражеским лагерем.

Nevertheless, she sat in the darkness behind her half-closed jalousies, looking over the street and the night and the trees until, very late, she could hear Nancy's clear voice coming closer and saying:

И все равно просидела весь вечер в комнате, не зажигая света, за полуспущенными жалюзи, вглядываясь в густеющую темноту, деревья, мостовую, и только к полуночи услышала долгожданные голоса. В тишине на крыльце гостиницы раздался чистый голосок Нэнси:

"You did look an old guy with that false nose." There had been some sort of celebration of a local holiday up in the Kursaal. And Edward replied with his sort of sulky good nature:

"С этим наклеенным носом ты был вылитый старикашка". (Видно, в концертном зале лечебницы только что закончился какой-то маскарад.) Вторя ей, Эдвард добродушно пробасил:

"As for you, you looked like old Mother Sideacher."

"Ну а ты была вылитая старая кумушка".

The girl came swinging along, a silhouette beneath a gas-lamp; Edward, another, slouched at her side.

В ярком круге от газового фонаря качнулся высокий темный силуэт, рядом с ним возник другой, приземистый, - это был Эдвард.

They were talking just as they had talked any time since the girl had been seventeen; with the same tones, the same joke about an old beggar woman who always amused them at Branshaw.

Они подтрунивали друг над другом точно так же, как у них повелось с тех пор, как Нэнси исполнилось семнадцать, - тот же юмор, те же шутки о старухе-нищенке, которая не давала им проходу в Брэншоу.

The girl, a little later, opened Leonora's door whilst she was still kissing Edward on the forehead as she had done every night.

Чуть позже девочка приоткрыла дверь к Леоноре, на ходу целуя Эдварда в лоб, желая ему покойной ночи, и с порога воскликнула:

"We've had a most glorious time," she said.

"Мы потрясающе повеселились!

"He's ever so much better.

Ему гораздо лучше.

He raced me for twenty yards home.

Представляете, на обратном пути он бежал со мной наперегонки ярдов двадцать!

Why are you all in the dark?"

А почему сидим впотьмах?"

Leonora could hear Edward going about in his room, but, owing to the girl's chatter, she could not tell whether he went out again or not.

Через стенку Леоноре было слышно, что Эдвард походил с минуту по комнате, потом шаги стихли, но из-за девочкиной трескотни она не могла определить, остался ли он в комнате или вышел.

And then, very much later, because she thought that if he were drinking again something must be done to stop it, she opened for the first time, and very softly, the never-opened door between their rooms.

Она подождала довольно долго, потом, решив, что, если он опять отправился пить, это надо прекращать, она первый раз тихонько отворила всегда плотно закрытую дверь, разделявшую их спальни.

She wanted to see if he had gone out again.

Она хотела проверить, дома ли он.

Edward was kneeling beside his bed with his head hidden in the counterpane. His arms, outstretched, held out before him a little image of the Blessed Virgin-a tawdry, scarlet and Prussian blue affair that the girl had given him on her first return from the convent.

Заглядывает и видит: Эдвард стоит на коленях перед кроватью, уронив лицо на покрывало, а руки вытянув вперед, поперек постели. В руках у него маленький образок Божьей Матери - эту лубочную, раскрашенную киноварью и берлинской лазурью иконку подарила ему девочка, когда приехала к ним первый раз на каникулы.

His shoulders heaved convulsively three times, and heavy sobs came from him before she could close the door.

Прикрывая дверь, Леонора успевает заметить, как плечи его трижды сотрясает конвульсия, и слышит приглушенные рыдания.

He was not a Catholic; but that was the way it took him.

Он не католик, но у каждого свой путь к Богу.

Leonora slept for the first time that night with a sleep from which she never once started.

В ту ночь Леонора первый раз за многие годы спала крепко, не вздрагивая от каждого шороха.

III

3

AND then Leonora completely broke down-on the day that they returned to Branshaw Teleragh.

А потом, в тот самый день, когда они вернулись в Брэншоу-Телеграф, Леонора сломалась.

It is the infliction of our miserable minds-it is the scourge of atrocious but probably just destiny that no grief comes by itself.

Так мы, несчастные, расплачиваемся за минутную слабость - так нас карает перст безжалостной, хотя, наверное, справедливой судьбы, указующий на то, что беда не приходит одна.

No, any great grief, though the grief itself may have gone, leaves in its place a train of horrors, of misery, and despair.

Вот и горе вроде прошло, и боль поутихла, а несчастье дает о себе знать - кошмарами и отчаянием.

For Leonora was, in herself, relieved.

Именно так и получилось с Леонорой: в какой-то мгновение она расслабилась.

She felt that she could trust Edward with the girl and she knew that Nancy could be absolutely trusted.

Почувствовала, что может доверять Эдварду с девочкой, а уж в Нэнси она никогда не сомневалась.

And then, with the slackening of her vigilance, came the slackening of her entire mind.

А ослабив внимание, она вся как-то размякла.

This is perhaps the most miserable part of the entire story.

И это, пожалуй, самое печальное во всей истории.

For it is miserable to see a clean intelligence waver; and Leonora wavered.

Всегда грустно видеть, как не выдерживают лучшие люди; а в Леоноре тогда что-то надломилось.

You are to understand that Leonora loved Edward with a passion that was yet like an agony of hatred.

Вы должны понять, что она питала к Эдварду болезненную страсть - страсть, переходившую в ненависть.

And she had lived with him for years and years without addressing to him one word of tenderness.

И ведь она жила с ним долгие годы, и годами у нее не находилось для него ни одного нежного слова.

I don't know how she could do it.

Не знаю, как она выдерживала.

At the beginning of that relationship she had been just married off to him.

Поначалу ее просто выдали за него замуж.

She had been one of seven daughters in a bare, untidy Irish manor-house to which she had returned from the convent I have so often spoken of.

До женитьбы она была одной из семи дочерей на выданье в ирландской семье, жившей в необустроенном, неухоженном доме, куда она вернулась, окончив школу при святой обители, о которой я так много здесь пишу.

She had left it just a year and she was just nineteen.

С момента ее возвращения и до описываемых событий прошел всего один год: ей только исполнилось девятнадцать.

It is impossible to imagine such inexperience as was hers.

Более неопытной девушки нельзя себе представить.

You might almost say that she had never spoken to a man except a priest.

Могло показаться, что ни с кем из мужчин, кроме священника, она вообще никогда не разговаривала.

Coming straight from the convent, she had gone in behind the high walls of the manor-house that was almost more cloistral than any convent could have been.

Едва выйдя из стен святой обители, она тут же замкнулась в стенах родительского дома, который был едва ли не большей кельей, чем любой женский монастырь.

There were the seven girls, there was the strained mother, there was the worried father at whom, three times in the course of that year, the tenants took pot-shots from behind a hedge.

Посудите сами: семь дочерей, не знающая покоя мать, вечно озабоченный отец, в которого трижды за тот год, пока Леонора жила с родителями, стреляли местные арендаторы, укрывшиеся с дробовиками в изгороди.

The women-folk, upon the whole, the tenants respected.

Женскую половину дома смутьяны не трогали -наоборот, даже выказывали уважение.

Once a week each of the girls, since there were seven of them, took a drive with the mother in the old basketwork chaise drawn by a very fat, very lumbering pony.

Раз в неделю одну из барышень - семь дней, семь дочерей - мать по очереди брала с собой на прогулку в видавшей виды плетеной коляске, в которую был запряжен толстый обленившийся пони.

They paid occasionally a call, but even these were so rare that, Leonora has assured me, only three times in the year that succeeded her coming home from the convent did she enter another person's house.

Иногда они ездили с визитами, но и это бывало так редко, что, по заверениям Леоноры, она всего три раза за весь год после возвращения из монастырской школы была в гостях в чужом доме.

For the rest of the time the seven sisters ran about in the neglected gardens between the unpruned espaliers.

Все остальное время семь сестер были предоставлены самим себе. Чем они занимались?

Or they played lawn-tennis or fives in an angle of a great wall that surrounded the garden-an angle from which the fruit trees had long died away.

Бегали в заросшем саду среди запущенных шпалер, играли в теннис на лужайке или в мяч в дальнем его конце, где фруктовые деревья давно уже не плодоносили.

They painted in water-colour; they embroidered; they copied verses into albums.

Рисовали акварелью, вышивали, переписывали в альбом стихи.

Once a week they went to Mass; once a week to the confessional, accompanied by an old nurse.

Один раз в неделю ходили в церковь на службу, другой раз - исповедоваться, и все в сопровождении старой нянюшки.

They were happy since they had known no other life.

Они были счастливы, поскольку другой жизни не знали.

It appeared to them a singular extravagance when, one day, a photographer was brought over from the county town and photographed them standing, all seven, in the shadow of an old apple tree with the grey lichen on the raddled trunk.

Поэтому, когда однажды из города приехал фотограф, чтобы специально снять их, семерых, в саду под старой яблоней, поросшей серым лишайником, из-под которого кое-где проглядывал красноватый ствол, они сочли это безумным расточительством.

But it wasn't an extravagance.

Однако это не было безумием.

Three weeks before Colonel Powys had written to Colonel Ashburnham:

За три недели до этого события полковник Поуиз отправил полковнику Эшбернаму письмо такого содержания:

"I say, Harry, couldn't your Edward marry one of my girls?

"Послушай, Гарри, может, твой Эдвард женится на одной из моих девочек?

It would be a god-send to me, for I'm at the end of my tether and, once one girl begins to go off, the rest of them will follow."

Для меня это был бы подарок судьбы, иначе я совсем спячу. А так - одна выскочит, и за ней все другие".

He went on to say that all his daughters were tall, upstanding, clean-limbed and absolutely pure, and he reminded Colonel Ashburnham that, they having been married on the same day, though in different churches, since the one was a Catholic and the other an Anglican-they had said to each other, the night before, that, when the time came, one of their sons should marry one of their daughters.

Дальше он расписывал, какие замечательные у него дочки: высокие, стройные, аккуратненькие, без глупостей - все честь свою блюдут. Он также напомнил полковнику Эшбернаму о клятве, которую они друг другу дали за ночь до свадьбы -а женились они, хоть и в разных приходах -первый в католическом, второй в протестантском, - зато в один день: что когда придет пора, сын одного женится на дочери другого.

Mrs Ashburnham had been a Powys and remained Mrs Powys' dearest friend.

Ведь миссис Эшбернам была урожденная Поуиз и всю жизнь считала себя лучшей подругой миссис Поуиз, матери Леоноры.

They had drifted about the world as English soldiers do, seldom meeting, but their women always in correspondence one with another.

Солдатская жизнь их мужей разлучила их, встречались они редко, зато писали друг дружке регулярно. Что только не описывали!

They wrote about minute things such as the teething of Edward and of the earlier daughters or the best way to repair a Jacob's ladder in a stocking.

Всякие мелочи - то зубки прорезались у Эдварда и у старших дочерей, то как лучше поднимать на чулке петлю, если она расползлась по всей длине.

And, if they met seldom, yet it was often enough to keep each other's personalities fresh in their minds, gradually growing a little stiff in the joints, but always with enough to talk about and with a store of reminiscences.

И пусть встречались они редко, но благодаря переписке сумели сохранить (несмотря на годы и боль в суставах) живой интерес друг к другу, общие темы для разговора и целый арсенал воспоминаний.

Then, as his girls began to come of age when they must leave the convent in which they were regularly interned during his years of active service, Colonel Powys retired from the army with the necessity of making a home for them.

Потом пришла пора совершеннолетия, дочки Поуизов одна за другой оканчивали церковную школу, где они учились, пока полковник служил, и, чтоб им было куда возвращаться, полковник вышел в отставку с твердым намерением обустроить семейное гнездо.

It happened that the Ashburnhams had never seen any of the Powys girls, though, whenever the four parents met in London, Edward Ashburnham was always of the party.

Так уж получилось, что чета Эшбернамов ни разу не встречалась ни с одной из дочек Поуизов, хотя это странно, потому что, в отличие от барышень, родители Эдварда Эшбернама брали его с собой на встречи с Поуизами, когда те приезжали в Лондон.

He was at that time twenty-two and, I believe, almost as pure in mind as Leonora herself.

Эдварду тогда было двадцать два, и, по-моему, он был так же чист душой и телом, как и Леонора.

It is odd how a boy can have his virgin intelligence untouched in this world.

Удивительно, до чего долго молодой человек в этом мире может сохранять невинность мысли.

That was partly due to the careful handling of his mother, partly to the fact that the house to which he went at Winchester had a particularly pure tone and partly to Edward's own peculiar aversion from anything like coarse language or gross stories.

Отчасти в этом виновата мать, которая за ним очень следила, отчасти школа, - в привилегированном закрытом интернате Уинчестера подчеркнуто блюли чистоту нравов. Еще сыграло свою роль то, что Эдварду всегда претили грубая речь и откровенные пошлые анекдоты.

At Sandhurst he had just kept out of the way of that sort of thing.

В школе он держался подальше от всего такого.

He was keen on soldiering, keen on mathematics, on land-surveying, on politics and, by a queer warp of his mind, on literature.

Его интересовали армейская служба, математика, земельная собственность, политика и - по странной прихоти - литература.

Even when he was twenty-two he would pass hours reading one of Scott's novels or the Chronicles of Froissart.

В свои двадцать два он зачитывался романами Вальтера Скотта, "Хрониками" Фруассара.

Mrs Ashburnham considered that she was to be congratulated, and almost every week she wrote to Mrs Powys, dilating upon her satisfaction.

Миссис Эшбернам не могла нарадоваться на сына и почти каждую неделю в письмах к миссис Поуиз делилась своей радостью.

Then, one day, taking a walk down Bond Street with her son, after having been at Lord's, she noticed Edward suddenly turn his head round to take a second look at a well-dressed girl who had passed them.

Но вот однажды, возвращаясь вместе с ним из Лордз по Бонд-стрит, она заметила, как Эдвард вдруг оглянулся и пристально посмотрел на элегантно одетую девушку, проходившую мимо.

She wrote about that, too, to Mrs Powys, and expressed some alarm. It had been, on Edward's part, the merest reflex action.

Встревожившись, она написала об этом случае миссис Поуиз, объясняя, что со стороны Эдварда это было чисто инстинктивное движение.

He was so very abstracted at that time owing to the pressure his crammer was putting upon him that he certainly hadn't known what he was doing.

В то время он был настолько рассеян из-за напряжения, вызванного экзаменационной зубрежкой, что просто не отдавал отчета в своих действиях.

It was this letter of Mrs Ashburnham's to Mrs Powys that had caused the letter from Colonel Powys to Colonel Ashburnham-a letter that was half-humorous, half longing.

Именно это письмо миссис Эшбернам к миссис Поуиз и послужило причиной того полушутливого-полусерьезного послания полковника Поуиза к полковнику Эшбернаму, о котором я рассказывал.

Mrs Ashburnham caused her husband to reply, with a letter a little more jocular-something to the effect that Colonel Powys ought to give them some idea of the goods that he was marketing.

В ответ Эшбернамы послали совсем игривое письмо - мол, пусть полковник Поуиз покажет свой товар лицом.

That was the cause of the photograph.

Так возникла идея с фотографией.

I have seen it, the seven girls, all in white dresses, all very much alike in feature-all, except Leonora, a little heavy about the chins and a little stupid about the eyes.

Я ее видел: на ней действительно все семь сестер, в белых платьях, все на одно лицо - у всех девушек, кроме Леоноры, непропорционально большие подбородки и глуповатый взгляд.

I dare say it would have made Leonora, too, look a little heavy and a little stupid, for it was not a good photograph.

Прямо скажу: не лучшая фотография - от такого соседства и Леонора могла показаться чуть ли не дурнушкой.

But the black shadow from one of the branches of the apple tree cut right across her face, which is all but invisible.

Но, слава богу, не было бы счастья, да несчастье помогло: прямо ей на лицо падает черная тень от яблоневой ветки, и поэтому лица не видно.

There followed an extremely harassing time for Colonel and Mrs Powys.

Так началась полная волнений полоса в жизни полковника Поуиза и его супруги.

Mrs Ashburnham had written to say that, quite sincerely, nothing would give greater ease to her maternal anxieties than to have her son marry one of Mrs Powys' daughters if only he showed some inclination to do so.

Дело в том, что, получив фотографию, миссис Эшбернам без обиняков написала своей подруге: ничто так не успокоило бы ее материнское сердце, как женитьба сына на одной из дочерей миссис Поуиз, если, разумеется, он выкажет к тому желание.

For, she added, nothing but a love-match was to be thought of in her Edward's case.

Ведь для ее Эдварда самое важное - это любовь, добавляла она в письме.

But the poor Powys couple had to run things so very fine that even the bringing together of the young people was a desperate hazard.

Так что бедным Поуизам пришлось сильно исхитряться, чтобы свести вместе молодых людей, да так, чтобы вышел толк.

The mere expenditure upon sending one of the girls over from Ireland to Branshaw was terrifying to them; and whichever girl they selected might not be the one to ring Edward's bell.

Их страшили расходы, в которые их могла ввергнуть дальняя поездка одной из дочерей в Брэншоу. Потом, их пугал сам выбор: они выберут, а Эдварду не понравится.

On the other hand, the expenditure upon mere food and extra sheets for a visit from the Ashburnhams to them was terrifying, too.

С другой стороны, они боялись крупных расходов, связанных с визитом Эшбернамов: одна мысль о том, что придется готовить еще и на гостей, потребуются дополнительные простыни, приводила их в ужас.

It would mean, mathematically, going short in so many meals themselves, afterwards.

Ведь это значило, что им самим - уже после отъезда гостей - придется надолго сесть в буквальном смысле на хлеб и воду.

Nevertheless, they chanced it, and all the three Ashburnhams came on a visit to the lonely manor-house.

И все же они рискнули, и вот настал день, когда семейство Эшбернамов в полном составе пожаловало в их богом забытое имение.

They could give Edward some rough shooting, some rough fishing and a whirl of femininity; but I should say the girls made really more impression upon Mrs Ashburnham than upon Edward himself.

По части развлечений хозяева могли предложить Эдварду немногое: поохотиться с ружьишком, посидеть с удочкой - и досыта насладиться обществом барышень. Последнее, должен сказать, произвело куда большее впечатление на миссис Эшбернам, чем на ее сына.

They appeared to her to be so clean run and so safe.

Барышень держат строго, и глупостей они себе не позволяют, решила она.

They were indeed so clean run that, in a faint sort of way, Edward seems to have regarded them rather as boys than as girls.

Их и в самом деле держали так строго, что Эдвард невольно вел себя с ними скорее как с товарищами по играм, чем с девушками на выданье.

And then, one evening, Mrs Ashburnham had with her boy one of those conversations that English mothers have with English sons.

Пока, наконец, однажды вечером миссис Эшбернам не завела с сыном разговор, какой рано или поздно матери-англичанки заводят со своими отпрысками.

It seems to have been a criminal sort of proceeding, though I don't know what took place at it.

Не берусь сказать, что именно произошло во время разговора, но, по-моему, какой-то криминал во всем этом был.

Anyhow, next morning Colonel Ashburnham asked on behalf of his son for the hand of Leonora.

Во всяком случае, наутро полковник Эшбернам сделал от имени сына предложение Леоноре.

This caused some consternation to the Powys couple, since Leonora was the third daughter and Edward ought to have married the eldest.

Такого поворота чета Поуизов явно не ожидала: Леонора была третьей по старшинству среди сестер, и, сообразно приличиям, Эдвард должен был бы жениться на самой старшей.

Mrs Powys, with her rigid sense of the proprieties, almost wished to reject the proposal.

На этот счет у миссис Поуиз не было ни малейших сомнений, и она готова была отказать жениху.

But the Colonel, her husband, pointed out that the visit would have cost them sixty pounds, what with the hire of an extra servant, of a horse and car, and with the purchase of beds and bedding and extra tablecloths.

Тогда полковник, ее муж резонно заметил, что визит гостей уже обошелся им в пятьдесят фунтов, не считая дополнительно нанятой прислуги, взятого на стороне выезда, покупки кроватей, постельного белья и лишних скатертей.

There was nothing else for it but the marriage.

После этого оставалось одно - жениться.

In that way Edward and Leonora became man and wife.

Так Эдвард и Леонора стали мужем и женой.

I don't know that a very minute study of their progress towards complete disunion is necessary.

Не знаю, стоит ли во всех подробностях прослеживать историю их постепенного и полного охлаждения друг к другу.

Perhaps it is.

Может быть, и стоит.

But there are many things that I cannot well make out, about which I cannot well question Leonora, or about which Edward did not tell me.

Однако я многого не знаю, Леонору мне расспрашивать неловко, Эдварда - уже поздно.

I do not know that there was ever any question of love from Edward to her.

Я, например, даже не знаю толком, был ли Эдвард влюблен в нее.

He regarded her, certainly, as desirable amongst her sisters.

Совершенно точно она приглянулась ему больше, чем другие сестры.

He was obstinate to the extent of saying that if he could not have her he would not have any of them.

Он даже заупрямился, сказав, что если не она, то он ни на ком не женится.

And, no doubt, before the marriage, he made her pretty speeches out of books that he had read.

Конечно, до свадьбы он говорил ей всякие красивые слова, начитавшись разных книжек.

But, as far as he could describe his feelings at all, later, it seems that, calmly and without any quickening of the pulse, he just carried the girl off, there being no opposition.

Но чувства его, похоже, не были затронуты вовсе - он просто очень спокойно, без всякого сердцебиения взял и увел девушку, которая к тому же не сопротивлялась.

It had, however, been all so long ago that it seemed to him, at the end of his poor life, a dim and misty affair.

Впрочем, все это было так давно, что к концу жизни он, несчастный, вспоминал эту историю как что-то очень далекое и туманное.

He had the greatest admiration for Leonora.

К Леоноре он испытывал глубочайшее уважение.

He had the very greatest admiration.

Его благоговение не знало границ.

He admired her for her truthfulness, for her cleanness of mind, and the clean-run-ness of her limbs, for her efficiency, for the fairness of her skin, for the gold of her hair, for her religion, for her sense of duty.

Все восхищало его в ней: ее честность, душевная и физическая чистота, практическая жилка, бархатная кожа, роскошные волосы, твердость веры, чувство ответственности.

It was a satisfaction to take her about with him.

Он был горд, что у него такая жена.

But she had not for him a touch of magnetism.

Но вот тянуть к ней его не тянуло.

I suppose, really, he did not love her because she was never mournful; what really made him feel good in life was to comfort somebody who would be darkly and mysteriously mournful.

На самом деле, мне кажется, он не любил ее потому, что она никогда не грустила. А ему в жизни больше всего нравилось утешать того, кто грустит, страдает, печалится.

That he had never had to do for Leonora.

Леоноре же это не требовалось.

Perhaps, also, she was at first too obedient.

Может, в начале их совместной жизни она была слишком послушна.

I do not mean to say that she was submissive-that she deferred, in her judgements, to his.

Я вовсе не хочу сказать, что она была покорна, что она смотрела ему в рот и повторяла за ним его же слова.

She did not.

Ничего подобного.

But she had been handed over to him, like some patient medieval virgin; she had been taught all her life that the first duty of a woman is to obey.

Но сам факт, что она досталась ему, как безропотная непорочная дева из средневековой легенды, многое предопределил. Вдобавок, ее всю жизнь учили, что первым делом женщина должна подчиняться.

And there she was.

Вот на эту удочку Леонора и попалась.

In her, at least, admiration for his qualities very soon became love of the deepest description.

В отличие от Эдварда, у нее чувство восхищения мужем очень быстро переросло в глубокую любовь.

If his pulses never quickened she, so I have been told, became what is called an altered being when he approached her from the other side of a dancing-floor.

У него, может, сердце и не билось учащенно при виде ее, а она, по ее собственным словам, становилась другим человеком, видя, как он идет ей навстречу с другого конца бальной залы.

Her eyes followed him about full of trustfulness, of admiration, of gratitude, and of love.

Она смотрела на него преданнейшими, восторженными, благодарными глазами, полными любви.

He was also, in a great sense, her pastor and guide-and he guided her into what, for a girl straight out of a convent, was almost heaven.

Он был для нее, в прямом смысле слова, духовным отцом и наставником: еще бы - перед ней, неопытной девочкой, вчерашней школьницей, он раскрыл чуть ли не райские врата.

I have not the least idea of what an English officer's wife's existence may be like.

Мне трудно представить условия жизни супруги английского офицера.

At any rate, there were feasts, and chatterings, and nice men who gave her the right sort of admiration, and nice women who treated her as if she had been a baby.

Но, наверное, у них бывали и застолья, и встречи, и галантные мужчины, справедливо внушавшие ей чувство восхищения, и женщины с изящными манерами, обращавшиеся с ней, как с ребенком.

And her confessor approved of her life, and Edward let her give little treats to the girls of the convent she had left, and the Reverend Mother approved of him. There could not have been a happier girl for five or six years.

Ее духовник, разумеется, благословил ее новый образ жизни, Эдвард очень мило позволил ей перед отъездом из дому сделать небольшие подарки сестрам в обители. Преподобной матушке он тоже понравился, и первые пять-шесть лет Леонора была на верху блаженства от счастья.

For it was only at the end of that time that clouds began, as the saying is, to arise.

Потом, как говорится, набежали тучки.

She was then about twenty-three, and her purposeful efficiency made her perhaps have a desire for mastery.

Ей тогда было двадцать три, и то ли она впервые почувствовала в себе практическую жилку и ответственность, то ли по другой причине, но ей захотелось покомандовать.

She began to perceive that Edward was extravagant in his largesses.

Она стала замечать, что Эдвард слишком расточителен, чересчур щедр.

His parents died just about that time, and Edward, though they both decided that he should continue his soldiering, gave a great deal of attention to the management of Branshaw through a steward.

Примерно в это время скончались его родители, и Эдварду через своего управляющего пришлось много времени и сил уделять поместью Брэншоу -так вот, они с Леонорой решили, что он не будет выходить в отставку и останется в армии.

Aldershot was not very far away, and they spent all his leaves there.

Элдершот ведь неподалеку от главной усадьбы, и они приезжали туда в отпуск.

And, suddenly, she seemed to begin to perceive that his generosities were almost fantastic.

Дальше - больше, и в какой-то момент Леонора пришла к заключению, что благотворительность Эдварда просто разорительна.

He subscribed much too much to things connected with his mess, he pensioned off his father's servants, old or new, much too generously.

Он участвовал в каждой подписке, поступавшей к ним в полк, выплачивал солидные пенсии прислуге покойного отца, со стажем, без стажа -не важно.

They had a large income, but every now and then they would find themselves hard up.

Конечно, состояние у них было большое, но иногда даже им приходилось туговато.

He began to talk of mortgaging a farm or two, though it never actually came to that.

Недаром Эдвард стал поговаривать о том, чтоб заложить одну-две фермы, хотя на самом деле до этого никогда бы не дошло.

She made tentative efforts at remonstrating with him.

Леонора начала осторожно обороняться против мужниной непомерной расточительности.

Her father, whom she saw now and then, said that Edward was much too generous to his tenants; the wives of his brother officers remonstrated with her in private; his large subscriptions made it difficult for their husbands to keep up with them.

Отец, с которым она время от времени виделась, уши прожужжал ей про то, что Эдвард избаловал своих арендаторов. Жены полковых офицеров нашептывали ей, что их мужья недовольны тем, что Эдвард выплачивает большие суммы по подписке, заставляя тем и их мужей раскошеливаться.

Ironically enough, the first real trouble between them came from his desire to build a Roman Catholic chapel at Branshaw.

Но первая серьезная ссора между супругами произошла, по иронии судьбы, когда Эдвард загорелся желанием построить в Брэншоу римскую католическую часовню.

He wanted to do it to honour Leonora, and he proposed to do it very expensively.

Он задумал ее в честь Леоноры и собирался отстроить храм с подобающей пышностью.

Leonora did not want it; she could perfectly well drive from Branshaw to the nearest Catholic Church as often as she liked.

А Леонора как назло заупрямилась: ее вполне устраивало ездить к службе из дома, благо католический собор был недалеко.

There were no Roman Catholic tenants and no Roman Catholic servants except her old nurse who could always drive with her.

Тем более что среди местных арендаторов и прислуги не было ни одного римского католика, кроме ее старой нянюшки, а ее-то она всегда могла взять с собой.

She had as many priests to stay with her as could be needed-and even the priests did not want a gorgeous chapel in that place where it would have merely seemed an invidious instance of ostentation.

На тесноту гостившие у них иногда священники не жаловались: места в доме всем хватало. Им и не нужна была богатая часовня: наоборот, они боялись, как бы местные жители не сочли это обидным для себя и не стали бы завидовать.

They were perfectly ready to celebrate Mass for Leonora and her nurse, when they stayed at Branshaw, in a cleaned-up outhouse.

Им вполне годился специально подготовленный флигель, где они всегда могли отслужить службу для Леоноры и ее няни в те дни, когда останавливались в Брэдшоу.

But Edward was as obstinate as a hog about it.

Но Эдвард не слушал их доводы - он уперся как бык.

He was truly grieved at his wife's want of sentiment-at her refusal to receive that amount of public homage from him.

Его всерьез огорчала душевная глухота жены - он не понимал, почему она отказывается принять скромную дань всеобщего уважения.

She appeared to him to be wanting in imagination-to be cold and hard.

Он решил, что ей не хватает фантазии, что она холодная и черствая.

I don't exactly know what part her priests played in the tragedy that it all became; I dare say they behaved quite creditably but mistakenly.

Не берусь сказать, какая именно роль принадлежала в разыгравшейся семейной драме ее духовникам, - думаю, они вели себя достойно, но в целом просчитались.

But then, who would not have been mistaken with Edward?

Хотя, опять же, разве с Эдвардом угадаешь наверняка?

I believe he was even hurt that Leonora's confessor did not make strenuous efforts to convert him. There was a period when he was quite ready to become an emotional Catholic.

По-моему, он ждал, что духовник Леоноры будет уговаривать его перейти в католическую веру, а когда предложения не последовало, сильно разобиделся.

I don't know why they did not take him on the hop; but they have queer sorts of wisdoms, those people, and queer sorts of tact.

Не знаю, почему они не приняли его в свои ряды, так сказать, с ходу: у католиков вообще странное представление о вере и своеобразное понимание деликатности.

Perhaps they thought that Edward's too early conversion would frighten off other Protestant desirables from marrying Catholic girls.

Может, они считали, что слишком быстрое обращение Эдварда отпугнет других протестантов от брака с католичками.

Perhaps they saw deeper into Edward than he saw himself and thought that he would make a not very creditable convert.

А может, видели Эдварда насквозь и решили, что он не самый достойный кандидат.

At any rate they-and Leonora-left him very much alone.

Так или иначе, священники - и Леонора тоже -предоставили его самому себе.

It mortified him very considerably.

Уязвлен он был до глубины души.

He has told me that if Leonora had then taken his aspirations seriously everything would have been different.

Позднее признавался мне, что, если бы Леонора отнеслась к его намерениям серьезно, у них все пошло бы по-другому.

But I dare say that was nonsense.

А по-моему, это чепуха: ничего у них не изменилось бы.

At any rate, it was over the question of the chapel that they had their first and really disastrous quarrel.

Итак, рассорились они первый раз из-за строительства часовни.

Edward at that time was not well; he supposed himself to be overworked with his regimental affairs-he was managing the mess at the time.

Эдвард тогда неважно себя чувствовал; он объяснял недомогание перенапряжением на службе - в ту пору на нем висело командование полком.

And Leonora was not well-she was beginning to fear that their union might be sterile.

Леоноре тоже нездоровилось - ее беспокоило, что она никак не может забеременеть.

And then her father came over from Glasmoyle to stay with them.

И тут как нарочно приехал погостить из Гласмойла ее отец.

Those were troublesome times in Ireland, I understand.

Если я не ошибаюсь, Ирландия тогда переживала трудные времена.

At any rate, Colonel Powys had tenants on the brain-his own tenants having shot at him with shot-guns.

Недаром полковник Поуиз был озабочен одним -как унять арендаторов, которые дошли до того, что стреляют в него из дробовика.

And, in conversation with Edward's land-steward, he got it into his head that Edward managed his estates with a mad generosity towards his tenants.

Естественно, он и управляющего Эдварда расспрашивал о том, как идут дела в их имении. Из разговоров он вынес, что Эдвард проявляет неслыханную щедрость по отношению к арендаторам.

I understand, also, that those years-the 'nineties-were very bad for farming.

Опять же, если я правильно понял, то время -девяностые - оказалось очень тяжелым для фермеров.

Wheat was fetching only a few shillings the hundred; the price of meat was so low that cattle hardly paid for raising; whole English counties were ruined.

Центнер ржи стоил всего несколько шиллингов; цены на мясо были такими низкими, что выращивать скот стало невыгодно; целые фермерские хозяйства в графстве разорялись одно за другим.

And Edward allowed his tenants very high rebates.

А Эдвард, несмотря ни на что, предоставлял своим фермерам очень высокие скидки на земельную аренду.

To do both justice Leonora has since acknowledged that she was in the wrong at that time and that Edward was following out a more far-seeing policy in nursing his really very good tenants over a bad period.

Справедливости ради должен сказать, что недавно Леонора признала свою ошибку: она была неправа в вопросе с фермерами. Эдвард поступал очень дальновидно, пытаясь защитить лучших своих работников, помочь им пережить трудные времена.

It was not as if the whole of his money came from the land; a good deal of it was in rails.

Ничего фатального для его капитала в этом не было: значительная часть его состояния была вложена в железнодорожные акции.

But old Colonel Powys had that bee in his bonnet and, if he never directly approached Edward himself on the subject, he preached unceasingly, whenever he had the opportunity, to Leonora.

Однако старик Поуиз точно помешался на этом пункте, и, не решаясь прямо заговорить с Эдвардом, он заставлял Леонору выслушивать его прожекты.

His pet idea was that Edward ought to sack all his own tenants and import a set of farmers from Scotland.

Главная идея была такая: Эдвард берет и увольняет всех своих арендаторов-нахлебников, а взамен выписывает из Шотландии опытных фермеров.

That was what they were doing in Essex.

В Эссексе все именно так и поступили.

He was of opinion that Edward was riding hotfoot to ruin.

Иначе, пророчествовал старый полковник, Эдварду не миновать банкротства.

That worried Leonora very much-it worried her dreadfully; she lay awake nights; she had an anxious line round her mouth. And that, again, worried Edward.

Леонору это сильно беспокоило, она не находила себе места: не спала по ночам, возле губ залегла тревожная складка... Эдвард это видел и тоже начинал нервничать.

I do not mean to say that Leonora actually spoke to Edward about his tenants-but he got to know that some one, probably her father, had been talking to her about the matter.

Не то чтобы Леонора говорила с ним о фермерах, нет, она этого не делала, но ему стало известно, что кто-то (вероятно, ее отец) обсуждает с ней эту тему.

He got to know it because it was the habit of his steward to look in on them every morning about breakfast-time to report any little happenings.

Узнал он об этом так. У них в имении было заведено, что каждое утро управляющий приходит к Эдварду во время завтрака и докладывает о том, как идут дела.

And there was a farmer called Mumford who had only paid half his rent for the last three years.

А у них был фермер по фамилии Мамфорд, который последние три года вносил только половину арендной платы.

One morning the land-steward reported that Mumford would be unable to pay his rent at all that year.

И вот однажды утром управляющий докладывает, что Мамфорд не сможет в этом году платить и половину.

Edward reflected for a moment and then he said something like:

Эдвард подумал с минуту и говорит:

"Oh well, he's an old fellow and his family have been our tenants for over two hundred years.

"Ну что же, он старый друг, его семья хозяйствует на этой земле уже двести лет.

Let him off altogether."

Надо ему помочь".

And then Leonora-you must remember that she had reason for being very nervous and unhappy at that time-let out a sound that was very like a groan.

И тут раздается стон: Леонора - у которой, если помните, были свои причины беспокоиться и чувствовать себя несчастной - не выдержала.

It startled Edward, who more than suspected what was passing in her mind-it startled him into a state of anger.

Эдварда это потрясло. Он и так догадывался о том, что происходит с женой, а тут убедился воочию.

He said sharply:

Вне себя от злости, он отрезал:

"You wouldn't have me turn out people who've been earning money for us for centuries-people to whom we have responsibilities-and let in a pack of Scotch farmers?"

"Ты ведь не хочешь заставить меня прогнать людей, работавших на нашу семью веками, людей, перед которыми мы в долгу, и пустить сюда заезжих шотландцев?"

He looked at her, Leonora said, with what was practically a glance of hatred and then, precipitately, he left the breakfast-table.

Он взглянул на нее, как потом признавалась Леонора, с ненавистью, и вышел из-за стола, не закончив завтрак.

Leonora knew that it probably made it all the worse that he had been betrayed into a manifestation of anger before a third party.

Леонора знала: он не простит себе того, что потерял над собой контроль в присутствии постороннего.

It was the first and last time that he ever was betrayed into such a manifestation of anger.

С ним это первый и последний раз.

The land-steward, a moderate and well-balanced man whose family also had been with the Ashburnhams for over a century, took it upon himself to explain that he considered Edward was pursuing a perfectly proper course with his tenants.

Управляющий, спокойный, уравновешенный человек, чье семейство больше века служило у Эшбернамов, постарался объяснить Леоноре, что, по его мнению, Эдвард поступает совершенно правильно со своими арендаторами.

He erred perhaps a little on the side of generosity, but hard times were hard times, and every one had to feel the pinch, landlord as well as tenants.

Может, он и великодушничает, но времена нынче тяжелые и всем приходится затянуть пояса - и хозяину, и фермерам.

The great thing was not to let the land get into a poor state of cultivation.

Самое главное - сохранить пахоту.

Scotch farmers just skinned your fields and let them go down and down.

Шотландские фермеры известны тем, что истощают почву, и поля постепенно приходят в негодность.

But Edward had a very good set of tenants who did their best for him and for themselves.

А у Эдварда подобрались очень опытные земледельцы: они сделают как лучше для него и для себя.

These arguments at that time carried very little conviction to Leonora.

Тогда эти доводы мало в чем убедили Леонору.

She was, nevertheless, much concerned by Edward's outburst of anger.

А вот мужнин злобный выпад озаботил ее очень сильно.

The fact is that Leonora had been practising economies in her department.

Дело в том, что в своей хозяйственной епархии Леонора давно уже наводила экономию.

Two of the under-housemaids had gone and she had not replaced them; she had spent much less that year upon dress.

Две из младших служанок уволились, а новых она не брала; наряды покупала редко.

The fare she had provided at the dinners they gave had been much less bountiful and not nearly so costly as had been the case in preceding years, and Edward began to perceive a hardness and determination in his wife's character.

Званые обеды, которые она устраивала в их доме, уже не были столь роскошными и, соответственно, дорогостоящими, как это бывало раньше, и постепенно Эдвард стал замечать в характере жены решительность и твердость.

He seemed to see a net closing round him-a net in which they would be forced to live like one of the comparatively poor county families of the neighbourhood.

Ему начало казаться, что его накрыли сетью и отныне им предстоит жить примерно так же, как живут в их округе семейства победнее.

And, in the mysterious way in which two people, living together, get to know each other's thoughts without a word spoken, he had known, even before his outbreak, that Leonora was worrying about his managing of the estates.

И еще он понял, - до того памятного завтрака, -понял непостижимым образом, без слов, как, бывает, понимают друг друга без слов люди, которые давно живут вместе, - что Леонора не доверяет ему с управлением поместьем.

This appeared to him to be intolerable.

Эта мысль была для него непереносима.

He had, too, a great feeling of self-contempt because he had been betrayed into speaking harshly to Leonora before that land-steward.

Его и без того подавленное состояние омрачало острое чувство презрения к себе за проявленную слабость - мужчина не должен ругаться с женой при посторонних.

She imagined that his nerve must be deserting him, and there can have been few men more miserable than Edward was at that period.

Леонора догадывалась, что у него сдают нервы. Да, не сладко оказаться в таком состоянии, в каком тогда находился Эдвард.

You see, he was really a very simple soul-very simple.

Ведь на самом-то деле простодушнее человека, чем он, и найти трудно.

He imagined that no man can satisfactorily accomplish his life's work without loyal and whole-hearted cooperation of the woman he lives with.

Он был убежден, что мужчина только тогда удовлетворительно делает свое дело, когда женщина, с которой он живет, верна ему и во всем его поддерживает.

And he was beginning to perceive dimly that, whereas his own traditions were entirely collective, his wife was a sheer individualist.

А у них с Леонорой - начинал он постепенно понимать - все по-другому: жена его до мозга костей индивидуалистка, в то время как он, по своему характеру и воспитанию, человек компанейский.

His own theory-the feudal theory of an over-lord doing his best by his dependents, the dependents meanwhile doing their best for the over-lord-this theory was entirely foreign to Leonora's nature.

Эта его теория - теория круговой поруки, по своей сути, феодальная, основанная на том, что хозяин поддерживает своих подчиненных за то, что те отстаивают его интересы, - была совершенно чужда Леоноре.

She came of a family of small Irish landlords-that hostile garrison in a plundered country.

Она родилась в семье мелкопоместных ирландских землевладельцев, которые испокон веку ощущали себя пятой колонной в разоренной стране.

And she was thinking unceasingly of the children she wished to have.

Вдобавок она постоянно терзалась мыслью о том, что ей хочется ребенка.

I don't know why they never had any children-not that I really believe that children would have made any difference.

Не знаю, почему у них не было детей, хотя, честно сказать, не думаю, что дети что-то изменили бы в их жизни.

The dissimilarity of Edward and Leonora was too profound.

Слишком уж велика была разница между ними.

It will give you some idea of the extraordinary na?vet? of Edward Ashburnham that, at the time of his marriage and for perhaps a couple of years after, he did not really know how children are produced.

Чтоб вам стала понятнее степень наивности Эдварда Эшбернама, скажу, что в момент его женитьбы на Леоноре и еще в течение целых двух лет он не знал, как появляются на свет дети.

Neither did Leonora.

То же самое Леонора.

I don't mean to say that this state of things continued, but there it was.

Это не значит, что они так и продолжали пребывать в состоянии неведения, но факт остается фактом.

I dare say it had a good deal of influence on their mentalities.

По-моему, это наложило отпечаток на их образ мысли.

At any rate, they never had a child.

Как бы то ни было, дети у них так и не появились.

It was the Will of God.

Такова воля Господня.

It certainly presented itself to Leonora as being the Will of God-as being a mysterious and awful chastisement of the Almighty.

Набожная Леонора и не воспринимала это иначе, как неисповедимое и жестокое наказание Всевышнего.

For she had discovered shortly before this period that her parents had not exacted from Edward's family the promise that any children she should bear should be brought up as Catholics.

Незадолго до описываемых событий она обнаружила, что ее родители не поставили перед родителями Эдварда условие о том, что все дети, рожденные в их браке, должны воспитываться в католической вере.

She herself had never talked of the matter with either her father, her mother, or her husband.

Сама она не догадалась в свое время обсудить вопрос со своим отцом, матерью или мужем.

When at last her father had let drop some words leading her to believe that that was the fact, she tried desperately to extort the promise from Edward.

Когда же по обрывкам отцовских разговоров она установила истинное положение дел, то попыталась вырвать у Эдварда обещание.

She encountered an unexpected obstinacy.

И совсем неожиданно наткнулась на сопротивление.

Edward was perfectly willing that the girls should be Catholic; the boys must be Anglican.

Эдвард не имел ничего против того, чтобы в католической вере воспитывались девочки. Но мальчики должны принадлежать к Англиканской церкви.

I don't understand the bearing of these things in English society.

Я так до конца и не понял, какое значение эти подробности имеют для англичан.

Indeed, Englishmen seem to me to be a little mad in matters of politics or of religion.

Вообще англичане, по-моему, несколько помешаны на вопросах политики и религии.

In Edward it was particularly queer because he himself was perfectly ready to become a Romanist.

Взять, например, Эдварда. Кажется, чего упрямиться, если сам намерен стать римским католиком?

He seemed, however, to contemplate going over to Rome himself and yet letting his boys be educated in the religion of their immediate ancestors.

И, однако, всерьез обдумывая обращение в католическую веру, он настаивал на том, чтоб его сыновья следовали вере своих ближайших предков.

This may appear illogical, but I dare say it is not so illogical as it looks.

Кажется нелогично, но на самом деле здесь есть своя логика.

Edward, that is to say, regarded himself as having his own body and soul at his own disposal.

Эдвард полагал, что он волен распоряжаться своей судьбой.

But his loyalty to the traditions of his family would not permit him to bind any future inheritors of his name or beneficiaries by the death of his ancestors.

Но он считал недопустимым, исходя из верности семейным традициям, навязывать свою волю потомкам, которые будут носить его имя, или тем, кто унаследует состояние его предков.

About the girls it did not so much matter.

Для дочерей это не так важно.

They would know other homes and other circumstances.

Они выйдут замуж, сменят дом, фамилию.

Besides, it was the usual thing.

Дело житейское.

But the boys must be given the opportunity of choosing-and they must have first of all the Anglican teaching.

У сыновей же должен быть выбор - и первое, что они должны узнать, это англиканская вера.

He was perfectly unshakable about this.

Разубедить его было невозможно.

Leonora was in an agony during all this time.

От всего этого Леонора буквально заболела.

You will have to remember she seriously believed that children who might be born to her went in danger, if not absolutely of damnation, at any rate of receiving false doctrine.

Неудивительно, ведь она искренне верила в то, что если у нее появятся дети, они будут прокляты как вероотступники.

It was an agony more terrible than she could describe.

Невозможно описать, как она мучилась.

She didn't indeed attempt to describe it, but I could tell from her voice when she said, almost negligently,

Да она и не пыталась. Выдавал ее только голос, когда она, вспоминая то время, бросала безучастно:

"I used to lie awake whole nights.

"Я перестала спать. Лежала ночи напролет с открытыми глазами.

It was no good my spiritual advisers trying to console me."

Мои духовники пытались утешать меня, но все без толку".

I knew from her voice how terrible and how long those nights must have seemed and of how little avail were the consolations of her spiritual advisers.

По ее голосу я понял, как она умоляла Господа, чтоб эта ужасная, длинная ночь скорее прошла, как раздражали ее бесполезные слова утешения духовников.

Her spiritual advisers seemed to have taken the matter a little more calmly.

Те же, видимо, воспринимали ситуацию довольно спокойно.

They certainly told her that she must not consider herself in any way to have sinned.

Они наверняка пытались доказать ей, что никакого греха она не совершила.

Nay, they seem even to have extorted, to have threatened her, with a view to getting her out of what they considered to be a morbid frame of mind.

Похоже, им даже пришлось пригрозить ей психиатрической лечебницей, если она сама не избавится от болезненного наваждения.

She would just have to make the best of things, to influence the children when they came, not by propaganda, but by personality.

Она должна радоваться жизни и, когда на свет появятся дети, воспитывать их полноценными личностями, а не по канону.

And they warned her that she would be committing a sin if she continued to think that she had sinned.

Ее предостерегли, сказав, что, если она будет упорствовать в мысли о совершенном грехе, то действительно согрешит.

Nevertheless, she continued to think that she had sinned.

Ничего не действовало - она продолжала считать, что грешна.

Leonora could not be aware that the man whom she loved passionately and whom, nevertheless, she was beginning to try to rule with a rod of iron-that this man was becoming more and more estranged from her.

Возможно, из-за этого она не замечала, что человек, которого она любила без памяти и одновременно пыталась держать в ежовых рукавицах, все больше и больше от нее отдалялся.

He seemed to regard her as being not only physically and mentally cold, but even as being actually wicked and mean.

Она не видела, что кажется ему неприступной -физически и душевно, а еще злючкой и скупердяйкой.

There were times when he would almost shudder if she spoke to him.

Он вздрагивал, слыша ее голос.

And she could not understand how he could consider her wicked or mean.

А ей было непонятно, почему он обвиняет ее в злости или скупости.

It only seemed to her a sort of madness in him that he should try to take upon his own shoulders the burden of his troop, of his regiment, of his estate and of half of his country.

Он сам виноват в том, что взвалил на свои плечи непомерное бремя - и батальон, и полк, и огромное имение, и суд присяжных, в общем, полстраны.

She could not see that in trying to curb what she regarded as megalomania she was doing anything wicked.

Ей было невдомек, что она совершает зло, пытаясь поставить предел его "амбициям", как она считала.

She was just trying to keep things together for the sake of the children who did not come.

Она оправдывалась тем, что делает это ради детей - вот только дети почему-то не появлялись.

And, little by little, the whole of their intercourse became simply one of agonized discussion as to whether Edward should subscribe to this or that institution or should try to reclaim this or that drunkard.

Так мало-помалу общение их превратилось в нескончаемое препирательство о том, стоит ли Эдварду посылать взнос в тот или иной благотворительный фонд, нужно ли ему платить выкуп в качестве поручительства за какого-то пьянчужку.

She simply could not see it.

Короче говоря, она перестала его понимать.

Into this really terrible position of strain, from which there appeared to be no issue, the Kilsyte case came almost as a relief.

В это самое время, когда страсти накалились до предела и, казалось, вот-вот последует взрыв, случилась килсайтская история - помните, с молодой служанкой?

It is part of the peculiar irony of things that Edward would certainly never have kissed that nurse-maid if he had not been trying to please Leonora.

Парадоксальность ситуации состояла в том, что Эдвард никогда бы не поцеловал служанку, если бы не хотел сделать приятное своей жене. Да-да, я не шучу.

Nurse-maids do not travel first-class, and, that day, Edward travelled in a third-class carriage in order to prove to Leonora that he was capable of economies.

Служанки, как вы знаете, не ездят первым классом, а офицеры не ездят третьим, но в тот злополучный день Эдвард поехал третьим классом, чтоб доказать Леоноре, что не одна она умеет экономить.

I have said that the Kilsyte case came almost as a relief to the strained situation that then existed between them.

Случай в поезде ослабил напряжение в отношениях супругов.

It gave Leonora an opportunity of backing him up in a whole-hearted and absolutely loyal manner.

Леоноре предоставилась возможность доказать, что она способна смело и преданно выступить на стороне Эдварда.

It gave her the opportunity of behaving to him as he considered a wife should behave to her husband.

В этой истории она повела себя так, как, по его мнению, и должна вести себя жена по отношению к мужу.

You see, Edward found himself in a railway carriage with a quite pretty girl of about nineteen.

Дело было так. В вагоне напротив Эдварда сидела хорошенькая девушка лет девятнадцати.

And the quite pretty girl of about nineteen, with dark hair and red cheeks and blue eyes, was quietly weeping.

И эта миловидная девятнадцатилетняя барышня, темноволосая, румяная, голубоглазая, была чем-то расстроена: она плакала.

Edward had been sitting in his corner thinking about nothing at all.

Эдвард дремал в углу.

He had chanced to look at the nurse-maid; two large, pretty tears came out of her eyes and dropped into her lap.

Случайно открыв глаза, он посмотрел на сидевшую напротив барышню и увидел, как две крупные слезы навернулись на глаза и скатились по щекам.

He immediately felt that he had got to do something to comfort her.

Его первым порывом было как-то успокоить ее.

That was his job in life.

Это его мужская обязанность.

He was desperately unhappy himself and it seemed to him the most natural thing in the world that they should pool their sorrows.

У него у самого на душе кошки скребли, и ему казалось совершенно естественным предложить девушке поделиться друг с другом своими несчастьями.

He was quite democratic; the idea of the difference in their station never seems to have occurred to him.

Ко всему прочему он был еще и демократом, и мысли о разнице в социальном положении у него не возникало.

He began to talk to her.

Завязался разговор.

He discovered that her young man had been seen walking out with Annie of Number 54.

Всхлипывая, девушка призналась, что ее молодой человек гуляет с Анни, горничной из 54-го.

He moved over to her side of the carriage.

Эдвард подсел к ней ближе.

He told her that the report probably wasn't true; that, after all, a young man might take a walk with Annie from Number 54 without its denoting anything very serious.

Стал ее успокаивать: мол, это только слухи, но даже если и правда и молодой человек гуляет с Анни из 54-го, это еще ничего не значит.

And he assured me that he felt at least quite half-fatherly when he put his arm around her waist and kissed her.

И, как он потом уверял меня, он почти по-отечески обнял ее за талию и поцеловал.

The girl, however, had not forgotten the difference of her station.

Однако барышня успела заметить разницу в своем и его общественном положении.

All her life, by her mother, by other girls, by schoolteachers, by the whole tradition of her class she had been warned against gentlemen.

Всю жизнь ее предостерегали: мать, подружки, учительницы в школе; наконец, весь уклад людей ее класса внушал ей: не доверяй господам!

She was being kissed by a gentleman.

А тут господин ее целует!

She screamed, tore herself away; sprang up and pulled a communication cord.

Конечно, она взвизгнула, вырвалась, вскочила и, потянув за шнур звонка, вызвала проводника.

Edward came fairly well out of the affair in the public estimation; but it did him, mentally, a good deal of harm.

Эдвард в общем с честью вышел из положения, не уронив себя в глазах общественного мнения, но ему лично, в душевном плане, история эта сильно навредила.

IV

4

IT is very difficult to give an all-round impression of a man.

Составить полное впечатление о человеке - любом человеке - всегда очень трудно.

I wonder how far I have succeeded with Edward Ashburnham.

Не знаю, удалось ли мне это с Эдвардом Эшбернамом.

I dare say I haven't succeeded at all.

По-моему, совсем не удалось.

It is ever very difficult to see how such things matter.

Трудно ведь даже разобраться в том, что в человеке главное и что второстепенное.

Was it the important point about poor Edward that he was very well built, carried himself well, was moderate at the table and led a regular life-that he had, in fact, all the virtues that are usually accounted English?

Взять бедного Эдварда. Существенно ли для него самого то, что он очень хорошо сложен, прекрасно держится, умерен в еде и ведет правильный образ жизни, - словом, имеет все те достоинства, которые принято считать принадлежностью английской нации?

Or have I in the least succeeded in conveying that he was all those things and had all those virtues?

Или другой вопрос: сумел ли я донести до вас, каков он был со всеми этими достоинствами?

He certainly was them and had them up to the last months of his life.

Разумеется, он был прежде всего англичанином и оставался им до последних дней жизни.

They were the things that one would set upon his tombstone.

Чем не эпитафия?

They will, indeed, be set upon his tombstone by his widow.

Собственно, такую надпись его вдова и поместит на его надгробье.

And have I, I wonder, given the due impression of how his life was portioned and his time laid out?

А я-то, интересно, сумел создать верное впечатление того, как организовывал он свою жизнь, как планировал время?

Because, until the very last, the amount of time taken up by his various passions was relatively small.

Ведь на самом деле разнообразные его похождения занимали не такую уж большую часть суток относительно других его дел, и так было чуть не до последнего дня.

I have been forced to write very much about his passions, but you have to consider-I should like to be able to make you consider-that he rose every morning at seven, took a cold bath, breakfasted at eight, was occupied with his regiment from nine until one; played polo or cricket with the men when it was the season for cricket, till tea-time.

Мне пришлось очень много места уделить рассказу о его страстях, но львиную долю времени съедала рутина - а как без нее? Каждый день он вставал в семь, принимал холодный душ, в восемь завтракал, с девяти до часу занимался делами в полку; после ланча примерно до пяти часов играл с сослуживцами в поло или крикет, если была подходящая погода. В пять пили чай.

Afterwards he would occupy himself with the letters from his land-steward or with the affairs of his mess, till dinner-time.

Потом до ужина занимался бумагами с управляющим или вопросами армейской службы. Потом обедали.

He would dine and pass the evening playing cards, or playing billiards with Leonora or at social functions of one kind or another.

Вечер обычно проводил за картами, играл с Леонорой в бильярд или участвовал в светских раутах.

And the greater part of his life was taken up by that-by far the greater part of his life.

И так почти всегда - всю жизнь.

His love-affairs, until the very end, were sandwiched in at odd moments or took place during the social evenings, the dances and dinners.

Чуть не до последнего вздоха его сердечные дела совершались урывками, невзначай или во время светских приемов, танцев, обедов.

But I guess I have made it hard for you, O silent listener, to get that impression.

И вот эту картину, мой молчаливый друг, боюсь, я не сумел вызвать в твоем воображении.

Anyhow, I hope I have not given you the idea that Edward Ashburnham was a pathological case.

Надеюсь, впрочем, что избежал другой крайности - представить Эдварда Эшбернама случаем патологическим.

He wasn't.

Это вовсе не так.

He was just a normal man and very much of a sentimentalist.

Он самый обыкновенный человек, до ужаса сентиментальный.

I dare say the quality of his youth, the nature of his mother's influence, his ignorances, the crammings that he received at the hands of army coaches-I dare say that all these excellent influences upon his adolescence were very bad for him.

Видимо, сказались и школа, и сильное влияние матери, и невежество в элементарных вопросах, муштра и зубрежка, с которыми он столкнулся в армии, - в общем, весь этот распрекрасный опыт на нем, подростке, отразился очень дурно.

But we all have to put up with that sort of thing and no doubt it is very bad for all of us.

Впрочем, мы все через это проходим, на всех нас это отражается не лучшим образом, и тем не менее как-то с этим миримся.

Nevertheless, the outline of Edward's life was an outline perfectly normal of the life of a hard-working, sentimental and efficient professional man.

В целом же, если посмотреть, внешне жизнь Эдварда - это самая обычная жизнь добросовестного, сентиментального, исполнительного служаки.

That question of first impressions has always bothered me a good deal-but quite academically.

Меня всегда интересовал вопрос о первом впечатлении - интересовал абстрактно.

I mean that, from time to time I have wondered whether it were or were not best to trust to one's first impressions in dealing with people.

Время от времени я спрашивал себя о том, надо ли в отношениях с людьми доверять первому впечатлению.

But I never had anybody to deal with except waiters and chambermaids and the Ashburnhams, with whom I didn't know that I was having any dealings.

К сожалению, мой опыт общения ограничивался короткими встречами с официантами в ресторанах, горничными в отелях, не считая, разумеется, Эшбернамов - но с ними, полагал я, меня связывали другие отношения.

And, as far as waiters and chambermaids were concerned, I have generally found that my first impressions were correct enough.

С официантами и горничными я обычно оказывался прав, доверяя первому впечатлению.

If my first idea of a man was that he was civil, obliging, and attentive, he generally seemed to go on being all those things.

Если я впервые видел человека и он сразу же представлялся мне цивилизованным, обходительным, внимательным, впоследствии он таким и оказывался.

Once, however, at our Paris flat we had a maid who appeared to be charming and transparently honest.

Только однажды у меня случился прокол. На парижской квартире мы держали служанку -очаровательную и кристально честную, как нам казалось.

She stole, nevertheless, one of Florence's diamond rings.

И вот, поди же, украла у Флоренс одно из ее колец с бриллиантами.

She did it, however, to save her young man from going to prison.

Потом, правда, оказалось, что на это преступление она пошла ради своего дружка, спасая его от тюрьмы.

So here, as somebody says somewhere, was a special case.

Так что это, как говорится, случай особый.

And, even in my short incursion into American business life-an incursion that lasted during part of August and nearly the whole of September-I found that to rely upon first impressions was the best thing I could do.

И даже во время моего короткого вторжения в американскую деловую жизнь, длившегося всего месяц с небольшим, с августа по конец сентября, я много раз убеждался в том, что первое впечатление - самое верное.

I found myself automatically docketing and labelling each man as he was introduced to me, by the run of his features and by the first words that he spoke.

Я заметил, что, когда меня знакомят с каким-то человеком, я машинально, про себя, начинаю составлять на него характеристику - своеобразное резюме того, что я увидел и услышал при первой встрече.

I can't, however, be regarded as really doing business during the time that I spent in the United States.

Хотя приехал я тогда в Соединенные Штаты вовсе не с тем, чтоб заводить какие-то дела.

I was just winding things up.

Я просто приводил в порядок свое хозяйство.

If it hadn't been for my idea of marrying the girl I might possibly have looked for something to do in my own country.

Если бы я не собирался жениться на девочке, может, я и взялся бы за что-то.

For my experiences there were vivid and amusing.

Благо жизнь вокруг кипела.

It was exactly as if I had come out of a museum into a riotous fancy-dress ball.

Я как будто попал с корабля на бал - точнее, с музейной выставки в ярмарочный балаган.

During my life with Florence I had almost come to forget that there were such things as fashions or occupations or the greed of gain.

За годы жизни с Флоренс я как-то забыл о таких вещах, как мода, карьера, жажда наживы.

I had, in fact, forgotten that there was such a thing as a dollar and that a dollar can be extremely desirable if you don't happen to possess one.

Я даже начисто забыл о существовании доллара -предмете всеобщего вожделения, особенно когда у тебя в кармане не густо.

And I had forgotten, too, that there was such a thing as gossip that mattered.

У меня также выпало из головы, что существуют сплетни и они играют в жизни отнюдь не последнюю роль.

In that particular, Philadelphia was the most amazing place I have ever been in in my life.

Филадельфия в этом отношении могла дать сто очков вперед любому другому городу, где мне когда-либо доводилось бывать.

I was not in that city for more than a week or ten days and I didn't there transact anything much in the way of business; nevertheless, the number of times that I was warned by everybody against everybody else was simply amazing.

Я еще и недели там не провел, ничего не успел по части бизнеса, а уже от всех и вся получил предостережение против всех и каждого.

A man I didn't know would come up behind my lounge chair in the hotel, and, whispering cautiously beside my ear, would warn me against some other man that I equally didn't know but who would be standing by the bar.

Сколько раз бывало: я сижу в холле отеля, ко мне сзади подходит незнакомый человек и, оглядываясь по сторонам, шепчет в ухо, что хочет предостеречь меня от знакомства с инкогнито, который будет ждать меня у стойки в баре.

I don't know what they thought I was there to do-perhaps to buy out the city's debt or get a controlling hold of some railway interest.

Не знаю, какой слух обо мне прошел в городе - то ли я собираюсь облагодетельствовать жителей, покрыв муниципальный долг, то ли купить контрольный пакет железнодорожных акций.

Or, perhaps, they imagined that I wanted to buy a newspaper, for they were either politicians or reporters, which, of course, comes to the same thing.

Политики и репортеры, что в общем-то одно и то же, вообразили, что я газетный магнат.

As a matter of fact, my property in Philadelphia was mostly real estate in the old-fashioned part of the city and all I wanted to do there was just to satisfy myself that the houses were in good repair and the doors kept properly painted.

На самом деле ларчик открывался просто: в Филадельфии, в старой части города, у меня недвижимость, и единственной моей целью было убедиться, что мои дома в приличном состоянии и денежки квартиросъемщиков попадают куда надо.

I wanted also to see my relations, of whom I had a few.

Еще мне хотелось повидаться с родственниками -их у меня немного, и все же родня.

These were mostly professional people and they were mostly rather hard up because of the big bank failure in 1907 or thereabouts.

Люди они в основном служащие, и почти всем им пришлось туго в период банковского кризиса 1907 года (впрочем, точную дату не помню).

Still, they were very nice.

И все же очень симпатичные люди.

They would have been nicer still if they hadn't, all of them, had what appeared to me to be the mania that what they called influences were working against them.

Они были бы еще симпатичнее, если бы избавились от маниакального синдрома: им все кажется, что против них действуют какие-то злые силы.

At any rate, the impression of that city was one of old-fashioned rooms, rather English than American in type, in which handsome but careworn ladies, cousins of my own, talked principally about mysterious movements that were going on against them.

В целом город оставил впечатление унылое: одна большая старомодная гостиная на английский манер (американского там было мало), где милые озабоченные хозяйки, мои кузины, жалуются на то, что против них составлен некий таинственный сговор.

I never got to know what it was all about; perhaps they thought I knew or perhaps there weren't any movements at all.

Я так и не понял, что к чему, а они не объяснили: то ли думали, что мне и так известно, то ли это были их фантазии.

It was all very secret and subtle and subterranean.

Кругом шептались, делали намеки, говорили обиняком.

But there was a nice young fellow called Carter who was a sort of second-nephew of mine, twice removed. He was handsome and dark and gentle and tall and modest.

Из всех них мне понравился молодой человек по фамилии Картер - мой двоюродный племянник: мужественный, темноволосый, воспитанный, высокий, скромный.

I understand also that he was a good cricketer.

По-моему, неплохо играет в крикет.

He was employed by the real-estate agents who collected my rents.

Работает в агентстве недвижимости по сбору арендной платы с жильцов, снимающих квартиры как раз в моих домах.

It was he, therefore, who took me over my own property and I saw a good deal of him and of a nice girl called Mary, to whom he was engaged.

Это он водил меня смотреть, в порядке ли содержится моя собственность, поэтому мы часто виделись с ним и его девушкой, - они помолвлены, ее зовут Мери.

At that time I did, what I certainly shouldn't do now-I made some careful inquiries as to his character.

Я не поленился и навел справки об этом молодом человеке - сейчас я бы ни за что не пошел на такой шаг.

I discovered from his employers that he was just all that he appeared, honest, industrious, high-spirited, friendly and ready to do anyone a good turn.

И узнал от его работодателей, что не обманулся в своих впечатлениях, что он такой и есть: честный, работящий, ответственный, дружелюбный, всегда готов помочь.

His relatives, however, as they were mine, too-seemed to have something darkly mysterious against him.

Единственно, у кого, я узнал, были к нему претензии, - это у его родни (впрочем, она и моя тоже).

I imagined that he must have been mixed up in some case of graft or that he had at least betrayed several innocent and trusting maidens.

Судя по туманным недомолвкам, он был то ли замешан в какой-то коррупции, то ли бросил нескольких невинных и доверчивых девушек.

I pushed, however, that particular mystery home and discovered it was only that he was a Democrat.

Я попытался прояснить, в чем дело, и оказалось, он - демократ.

My own people were mostly Republicans.

А родственники-то в основном республиканцы.

It seemed to make it worse and more darkly mysterious to them that young Carter was what they called a sort of a Vermont Democrat which was the whole ticket and no mistake.

Они еще где-то раскопали, что молодой Картер не просто демократ, а демократ из Вермонта, - в их глазах это был полный конец.

But I don't know what it means.

Но мне от этого ни жарко ни холодно.

Anyhow, I suppose that my money will go to him when I die-I like the recollection of his friendly image and of the nice girl he was engaged to.

Все равно я хочу, чтоб после моей смерти мои деньги перешли к нему - я с удовольствием вспоминаю его дружескую улыбку и девушку, с которой он помолвлен.

May Fate deal very kindly with them.

Надеюсь, судьба к ним будет благосклонна.

I have said just now that, in my present frame of mind, nothing would ever make me make inquiries as to the character of any man that I liked at first sight. (The little digression as to my Philadelphia experiences was really meant to lead around to this.) For who in this world can give anyone a character?

Я только что оговорился, сказав, что нынче ни за что не стал бы наводить справки о человеке, к которому при первой же встрече почувствовал симпатию. (Возможно, вы заметили, что и всю историю о поездке в Филадельфию я завел только для того, чтоб подвести к этой мысли.) Разве кто-то может сказать о другом человеке, что он его знает?

Who in this world knows anything of any other heart-or of his own?

Разве может догадаться о том, что творится в душе другого? А в своей собственной?

I don't mean to say that one cannot form an average estimate of the way a person will behave.

Я не хочу сказать, что нельзя вычислить заранее, как поведет себя человек в данной ситуации.

But one cannot be certain of the way any man will behave in every case-and until one can do that a "character" is of no use to anyone.

Но быть уверенным в том, что он каждый раз будет вести себя именно так, а не иначе, - нельзя. А если нельзя, то и "знание" наше пустое.

That, for instance, was the way with Florence's maid in Paris.

Ведь как получилось со служанкой Флоренс в нашу бытность в Париже?

We used to trust that girl with blank cheques for the payment of the tradesmen. For quite a time she was so trusted by us.

Мы давали ей незаполненные чеки расплачиваться за покупки, - вот как мы ей доверяли!

Then, suddenly, she stole a ring.

А потом вдруг она украла кольцо.

We should not have believed her capable of it; she would not have believed herself capable of it.

Мы не верили, что она на такое способна, - она сама не верила.

It was nothing in her character.

Она не такая.

So, perhaps, it was with Edward Ashburnham.

То же самое и Эдвард Эшбернам.

Or, perhaps, it wasn't.

А может, и нет.

No, I rather think it wasn't.

Скорей всего, нет.

It is difficult to figure out.

Трудно сказать наверняка.

I have said that the Kilsyte case eased the immediate tension for him and Leonora.

Я уже говорил - килсайтская история ослабила напряжение в его отношениях с Леонорой.

It let him see that she was capable of loyalty to him; it gave her her chance to show that she believed in him.

Он убедился, что жена ему предана, а она доказала ему, что в него верит.

She accepted without question his statement that, in kissing the girl, he wasn't trying to do more than administer fatherly comfort to a weeping child.

Стоило ему объяснить, что его поцелуй в вагоне поезда - всего лишь проявление отеческой заботы о несчастном ребенке, и она тут же поверила ему.

And, indeed, his own world-including the magistrates-took that view of the case.

Собственно, поверили все люди его круга, включая присяжных заседателей.

Whatever people say, one's world can be perfectly charitable at times... But, again, as I have said, it did Edward a great deal of harm.

Что ни говори, иногда твои ближние способны проявить милосердие... Однако, как я уже сказал, история эта сильно навредила Эдварду.

That, at least, was his view of it.

Во всяком случае, он так считал.

He assured me that, before that case came on and was wrangled about by counsel with all sorts of dirty-mindedness that counsel in that sort of case can impute, he had not had the least idea that he was capable of being unfaithful to Leonora.

Он уверял меня, что до этого случая - до того, как началось разбирательство и адвокат задергал его оскорбительными расспросами, без которых такие дела не обходятся, - он и мысли не допускал, что может изменить жене.

But, in the midst of that tumult-he says that it came suddenly into his head whilst he was in the witness-box-in the midst of those august ceremonies of the law there came suddenly into his mind the recollection of the softness of the girl's body as he had pressed her to him.

И вдруг, в самый разгар скандала, - по его словам, он в этот момент сидел в кабинке для свидетелей, - во время торжественной процедуры отправления правосудия его обожгло воспоминание о мягком, податливом женском теле, прильнувшем к нему в вагоне на долю секунды.

And, from that moment, that girl appeared desirable to him-and Leonora completely unattractive.

Его потянуло к той незнакомой девушке, а не к жене, чужой и неприступной.

He began to indulge in day-dreams in which he approached the nurse-maid more tactfully and carried the matter much further.

Это стало наваждением - грезя наяву, он всегда представлялся самому себе более деликатным и при этом гораздо более смелым, чем тогда в вагоне.

Occasionally he thought of other women in terms of wary courtship-or, perhaps, it would be more exact to say that he thought of them in terms of tactful comforting, ending in absorption.

Он начал задерживать взгляд на других женщинах, всякий раз с опаской думая, не приударить ли - точнее, не осушить ли поцелуями слезы и влюбить в себя.

That was his own view of the case.

Так ему виделось.

He saw himself as the victim of the law.

Он чувствовал себя жертвой закона.

I don't mean to say that he saw himself as a kind of Dreyfus.

Не Дрейфусом, конечно.

The law, practically, was quite kind to him.

Хотя в общем-то суд обошелся с ним мягко.

It stated that in its view Captain Ashburnham had been misled by an ill-placed desire to comfort a member of the opposite sex, and it fined him five shilling for his want of tact, or of knowledge of the world.

Судьи решили, что капитан Эшбернам действовал неосмотрительно, будучи введен в заблуждение желанием утешить особу противоположного пола, и наложили штраф в размере пяти шиллингов. За что именно - отсутствие такта или жизненного опыта, - суд не уточнил.

But Edward maintained that it had put ideas into his head.

Но Эдварда, по его словам, тот случай о многом заставил задуматься.

I don't believe it, though he certainly did.

Лично я в это не верю, в отличие от Эдварда.

He was twenty-seven then, and his wife was out of sympathy with him-some crash was inevitable.

Ему было тогда двадцать семь, с женой у него не ладилось, и назревал разрыв.

There was between them a momentary rapprochement; but it could not last.

Неприятности сблизили их, но ненадолго.

It made it, probably, all the worse that, in that particular matter, Leonara had come so very well up to the scratch.

И даже то, что Леонора оказалась на высоте, положение не спасало.

For, whilst Edward respected her more and was grateful to her, it made her seem by so much the more cold in other matters that were near his heart-his responsibilities, his career, his tradition.

Наоборот, чем больше Эдвард уважал жену и был ей благодарен, тем холодней, казалось ему, она относится ко всем другим милым его сердцу делам - его служебному долгу, карьере, семейным устоям.

It brought his despair of her up to a point of exasperation-and it riveted on him the idea that he might find some other woman who would give him the moral support that he needed. He wanted to be looked upon as a sort of Lohengrin.

Он отчаялся пробиться к ней, достучаться до ее сердца, и постепенно стал задумываться о том, что надо найти другую женщину, способную душевно поддержать его: Лоэнгрин хотел быть оцененным по достоинству.

At that time, he says, he went about deliberately looking for some woman who could help him.

По его рассказам, в те дни он намеренно присматривался к женщинам своего круга, ища, кто бы помог ему.

He found several-for there were quite a number of ladies in his set who were capable of agreeing with this handsome and fine fellow that the duties of a feudal gentleman were feudal.

Приглянулись сразу несколько дам - каждая из них, не задумываясь, повторила бы за этим видным и благородным господином, что феодал -во всем феодал.

He would have liked to pass his days talking to one or other of these ladies.

Его бы воля, он бы с этими дамами беседовал дни напролет.

But there was always an obstacle-if the lady were married there would be a husband who claimed the greater part of her time and attention.

Но вот беда - одна замужем, другая на выданье.

If, on the other hand, it were an unmarried girl, he could not see very much of her for fear of compromising her.

У одной муж требует заботы и внимания, другую нельзя компрометировать слишком частыми визитами.

At that date, you understand, he had not the least idea of seducing any one of these ladies.

Вы понимаете, в ту пору у него и в мыслях не было кого-то соблазнять.

He wanted only moral support at the hands of some female, because he found men difficult to talk to about ideals.

Он просто-напросто искал душевной поддержки -искал у женщин, поскольку с мужчинами об идеалах не говорят.

Indeed, I do not believe that he had, at any time, any idea of making any one his mistress.

Он ни одной не собирался предлагать стать его любовницей.

That sounds queer; but I believe it is quite true as a statement of character.

Знаю, это звучит абсурдно, и все же полностью соответствует его характеру.

It was, I believe, one of Leonora's priests-a man of the world-who suggested that she should take him to Monte Carlo.

Именно тогда, по-моему, один из духовников Леоноры, человек бывалый, многое повидавший на своем веку, и предложил ей съездить вместе с Эдвардом в Монте-Карло.

He had the idea that what Edward needed, in order to fit him for the society of Leonora, was a touch of irresponsibility.

Он счел, что Эдварду надо развеяться - тогда их отношения с Леонорой пойдут на лад.

For Edward, at that date, had much the aspect of a png.

В этом потомственном аристократе действительно было что-то от солдата.

I mean that, if he played polo and was an excellent dancer he did the one for the sake of keeping himself fit and the other because it was a social duty to show himself at dances, and, when there, to dance well.

Прекрасный спортсмен, отличный танцор, но вот беда - и тем и другим он занимался не в удовольствие, а ради здоровья и в угоду требованиям света: бывать на балах и уметь танцевать.

He did nothing for fun except what he considered to be his work in life.

Все делалось ради службы - и ничего ради развлечения.

As the priest saw it, this must for ever estrange him from Leonora-not because Leonora set much store by the joy of life, but because she was out of sympathy with Edward's work.

На взгляд священника, это был верный способ отдалиться от Леоноры. Не потому, что она любила предаваться удовольствиям, а потому, что служба мужа была ей в тягость.

On the other hand, Leonora did like to have a good time, now and then, and, as the priest saw it, if Edward could be got to like having a good time now and then, too, there would be a bond of sympathy between them.

И она все-таки баловала себя время от времени, почему же Эдвард не мог иногда себя потешить? Вот священник и решил, что, побаловав себя, супруги снова потянуться друг к другу.

It was a good idea, but it worked out wrongly.

Идея хорошая, только ничего путного из нее не вышло.

It worked out, in fact, in the mistress of the Grand Duke.

А вышел один конфуз - с любовницей великого русского князя.

In anyone less sentimental than Edward that would not have mattered.

Будь на месте Эдварда кто-то более толстокожий, и говорить было бы не о чем.

With Edward it was fatal.

Для Эдварда же это стало вопросом жизни и смерти.

For, such was his honourable nature, that for him to enjoy a woman's favours made him feel that she had a bond on him for life.

Этот благородный человек считал, что если женщина оказывает ему знаки внимания, значит, она принадлежит ему навеки.

That was the way it worked out in practice.

И сообразно этой "истине" он и действовал.

Psychologically it meant that he could not have a mistress without falling violently in love with her.

Психологически это означало, что в каждую из своих любовниц он должен был безумно влюбляться.

He was a serious person-and in this particular case it was very expensive.

Вот что такое быть серьезным человеком - только в данном конкретном случае это оказалось очень накладно.

The mistress of the Grand Duke-a Spanish dancer of passionate appearance-singled out Edward for her glances at a ball that was held in their common hotel.

Любовница великого князя - испанская танцовщица, на вид очень страстная - раскусила Эдварда на первом же балу в их отеле.

Edward was tall, handsome, blond and very wealthy as she understood-and Leonora went up to bed early.

Высокий, красивый и, по слухам, очень богатый блондин-англичанин; женат, но жена рано ложится спать.

She did not care for public dances, but she was relieved to see that Edward appeared to be having a good time with several amiable girls.

Бальные танцы были не в ее вкусе, зато во время бала она убедилась, что Эдвард не прочь повеселиться с миловидными барышнями.

And that was the end of Edward-for the Spanish dancer of passionate appearance wanted one night of him for his beaux yeux.

Так Эдвард сам подписал себе приговор - жаркая испанская танцовщица просила у него всего лишь одну ночь за его beaux yeux.

He took her into the dark gardens and, remembering suddenly the girl of the Kilsyte case, he kissed her.

Он повел ее в темный сад и внезапно, под влиянием нахлынувших воспоминаний о девушке в вагоне, притянул красавицу к себе и поцеловал.

He kissed her passionately, violently, with a sudden explosion of the passion that had been bridled all his life-for Leonora was cold, or at any rate, well behaved.

Поцелуй был страстным, пламенным; в нем точно прорвалась наружу сила любви, которую он всю жизнь подавлял в себе, а Леонора не умела - или не хотела - брать в расчет.

La Dolciquita liked this reversion, and he passed the night in her bed.

La Dolciquita такое начало сочла интересным, и в ту же ночь он оказался в ее постели.

When the palpitating creature was at last asleep in his arms he discovered that he was madly, was passionately, was overwhelmingly in love with her.

Когда после бурных ласк Эдвард увидел, что это трепетавшее в его объятиях создание спит у него на руках, он задохнулся от счастья, сказав себе, что бешено, безумно, страстно влюблен.

It was a passion that had arisen like fire in dry corn.

Стоило искре упасть на солому, и тут же занялся пожар.

He could think of nothing else; he could live for nothing else.

Все остальное сразу потеряло смысл; все прочее обесценилось.

But La Dolciquita was a reasonable creature without an ounce of passion in her.

Но не тут-то было: Ла Дольчиквита ни на секунду не теряла головы.

She wanted a certain satisfaction of her appetites and Edward had appealed to her the night before.

Накануне ей захотелось полакомиться, и тут очень кстати подвернулся Эдвард.

Now that was done with, and, quite coldly, she said that she wanted money if he was to have any more of her.

А теперь она остыла, и если он желает еще, пусть платит.

It was a perfectly reasonable commercial transaction.

Здоровый деловой подход.

She did not care two buttons for Edward or for any man and he was asking her to risk a very good situation with the Grand Duke.

Эдвард или кто-то другой - ей все равно: главное, на карту поставлено ее очень выгодное содержание у великого князя.

If Edward could put up sufficient money to serve as a kind of insurance against accident she was ready to like Edward for a time that would be covered, as it were, by the policy.

Если Эдвард готов платить хорошие деньги в качестве страховки за риск, то она не прочь любить его какое-то время, пока, так сказать, расходы по страховке покрываются.

She was getting fifty thousand dollars a year from her Grand Duke; Edward would have to pay a premium of two years' hire for a month of her society.

На ее содержание великий князь выкладывает пятьдесят тысяч долларов в год. Соответственно, если Эдвард хочет пользоваться ее обществом в течение месяца, то пусть заплатит за два года вперед.

There would not be much risk of the Grand Duke's finding it out and it was not certain that he would give her the keys of the street if he did find out.

Риск невелик - едва ли великий князь пронюхает об их связи, а даже если и узнает, еще не факт, что выгонит ее на улицу.

But there was the risk-a twenty per cent risk, as she figured it out.

И все же она рискует - доля риска, по ее подсчетам, составляла двадцать процентов из ста.

She talked to Edward as if she had been a solicitor with an estate to sell-perfectly quietly and perfectly coldly without any inflections in her voice.

Она говорила, как агент при продаже недвижимости, - совершенно спокойно, холодно, без единой живой ноты в голосе.

She did not want to be unkind to him; but she could see no reason for being kind to him.

Ей не хотелось показаться прижимистой, а, с другой стороны, с чего бы это ей быть к нему доброй?

She was a virtuous business woman with a mother and two sisters and her own old age to be provided comfortably for.

Она здоровая деловая женщина, у нее мать и две сестры на руках, и, кроме того, ей нужно позаботиться о собственной старости.

She did not expect more than a five years' further run.

Ее хватит еще, может, лет на пять такой жизни.

She was twenty-four and, as she said: "We Spanish women are horrors at thirty."

Сейчас ей двадцать четыре, и, как она заметила, "в тридцать мы, испанки, совсем развалины".

Edward swore that he would provide for her for life if she would come to him and leave off talking so horribly; but she only shrugged one shoulder slowly and contemptuously.

Эдвард божился, что будет о ней заботиться всю жизнь, - пусть только даст себя обнять и перестанет нести весь этот ужасный вздор. В ответ она только медленно и презрительно повела плечом.

He tried to convince this woman, who, as he saw it, had surrendered to him her virtue, that he regarded it as in any case his duty to provide for her, and to cherish her and even to love her-for life.

Он пытался убедить эту женщину, которая, по всем его понятиям, отдала ему свою честь, что он считает своим долгом отныне и во веки веков содержать ее, лелеять и даже - любить.

In return for her sacrifice he would do that.

За такую жертву он готов на все.

In return, again, for his honourable love she would listen for ever to the accounts of his estate.

Опять же, за свою любовь он просит об одном -слушать его рассказы о родовом поместье.

That was how he figured it out.

Так он себе это представлял.

She shrugged the same shoulder with the same gesture and held out her left hand with the elbow at her side:

В ответ она опять недвусмысленно повела плечом и, выставив левую ручку, уперлась локтем в бок:

"Enfin, mon ami," she said, "put in this hand the price of that tiara at Forli's or..." And she turned her back on him.

"Enfin, mon ami, - пропела она, - позолоти ручку, заплати за диадему от Форли, иначе..." И отвернулась.

Edward went mad; his world stood on its head; the palms in front of the blue sea danced grotesque dances.

Эдварда точно перекосило; мир для него перевернулся с ног на голову; в глазах зарябили пальмы, тянувшиеся вдоль голубой кромки моря.

You see, he believed in the virtue, tenderness and moral support of women.

Понимаете, он верил в женскую добродетель, нежность и душевную поддержку - он был так воспитан.

He wanted more than anything to argue with La Dolciquita; to retire with her to an island and point out to her the damnation of her point of view and how salvation can only be found in true love and the feudal system.

Больше всего на свете ему хотелось перевоспитать Ла Дольчиквиту, уехать с ней на необитаемый остров и доказать ей, что ее точка зрения порочна и что спасение можно обрести только в преданности, любви и феодальных отношениях.

She had once been his mistress, he reflected, and by all the moral laws she ought to have gone on being his mistress or at the very least his sympathetic confidante.

Раз она стала его любовницей, рассуждал он, значит, по всем законам нравственности, ей надлежит продолжать быть его любовницей или, по крайней мере, его близкой приятельницей.

But her rooms were closed to him; she did not appear in the hotel. Nothing: blank silence.

Но вместо этого - закрытая дверь, полная неизвестность, глухое молчание.

To break that down he had to have twenty thousand pounds.

Чтобы изменить ситуацию, ему пришлось заплатить двадцать тысяч фунтов.

You have heard what happened.

Остальное вы слышали.

He spent a week of madness; he hungered; his eyes sank in; he shuddered at Leonora's touch.

Неделю он был как помешанный; ничего не ел; глаза провалились; от одного прикосновения Леоноры он вздрагивал.

I dare say that nine-tenths of what he took to be his passion for La Dolciquita was really discomfort at the thought that he had been unfaithful to Leonora.

На самом деле, я-то думаю, он мучился от мысли, что изменил жене, а вовсе не от испепеляющей страсти к испанской красавице.

He felt uncommonly bad, that is to say-oh, unbearably bad, and he took it all to be love.

На душе у него было погано, ох, как погано, а он принимал это за любовь.

Poor devil, he was incredibly na?ve.

Несчастный, до чего же он был наивен!

He drank like a fish after Leonora was in bed and he spread himself over the tables, and this went on for about a fortnight.

Вечером, когда Леонора ложилась спать, он шел играть, напивался в дым, и так продолжалось примерно две недели.

Heaven knows what would have happened; he would have thrown away every penny that he possessed.

Бог его знает, чем бы все закончилось: наверное, промотал бы все до последнего пенса. Судьба, однако, распорядилась иначе.

On the night after he had lost about forty thousand pounds and whilst the whole hotel was whispering about it, La Dolciquita walked composedly into his bedroom.

Однажды утром, после того, как прошедшей ночью он спустил за игорным столом тысяч сорок фунтов и по отелю поползли слухи, в его спальную вошла Ла Дольчиквита.

He was too drunk to recognize her, and she sat in his arm-chair, knitting and holding smelling salts to her nose-for he was pretty far gone with alcoholic poisoning-and, as soon as he was able to understand her, she said:

Он был вусмерть пьян и ее не узнал. Она расположилась в кресле с вязаньем и нюхательной солью и стала ждать, то и дело поднося к носу флакон, чтоб не вдыхать алкогольные пары. Когда он чуть протрезвел и узнал ее, она сказала:

"Look here, mon ami, do not go to the tables again.

"Послушай, mon ami, не садись больше за карточный стол.

Take a good sleep now and come and see me this afternoon."

Выспись хорошенько и приходи ко мне сегодня".

He slept till the lunch-hour.

Он проспал до самого ланча.

By that time Leonora had heard the news.

К тому времени Леонора уже узнала о его проигрыше.

A Mrs Colonel Whelan had told her.

Рассказала ей некто миссис Уиллен, жена полковника.

Mrs Colonel Whelan seems to have been the only sensible person who was ever connected with the Ashburnhams.

По-моему, из всех знакомых Эшбернамов это была самая здравомыслящая дама.

She had argued it out that there must be a woman of the harpy variety connected with Edward's incredible behaviour and mien; and she advised Leonora to go straight off to Town-which might have the effect of bringing Edward to his senses-and to consult her solicitor and her spiritual adviser.

Она сразу догадалась, что здесь замешана какая-то гарпия - иначе как объяснить невероятные поступки Эдварда и его теперешнее состояние? Именно она посоветовала Леоноре срочно отправиться в Англию и встретиться со своим адвокатом и духовником: это сразу приведет Эдварда в чувства.

She had better go that very morning; it was no good arguing with a man in Edward's condition.

И лучше ехать не мешкая, прямо сейчас, все равно говорить о чем-то с мужем, когда он в таком состоянии, бесполезно.

Edward, indeed, did not know that she had gone.

Эдвард, впрочем, и не знал, что жены нет в гостинице.

As soon as he awoke he went straight to La Dolciquita's room and she stood him his lunch in her own apartments.

Проснувшись, он сразу пошел в комнату Ла Дольчиквиты, и она заказала для него ланч к себе в номер.

He fell on her neck and wept, and she put up with it for a time.

Он упал ей на грудь, разрыдался, и ей ничего не оставалось делать, как утешать его.

She was quite a good-natured woman.

Женщина она была незлобивая.

And, when she had calmed him down with Eau de M?lisse, she said:

Успокоив его с помощью Eau de Melisse, она спросила:

"Look here, my friend, how much money have you left?

"Послушай, друг мой, сколько же у тебя осталось денег?

Five thousand dollars?

Пять тысяч долларов?

Ten?" For the rumour went that Edward had lost two kings' ransoms a night for fourteen nights and she imagined that he must be near the end of his resources.

Десять?" (В городе ходили слухи, что каждый вечер Эдвард проигрывает в карты баснословные суммы, и так целых четырнадцать вечеров подряд. Естественно, она решила, что он почти банкрот.)

The Eau de M?lisse had calmed Edward to such an extent that, for the moment, he really had a head on his shoulders.

К этому времени Эдварду стало намного лучше от выпитой Eau de Melisse, и он начал соображать.

He did nothing more than grunt:

В ответ он буркнул:

"And then?"

"А что?"

"Why," she answered,

"А то, - отрезала она.

"I may just as well have the ten thousand dollars as the tables.

- Пусть уж лучше мне достанутся десять тысяч долларов, чем карточным мошенникам.

I will go with you to Antibes for a week for that sum."

За эти деньги я проведу с тобой неделю в Антибе".

Edward grunted: "Five."

"За пять", - выдавил из себя Эдвард.

She tried to get seven thousand five hundred; but he stuck to his five thousand and the hotel expenses at Antibes.

Она попыталась сторговаться за семь с половиной, но он держался твердо: пять тысяч с оплатой расходов в гостинице в Антибе, и ни цента больше.

The sedative carried him just as far as that and then he collapsed again.

Тут он снова раскис: похмелье давало о себе знать.

He had to leave for Antibes at three; he could not do without it.

К трем он должен быть в форме: в три на Антиб отходило судно.

He left a note for Leonora saying that he had gone off for a week with the Clinton Morleys, yachting.

Он уехал, оставив записку Леоноре о том, что на неделю едет кататься на яхте с семейством Клинтона Морли.

He did not enjoy himself very much at Antibes.

В Антибе было так себе.

La Dolciquita could talk of nothing with any enthusiasm except money, and she tired him unceasingly, during every waking hour, for presents of the most expensive description.

Его красотка воодушевлялась, только когда речь заходила о деньгах, и ему порядком надоело, просыпаясь, каждый раз слушать, как она вымагает очень дорогие подношения.

And, at the end of a week, she just quietly kicked him out.

Да и ей, видно, тоже надоело его упрямство, и, не дожидаясь конца недели, она его тихо выкинула.

He hung about in Antibes for three days.

Три дня он болтался в Антибе - тянул время.

He was cured of the idea that he had any duties towards La Dolciquita-feudal or otherwise.

Зато навсегда излечился от мысли, что он в долгу - джентльменском или каком-то еще - перед Ла Дольчиквитой.

But his sentimentalism required of him an attitude of Byronic gloom-as if his court had gone into half-mourning.

Конечно, не обошлось без байронического сплина: его сентиментальная душа искала выхода, и он напустил на себя мрачный вид короля, чья свита ненадолго погрузилась в траур.

Then his appetite suddenly returned, and he remembered Leonora.

Потом к нему вернулся аппетит, и он вспомнил о своей Леоноре.

He found at his hotel at Monte Carlo a telegram from Leonora, dispatched from London, saying;

В отеле в Монте-Карло его ждала телеграмма из Лондона:

"Please return as soon as convenient."

"Прошу возвращайся по возможности скорее".

He could not understand why Leonora should have abandoned him so precipitately when she only thought that he had gone yachting with the Clinton Morleys.

Он не понял, почему Леонора бросила его так неожиданно, ведь он же написал ей, что едет кататься на яхте с семьей Клинтона Морли.

Then he discovered that she had left the hotel before he had written the note.

И только тут он обнаружил, что она выехала из Монте-Карло раньше, чем он написал записку.

He had a pretty rocky journey back to town; he was frightened out of his life-and Leonora had never seemed so desirable to him.

Возвращение было тяжелым, он был до смерти напуган, но никогда прежде Леонора не казалась ему такой желанной, как теперь.

V

5

I CALL this the Saddest Story, rather than

Про себя я называю эту историю "Печальной повестью", а не

"The Ashburnham Tragedy", just because it is so sad, just because there was no current to draw things along to a swift and inevitable end.

"Трагедией дома Эшбернамов" по той простой причине, что все закончилось скверно, а потока событий, увлекавшего всех и вся к быстрой и неотвратимой развязке, не было.

There is about it none of the elevation that accompanies tragedy; there is about it no nemesis, no destiny.

И трагически-высокого в этой истории тоже ничего нет. Нет ни кары, ни судьбы.

Here were two noble people-for I am convinced that both Edward and Leonora had noble natures-here, then, were two noble natures, drifting down life, like fireships afloat on a lagoon and causing miseries, heart-aches, agony of the mind and death.

Есть два благородных человека - а Эдвард и Леонора, по моему убеждению, люди благородные, - итак, есть две благородные натуры, их бросили в жизнь, как спускают на воду корабли-смертники, начиненные взрывчаткой, и вот они начинают сеять вокруг себя несчастья, боль, сердечную муку и смерть.

And they themselves steadily deteriorated.

И сами при этом разрушаются.

And why?

Почему?

For what purpose?

С какой стати?

To point what lesson?

Какой урок и кому должны они преподать? Нет ответа.

It is all a darkness.

Полный мрак.

There is not even any villain in the story-for even Major Basil, the husband of the lady who next, and really, comforted the unfortunate Edward-even Major Basil was not a villain in this piece.

В этой истории нет даже злодея. Ведь нельзя же считать злодеем мистера Бейзила, мужа той дамы, которая дальше взялась утешать - и небезуспешно - несчастного Эдварда.

He was a slack, loose, shiftless sort of fellow-but he did not do anything to Edward.

Скользкий, неряшливый, туповатый тип - Эдварду он не причинил никакого зла.

Whilst they were in the same station in Burma he borrowed a good deal of money-though, really, since Major Basil had no particular vices, it was difficult to know why he wanted it.

Верно, он частенько одалживался у нашего героя, пока они служили в одном гарнизоне в Бирме, но трудно представить, зачем ему нужны были довольно большие суммы - ведь никаких особых пороков за ним не водилось.

He collected-different types of horses' bits from the earliest times to the present day-but, since he did not prosecute even this occupation with any vigour, he cannot have needed much money for the acquirement, say, of the bit of Genghis Khan's charger-if Genghis Khan had a charger.

Была у него одна страстишка - собирал лошадиные мундштуки, от древних до новейших, - но даже эта страсть не настолько его увлекала, чтобы, скажем, возжаждать приобрести мундштук скакуна Чингисхана (не знаю, впрочем, был ли у Чингисхана скакун).

And when I say that he borrowed a good deal of money from Edward I do not mean to say that he had more than a thousand pounds from him during the five years that the connection lasted.

Поэтому не надо думать, что речь идет о баснословных суммах: за те пять лет, пока длилась связь Эдварда с миссис Бейзил, ее муж получил самое большее тысячу фунтов.

Edward, of course, did not have a great deal of money; Leonora was seeing to that.

Да у Эдварда больше, наверное, и не было: Леонора позаботилась о том, чтоб он не мог больше сорить деньгами.

Still, he may have had five hundred pounds a year English, for his menus plaisirs-for his regimental subscriptions and for keeping his men smart.

Фунтов пятьсот в год она ему положила на menus plaisirs вроде полковой подписки и щегольских штучек для своих солдат.

Leonora hated that; she would have preferred to buy dresses for herself or to have devoted the money to paying off a mortgage.

Ей и этих денег было жалко. Она бы лучше потратила их на собственный гардероб или на выплату по закладной.

Still, with her sense of justice, she saw that, since she was managing a property bringing in three thousand a year with a view to re-establishing it as a property of five thousand a year and since the property really, if not legally, belonged to Edward, it was reasonable and just that Edward should get a slice of his own.

И все же, справедливости ради, надо было бросить Эдварду кость - она это прекрасно понимала: ведь под ее руководством недвижимость приносила три тысячи годовых, и она рассчитывала в скором времени восстановить прежний доход в пять тысяч фунтов в год, но при этом недвижимость фактически, если не юридически, по-прежнему принадлежала Эдварду.

Of course she had the devil of a job.

Конечно, ей пришлось много поработать, чтобы добиться такого решения вопроса.

I don't know that I have got the financial details exactly right.

Не знаю, правильно ли я понял финансовую подоплеку этого дела.

I am a pretty good head at figures, but my mind, still, sometimes mixes up pounds with dollars and I get a figure wrong.

Я неплохо считаю, но иногда все еще путаю фунты с долларами и поэтому могу ошибиться с суммой.

Anyhow, the proposition was something like this: Properly worked and without rebates to the tenants and keeping up schools and things, the Branshaw estate should have brought in about five thousand a year when Edward had it.

В общем, положение сводилось к следующему. В бытность Эдварда поместье Брэншоу, при надежном опытном управляющем и без скидок на аренду, без школьной и прочей благотворительности, приносило в год около пяти тысяч.

It brought in actually about four. (I am talking in pounds, not dollars.) Edward's excesses with the Spanish Lady had reduced its value to about three-as the maximum figure, without reductions.

Чистыми выходило примерно четыре. (Я считаю в фунтах, а не долларах.) Шалости Эдварда с испанской Кармен уменьшили годовой доход с пяти тысяч до трех - это по максимуму, без налогов.

Leonora wanted to get it back to five.

Леонора поставила цель поднять прибыль снова до пяти.

She was, of course, very young to be faced with such a proposition-twenty-four is not a very advanced age.

Что и говорить - не шибко опытна она была для такого дела: согласитесь, двадцать четыре -возраст невеликий.

So she did things with a youthful vigour that she would, very likely, have made more merciful, if she had known more about life.

Естественно, она бралась за все с рвением, хотя, будь она постарше и поопытней, она наверняка смягчила бы свой максимализм.

She got Edward remarkably on the hop.

А так она без раздумий приперла Эдварда к стене.

He had to face her in a London hotel, when he crept back from Monte Carlo with his poor tail between his poor legs.

Она назначила ему встречу в лондонском отеле. Ей бы заметить, что он буквально приполз туда, поджав хвост, после своих приключений в Монте-Карло.

As far as I can make out she cut short his first mumblings and his first attempts at affectionate speech with words something like:

Так она еще на его робкие попытки промямлить что-то в свое оправдание и высказать ей свое нежное отношение тут же отрубила:

"We're on the verge of ruin.

"Мы почти разорены.

Do you intend to let me pull things together?

Вы дадите мне возможность попробовать исправить положение?

If not I shall retire to Hendon on my jointure." (Hendon represented a convent to which she occasionally went for what is called a "retreat" in Catholic circles.) And poor dear Edward knew nothing-absolutely nothing.

Если нет - я ухожу в Хендон и буду жить с вдовьей части имущества". (Хендон - это женский монастырь, куда она иногда "удалялась", как принято говорить у католиков.) И крыть Эдварду было нечем - абсолютно нечем.

He did not know how much money he had, as he put it, "blued" at the tables.

Он не знал, сколько денег, по его выражению, он "просадил" за игорным столом.

It might have been a quarter of a million for all he remembered.

Около четверти миллиона: если не изменяет память.

He did not know whether she knew about La Dolciquita or whether she imagined that he had gone off yachting or had stayed at Monte Carlo.

Он не знал, известно ли ей о Ла Дольчиквите или же она поверила, что он катался на яхте, а может, проводил время в Монте-Карло.

He was just dumb and he just wanted to get into a hole and not have to talk.

Он молчал, и ему хотелось только одного: забраться поглубже в нору и отсидеться.

Leonora did not make him talk and she said nothing herself.

Леонора не пыталась его разговорить и сама лишних слов тоже не тратила.

I do not know much about English legal procedure-I cannot, I mean, give technical details of how they tied him up.

Я плохо представляю себе английское законодательство, поэтому не возьмусь описать детально, как они его, то есть Эдварда, повязали.

But I know that, two days later, without her having said more than I have reported to you, Leonora and her attorney had become the trustees, as I believe it is called, of all Edward's property, and there was an end of Edward as the good landlord and father of his people.

Знаю лишь, что два дня спустя, не поставив его в известность, - если не считать двух фраз, которые Леонора сказала ему при встрече, - она и его адвокат получили попечительское право (так это, по-моему, называется) на всю собственность Эдварда. Это означало конец Эдварда-землевладельца, хозяина, отца, пекущегося о своих детях - крестьянах.

He went out.

Он оказался вне игры.

Leonora then had three thousand a year at her disposal.

А в распоряжении Леоноры оказались три тысячи годового дохода.

She occupied Edward with getting himself transferred to a part of his regiment that was in Burma-if that is the right way to put it.

Она быстро нашла Эдварду занятие, посоветовав ему получить перевод в одну из частей своего гарнизона, стоявшего в Бирме (опять-таки, если это так называется на армейском языке).

She herself had an interview, lasting a week or so-with Edward's land-steward. She made him understand that the estate would have to yield up to its last penny.

Сама она в течение недели разбирала дела со старым управляющим Эдварда и закончила тем, что недвусмысленно дала ему понять, что из поместья нужно выжимать все до последнего пенса.

Before they left for India she had let Branshaw for seven years at a thousand a year.

Перед их отъездом в Индию она сдала Брэншоу в аренду сроком на семь лет за тысячу фунтов в год.

She sold two Vandykes and a little silver for eleven thousand pounds and she raised, on mortgage, twenty-nine thousand.

Она продала два портрета кисти Ван Дейка и кое-что из фамильного серебра, выручив за все одиннадцать тысяч фунтов, и еще двадцать девять тысяч она получила по закладной.

That went to Edward's money-lending friends in Monte Carlo.

Вот эта, большая, сумма ушла доброхотам-кредиторам Эдварда в Монте-Карло.

So she had to get the twenty-nine thousand back, for she did not regard the Vandykes and the silver as things she would have to replace. They were just frills to the Ashburnham vanity.

Ее-то она во что бы то ни стало хотела отыграть. Бог с ними, с портретами Ван Дейка и столовым серебром, - все это нужно лишь для того, чтоб распустить хвост, не более того.

Edward cried for two days over the disappearance of his ancestors and then she wished she had not done it; but it did not teach her anything and it lessened such esteem as she had for him.

И только когда Эдвард два дня подряд проплакал над исчезновением дорогих для него реликвий, она пожалела, что поторопилась. Но даже это ее ничему не научило - муж еще больше потерял в ее глазах.

She did not also understand that to let Branshaw affected him with a feeling of physical soiling-that it was almost as bad for him as if a woman belonging to him had become a prostitute.

Ей было невдомек, что, сдав Брэншоу в аренду посторонним, она оскорбила его физически, запятнала его честь - для него это было равносильно тому, как если бы принадлежавшая ему женщина пошла на панель.

That was how it did affect him; but I dare say she felt just as bad about the Spanish dancer.

Вот насколько ему было плохо. А разве ей было легче, когда она узнала об испанской танцовщице?

So she went at it.

Так что она пошла до конца.

They were eight years in India, and during the whole of that time she insisted that they must be self-supporting-they had to live on his Captain's pay, plus the extra allowance for being at the front.

Восемь лет они пробыли в Индии, и все это время она требовала, чтобы они жили на заработанные средства, то есть на его капитанское жалованье плюс доплату за службу на передовой.

She gave him the five hundred a year for Ashburnham frills, as she called it to herself-and she considered she was doing him very well.

Со своей стороны, она платила ему пятьсот фунтов в год, чтоб ему было на что "распустить хвост", как она выражалась. Она полагала, что поступает с ним честно.

Indeed, in a way, she did him very well-but it was not his way.

В каком-то смысле она действительно поступала с ним честно, вот только честь они понимали по-разному.

She was always buying him expensive things which, as it were, she took off her own back.

Она всегда покупала ему дорогие вещи, а себе отказывала.

I have, for instance, spoken of Edward's leather cases.

Например, те чемоданы из свиной кожи, -помните?

Well, they were not Edward's at all; they were Leonora's manifestations.

Так вот, оказывается, это не Эдвард их себе купил, - это Леонора о нем позаботилась.

He liked to be clean, but he preferred, as it were, to be threadbare.

Он всегда одевался опрятно, но незаметно, неброско.

She never understood that, and all that pigskin was her idea of a reward to him for putting her up to a little speculation by which she made eleven hundred pounds.

Она этого не понимала, точнее, не хотела понять, и затеяла всю эту историю с экстравагантными чемоданами из свиной кожи, чтоб вознаградить его за то, что он навел ее на мысль о сделке, на которой она заработала тысячу с лишним фунтов.

She did, herself, the threadbare business.

Сама она тоже предпочитала держаться незаметно.

When they went up to a place called Simla, where, as I understand, it is cool in the summer and very social-when they went up to Simla for their healths it was she who had him prancing around, as we should say in the United States, on a thousand-dollar horse with the gladdest of glad rags all over him.

Когда они ездили отдыхать в местечко Симла -если не ошибаюсь, летом там прохладно и очень оживленно, - так вот, когда они там отдыхали, именно Леонора заставляла Эдварда, как бы сказали американцы, крутиться тысячедолларовой призовой лошадкой и бить копытом от счастья.

She herself used to go into "retreat".

Сама же при этом оставалась "в тени".

I believe that was very good for her health and it was also very inexpensive.

А что? И для здоровья полезно, и недорого.

It was probably also very good for Edward's health, because he pranced about mostly with Mrs Basil, who was a nice woman and very, very kind to him.

Видимо, для здоровья Эдварда это было тоже неплохо, раз крутил он в основном с миссис Бейзил, милой, душевной женщиной.

I suppose she was his mistress, but I never heard it from Edward, of course.

По-моему, она была его любовницей, впрочем, Эдвард никогда об этом не рассказывал.

I seem to gather that they carried it on in a high romantic fashion, very proper to both of them-or, at any rate, for Edward; she seems to have been a tender and gentle soul who did what he wanted.

Просто я догадываюсь, что у них все было очень романтично, в высшей степени достойно - во всяком случае, для Эдварда. Видимо, она была добра и нежна с ним, откликалась на все его желания.

I do not mean to say that she was without character; that was her job, to do what Edward wanted.

Нет, бесхребетной она не была - просто поставила своей обязанностью идти Эдварду навстречу.

So I figured it out, that for those five years, Edward wanted long passages of deep affection kept up in long, long talks and that every now and then they "fell," which would give Edward an opportunity for remorse and an excuse to lend the Major another fifty.

А это означало, если я правильно понимаю, что в течение пяти лет он вел долгие задушевные беседы с ней вдвоем и иногда "грешил". Причем всякий раз, "согрешив", Эдвард долго каялся и в очередной раз одалживал майору пятьдесят фунтов.

I don't think that Mrs Basil considered it to be "falling"; she just pitied him and loved him.

А миссис Бейзил, судя по всему, это грехом не считала - ведь она поступала так из жалости и любви.

You see, Leonora and Edward had to talk about something during all these years.

Видите ли, Леоноре и Эдварду нужны были темы для разговора.

You cannot be absolutely dumb when you live with a person unless you are an inhabitant of the North of England or the State of Maine.

Нельзя жить с человеком и все время молчать -хотя у кого-то это, возможно, получается, например, у жителей Северной Англии или американского штата Мэн.

So Leonora imagined the cheerful device of letting him see the accounts of his estate and discussing them with him.

И чтобы снять неловкое молчание, Леонора придумала веселенькое занятие: давать Эдварду просматривать бухгалтерские отчеты по его поместью и затем вместе их обсуждать.

He did not discuss them much; he was trying to behave prettily.

Однако обсуждения не получалось - Эдвард вежливо отбояривался.

But it was old Mr Mumford-the farmer who did not pay his rent-that threw Edward into Mrs Basil's arms.

Так, наверно, шло бы и дальше, если б не старик Мамфорд - тот фермер, что не платил за аренду. Это он заставил Эдварда броситься в объятия миссис Бейзил.

Mrs Basil came upon Edward in the dusk, in the Burmese garden, with all sorts of flowers and things.

Она наткнулась на Эдварда в сумерки, гуляя по саду в Бирме, среди индийских экзотических цветов и растений.

And he was cutting up that crop-with his sword, not a walking-stick. He was also carrying on and cursing in a way you would not believe.

Наткнулась в тот момент, когда он рубил всю эту экзотику под корень, размахивая шашкой и ругаясь последними словами.

She ascertained that an old gentleman called Mumford had been ejected from his farm and had been given a little cottage rent-free, where he lived on ten shillings a week from a farmers' benevolent society, supplemented by seven that was being allowed him by the Ashburnham trustees.

Оказалось, что пожилого господина по имени Мамфорд прогнали с его фермы и выделили ему бесплатно крошечный флигелек по соседству, назначив еженедельный пенсион в десять шиллингов от благотворительного общества фермеров и добавив еще семь шиллингов от щедрот попечительского совета Эшбернамов.

Edward had just discovered that fact from the estate accounts. Leonora had left them in his dressing-room and he had begun to read them before taking off his marching-kit.

Эдвард только что установил это по бухгалтерскому отчету, который Леонора оставила в его гардеробной. Он пришел вечером со службы и на ходу, еще не сняв мундира, взял бумаги и начал читать.

That was how he came to have a sword.

Вот почему у него в руках оказалась шашка.

Leonora considered that she had been unusually generous to old Mr Mumford in allowing him to inhabit a cottage, rent-free, and in giving him seven shillings a week.

Леонора-то считала, что она расщедрилась, позволив старику Мамфорду поселиться даром во флигеле, да еще назначив ему еженедельный пенсион в семь шиллингов.

Anyhow, Mrs Basil had never seen a man in such a state as Edward was.

В общем, миссис Бейзил была потрясена, увидев Эдварда в таком состоянии в тот вечер.

She had been passionately in love with him for quite a time, and he had been longing for her sympathy and admiration with a passion as deep.

Она сразу же в него влюбилась и какое-то время была от него без ума, а он потянулся к ней с тем же глубоким чувством, ища сострадания и восхищения.

That was how they came to speak about it, in the Burmese garden, under the pale sky, with sheaves of severed vegetation, misty and odorous, in the night around their feet.

Так они встретились в бирманском саду -смеркалось, и под ногами у них лежали порубленные шашкой цветы, источая аромат и вечернюю свежесть.

I think they behaved themselves with decorum for quite a time after that, though Mrs Basil spent so many hours over the accounts of the Ashburnham estate that she got the name of every field by heart.

Поначалу они, скорей всего, тщательно скрывали свою связь, хотя бог весть сколько часов провела миссис Бейзил вместе с Эдвардом, склоняясь над бухгалтерскими отчетами управляющего поместьем, - думаю, что немало.

Edward had a huge map of his lands in his harness-room and Major Basil did not seem to mind.

У Эдварда в сарае со снаряжением для верховой езды на стене висела огромная карта его владений - так вот, миссис Бейзил знала ее назубок.

I believe that people do not mind much in lonely stations.

К тому же майор Бейзил, похоже, не препятствовал.

It might have lasted for ever if the Major had not been made what is called a brevet-colonel during the shuffling of troops that went on just before the South African War.

Да и кто станет препятствовать в богом забытых армейских гарнизонах? Так бы и тянулось до бесконечности, если бы майора не повысили - он получил звание полковника и двойное жалованье за прежний и новый чин - во время перегруппировки войск как раз накануне южноафриканской кампании.

He was sent off somewhere else and, of course, Mrs Basil could not stay with Edward.

Он получил новое назначение, и миссис Бейзил должна была ехать с ним - не могла же она остаться с Эдвардом?

Edward ought, I suppose, to have gone to the Transvaal.

Тем более что Эдварду светило назначение в Трансвааль.

It would have done him a great deal of good to get killed.

Быть убитым на поле сражения - чем не лучший исход?

But Leonora would not let him; she had heard awful stories of the extravagance of the hussar regiment in war-time-how they left hundred-bottle cases of champagne, at five guineas a bottle, on the veldt and so on.

Однако Леонора воспротивилась. Ей рассказывали жуткие истории о пьянках, которые устраивали в трансваальской степи гусары во время военных действий, когда дорогущее шампанское - пять золотых за бутылку - лилось рекой, и все такое.

Besides, she preferred to see how Edward was spending his five hundred a year.

И потом, ее больше устраивало точно знать, куда идут мужнины карманные денежки.

I don't mean to say that Edward had any grievance in that.

Впрочем, Эдварду было все равно.

He was never a man of the deeds of heroism sort and it was just as good for him to be sniped at up in the hills of the North Western frontier, as to be shot at by an old gentleman in a tophat at the bottom of some spruit.

Особым героизмом он не отличался, так что не все ли равно - быть сраженным снайперской пулей в горах на северо-западе или пасть от выстрела какого-нибудь старика в цилиндре, стерегущего свой участок?

Those are more or less his words about it.

Я буквально повторяю его слова.

I believe he quite distinguished himself over there.

Но слова словами, а он весьма отличился тогда в период военных операций.

At any rate, he had had his D.S.O. and was made a brevet-major.

Недаром получил D. S. О. и звание майора с двойным жалованьем.

Leonora, however, was not in the least keen on his soldiering.

Леонору же его армейская карьера совершенно не интересовала.

She hated also his deeds of heroism.

Его героические поступки ее просто бесили.

One of their bitterest quarrels came after he had, for the second time, in the Red Sea, jumped overboard from the troopship and rescued a private soldier.

В очередной раз они разругались после того, как во время перехода через Суэцкий канал Эдвард второй раз спас солдата, смытого волной за борт.

She stood it the first time and even complimented him.

Первый раз, когда это случилось, Леонора стерпела и даже поздравила его.

But the Red Sea was awful, that trip, and the private soldiers seemed to develop a suicidal craze.

Но переход был ужасный, у новобранцев, похоже, развился суицидальный синдром - постоянно кого-то смывало за борт.

It got on Leonora's nerves; she figured Edward, for the rest of that trip, jumping overboard every ten minutes.

Леонору это бесило: неужели Эдвард собирается каждые десять минут прыгать за борт, спасая очередного недоумка?

And the mere cry of "Man overboard" is a disagreeable, alarming and disturbing thing.

Ее беспокоило, выводило ее из себя, ей действовало на нервы, когда на палубе раздавался крик "Человек за бортом!"

The ship gets stopped and there are all sorts of shouts.

Судно сразу останавливалось, начиналась суета и беготня.

And Edward would not promise not to do it again, though, fortunately, they struck a streak of cooler weather when they were in the Persian Gulf.

А Эдвард - упрямец - почему-то не соглашался пообещать ей никогда впредь этого не делать. Но, слава богу, когда они вошли в Персидский залив, стало прохладнее, и падения за борт прекратились.

Leonora had got it into her head that Edward was trying to commit suicide, so I guess it was pretty awful for her when he would not give the promise.

Видите ли, Леонора почему-то решила, что Эдвард пытается покончить с собой, и поэтому, когда он наотрез отказался пообещать ей больше не прыгать за борт, ей показалось, что ее худшие подозрения оправдались.

Leonora ought never to have been on that troopship; but she got there somehow, as an economy.

Вообще-то ее не должно было быть на военном корабле. Как она туда пробралась (с целью экономии, как она говорила), одному богу известно.

Major Basil discovered his wife's relation with Edward just before he was sent to his other station.

Так вот, перед самой отправкой в другой гарнизон майор Бейзил раскрыл интимную связь своей жены с Эдвардом.

I don't know whether that was a blackmailer's adroitness or just a trick of destiny.

Почему так получилось, - то ли он был матерым шантажистом, то ли случай подыграл, - сказать трудно.

He may have known of it all the time or he may not.

Может, и раньше знал, может, нет.

At any rate, he got hold of, just about then, some letters and things.

В общем, нашел он какие-то письма, вещественные доказательства.

It cost Edward three hundred pounds immediately.

И Эдварду пришлось одним махом выложить триста фунтов.

I do not know how it was arranged; I cannot imagine how even a blackmailer can make his demands.

Как это устроилось, я не знаю. Мне даже трудно представить, каким образом шантажист может заявить свои права.

I suppose there is some sort of way of saving your face.

И, наверное, есть какие-то способы спасти лицо.

I figure the Major as disclosing the letters to Edward with furious oaths, then accepting his explanations that the letters were perfectly innocent if the wrong construction were not put upon them.

Я представляю, как майор сует под нос Эдварду злосчастные письма, грозя убить соперника, тот объясняет, что письма совершенно невинные и только воспаленное воображение может обнаружить в них какой-то криминал.

Then the Major would say:

Майор соглашается и тут же заявляет:

"I say, old chap, I'm deuced hard up.

"Послушайте, старина, я на мели.

Couldn't you lend me three hundred or so?"

Не одолжите мне три сотни?"

I fancy that was how it was.

Наверное, так и было.

And, year by year, after that there would come a letter from the Major, saying that he was deuced hard up and couldn't Edward lend him three hundred or so?

А потом из года в год, по осени, приходит от майора письмо о том, что он на мели и просит Эдварда одолжить ему три сотни.

Edward was pretty hard hit when Mrs Basil had to go away.

Отъезд миссис Бейзил стал для Эдварда ударом.

He really had been very fond of her, and he remained faithful to her memory for quite a long time.

Ему действительно было хорошо с ней, и он еще долго вспоминал ее с чувством преданности.

And Mrs Basil had loved him very much and continued to cherish a hope of reunion with him.

А миссис Бейзил его очень любила и продолжала надеяться на то, что они когда-то соединятся.

Three days ago there came a quite proper but very lamentable letter from her to Leonora, asking to be given particulars as to Edward's death. She had read the advertisement of it in an Indian paper.

Кстати, намедни Леонора получила от нее очень достойное и трогательное письмо, где она просит сообщить ей подробности смерти Эдварда: она прочитала некролог в индийской газете.

I think she must have been a very nice woman....

Судя по всему, очень милая женщина...

And then the Ashburnhams were moved somewhere up towards a place or a district called Chitral.

Так вот, вскоре после истории с майором Эшбернамы перебрались в местечко - или это область?

I am no good at geography of the Indian Empire.

- Читрал: я не силен по части географии Британской Индии.

By that time they had settled down into a model couple and they never spoke in private to each other.

К тому времени это была образцовая супружеская пара: наедине они между собой не разговаривали вообще.

Leonora had given up even showing the accounts of the Ashburnham estate to Edward.

Леонора уже больше не показывала ему отчеты по управлению поместьем.

He thought that that was because she had piled up such a lot of money that she did not want him to know how she was getting on any more.

Он думал, что она хочет скрыть от него какие-то огромные барыши, которые получила и продолжает получать.

But, as a matter of fact, after five or six years it had penetrated to her mind that it was painful to Edward to have to look on at the accounts of his estate and have no hand in the management of it.

Но постепенно, не сразу, спустя пять-шесть лет, до нее дошло, что Эдвард потому отказывается обсуждать с ней бухгалтерские отчеты, что ему просто больно осознавать, что он остался не у дел.

She was trying to do him a kindness.

А она пыталась подсластить пилюлю.

And, up in Chitral, poor dear little Maisie Maidan came along....

И вот в Читрале появилась бедная дорогая малышка Мейзи Мейден...

That was the most unsettling to Edward of all his affairs.

Из всех увлечений Эдварда это было самое беспокойное.

It made him suspect that he was inconstant.

Тогда он впервые усомнился в собственной твердости. Прежде с ним этого не случалось.

The affair with the Dolciquita he had sized up as a short attack of madness like hydrophobia.

Эскапада с Дольчиквитой вспоминалась ему как короткое помешательство, вроде водобоязни.

His relations with Mrs Basil had not seemed to him to imply moral turpitude of a gross kind.

В его отношениях с миссис Бейзил не было, по его представлениям, серьезного нравственного изъяна.

The husband had been complaisant; they had really loved each other; his wife was very cruel to him and had long ceased to be a wife to him.

Муж не вмешивался; они искренне любили друг друга; жена его была к нему очень жестока, да и вообще давно ему не жена.

He thought that Mrs Basil had been his soul-mate, separated from him by an unkind fate-something sentimental of that sort.

Ему казалось, что миссис Бейзил его единомышленница, духовная половина, разлученная с ним несправедливой судьбой, - и так далее, в подобном же сентиментальном духе.

But he discovered that, whilst he was still writing long weekly letters to Mrs Basil, he was beginning to be furiously impatient if he missed seeing Maisie Maidan during the course of the day.

И вот, сидя за очередным длинным посланием к миссис Бейзил, - а писал он ей каждую неделю, -он заметил за собой странное чувство неуемного беспокойства. Он не находил себе места из-за того, что целый день не видел Мейзи Мейден.

He discovered himself watching the doorways with impatience; he discovered that he disliked her boy husband very much for hours at a time.

Он поймал себя на мысли, что с нетерпением смотрит на дверь; он вдруг ощутил острую неприязнь к ее юному мужу и отметил, что это состояние у него уже не первый раз и может длиться часами.

He discovered that he was getting up at unearthly hours in order to have time, later in the morning, to go for a walk with Maisie Maidan.

Он обнаружил, что встает засветло, и все ради того, чтобы успеть утром на прогулку с Мейзи Мейден.

He discovered himself using little slang words that she used and attaching a sentimental value to those words.

Он заметил за собой, что использует разговорные словечки и даже выделяет их голосом -точь-в-точь как Мейзи Мейден.

These, you understand, were discoveries that came so late that he could do nothing but drift.

Как вы понимаете, осознал он это, уже когда дело зашло слишком далеко, и ему не оставалось ничего другого, так плыть по течению.

He was losing weight; his eyes were beginning to fall in; he had touches of bad fever.

Он похудел; глаза ввалились; его лихорадило.

He was, as he described it, pipped.

В общем, пропал, по его выражению.

And, one ghastly hot day, he suddenly heard himself say to Leonora:

И вот в один убийственно жаркий день он слышит, как Леонора обращается к нему с вопросом:

"I say, couldn't we take Mrs Maidan with us to Europe and drop her at Nauheim?"

"Я думаю, может, нам взять с собой в Европу миссис Мейден и довезти ее до Наухайма?"

He hadn't had the least idea of saying that to Leonora.

Вообще-то он не собирался ни о чем таком разговаривать с Леонорой.

He had merely been standing, looking at an illustrated paper, waiting for dinner.

Он просто стоял, листая иллюстрированный журнал, коротая время перед обедом.

Dinner was twenty minutes late or the Ashburnhams would not have been alone together.

Обед подали на двадцать минут позднее, чем обычно, иначе Эшбернамы не находились бы наедине друг с другом так долго.

No, he hadn't had the least idea of framing that speech.

Нет, у него не было ни малейшего желания обсуждать с ней этот вопрос.

He had just been standing in a silent agony of fear, of longing, of heat, of fever. He was thinking that they were going back to Branshaw in a month and that Maisie Maidan was going to remain behind and die.

Он стоял столбом, мучаясь страхом, тоской, покрываясь потом; его колотил озноб при одной мысли, что через месяц они возвращаются в Англию, а миссис Мейден остается здесь умирать.

And then, that had come out.

И вдруг - такое.

The punkah swished in the darkened room; Leonora lay exhausted and motionless in her cane lounge; neither of them stirred.

В полумраке комнаты было слышно, как шелестят подвешенные опахала. Леонора неподвижно полулежала в плетеном шезлонге, обессилев от жары; оба замерли.

They were both at that time very ill in indefinite ways.

И он, и она чувствовали себя в ту минуту совершенно разбитыми, больными, хотя каждый по-своему...

And then Leonora said:

И вдруг он слышит, как Леонора, не дождавшись ответа, сама отвечает на свой вопрос:

"Yes.

"Думаю, да.

I promised it to Charlie Maidan this afternoon.

Кстати, я сегодня пообещала Чарли Мейдену, что мы так и сделаем.

I have offered to pay her ex's myself."

Я могла бы взять на себя ее расходы, он сказал, что подумает".

Edward just saved himself from saying:

У Эдварда чуть не вырвалось

"Good God!"

"Слава богу!", но он вовремя осекся.

You see, he had not the least idea of what Leonora knew-about Maisie, about Mrs Basil, even about La Dolciquita.

Насколько Леонора осведомлена о его сердечных делах с Мейзи, миссис Бейзил, с той же Дольчиквитой, он не знал.

It was a pretty enigmatic situation for him.

Для него это была полная загадка.

It struck him that Leonora must be intending to manage his loves as she managed his money affairs and it made her more hateful to him-and more worthy of respect.

Он не исключал, что Леонора решила взять в свои руки не только его финансовые дела, но и дела интимные, а это уже было слишком: он возненавидел ее - и, как ни странно, зауважал.

Leonora, at any rate, had managed his money to some purpose.

Дело в том, что Леонора, получалось, не напрасно взяла в свои руки его имущественные дела.

She had spoken to him, a week before, for the first time in several years-about money.

Подробности своих денежных операций она впервые поведала ему за неделю до их нынешнего разговора.

She had made twenty-two thousand pounds out of the Branshaw land and seven by the letting of Branshaw furnished.

Оказывается, она заработала двадцать две тысячи фунтов на сдаче земли в аренду, и еще семь - на временных постояльцах, которых, по договору, она пустила в поместье жить за ремонт.

By fortunate investments-in which Edward had helped her-she had made another six or seven thousand that might well become more.

Кроме того, удачно вкладывая - с помощью Эдварда - деньги в акции, она заработала еще шесть или семь тысяч, которые, в свою очередь, принесут хорошие проценты.

The mortgages were all paid off, so that, except for the departure of the two Vandykes and the silver, they were as well off as they had been before the Dolciquita had acted the locust.

По всем закладным она расплатилась, так что за исключением двух Ван Дейков и части фамильного серебра, они ничего не потеряли относительно того времени, когда на их горизонте появилась Дольчиквита и, как прожорливая саранча, едва не разорила их подчистую.

It was Leonora's great achievement.

Леонора могла гордиться своим достижением.

She laid the figures before Edward, who maintained an unbroken silence.

Она разложила перед Эдвардом цифры, он молча смотрел.

"I propose," she said, "that you should resign from the Army and that we should go back to Branshaw.

Тогда она сказала: "Я думаю, тебе пора покинуть армию и нам вместе вернуться в Брэншоу.

We are both too ill to stay here any longer."

Если мы здесь останемся хоть ненадолго, мы потеряем здоровье".

Edward said nothing at all.

Эдвард по-прежнему молчал.

"This," Leonora continued passionlessly, "is the great day of my life."

"Я давно ждала этого дня", - проговорила она беспомощно.

Edward said:

Тут только он нашелся:

"You have managed the job amazingly.

"Ты совершила настоящий подвиг.

You are a wonderful woman."

Ты потрясающая женщина".

He was thinking that if they went back to Branshaw they would leave Maisie Maidan behind.

Говоря это, он думал о Мейзи Мейден: ведь если возвращаться в Брэншоу, значит, они должны расстаться.

That thought occupied him exclusively.

Эта мысль была неотвязной.

They must, undoubtedly, return to Branshaw; there could be no doubt that Leonora was too ill to stay in that place.

Конечно, им нужно возвращаться домой: Леоноре нельзя больше оставаться в этом гнилом месте.

She said:

Леонора добавила:

"You understand that the management of the whole of the expenditure of the income will be in your hands.

"Я надеюсь, ты понимаешь, что распоряжаться всеми доходами будешь отныне ты сам.

There will be five thousand a year."

Это примерно пять тысяч в год".

She thought that he cared very much about the expenditure of an income of five thousand a year and that the fact that she had done so much for him would rouse in him some affection for her.

Она-то надеялась, что такая радужная перспектива и то обстоятельство, что она стала возможна исключительно благодаря ее трудам, вызовут в нем теплый отклик.

But he was thinking exclusively of Maisie Maidan-of Maisie, thousands of miles away from him.

Не тут-то было: мыслями он был далеко - с Мейзи Мейден, с которой его скоро разлучат.

He was seeing the mountains between them-blue mountains and the sea and sunlit plains.

Он уже видел горы, что их разделяют, - синие вершины, моря, солнечные равнины.

He said:

Вслух он обронил:

"That is very generous of you."

"Да, ты очень щедра".

And she did not know whether that were praise or a sneer.

Двусмысленная фраза - она так и не решила, благодарность это или издевка.

That had been a week before.

Разговор этот состоялся неделю назад.

And all that week he had passed in an increasing agony at the thought that those mountains, that sea, and those sunlit plains would be between him and Maisie Maidan.

И все последующие дни он взвинчивал себя, представляя, как вскоре лягут между ним и Мейзи высокие горы, необъятные моря, залитые солнцем равнины.

That thought shook him in the burning nights: the sweat poured from him and he trembled with cold, in the burning noons-at that thought.

Его трясло от этой мысли душными ночами, бросало то в жар, то в холод. Утро не приносило облегчения: тот же жар, та же мука.

He had no minute's rest; his bowels turned round and round within him: his tongue was perpetually dry and it seemed to him that the breath between his teeth was like air from a pest-house.

Ни минуты покоя; внутри у него все переворачивалось; постоянная сухость в горле и, как ему казалось, зловонный запах изо рта.

He gave no thought to Leonora at all; he had sent in his papers. They were to leave in a month.

От Леоноры он старался скрыть свое состояние. Рапорт об увольнении он подал: через месяц им уезжать.

It seemed to him to be his duty to leave that place and to go away, to support Leonora.

Он считал своим долгом поддержать жену, а поддержать он ее мог одним-единственным способом: как можно быстрее сняться с места.

He did his duty.

Он исполнял свой долг.

It was horrible, in their relationship at that time, that whatever she did caused him to hate her.

Самым ужасным в их отношениях в то время было то, что любое движение Леоноры он встречал в штыки.

He hated her when he found that she proposed to set him up as the Lord of Branshaw again-as a sort of dummy lord, in swaddling clothes.

Она предложила ему снова занять положение хозяина в доме - он воспринял это предложение с желчной злобой: ну да, дутый король, связанный по рукам и ногам.

He imagined that she had done this in order to separate him from Maisie Maidan.

Он решил, что так она собирается разлучить его с Мейзи Мейден.

Hatred hung in all the heavy nights and filled the shadowy corners of the room.

Лежа бессонными ночами, он исходил злобой, так что к утру, казалось, все темные и потайные места в комнате наполняла ненависть.

So when he heard that she had offered to the Maidan boy to take his wife to Europe with him, automatically he hated her since he hated all that she did.

Поэтому и на известие о том, что Леонора предложила мужу Мейзи отпустить свою жену вместе с ними в Европу, он машинально ответил ненавистью - все, что она ни делала, он встречал в штыки.

It seemed to him, at that time, that she could never be other than cruel even if, by accident, an act of hers were kind.... Yes, it was a horrible situation.

В то время ему казалось, что она жестока в каждом своем поступке, даже если сам поступок по случайности вроде бы и неплох... В общем, ситуация накалилась до предела.

But the cool breezes of the ocean seemed to clear up that hatred as if it had been a curtain.

Но вот с океана повеяло прохладой, и ненависть его как рукой сняло.

They seemed to give him back admiration for her, and respect.

Вернулись былая гордость за жену и уважение к ней.

The agreeableness of having money lavishly at command, the fact that it had bought for him the companionship of Maisie Maidan-these things began to make him see that his wife might have been right in the starving and scraping upon which she had insisted.

Его самолюбие приятно тешила мысль о том, что он скоро снова будет распоряжаться большими деньгами и что благодаря достатку сможет наслаждаться обществом Мейзи Мейден. Эти факты убеждали его в том, что жена его поступила мудро, настаивая на том, что им следует поэкономить и поджаться.

He was at ease; he was even radiantly happy when he carried cups of bouillon for Maisie Maidan along the deck.

Он расслабился. Временами, идя по палубе с чашечкой горячего бульона для Мейзи Мейден, он даже чувствовал себя безоблачно счастливым.

One night, when he was leaning beside Leonora, over the ship's side, he said suddenly:

Как-то вечером, стоя рядом с Леонорой на палубе, опершись на перила, он вдруг воскликнул:

"By jove, you're the finest woman in the world.

"Клянусь богом, ты самая замечательная женщина на свете.

I wish we could be better friends."

Жаль, что мы иногда ссоримся".

She just turned away without a word and went to her cabin.

Она ничего не ответила, повернулась и пошла в свою каюту.

Still, she was very much better in health.

Но с тех пор она гораздо меньше жаловалась на недомогание.

And now, I suppose, I must give you Leonora's side of the case....

Ну а теперь пора, по-моему, выслушать сторону Леоноры...

That is very difficult.

Это гораздо труднее.

For Leonora, if she preserved an unchanged front, changed very frequently her point of view.

Ведь хотя она казалась внешне твердой, на самом деле решения свои меняла очень часто.

She had been drilled-in her tradition, in her upbringing-to keep her mouth shut.

Она с детства усвоила: надо уметь молчать. Этому ее научили в семье и в школе.

But there were times, she said, when she was so near yielding to the temptation of speaking that afterwards she shuddered to think of those times.

А порой ей так хотелось заговорить, признавалась она мне. И каждый раз она со стыдом вспоминала о своей слабости.

You must postulate that what she desired above all things was to keep a shut mouth to the world; to Edward and to the women that he loved.

Из этого можно сделать вывод, что ей ничего так в жизни не хотелось, как держать язык за зубами -со всеми, с Эдвардом, с женщинами, в которых он был влюблен.

If she spoke she would despise herself.

Она стала бы себя презирать, если бы вызвала его на откровенный разговор случайно оброненным словом.

From the moment of his unfaithfulness with La Dolciquita she never acted the part of wife to Edward.

Они ведь не жили, как муж и жена, с тех самых пор, как он изменил ей с Ла Дольчиквитой.

It was not that she intended to keep herself from him as a principle, for ever.

Не потому, что она настаивала на этом из принципа.

Her spiritual advisers, I believe, forbade that.

Нет, я думаю, ей запретили ее духовники.

But she stipulated that he must, in some way, perhaps symbolical, come back to her.

Сама же она определила для себя, что он обязательно к ней вернется, хотя бы духовно.

She was not very clear as to what she meant; probably she did not know herself.

Она до конца не понимала, чего хочет, -возможно, она не понимала себя.

Or perhaps she did.

А может, как раз понимала.

There were moments when he seemed to be coming back to her; there were moments when she was within a hair of yielding to her physical passion for him.

Порой ей казалось, он почти к ней вернулся; иногда она была на волосок от физической близости с ним.

In just the same way, at moments, she almost yielded to the temptation to denounce Mrs Basil to her husband or Maisie Maidan to hers.

Но точно так же ей хотелось порой уступить искушению и разоблачить миссис Бейзил перед ее мужем, или рассказать все юному супругу Мейзи Мейден.

She desired then to cause the horrors and pains of public scandals.

В такие минуты она желала навести на всех ужас и вызвать публичный скандал.

For, watching Edward more intently and with more straining of ears than that which a cat bestows upon a bird overhead, she was aware of the progress of his passion for each of these ladies.

Ведь она ясно видела, как крепнет его страсть сначала к одной, потом к другой женщине: стоило только приглядеться и навострить уши чуть искуснее, чем это делает кошка, когда следит за сидящей на ветке птичкой.

She was aware of it from the way in which his eyes returned to doors and gateways; she knew from his tranquillities when he had received satisfactions.

Тут не могло быть ошибки: только влюбленные так напряженно смотрят на дверь или ворота дома; только любовники так удовлетворены и безмятежны после интимного свидания.

At times she imagined herself to see more than was warranted.

Порой она воображала больше, чем происходило на самом деле.

She imagined that Edward was carrying on intrigues with other women-with two at once; with three.

Одно время она возомнила, что у Эдварда сразу несколько интрижек - с двумя, а то и тремя женщинами.

For whole periods she imagined him to be a monster of libertinage and she could not see that he could have anything against her.

И тогда он представлялся ей гением распущенности, а она самой себе - мученицей.

She left him his liberty; she was starving herself to build up his fortunes; she allowed herself none of the joys of femininity-no dresses, no jewels-hardly even friendships, for fear they should cost money.

Она дает ему полную свободу; ради упрочения его капиталов готова сидеть на воде и хлебе; отказывает себе во всех женских удовольствиях -платьях, драгоценностях; даже приятельниц у нее нет, поскольку дружба тоже накладна для семейного бюджета.

And yet, oddly, she could not but be aware that both Mrs Basil and Maisie Maidan were nice women.

И вместе с тем она не могла не признать, что миссис Бейзил и Мейзи Мейден - прелестные женщины.

The curious, discounting eye which one woman can turn on another did not prevent her seeing that Mrs Basil was very good to Edward and Mrs Maidan very good for him.

Даже самые недоверчивые представительницы женского пола, от придирчивого взгляда которых ничто не укроется, отметили бы, что миссис Бейзил очень хорошо относится к Эдварду, а общение с миссис Мейден действует на него просто благотворно.

That seemed her to be a monstrous and incomprehensible working of Fate's.

Ей же это казалось чудовищным и несправедливым поворотом судьбы.

Incomprehensible!

Необъяснимо!

Why, she asked herself again and again, did none of the good deeds that she did for her husband ever come through to him, or appear to him as good deeds?

Почему, задавала она себе один и тот же вопрос, в душе ее мужа никогда не находило отклика все то доброе, что она для него делала, - почему он это ни во что не ставил?

By what trick of mania could not he let her be as good to him as Mrs Basil was?

Какой бес вселился в него и не давал ему открыться ей так же, как отрывался он миссис Бейзил?

Mrs Basil was not so extraordinarily dissimilar to herself.

Ведь не такие уж они с ней разные.

She was, it was true, tall, dark, with soft mournful voice and a great kindness of manner for every created thing, from punkah men to flowers on the trees.

Да, верно, та высокая, темноволосая, у нее нежный грустный голос, в котором слышится бесконечное сострадание ко всему живому, созданному Творцом, - не важно, слуга ли это с опахалом или цветы на ветке.

But she was not so well read as Leonora, at any rate in learned books.

Зато в начитанности она явно уступает Леоноре -по части ученых книг, точно.

Leonora could not stand novels.

А романы Леонора в расчет не берет - пустое это занятие.

But, even with all her differences, Mrs Basil did not appear to Leonora to differ so very much from herself. She was truthful, honest and, for the rest, just a woman.

В остальном разница между ними не велика, думала Леонора: обе честные, правдивые, в общем, женщины как женщины.

And Leonora had a vague sort of idea that, to a man, all women are the same after three weeks of close intercourse.

Для мужчины все женщины одинаковы спустя три месяца совместной жизни, полагала она, сама не зная почему.

She thought that the kindness should no longer appeal, the soft and mournful voice no longer thrill, the tall darkness no longer give a man the illusion that he was going into the depths of an unexplored wood.

В душе она надеялась, что скоро сострадание наскучит, нежный грустный голос разонравится, высокий волнующий силуэт примелькается и перестанет вызывать ощущение, что ты углубляешься в заповедный лес.

She could not understand how Edward could go on and on maundering over Mrs Basil.

Но этот момент все никак не наступал: Эдвард по-прежнему вился вокруг миссис Бейзил - это было выше понимания Леоноры.

She could not see why he should continue to write her long letters after their separation.

Когда же они расстались, Эдвард продолжал писать ей длинные письма, и снова Леонора задавала себе вопрос: "Почему?"

After that, indeed, she had a very bad time.

Вообще, у нее началась тяжелая полоса в жизни после того, как они расстались - Эдвард и миссис Бейзил.

She had at that period what I will call the "monstrous" theory of Edward.

В то время у нее насчет Эдварда сложилась теория "нравственного уродства".

She was always imagining him ogling at every woman that he came across.

Каждую минуту она подозревала в нем желание совратить первую встречную женщину.

She did not, that year, go into "retreat" at Simla because she was afraid that he would corrupt her maid in her absence.

В тот год они опять отдыхали в Симле, и против обыкновения она не держалась в тени из-за боязни оставить его наедине со служанкой: вдруг совратит?

She imagined him carrying on intrigues with native women or Eurasians.

Она подозревала его в беспорядочных связях с местными женщинами, с евразийками.

At dances she was in a fever of watchfulness.

Не спускала с него глаз во время танцев...

She persuaded herself that this was because she had a dread of scandals.

Для себя она объясняла это тем, что панически боялась скандалов.

Edward might get himself mixed up with a marriageable daughter of some man who would make a row or some husband who would matter.

Не дай бог, Эдвард попадет в историю с чьей-нибудь незамужней дочерью и отец закатит сцену. Или заведет интрижку с женой какой-нибудь влиятельной персоны.

But, really, she acknowledged afterwards to herself, she was hoping that, Mrs Basil being out of the way, the time might have come when Edward should return to her.

Но на самом деле, как признавалась она себе позднее, она просто надеялась на то, что рана после разлуки с миссис Бейзил затянется и он вернется к ней.

All that period she passed in an agony of jealousy and fear-the fear that Edward might really become promiscuous in his habits.

Надеясь и веря, она мучилась ревностью и страхом - вдруг Эдвард действительно превратится в нравственного урода и привыкнет не пропускать ни одной юбки.

So that, in an odd way, she was glad when Maisie Maidan came along-and she realized that she had not, before, been afraid of husbands and of scandals, since, then, she did her best to keep Maisie's husband unsuspicious.

Поэтому она сама себе удивилась, когда поняла, что рада появлению Мейзи Мейден. Значит, не мужей и скандалов она боялась, раз начала всевозможными способами усыплять бдительность мужа Мейзи.

She wished to appear so trustful of Edward that Maidan could not possibly have any suspicions.

Делая вид, что полностью доверяет Эдварду, она гасила возможные подозрения Мейдена.

It was an evil position for her.

Для нее это был сущий ад.

But Edward was very ill and she wanted to see him smile again.

Но ради Эдварда и его улыбки, которая пропала после отъезда миссис Бейзил, она была готова на все.

She thought that if he could smile again through her agency he might return, through gratitude and satisfied love-to her.

Она надеялась, что если, с ее помощью, к нему вернется улыбка, то, может быть, вернется когда-нибудь и он сам - чувство благодарности и ответной любви сделают свое дело.

At that time she thought that Edward was a person of light and fleeting passions.

В ту пору Эдвард казался ей ловцом легких мимолетных наслаждений.

And she could understand Edward's passion for Maisie, since Maisie was one of those women to whom other women will allow magnetism.

Она понимала, почему он мог увлечься Мейзи: в ней было что-то неотразимо притягательное.

She was very pretty; she was very young; in spite of her heart she was very gay and light on her feet.

Хорошенькая, юная, хохотушка, легкая на подъем, несмотря на больное сердце, - вот какая была Мейзи.

And Leonora was really very fond of Maisie, who was fond enough of Leonora.

Ее невозможно было не любить, и Леонора к ней сильно привязалась, причем симпатия была взаимной.

Leonora, indeed, imagined that she could manage this affair all right.

Она решила, что без труда справится с новым увлечением мужа.

She had no thought of Maisie's being led into adultery; she imagined that if she could take Maisie and Edward to Nauheim, Edward would see enough of her to get tired of her pretty little chatterings, and of the pretty little motions of her hands and feet.

Она была уверена в Мейзи - та никогда не пойдет на супружескую измену: а если повезти их обоих в Наухайм, то Эдварду быстро приестся ее милое воркованье и его утомит ее восторженность.

And she thought she could trust Edward.

Решено: она снимает осаду - Эдварду можно доверять.

For there was not any doubt of Maisie's passion for Edward.

Она ни минуты не сомневалась в том, что Мейзи без ума от Эдварда.

She raved about him to Leonora as Leonora had heard girls rave about drawing masters in schools.

Леоноре приходилось выслушивать ее восторги, напоминавшие болтовню барышень, влюбленных в школьного учителя рисования.

She was perpetually asking her boy husband why he could not dress, ride, shoot, play polo, or even recite sentimental poems, like their major.

Мейзи все время поддразнивала своего мужа: почему он не подражает их майору, который так великолепно одевается, ездит верхом, стреляет, играет в поло? Даже в чтении сентиментальных стишков ему нет равных.

And young Maidan had the greatest admiration for Edward, and he adored, was bewildered by and entirely trusted his wife.

А Мейдена и не надо было убеждать в достоинствах Эдварда: он им и так восхищался и обожал. Жене он полностью доверял.

It appeared to him that Edward was devoted to Leonora.

В супружеской преданности Эдварда не сомневался.

And Leonora imagined that when poor Maisie was cured of her heart and Edward had seen enough of her, he would return to her.

И вот, взвесив все "за" и "против", Леонора решила, что, пока Мейзи будет лечиться от сердечной болезни, она успеет надоесть Эдварду и он вернется к ней, к своей Леоноре.

She had the vague, passionate idea that, when Edward had exhausted a number of other types of women he must turn to her.

В ней жила призрачная неотвязная надежда на то, что, перепробовав прочие женские типы, он обратится к ней.

Why should not her type have its turn in his heart?

Чем она хуже других? Разве не найдет она отклика в его сердце?

She imagined that, by now, she understood him better, that she understood better his vanities and that, by making him happier, she could arouse his love.

Ей казалось, что после всего пережитого она лучше его понимает, терпимее относится к его тщеславию, надо только дать ему почувствовать себя счастливым - и тогда в нем проснется любовь к ней.

Florence knocked all that on the head....

Но тут появилась Флоренс, и все рассыпалось...

PART IV

Часть четвертая

I

1

I HAVE, I am aware, told this story in a very rambling way so that it may be difficult for anyone to find their path through what may be a sort of maze.

Я знаю, я рассказываю эту историю очень беспорядочно - кому-то она, наверное, кажется лабиринтом, в котором плутаешь и все никак не выберешься.

I cannot help it.

Что поделаешь?

I have stuck to my idea of being in a country cottage with a silent listener, hearing between the gusts of the wind and amidst the noises of the distant sea, the story as it comes.

Я так задумывал с самого начала. Я представлял, что сидишь в глуши, в богом забытом коттедже, напротив тебя - безмолвный слушатель; за окном слышны порывы ветра, где-то далеко шумит море, и вот так же - перебивками, порывами -складывается рассказ.

And, when one discusses an affair-a long, sad affair-one goes back, one goes forward.

И потом, когда вспоминаешь прошлое, - давнюю, грустную историю, - всегда то забегаешь вперед, то мысленно возвращаешься к событиям очень далеким.

One remembers points that one has forgotten and one explains them all the more minutely since one recognizes that one has forgotten to mention them in their proper places and that one may have given, by omitting them, a false impression.

Вспоминается такое, о чем, казалось, ты напрочь забыл, а начав рассказывать, вспомнил - вот и возвращаешься. Начинаешь подробно объяснять, опасаясь того, что, забыв упомянуть о какой-то подробности в нужном месте, ты создал у читателя ложное впечатление.

I console myself with thinking that this is a real story and that, after all, real stories are probably told best in the way a person telling a story would tell them.

Я утешаю себя тем, что это невыдуманная история. В конце концов, всамделишные истории получаются, если рассказывать их так, как они видятся рассказчику.

They will then seem most real.

Так достовернее.

At any rate, I think I have brought my story up to the date of Maisie Maidan's death.

В общем, мне кажется, я подвел нас к смерти Мейзи Мейден.

I mean that I have explained everything that went before it from the several points of view that were necessary-from Leonora's, from Edward's and, to some extent, from my own.

Я хочу сказать, я объяснил все, что произошло до дня ее смерти, с нескольких точек зрения: с позиции Леоноры, Эдварда и отчасти моей собственной.

You have the facts for the trouble of finding them; you have the points of view as far as I could ascertain or put them.

Теперь у вас есть факты (если они, конечно, вас интересуют); у вас есть разные точки зрения в том виде, в каком я их прояснил или счел возможным прояснить.

Let me imagine myself back, then, at the day of Maisie's death-or rather at the moment of Florence's dissertation on the Protest, up in the old Castle of the town of M--. Let us consider Leonora's point of view with regard to Florence; Edward's, of course, I cannot give you, for Edward naturally never spoke of his affair with my wife. (I may, in what follows, be a little hard on Florence; but you must remember that I have been writing away at this story now for six months and reflecting longer and longer upon these affairs.) And the longer I think about them the more certain I become that Florence was a contaminating influence-she depressed and deteriorated poor Edward; she deteriorated, hopelessly, the miserable Leonora.

Тогда давайте мысленно вернемся ко дню смерти Мейзи - нет, лучше к тому самому моменту, когда Флоренс выступает с речью о Протесте в старом замке в городке М. Давайте посмотрим на происходящее, на Флоренс, глазами Леоноры. Встать на точку зрения Эдварда мы при всем желании не сможем, поскольку он никогда не говорил мне о своей связи с моей женой. (Я, наверное, скажу сейчас жестокие вещи о Флоренс, но вы должны помнить, что я уже полгода как пишу эти воспоминания и многое успел переосмыслить.) Чем больше я задумываюсь о происшедшем, тем сильнее укрепляюсь в своей мысли, что Флоренс сеяла вокруг себя заразу - она действовала угнетающе и разрушительно на Эдварда; она растоптала несчастную Леонору.

There is no doubt that she caused Leonora's character to deteriorate.

Без сомнений, это из-за нее в той что-то надломилось.

If there was a fine point about Leonora it was that she was proud and that she was silent.

Ведь самое замечательное в Леоноре - это ее гордость и выдержка.

But that pride and that silence broke when she made that extraordinary outburst, in the shadowy room that contained the Protest, and in the little terrace looking over the river.

Но куда же подевались ее сдержанность и достоинство в те минуты, когда сначала в полутемной комнате, где хранится лютеровский Протест, а потом на галерее, обращенной к реке, она так непозволительно вышла из себя?

I don't mean to say that she was doing a wrong thing.

Я вовсе не хочу сказать, что она действовала неправильно.

She was certainly doing right in trying to warn me that Florence was making eyes at her husband.

Разумеется, она была тысячу раз права, пытаясь предупредить меня о том, что Флоренс строит глазки ее мужу.

But, if she did the right thing, she was doing it in the wrong way.

Только способ она выбрала не тот. Точнее, она и не выбирала.

Perhaps she should have reflected longer; she should have spoken, if she wanted to speak, only after reflection.

Ей бы сначала подумать, а уже потом, по зрелом размышлении, говорить - если говорить вообще.

Or it would have been better if she had acted-if, for instance, she had so chaperoned Florence that private communication between her and Edward became impossible.

А еще бы лучше, если б она не словом доказывала свою правоту, а делом. Например, обложила бы Флоренс со всех сторон такой осадой, чтоб та слова наедине не могла сказать Эдварду.

She should have gone eavesdropping; she should have watched outside bedroom doors.

Подслушивала бы, дежурила возле двери спальни.

It is odious; but that is the way the job is done.

Звучит дико, но только так это и делается.

She should have taken Edward away the moment Maisie was dead.

Наконец, увезла бы Эдварда сразу после похорон Мейзи.

No, she acted wrongly....

Нет, она дала маху...

And yet, poor thing, is it for me to condemn her-and what did it matter in the end?

Опять же, мне ли упрекать ее? Да и что бы это изменило?

If it had not been Florence, it would have been some other... Still, it might have been a better woman than my wife.

Не было бы Флоренс, подвернулась бы другая... Хотя, иногда я думаю, всё лучше, чем моя жена. И знаете почему?

For Florence was vulgar; Florence was a common flirt who would not, at the last, lacher prise; and Florence was an unstoppable talker. You could not stop her; nothing would stop her.

Флоренс была до ужаса вульгарна, самая обыкновенная охотница за мужчинами - из тех, что, раз вцепившись в добычу, ни за что не lacher prise. К тому же она не закрывала рта. О, это была неисправимая болтушка!

Edward and Leonora were at least proud and reserved people.

Ведь что отличало Эдварда и Леонору, так это чувство собственного достоинства и сдержанность.

Pride and reserve are not the only things in life; perhaps they are not even the best things.

Разумеется, это не единственные ценности в жизни - я допускаю, что для кого-то они вообще не являются таковыми.

But if they happen to be your particular virtues you will go all to pieces if you let them go.

Но уж если вам выпало ими обладать, то надо за них держаться, их нельзя терять, иначе вы сломаетесь.

And Leonora let them go.

А Леонора не выдержала.

She let them go before poor Edward did even.

Она еще раньше Эдварда сломалась.

Consider her position when she burst out over the Luther-Protest....

Представьте, каково ей было наблюдать сцену с лютеровским Протестом.

Consider her agonies....

Как ей было больно...

You are to remember that the main passion of her life was to get Edward back; she had never, till that moment, despaired of getting him back.

Не забывайте - она страстно желала вернуть Эдварда и до этого самого момента не сомневалась в том, что ей удастся это сделать.

That may seem ignoble; but you have also to remember that her getting him back represented to her not only a victory for herself.

Возможно, это покажется кому-то эгоистическим намерением, но вы должны помнить, что она связывала с ним не только свою личную победу.

It would, as it appeared to her, have been a victory for all wives and a victory for her Church.

Ведь если бы ей удалось вернуть мужа, восторжествовали бы все жены, восторжествовала бы ее Церковь.

That was how it presented itself to her.

Так ей это виделось.

These things are a little inscrutable.

Я в этих вещах не разбираюсь.

I don't know why the getting back of Edward should have represented to her a victory for all wives, for Society and for her Church.

Мне непонятно, почему возвращение Эдварда знаменовало для нее победу всех жен, всей общины и Святой Церкви.

Or, maybe, I have a glimmering of it.

Хотя нет - может быть, отчасти я ее понимаю.

She saw life as a perpetual sex-battle between husbands who desire to be unfaithful to their wives, and wives who desire to recapture their husbands in the end.

Жизнь виделась ей вечной борьбой полов -мужей, постоянно изменяющих своим женам, и жен, живущих надеждой в конце концов возвратить мужей.

That was her sad and modest view of matrimony.

Грустная, невзрачная картина брака.

Man, for her, was a sort of brute who must have his divagations, his moments of excess, his nights out, his, let us say, rutting seasons.

Мужчина представлялся ей чем-то вроде животного, со своими повадками, приступами бешенства, периодами охоты, - своим, так сказать, брачным сезоном.

She had read few novels, so that the idea of a pure and constant love succeeding the sound of wedding bells had never been very much presented to her.

Она не читала романов, поэтому представление о чистой и преданной любви, продолжающейся и после того, как отзвучат свадебные колокола, было ей чуждо.

She went, numbed and terrified, to the Mother Superior of her childhood's convent with the tale of Edward's infidelities with the Spanish dancer, and all that the old nun, who appeared to her to be infinitely wise, mystic and reverend, had done had been to shake her head sadly and to say:

Сразу после истории с испанской танцовщицей она отправилась, в ужасе от всего случившегося, в свою alma mater к матушке-настоятельнице -посоветоваться. И всё, что умудренная монахиня, окруженная аурой таинственности и почестями, могла сделать - это покачать с грустью головой и сказать:

"Men are like that.

"Все мужчины таковы.

By the blessing of God it will all come right in the end."

На всё воля Божья - постепенно образуется".

That was what was put before her by her spiritual advisers as her programme in life.

Вот какую жизненную перспективу нарисовали духовные наставники Леоноры.

Or, at any rate, that was how their teachings came through to her-that was the lesson she told me she had learned of them.

Во всяком случае, в такой форме они преподносили ей свое учение - такой урок, по ее словам, она усвоила.

I don't know exactly what they taught her.

Не берусь сказать точно, чему ее научили святые отцы.

The lot of women was patience and patience and again patience-ad majorem Dei gloriam-until upon the appointed day, if God saw fit, she should have her reward.

Призвание женщины - это терпение, терпение и еще раз терпение, ad majorem Dei gloriam, вплоть до назначенного часа, когда она, если Бог того пожелает, получит награду за труды свои.

If then, in the end, she should have succeeded in getting Edward back she would have kept her man within the limits that are all that wifehood has to expect.

Если, в конце концов, ей удастся вернуть Эдварда, значит, ей удалось удержать его в рамках - самое большее, на что может надеяться женщина.

She was even taught that such excesses in men are natural, excusable-as if they had been children.

Ей даже внушали, что для мужчин такие эскапады естественны, простительны - как детские шалости.

And the great thing was that there should be no scandal before the congregation.

Самое главное - избежать скандала и разбирательств.

So she had clung to the idea of getting Edward back with a fierce passion that was like an agony.

Поэтому Леонора изо всех сил стремилась найти способ вернуть Эдварда.

She had looked the other way; she had occupied herself solely with one idea.

Ей показалось, она его нашла, и она ухватилась за эту идею.

That was the idea of having Edward appear, when she did get him back, wealthy, glorious as it were, on account of his lands, and upright.

А идея состояла в том, чтобы вернувшийся к ней Эдвард предстал пред всеми, как встарь: богатым, цветущим, - под стать своим землям, - с гордо поднятой головой.

She would show, in fact, that in an unfaithful world one Catholic woman had succeeded in retaining the fidelity of her husband.

Она всем докажет, что есть в этом лживом мире одна католичка, преуспевшая в том, чтоб сохранить мужнину верность.

And she thought she had come near her desires.

Казалось, она уже у цели.

Her plan with regard to Maisie had appeared to be working admirably.

Ее план насчет Мейзи складывался как нельзя лучше.

Edward had seemed to be cooling off towards the girl.

Эдвард, по ее наблюдениям, постепенно остывал к малышке.

He did not hunger to pass every minute of the time at Nauheirn beside the child's recumbent form; he went out to polo matches; he played auction bridge in the evenings; he was cheerful and bright.

В Наухайме его уже не тянуло каждую минуту к шезлонгу, в котором она полулежала отдыхая: нет, он ходил играть в поло, вечерами - в бридж, вообще был бодр и весел.

She was certain that he was not trying to seduce that poor child; she was beginning to think that he had never tried to do so. He seemed in fact to be dropping back into what he had been for Maisie in the beginning-a kind, attentive, superior officer in the regiment, paying gallant attentions to a bride.

Леонора видела, что он и не думает о том, чтоб соблазнить эту крошку. Порой ей даже казалось, что у него ничего такого и в мыслях никогда не было. Всё как в начале их знакомства: милый галантный офицер, на правах старшего по званию, оказывает знаки внимания невесте молодого сослуживца.

They were as open in their little flirtations as the dayspring from on high.

Как ранним утром месяц с зарей встречается, так и Эдвард невинно флиртовал с Мейзи.

And Maisie had not appeared to fret when he went off on excursions with us; she had to lie down for so many hours on her bed every afternoon, and she had not appeared to crave for the attentions of Edward at those times.

А та вовсе не выглядела расстроенной, когда он отправлялся с нами на экскурсии и она оставалась одна: каждый день ей приходилось подолгу лежать в постели, и в эти часы общество Эдварда было даже некстати.

And Edward was beginning to make little advances to Leonora.

Наоборот, он снова принялся обхаживать Леонору.

Once or twice, in private-for he often did it before people-he had said: "How nice you look!" or "What a pretty dress!"

Пару раз, оставшись с ней наедине, он шепнул ей на ушко: "Ты прелестна!", "Платье - просто чудо!", а раньше говорил ей такое только на людях.

She had gone with Florence to Frankfurt, where they dress as well as in Paris, and had got herself a gown or two.

Она съездила вместе с Флоренс во Франкфурт -там одеваются не хуже, чем в Париже, - и купила себе несколько новых туалетов.

She could afford it, and Florence was an excellent adviser as to dress.

Средства позволяли, а Флоренс была отличным консультантом по части моды.

She seemed to have got hold of the clue to the riddle.

И Леонора решила, что нашла ключ к загадке.

Yes, Leonora seemed to have got hold of the clue to the riddle.

Да, ларчик просто открывался во всяком случае, так ей показалось.

She imagined herself to have been in the wrong to some extent in the past.

Она даже упрекнула себя за то, что поступала в прошлом неправильно.

She should not have kept Edward on such a tight rein with regard to money.

Не надо ей было держать Эдварда на таком коротком поводке в отношении денег.

She thought she was on the right tack in letting him-as she had done only with fear and irresolution-have again the control of his income.

Тем более верным теперь ей казалось ее недавнее решение позволить ему снова распоряжаться своим доходом, хотя и подтолкнули ее к этому лишь страх и смятение.

He came even a step towards her and acknowledged, spontaneously, that she had been right in husbanding, for all those years, their resources.

Он, кстати, оценил ее добрую волю, сделав шаг навстречу - признав, что она поступила очень мудро, когда взяла его состояние в свои руки и по-мужски, твердо распоряжалась им несколько лет.

He said to her one day:

Однажды в порыве благодарности он сказал ей:

"You've done right, old girl.

"Молодец, девочка!

There's nothing I like so much as to have a little to chuck away.

Я ведь в душе немножко мот - люблю покутить при случае.

And I can do it, thanks to you."

Теперь могу себе это позволить, и всё благодаря тебе".

That was really, she said, the happiest moment of her life.

При этих словах у нее сердце подскочило от радости, вспоминала она после.

And he, seeming to realize it, had ventured to pat her on the shoulder.

И он понял ее состояние - осторожно коснулся ее плеча.

He had, ostensibly, come in to borrow a safety-pin of her.

А вообще-то пришел попросить у нее булавку.

And the occasion of her boxing Maisie's ears, had, after it was over, riveted in her mind the idea that there was no intrigue between Edward and Mrs Maidan.

Тот же эпизод с пощечиной Мейзи - хоть и неприятный, но он лишний раз убедил ее в том, что между Эдвардом и миссис Мейден нет ничего такого.

She imagined that, from henceforward, all that she had to do was to keep him well supplied with money and his mind amused with pretty girls.

И она решила, что все обойдется, только впредь ей не надо держать его на голодном пайке - в смысле денег и общества хорошеньких барышень.

She was convinced that he was coming back to her.

И тогда он очень скоро вернется к ней - она не сомневалась.

For that month she no longer repelled his timid advances that never went very far.

В тот месяц она уже не отвергала его робкие ласки (между прочим, мог быть и посмелее!).

For he certainly made timid advances.

Ошибки не было - он с ней заигрывал.

He patted her on the shoulder; he whispered into her ear little jokes about the odd figures that they saw up at the Casino.

То по плечику погладит, то шепнет на ушко анекдот про чудака в казино.

It was not much to make a little joke-but the whispering of it was a precious intimacy....

Дело не в анекдоте - дорого то, что шепчут на ухо: такая маленькая интимная подробность...

And then-smash-it all went.

И вдруг - всё вдребезги.

It went to pieces at the moment when Florence laid her hand upon Edward's wrist, as it lay on the glass sheltering the manuscript of the Protest, up in the high tower with the shutters where the sunlight here and there streamed in.

Всё разлетелось к черту, стоило Флоренс коснуться ладонью руки Эдварда, лежавшей на стеклянной витрине, где хранится рукопись лютеровского Протеста. И надо же этому было случиться в то самое мгновение, когда мы вчетвером находились наверху башни в комнате со ставнями, через которые то там, то сям проникал солнечный свет!

Or, rather, it went when she noticed the look in Edward's eyes as he gazed back into Florence's.

Всё распалось, едва Леонора увидела, посмотрев на Эдварда, каким взглядом ответил он на взгляд Флоренс.

She knew that look.

Взгляд этот был ей знаком.

She had known-since the first moment of their meeting, since the moment of our all sitting down to dinner together-that Florence was making eyes at Edward.

Она давно знала - собственно, с того самого момента, когда они впервые встретились, и мы все вчетвером оказались за одним столиком, - что Флоренс строит Эдварду глазки.

But she had seen so many women make eyes at Edward-hundreds and hundreds of women, in railway trains, in hotels, aboard liners, at street corners.

Тогда она не придала этому значения - мало ли кто и где строит ему глазки: да этих женщин десятки и сотни повсюду, где они бывают, - в гостиницах, поездах, на палубе океанских пароходов, на улице!

And she had arrived at thinking that Edward took little stock in women that made eyes at him.

Про себя она давно решила, что Эдвард не ценит тех, кто строит ему глазки.

She had formed what was, at that time, a fairly correct estimate of the methods of, the reasons for, Edward's loves.

Она давно уже составила верную на тот момент картину, как и почему он влюбляется.

She was certain that hitherto they had consisted of the short passion for the Dolciquita, the real sort of love for Mrs Basil, and what she deemed the pretty courtship of Maisie Maidan.

Могла перечислить все его увлечения: эскападу с Дольчиквитой, серьезное чувство к миссис Бейзил, милый, легкий, как она считала, флирт с Мейзи Мейден.

Besides she despised Florence so haughtily that she could not imagine Edward's being attracted by her.

И потом, она была настолько дурного мнения о Флоренс, что и вообразить не могла, чтобы Эдвард ею увлекся.

And she and Maisie were a sort of bulwark round him.

Она была уверена, что они с Мейзи для него как крепость.

She wanted, besides, to keep her eyes on Florence-for Florence knew that she had boxed Maisie's ears.

Кроме того, она не доверяла Флоренс - ведь та знала о пощечине.

And Leonora desperately desired that her union with Edward should appear to be flawless.

А для Леоноры было очень важно представить свой союз с Эдвардом абсолютно безупречным.

But all that went....

Но теперь всё это уже не имело смысла...

With the answering gaze of Edward into Florence's blue and uplifted eyes, she knew that it had all gone.

Увидев, как Эдвард отвечает взглядом на призывный взгляд голубоглазой Флоренс, Леонора поняла: всё кончено.

She knew that that gaze meant that those two had had long conversations of an intimate kind-about their likes and dislikes, about their natures, about their views of marriage.

Она знала, что скрывал этот взгляд: долгие интимные беседы вдвоем - о чем? - обо всем на свете: вкусах, характерах, взглядах на брак.

She knew what it meant that she, when we all four walked out together, had always been with me ten yards ahead of Florence and Edward.

Теперь-то она знала, что происходило у нее за спиной, когда, отправляясь вчетвером на прогулку, она неизменно оказывалась со мной впереди, метров за десять от Флоренс и Эдварда.

She did not imagine that it had gone further than talks about their likes and dislikes, about their natures or about marriage as an institution. But, having watched Edward all her life, she knew that that laying on of hands, that answering of gaze with gaze, meant that the thing was unavoidable.

И пусть пока дело не пошло дальше разговоров о вкусах, привычках, институте брака, она знала -даром что давно жила с Эдвардом: если коснулись друг друга руками, смотрят глаза в глаза, значит, быть беде.

Edward was such a serious person.

У Эдварда всё всерьез.

She knew that any attempt on her part to separate those two would be to rivet on Edward an irrevocable passion; that, as I have before told you, it was a trick of Edward's nature to believe that the seducing of a woman gave her an irrevocable hold over him for life.

Знала она и другое: попытайся она разлучить эту парочку, и Эдвард почувствует неодолимую страсть. Такой уж у него склад характера: думать, что если соблазнил женщину, то это связь на всю жизнь.

And that touching of hands, she knew, would give that woman an irrevocable claim-to be seduced.

Коснуться же руки друг друга значило сделать первый шаг к неотвратимому: к соблазну.

And she so despised Florence that she would have preferred it to be a parlour-maid.

А Леонора так презирала Флоренс, что предпочла бы, чтоб на ее месте была горничная.

There are very decent parlour-maids.

Среди них попадаются очень приличные.

And, suddenly, there came into her mind the conviction that Maisie Maidan had a real passion for Edward; that this would break her heart-and that she, Leonora, would be responsible for that.

И тут Леонора похолодела от внезапной страшной догадки: что, если Мейзи Мейден всерьез любит Эдварда? Тогда это новое увлечение мужа разобьет той сердце и отвечать за эту трагедию придется ей.

She went, for the moment, mad.

От этой мысли она буквально помешалась.

She clutched me by the wrist; she dragged me down those stairs and across that whispering Rittersaal with the high painted pillars, the high painted chimney-piece. I guess she did not go mad enough.

Вцепилась в мою руку, потащила меня вниз по лестнице, потом через рыцарский зал с высокими расписными колоннами, камином, - там гулко отдавался каждый звук, вплоть до шепота... Жаль только, что помешательство ее длилось недолго.

She ought to have said:

Ей бы сказать мне:

"Your wife is a harlot who is going to be my husband's mistress.. ." That might have done the trick.

"Послушайте, ваша жена потаскуха, она соблазняет моего мужа..." Это всё расставило бы по своим местам.

But, even in her madness, she was afraid to go as far as that.

Так ведь нет, она боялась заходить далеко -рассудок не покидал ее даже в минуту безумия.

She was afraid that, if she did, Edward and Florence would make a bolt of it, and that, if they did that, she would lose forever all chance of getting him back in the end.

Она опасалась, что, заговорив, вынудит Эдварда и Флоренс улизнуть, а если это случится, ей его больше не видать - нечего и надеяться.

She acted very badly to me.

Словом, она обошлась со мной по-свински.

Well, she was a tortured soul who put her Church before the interests of a Philadelphia Quaker.

Что же, она несчастная, страдалица - свою Церковь ставила выше интересов какого-то заезжего квакера из Филадельфии.

That is all right-I daresay the Church of Rome is the more important of the two.

Всё правильно, я согласен: если выбирать между мной и Церковью, так Римская церковь, конечно, важнее.

A week after Maisie Maidan's death she was aware that Florence had become Edward's mistress.

Прошла неделя после смерти Мейзи Мейден, и Леонора догадалась, что Эдвард и Флоренс стали любовниками.

She waited outside Florence's door and met Edward as he came away.

Она дежурила у двери в комнату Флоренс, и они с Эдвардом столкнулись в тот момент, когда он оттуда выходил.

She said nothing and he only grunted.

Она ничего ему не сказала, а он только хмыкнул.

But I guess he had a bad time.

Но думаю, ему было не весело.

Yes, the mental deterioration that Florence worked in Leonora was extraordinary; it smashed up her whole life and all her chances.

Да, удивительно, как быстро Леонора разъехалась после душевного надлома, спровоцированного Флоренс: вся жизнь, все ее надежды пошли прахом.

It made her, in the first place, hopeless-for she could not see how, after that, Edward could return to her-after a vulgar intrigue with a vulgar woman.

Во-первых, она больше не надеялась на то, что Эдвард вернется, как можно, после пошлой интриги с женщиной без роду, без племени?

His affair with Mrs Basil, which was now all that she had to bring, in her heart, against him, she could not find it in her to call an intrigue.

Она никогда не позволила бы себе назвать интригой его связь с миссис Бейзил, а ведь это единственное, что у нее против него осталось, положа руку на сердце.

It was a love affair-a pure enough thing in its way.

То была связь по любви - по-своему чистая.

But this seemed to her to be a horror-a wantonness, all the more detestable to her, because she so detested Florence.

Но эти шашни вызывали у нее отвращение и ужас - тем более что спровоцировала их Флоренс, которую она терпеть не могла.

And Florence talked....

А Флоренс все говорила и говорила...

That was what was terrible, because Florence forced Leonora herself to abandon her high reserve-Florence and the situation.

Ужаснее всего было то, что из-за Флоренс и всей этой истории Леонора сама сбилась с высокой ноты сдержанной неприступности.

It appears that Florence was in two minds whether to confess to me or to Leonora.

Похоже, Флоренс раздумывала, кому лучше признаться в связи с Эдвардом - мне или Леоноре.

Confess she had to.

Ей, видите ли, не терпелось.

And she pitched at last on Leonora, because if it had been me she would have had to confess a great deal more.

И в конце концов она остановила свой выбор на Леоноре, иначе ей пришлось бы признаваться и в других грехах.

Or, at least, I might have guessed a great deal more, about her "heart", and about Jimmy.

Да я бы, наверное, и сам догадался насчет ее "сердца", насчет Джимми.

So she went to Leonora one day and began hinting and hinting.

И вот в один прекрасный день она пришла к Леоноре и стала ей исподволь намекать то на одно, то на другое.

And she enraged Leonora to such an extent that at last Leonora said:

Наконец Леонора не выдержала и говорит:

"You want to tell me that you are Edward's mistress.

"Вы хотите сказать мне, что вы с Эдвардом любовники?

You can be.

Прекрасно.

I have no use for him."

Я его не держу".

That was really a calamity for Leonora, because, once started, there was no stopping the talking.

На самом деле для Леоноры это было катастрофой: не сдержавшись один раз, ты уже не в силах остановиться.

She tried to stop-but it was not to be done.

Она пробовала замолчать, да не тут-то было.

She found it necessary to send Edward messages through Florence; for she would not speak to him.

Против воли она стала передавать через Флоренс сообщения для Эдварда: сама не могла с ним говорить.

She had to give him, for instance, to understand that if I ever came to know of his intrigue she would ruin him beyond repair.

Например, она давала ему понять, что, если я каким-то образом узнаю о его интриге, ему несдобровать.

And it complicated matters a good deal that Edward, at about this time, was really a little in love with her.

А тут еще, как нарочно, оказалось, что примерно в это же время Эдвард действительно к ней растаял.

He thought that he had treated her so badly; that she was so fine.

Он чувствовал, что виноват он ее не достоин.

She was so mournful that he longed to comfort her, and he thought himself such a blackguard that there was nothing he would not have done to make amends.

Она грустила, ему хотелось утешить ее, и он ругал себя за то, что он такой предатель и ему никогда не расплатиться с ней за всё хорошее, что она для него сделала.

And Florence communicated these items of information to Leonora.

И все эти подробности Флоренс дотошно передавала Леоноре.

I don't in the least blame Leonora for her coarseness to Florence; it must have done Florence a world of good.

Я совсем не виню Леонору за прямоту, с какой она всегда разговаривала с Флоренс: надеюсь, моей половине это пошло на пользу.

But I do blame her for giving way to what was in the end a desire for communicativeness.

А вот того, что она поддалась в конце концов мелкому желанию участвовать в пересудах, - я в самом деле не могу ей простить.

You see that business cut her off from her Church.

Понимаете, из-за этого дали трещину ее отношения с Церковью.

She did not want to confess what she was doing because she was afraid that her spiritual advisers would blame her for deceiving me.

Она не хотела раскрывать эти секреты на исповеди - из страха, что духовники обвинят ее в том, что она меня обманывает.

I rather imagine that she would have preferred damnation to breaking my heart.

Мне почему-то кажется, она считала, что уж лучше быть проклятой, чем разбить мне сердце.

That is what it works out at.

Вот ведь как выходит.

She need not have troubled.

Право, ей не стоило сокрушаться.

But, having no priests to talk to, she had to talk to someone, and as Florence insisted on talking to her, she talked back, in short, explosive sentences, like one of the damned.

Но раз исповедоваться не получалось, а выговориться надо было и рядом всегда оказывалась готовая посплетничать Флоренс, она начала огрызаться на ее шпильки - короткими, резкими, обезоруживающими фразами, как человек, которому нечего терять.

Precisely like one of the damned.

Да, именно так - нечего терять.

Well, if a pretty period in hell on this earth can spare her any period of pain in Eternity-where there are not any periods-I guess Leonora will escape hell fire.

Что же, если пережитый в этом мире ад зачтется ей когда-нибудь в вечности и облегчит хоть немного ее участь, - не знаю, правда, существует ли на небесах система взаимозачетов, - значит, не вечно гореть Леоноре в адском пламени.

Her conversations with Florence would be like this.

Их перебранки начинались и заканчивались одинаково.

Florence would happen in on her, whilst she was doing her wonderful hair, with a proposition from Edward, who seems about that time to have conceived the na?ve idea that he might become a polygamist.

Леонора, сидя перед зеркалом, расчесывает свои роскошные волосы. Тут влетает Флоренс и сообщает, что у Эдварда появилась идея. Надо сказать, в ту пору Эдвард довольно наивно предположил, что он от природы полигамен.

I daresay it was Florence who put it into his head.

Даю руку на отсечение, что автором этой идеи была Флоренс.

Anyhow, I am not responsible for the oddities of the human psychology.

Впрочем, мало ли кому что придет в голову - я за это не несу ответственности.

But it certainly appears that at about that date Edward cared more for Leonora than he had ever done before-or, at any rate, for a long time.

Но ручаюсь, что Эдварда в ту пору как никогда -во всяком случае, впервые за долгое время -влекло к Леоноре.

And, if Leonora had been a person to play cards and if she had played her cards well, and if she had had no sense of shame and so on, she might then have shared Edward with Florence until the time came for jerking that poor cuckoo out of the nest.

И будь Леонора хорошим игроком и не такая стыдливая, с ее-то картами она могла бы выиграть: ну поделила бы Эдварда с Флоренс до поры до времени, а потом выкинула бы ее, как кукушонка, из семейного гнезда.

Well, Florence would come to Leonora with some such proposition.

Так вот, влетает Флоренс к Леоноре с очередной "новостью".

I do not mean to say that she put it baldly, like that.

Конечно, она не объявляла ее прямо с порога, "в лоб". Это вообще не ее стиль.

She stood out that she was not Edward's mistress until Leonora said that she had seen Edward coming out of her room at an advanced hour of the night.

Она ведь и призналась в том, что стала любовницей Эдварда, только после того, как Леонора сообщила ей, что видела, как Эдвард выходил из ее комнаты в поздний час.

That checked Florence a bit; but she fell back upon her "heart" and stuck out that she had merely been conversing with Edward in order to bring him to a better frame of mind.

Крыть Флоренс было нечем, и все равно она продолжала запираться: мол, с сердцем стало плохо во время ее всегдашней воспитательной беседы с Эдвардом.

Florence had, of course, to stick to that story; for even Florence would not have had the face to implore Leonora to grant her favours to Edward if she had admitted that she was Edward's mistress.

Флоренс ничего другого не оставалось, как держаться этой легенды: даже у нее не хватило бы наглости умолять Леонору быть с Эдвардом помягче, если бы она призналась, что они с ним любовники.

That could not be done.

Это исключено.

At the same time Florence had such a pressing desire to talk about something.

А поговорить очень хотелось.

There would have been nothing else to talk about but a rapprochement between that estranged pair.

Вот и оставалась единственная тема: восстановление дипломатических отношений между отчужденными супругами.

So Florence would go on babbling and Leonora would go on brushing her hair. And then Leonora would say suddenly something like:

И так каждый раз: Флоренс разливается соловьем, а Леонора, расчесывающая волосы перед зеркалом, в какой-то миг не выдерживает, опускает расческу и бросает моей жене что-то резкое вроде:

"I should think myself defiled if Edward touched me now that he has touched you."

"Я не хочу испачкаться, позволив Эдварду дотронуться до меня после того, как он коснулся вас".

That would discourage Florence a bit; but after a week or so, on another morning she would have another try.

Флоренс вспыхивает, убегает, но проходит неделя, и она возобновляет атаку.

And even in other things Leonora deteriorated.

На других фронтах позиции Леоноры тоже слабели с каждым днем.

She had promised Edward to leave the spending of his own income in his own hands.

Она пообещала Эдварду, что предоставит ему право распоряжаться собственным капиталом.

And she had fully meant to do that.

И она твердо намеревалась сдержать свое слово.

I daresay she would have done it too; though, no doubt, she would have spied upon his banking account in secret. She was not a Roman Catholic for nothing.

И сдержала бы, я уверен, хотя наверняка нашла бы способ тайно следить за его банковским счетом: даром что римская католичка.

But she took so serious a view of Edward's unfaithfulness to the memory of poor little Maisie that she could not trust him any more at all.

Но, на беду, она так серьезно отнеслась к тому, что Эдвард предал память бедной крошки Мейзи, что потеряла к нему всякое доверие.

So when she got back to Branshaw she started, after less than a month, to worry him about the minutest items of his expenditure.

Месяца не прошло, как они вернулись в Брэншоу, а Леонора начала пытать его из-за мельчайших статей расходов.

She allowed him to draw his own cheques, but there was hardly a cheque that she did not scrutinize-except for a private account of about five hundred a year which, tacitly, she allowed him to keep for expenditure on his mistress or mistresses. He had to have his jaunts to Paris; he had to send expensive cables in cipher to Florence about twice a week. But she worried him about his expenditure on wines, on fruit trees, on harness, on gates, on the account at his blacksmith's for work done to a new patent Army stirrup that he was trying to invent.

Она позволила ему самому подписывать собственные чеки, но каждый такой чек она перепроверяла. Через ее руки не проходил только его личный счет в пятьсот фунтов годовых, который она, по умолчанию, оставила за ним на содержание любовницы - или любовниц: съездить повеселиться в Париж, дважды в неделю посылать Флоренс дорогие шифрованные телеграммы... Но при этом требовала от него отчета по всяким мелочам: расходы на вино, саженцы фруктовых деревьев, упряжь, строительные материалы. Особенно ее возмутил счет на оплату заказа кузнецу, который взялся изготовить по чертежам Эдварда новую кавалерийскую шпору, которую тот хотел запатентовать.

She could not see why he should bother to invent a new Army stirrup, and she was really enraged when, after the invention was mature, he made a present to the War Office of the designs and the patent rights.

Ей было не объяснить, зачем нужно изобретать новую, когда есть старая, проверенная временем. Когда же она узнала о том, что чертежи и полученный патент Эдвард подарил военному министерству, она чуть не потеряла дар речи.

It was a remarkably good stirrup.

Ведь на шпоре можно было неплохо заработать!

I have told you, I think, that Edward spent a great deal of time, and about two hundred pounds for law fees on getting a poor girl, the daughter of one of his gardeners, acquitted of a charge of murdering her baby.

По-моему, я уже рассказывал про случай с бедной девушкой, дочерью одного из садовников: ее обвинили в убийстве собственного ребенка, и Эдвард потратил много времени и денег двести фунтов на то, чтоб девочку оправдали.

That was positively the last act of Edward's life.

Последнее, что он успел в жизни.

It came at a time when Nancy Rufford was on her way to India; when the most horrible gloom was over the household; when Edward himself was in an agony and behaving as prettily as he knew how.

Время было тяжелое: Нэнси Раффорд только-только посадили на пароход до Индии; в доме было мрачно, как после похорон; исстрадавшийся Эдвард спасался только безупречным ведением дела в суде присяжных.

Yet even then Leonora made him a terrible scene about this expenditure of time and trouble.

И тем не менее Леонора не постеснялась закатить ему жуткую сцену насчет растранжиренных сил и времени.

She sort of had the vague idea that what had passed with the girl and the rest of it ought to have taught Edward a lesson-the lesson of economy.

Она всегда смутно надеялась, что все случившееся - с девочкой и потом - послужит Эдварду уроком, научит его жить экономно.

She threatened to take his banking account away from him again.

Пригрозила, что снова отнимет у него банковский счет.

I guess that made him cut his throat.

Как после этого не перерезать себе горло?

He might have stuck it out otherwise-but the thought that he had lost Nancy and that, in addition, there was nothing left for him but a dreary, dreary succession of days in which he could be of no public service... Well, it finished him.

Он, может, еще и выстоял бы, но мысль о том, что Нэнси он потерял и теперь ему нечего ждать впереди, кроме серой, скучной череды дней, которую не скрасит даже служба, поскольку теперь и ее нет... Это его доконало.

It was during those years that Leonora tried to get up a love affair of her own with a fellow called Bayham-a decent sort of fellow.

За все эти годы Леонора только раз попыталась завести любовника - некоего Бейхема, вполне приличного господина.

A really nice man.

Действительно, симпатичного человека.

But the affair was no sort of success.

Но дело не пошло.

I have told you about it already... .

Я, по-моему, вам уже рассказывал...

II

2

WELL, that about brings me up to the date of my receiving, in Waterbury, the laconic cable from Edward to the effect that he wanted me to go to Branshaw and have a chat.

Наконец, мы подошли к тому дню, когда, находясь в Уотербери, я получил короткую телеграмму от Эдварда с просьбой приехать в Брэншоу - "надо поговорить".

I was pretty busy at the time and I was half minded to send him a reply cable to the effect that I would start in a fortnight.

Как нарочно, я был тогда страшно занят и решил, что вырваться смогу только через две недели, и собирался написать ему об этом в ответной телеграмме.

But I was having a long interview with old Mr Hurlbird's attorneys and immediately afterwards I had to have a long interview with the Misses Hurlbird, so I delayed cabling.

Но закрутился и отложил: сначала у меня шли длинные переговоры с адвокатами старика Хелбёрда, а потом тетушки Флоренс взяли меня в оборот.

I had expected to find the Misses Hurlbird excessively old-in the nineties or thereabouts.

До встречи с ними мне почему-то казалось, что они уже совсем старушки - лет под девяносто.

The time had passed so slowly that I had the impression that it must have been thirty years since I had been in the United States.

Время шло так медленно, что по моим впечатлениям я уехал из Соединенных Штатов лет тридцать назад.

It was only twelve years.

А на самом деле прошло всего двенадцать лет.

Actually Miss Hurlbird was just sixty-one and Miss Florence Hurlbird fifty-nine, and they were both, mentally and physically, as vigorous as could be desired.

Мисс Хелбёрд только-только перевалило за шестьдесят, а мисс Флоренс Хелбёрд было пятьдесят девять, причем обе находились в полном здравии, душевном и физическом.

They were, indeed, more vigorous, mentally, than suited my purpose, which was to get away from the United States as quickly as I could.

Последнее обстоятельство несколько усложняло мои задачи, поскольку я стремился побыстрее закончить дела и уехать из Штатов, а сестры Хелбёрд своей энергией и активным участием не давали мне этого сделать.

The Hurlbirds were an exceedingly united family-exceedingly united except on one set of points.

Хелбёрды - удивительно сплоченная семья, если не считать одного маленького пункта.

Each of the three of them had a separate doctor, whom they trusted implicitly-and each had a separate attorney.

У каждого из троицы - брата и двух сестер - был свой лечащий врач, которому они верили на слово, и свой личный адвокат.

And each of them distrusted the other's doctor and the other's attorney.

Естественно, каждый из них доверял только своему врачу и своему адвокату, ни в грош не ставя четырех других.

And, naturally, the doctors and the attorneys warned one all the time-against each other.

Естественно, врачи и адвокаты все время настраивали меня друг против друга.

You cannot imagine how complicated it all became for me.

Вы не представляете, как я запутался.

Of course I had an attorney of my own-recommended to me by young Carter, my Philadelphia nephew.

Слава богу, у меня был свой адвокат, которого мне порекомендовал молодой Картер, мой племянник из Филадельфии.

I do not mean to say that there was any unpleasantness of a grasping kind.

Не подумайте ничего плохого: больших неприятностей не случилось.

The problem was quite another one-a moral dilemma.

Там была другая проблема: нравственная.

You see, old Mr Hurlbird had left all his property to Florence with the mere request that she would have erected to him in the city of Waterbury, Ill., a memorial that should take the form of some sort of institution for the relief of sufferers from the heart.

Видите ли, старик Хелбёрд завещал все свое имущество Флоренс - одним небольшим условием: она должна увековечить его имя, выстроив в городке Уотербери, штат Иллинойс, институт или медицинский центр помощи страдающим от сердечных недугов.

Florence's money had all come to me-and with it old Mr Hurlbird's.

А поскольку все состояние Флоренс после ее смерти унаследовал я, то я автоматически оказался и наследником по завещанию старого мистера Хелбёрда.

He had died just five days before Florence.

Ведь Флоренс пережила его всего на пять дней.

Well, I was quite ready to spend a round million dollars on the relief of sufferers from the heart.

Так вот, я был не против того, чтоб выложить кругленькую сумму в миллион долларов на облегчение страданий сердечников.

The old gentleman had left about a million and a half; Florence had been worth about eight hundred thousand-and as I figured it out, I should cut up at about a million myself.

Старик оставил полтора миллиона, состояние Флоренс "тянуло" тысяч на восемьсот, да и сам я "стоил" около миллиона.

Anyhow, there was ample money.

Во всяком случае, деньги были, и немалые.

But I naturally wanted to consult the wishes of his surviving relatives and then the trouble really began.

Оставалось выяснить отношение к воле покойного его родственников. И тут начались проблемы.

You see, it had been discovered that Mr Hurlbird had had nothing whatever the matter with his heart.

Оказалось, что ничего серьезного с сердцем у мистера Хелбёрда не было.

His lungs had been a little affected all through his life and he had died of bronchitis.

Всю жизнь его беспокоили легкие, и умер он от бронхита.

It struck Miss Florence Hurlbird that, since her brother had died of lungs and not of heart, his money ought to go to lung patients.

А раз так, рассудила мисс Флоренс Хелбёрд то деньги должны пойти на лечение пациентов, страдающих легочными, а не сердечными заболеваниями.

That, she considered, was what her brother would have wished.

Именно так поступил бы ее брат, доказывала она.

On the other hand, by a kink, that I could not at the time understand, Miss Hurlbird insisted that I ought to keep the money all to myself. She said that she did not wish for any monuments to the Hurlbird family.

С другой стороны, ее сестра убеждала меня все деньги оставить себе, и тогда я счел это чисто женской блажью: она наотрез отказалась от каких-либо памятников в честь семейства Хелбёрд.

At the time I thought that that was because of a New England dislike for necrological ostentation.

В ту пору я думал, что это из-за неприязни жительницы Нового Света к любым пышностям похоронного ритуала.

But I can figure out now, when I remember certain insistent and continued questions that she put to me, about Edward Ashburnham, that there was another idea in her mind.

Но сейчас, припоминая ее настойчивые расспросы про Эдварда Эшбернама, я склоняюсь к другому объяснению.

And Leonora has told me that, on Florence's dressing-table, beside her dead body, there had lain a letter to Miss Hurlbird-a letter which Leonora posted without telling me.

Оказывается, возле тела мертвой Флоренс, на туалетном столике, лежало письмо, адресованное мисс Хелбёрд, и, обнаружив его, Леонора отправила конверт по назначению, - узнал я от нее об этом совсем недавно.

I don't know how Florence had time to write to her aunt; but I can quite understand that she would not like to go out of the world without making some comments.

Уж не знаю, как Флоренс успела написать записку своей тетушке, но я вполне допускаю, что уйти из жизни просто так, не оставив полсловечка, она не могла.

So I guess Florence had told Miss Hurlbird a good bit about Edward Ashburnham in a few scrawled words-and that that was why the old lady did not wish the name of Hurlbird perpetuated.

Подозреваю, что в той наспех набросанной записке Флоренс успела объяснить мисс Хелбёрд, кем ей приходится Эдвард Эшбернам. Вот почему пожилая леди забраковала идею увековечения имени Хелбёрд.

Perhaps also she thought that I had earned the Hurlbird money.

А может, она думала, что я с лихвой отработал Хелбёрдовы денежки - кто знает?

It meant a pretty tidy lot of discussing, what with the doctors warning each other about the bad effects of discussions on the health of the old ladies, and warning me covertly against each other, and saying that old Mr Hurlbird might have died of heart, after all, in spite of the diagnosis of his doctor.

В общем, пересудов хватало, а тут еще врачи поочередно стали выражать беспокойство о том, что споры плохо скажутся на самочувствии их пожилых пациенток. Пошли интриги за спиной друг у друга, начались ненужные сомнения, поползли слухи о том, что мистер Хелбёрд на самом деле умер от сердечной недостаточности, вопреки диагнозу его врача.

And the solicitors all had separate methods of arranging about how the money should be invested and entrusted and bound.

Мнения адвокатов тоже разделились относительно наилучшего способа помещения капитала и попечительства.

Personally, I wanted to invest the money so that the interest could be used for the relief of sufferers from the heart.

Сам я хотел поместить деньги таким образом, чтобы прибыль шла на нужды сердечных больных.

If old Mr Hurlbird had not died of any defects in that organ he had considered that it was defective.

Пусть у старика Хелбёрда было все в порядке по части сердечной мышцы, но он-то полагал, что у него порок.

Moreover, Florence had certainly died of her heart, as I saw it.

И с Флоренс, по-моему, то же самое.

And when Miss Florence Hurlbird stood out that the money ought to go to chest sufferers I was brought to thinking that there ought to be a chest institution too, and I advanced the sum that I was ready to provide to a million and a half of dollars.

Поэтому, когда мисс Флоренс Хелбёрд твердо сказала, что деньги должны пойти на лечение легочных больных, я решил не спорить и положил полтора миллиона долларов на оба заведения сразу - одно для сердечников, другое для легочников.

That would have given seven hundred and fifty thousand to each class of invalid.

Пусть каждое получит поровну - по семьсот пятьдесят тысяч.

I did not want money at all badly.

Мне самому деньги были не нужны.

All I wanted it for was to be able to give Nancy Rufford a good time.

Главное - чтобы Нэнси себе ни в чем не отказывала.

I did not know much about housekeeping expenses in England where, I presumed, she would wish to live.

Она, наверное, захочет жить в Англии, а насколько там дорогая жизнь, я плохо представлял себе.

I knew that her needs at that time were limited to good chocolates, and a good horse or two, and simple, pretty frocks.

Я знал, что круг ее удовольствий в то время был невелик: хороший шоколад, одна-две чистокровные лошади для верховой езды и простые элегантные платья.

Probably she would want more than that later on.

Возможно, со временем ей понадобится больше.

But even if I gave a million and a half dollars to these institutions I should still have the equivalent of about twenty thousand a year English, and I considered that Nancy could have a pretty good time on that or less.

Но даже если я отдам полтора миллиона на лечебные заведения, у меня все равно останется сумма, эквивалентная двадцати тысячам фунтов годового дохода, а ее вполне хватит, чтоб обеспечить Нэнси.

Anyhow, we had a stiff set of arguments up at the Hurlbird mansion which stands on a bluff over the town.

Вот такие жаркие споры происходили в особняке сестер Хелбёрд, что завис над городом на вершине холма.

It may strike you, silent listener, as being funny if you happen to be European.

Возможно, тебе, мой молчаливый слушатель, это покажется комедией, особенно если ты европеец.

But moral problems of that description and the giving of millions to institutions are immensely serious matters in my country.

Но у меня на родине такого рода нравственные дилеммы и вопросы завещательных распоряжений на благотворительные акции, вроде учреждения больниц или социальных институтов, имеют колоссальное значение.

Indeed, they are the staple topics for consideration amongst the wealthy classes. We haven't got peerage and social climbing to occupy us much, and decent people do not take interest in politics or elderly people in sport.

Собственно, для состоятельных слоев они -главный классовый признак У нас же нет института пэров, нас в общем мало интересует продвижение вверх по общественной лестнице. Политикой приличные люди не занимаются, а пожилые не интересуются спортом.

So that there were real tears shed by both Miss Hurlbird and Miss Florence before I left that city.

Так что волнения и слезы обеих сестер накануне моего отъезда совершенно понятны.

I left it quite abruptly.

Сорвался я с места в одночасье.

Four hours after Edward's telegram came another from Leonora, saying:

Вслед за телеграммой Эдварда подоспела другая, от Леоноры, такого содержания:

"Yes, do come. You could be so helpful."

"Приезжайте пожалуйста без вас никак".

I simply told my attorney that there was the million and a half; that he could invest it as he liked, and that the purposes must be decided by the Misses Hurlbird.

Я просто передал моему адвокату, что речь идет о полутора миллионах, что поместить их он может по своему усмотрению, а цель вклада определят сестры Хелбёрд.

I was, anyhow, pretty well worn out by all the discussions.

Мне и так уже порядком надоела вся эта шумиха.

And, as I have never heard yet from the Misses Hurlbird, I rather think that Miss Hurlbird, either by revelations or by moral force, has persuaded Miss Florence that no memorial to their names shall be erected in the city of Waterbury, Conn.

А поскольку я до сих пор не получил никакого известия от сестер, то полагаю, что мисс Хелбёрд с помощью религиозных или нравственных доводов уговорила свою сестру сделать так, чтоб не торчал, мозоля всем глаза, посреди Уотербери, штат Коннектикут, памятник в их честь.

Miss Hurlbird wept dreadfully when she heard that I was going to stay with the Ashburnhams, but she did not make any comments.

Услышав, что я еду к Эшбернамам, мисс Хелбёрд всплеснула руками и разрыдалась, но ничего не сказала.

I was aware, at that date, that her niece had been seduced by that fellow Jimmy before I had married her-but I contrived to produce on her the impression that I thought Florence had been a model wife.

В то время я уже знал, что их племянницу еще до нашей с ней свадьбы соблазнил тип по имени Джимми, но я постарался уверить ее, что всегда считал Флоренс примерной женой. Что поделаешь?

Why, at that date I still believed that Florence had been perfectly virtuous after her marriage to me.

Тогда я действительно верил, что, выйдя за меня замуж, Флоренс вела себя безупречно.

I had not figured it out that she could have played it so low down as to continue her intrigue with that fellow under my roof.

Я не допускал и мысли, что она могла так низко пасть, чтобы в моем доме продолжать встречаться с этим типом.

Well, I was a fool.

Да, я глупец.

But I did not think much about Florence at that date.

Но что мне Флоренс?

My mind was occupied with what was happening at Branshaw.

Я тогда о ней не вспоминал - все мои помыслы были целиком поглощены происходящим в Брэншоу.

I had got it into my head that the telegrams had something to do with Nancy.

Из телеграмм я понял, что речь идет о Нэнси.

It struck me that she might have shown signs of forming an attachment for some undesirable fellow and that Leonora wanted me to come back and marry her out of harm's way.

Вдруг она стала отвечать взаимностью на домогательства какого-нибудь невозможного ухажера и Леонора забила тревогу: как бы не вышло беды, - мол, возвращайся скорее и женись.

That was what was pretty firmly in my mind.

Это предположение крепко засело у меня в голове.

And it remained in my mind for nearly ten days after my arrival at that beautiful old place.

И примерно первые десять дней после приезда в их прекрасный старинный дом я считал, что так и есть.

Neither Edward nor Leonora made any motion to talk to me about anything other than the weather and the crops.

Даром что хозяева не обмолвились ни о чем другом - все только о погоде да урожае.

Yet, although there were several young fellows about, I could not see that any one in particular was distinguished by the girl's preference.

И все же несколько молодых людей в доме крутились, но никого из них, насколько я мог заметить, Нэнси не выделяла из общего круга знакомых.

She certainly appeared illish and nervous, except when she woke up to talk gay nonsense to me.

Она ходила бледная, удрученная и оживлялась, только когда садилась рядышком посмеяться.

Oh, the pretty thing that she was....

До чего хороша была!..

I imagined that what must have happened was that the undesirable young man had been forbidden the place and that Nancy was fretting a little.

Я-то воображал, что Леонора отказала от дома какому-то нежелательному молодому кавалеру, вот Нэнси немножко и дуется.

What had happened was just Hell.

А в доме был самый настоящий ад.

Leonora had spoken to Nancy; Nancy had spoken to Edward; Edward had spoken to Leonora-and they had talked and talked.

Все началось с того, что Леонора поговорила с Нэнси, Нэнси с Эдвардом, Эдвард с Леонорой - и пошло-поехало.

And talked.

Они уже не могли остановиться.

You have to imagine horrible pictures of gloom and half lights, and emotions running through silent nights-through whole nights. You have to imagine my beautiful Nancy appearing suddenly to Edward, rising up at the foot of his bed, with her long hair falling, like a split cone of shadow, in the glimmer of a night-light that burned beside him.

Представьте: темные комнаты, полумрак, и ночи напролет говорят, говорят, все больше давая волю чувствам, не сдерживая эмоций. Ведь до чего дошло! Появляется вдруг среди ночи у Эдварда в спальне моя красавица, встает у него в ногах -представьте: длинные волосы распущены по плечам, и от падающего света ночника, горящего у него за спиной над кроватью, фигурка Нэнси кажется узкой полоской света, окруженной с обеих сторон тьмой.

You have to imagine her, a silent, a no doubt agonized figure, like a spectre, suddenly offering herself to him-to save his reason!

Только подумайте: молча, с разрывающимся от боли сердцем она, как тень, как призрак, внезапно предлагает ему себя - и для чего б, вы думали? -чтоб спасти его рассудок!

And you have to imagine his frantic refusal-and talk.

А он - вообразите! - исступленно отказывается!

And talk!

И - говорит, говорит, говорит.

My God!

О боже!

And yet, to me, living in the house, enveloped with the charm of the quiet and ordered living, with the silent, skilled servants whose mere laying out of my dress clothes was like a caress-to me who was hourly with them they appeared like tender, ordered and devoted people, smiling, absenting themselves at the proper intervals; driving me to meets-just good people!

Но мне-то, гостю, наслаждающемуся спокойной, размеренной жизнью, окруженному вниманием молчаливых вышколенных слуг, чье заботливое отношение к моему фраку уже ласкало глаз, -мне-то, их безотлучному приятелю, они казались совсем другими: нежными, заботливыми, преданными. Они улыбались, вежливо выходили из комнаты, как положено, возили меня к знакомым, - одно слово, замечательные люди!

How the devil-how the devil do they do it?

Как же, черт побери, как, черт возьми, они ухитрялись делать вид, что ничего не происходит?

At dinner one evening Leonora said-she had just opened a telegram:

Однажды вечером за обедом Леонора объявила -она только что вскрыла телеграмму:

"Nancy will be going to India, tomorrow, to be with her father."

"Завтра Нэнси отправляется к отцу в Индию".

No one spoke.

Новость встретили молча.

Nancy looked at her plate; Edward went on eating his pheasant.

Нэнси не поднимала глаз, Эдвард сидел, уткнувшись в тарелку, - как сейчас помню, в тот вечер подавали фазана.

I felt very bad; I imagined that it would be up to me to propose to Nancy that evening.

Я ужасно расстроился - только собрался с духом, чтоб сделать Нэнси предложение, и надо же!

It appeared to me to be queer that they had not given me any warning of Nancy's departure-But I thought that that was only English manners-some sort of delicacy that I had not got the hang of.

Странно, конечно, что меня не предупредили об ее отъезде, но, возможно, у англичан так принято: их щепетильность выше моего разумения.

You must remember that at that moment I trusted in Edward and Leonora and in Nancy Rufford, and in the tranquility of ancient haunts of peace, as I had trusted in my mother's love.

Поймите, в ту пору я целиком доверился этой троице - Эдварду, Леоноре, Нэнси Раффорд, а еще - духу умиротворения, обитающему в старинных домах. Доверился так, как когда-то ребенком верил в любовь матери.

And that evening Edward spoke to me.

Разговор с Эдвардом в тот же вечер вернул меня на грешную землю.

What in the interval had happened had been this:

Оказывается, пока меня не было, произошло вот что.

Upon her return from Nauheim Leonora had completely broken down-because she knew she could trust Edward.

Вернувшись из Наухайма, Леонора отпустила вожжи: она убедилась, что может доверять Эдварду.

That seems odd but, if you know anything about breakdowns, you will know that by the ingenious torments that fate prepares for us, these things come as soon as, a strain having relaxed, there is nothing more to be done.

Согласен, это звучит странно, но для тех, кто сталкивался с нервными потрясениями, это не новость: судьба испытывает нас на прочность, готовит к самому худшему, но именно потом, когда напряжение спадает, мы оказываемся на грани срыва.

It is after a husband's long illness and death that a widow goes to pieces; it is at the end of a long rowing contest that a crew collapses and lies forward upon its oars.

Вдовы накладывают на себя руки после похорон, а не тогда, когда сидят ночами у постели тяжело больного мужа. Гребцы падают обессиленно на весла не во время изнурительного состязания по гребле, а под самый конец, когда гонка окончена.

And that was what happened to Leonora.

Точно так же и Леонора.

From certain tones in Edward's voice; from the long, steady stare that he had given her from his bloodshot eyes on rising from the dinner table in the Nauheim hotel, she knew that, in the affair of the poor girl, this was a case in which Edward's moral scruples, or his social code, or his idea that it would be playing it too low down, rendered Nancy perfectly safe.

Сколько раз она проверяла себя по одной ей знакомым ноткам в голосе Эдварда, по тому, как тяжело и пристально смотрел он на нее налитыми кровью глазами, вставая из-за обеденного стола в гостинице в Наухайме, пока не убедилась: Нэнси в полной безопасности. И защитой несчастной девочке - не что иное, как нравственные принципы Эдварда, его кодекс чести, понимание, что с его стороны было бы слишком низко приударить за Нэнси.

The girl, she felt sure, was in no danger at all from Edward.

Леонора знала, что может быть спокойна за девочку: Эдвард не опасен.

And in that she was perfectly right.

И в этом она была абсолютно права.

The smash was to come from herself.

Опасность исходила от нее самой.

She relaxed; she broke; she drifted, at first quickly, then with an increasing momentum, down the stream of destiny.

Она потеряла бдительность, расслабилась, водоворот событий подхватил ее и закружил все стремительней.

You may put it that, having been cut off from the restraints of her religion, for the first time in her life, she acted along the lines of her instinctive desires.

Возможно, вы решите, что, почувствовав, впервые в жизни, свободу от сдерживающих начал своей веры, она принялась действовать, как ей подсказывали ее инстинктивные желания.

I do not know whether to think that, in that she was no longer herself; or that, having let loose the bonds of her standards, her conventions and her traditions, she was being, for the first time, her own natural self.

Не знаю, что именно произошло: потеряла ли она себя, выбрав такую линию поведения, или же, наоборот, впервые в жизни обрела свое природное "я", стоило ей чуть-чуть снизить планку требований, условностей, традиций.

She was torn between her intense, maternal love for the girl and an intense jealousy of the woman who realizes that the man she loves has met what appears to be the final passion of his life.

Она разрывалась между сильным чувством материнской любви к девочке и не менее острой ревностью - по-женски она понимала, что дорогой ей человек встретил единственную, неповторимую и последнюю в своей жизни любовь.

She was divided between an intense disgust for Edward's weakness in conceiving this passion, an intense pity for the miseries that he was enduring, and a feeling equally intense, but one that she hid from herself-a feeling of respect for Edward's determination to keep himself, in this particular affair, unspotted.

В ней боролись несколько чувств: презрение, что он не устоял перед этой страстью, жалость за страдания, на которые он себя обрек, и уважение за его решимость удержаться и ничем не запятнать свою честь, - это последнее чувство было не менее сильным, чем два других, но признаться в нем - очень важный момент! -Леонора отказывалась.

And the human heart is a very mysterious thing.

Загадочная штука - душа человеческая.

It is impossible to say that Leonora, in acting as she then did, was not filled with a sort of hatred of Edward's final virtue.

Кто знает, может, Леонора скрыто ненавидела Эдварда за проявившуюся в нем, так сказать, под занавес добродетель? Не исключено, если принять во внимание дальнейшее развитие событий.

She wanted, I think, to despise him.

По-моему, она даже искала повод начать презирать его.

He was, she realized gone from her for good.

Она понимала, что теперь-то уж потеряла его навсегда.

Then let him suffer, let him agonize; let him, if possible, break and go to that Hell that is the abode of broken resolves.

А раз так, пусть страдает, мучается. В конце концов, не выдержит и пусть катится к чертям -всем им, безвольным, туда дорога.

She might have taken a different line.

А ведь могла поступить совсем иначе.

It would have been so easy to send the girl away to stay with some friends; to have taken her away herself upon some pretext or other.

Чего проще - отослать девочку на время к друзьям, причем самой отвезти ее туда, найдя подходящий предлог?

That would not have cured things but it would have been the decent line,...

Конечно, это ничего не решило бы, зато это был бы достойный ход.

But, at that date, poor Leonora was incapable of taking any line whatever.

Но в ту пору Леонора уже не могла здраво мыслить.

She pitied Edward frightfully at one time-and then she acted along the lines of pity; she loathed him at another and then she acted as her loathing dictated.

Она то принималась его жалеть - и действовала соответственно, то начинала ненавидеть - и тогда только ненависть руководила ее поступками.

She gasped, as a person dying of tuberculosis gasps for air.

Она задыхалась - так рыба, выброшенная на берег, судорожно ловит ртом воздух или больной туберкулезом задыхается от недостатка кислорода.

She craved madly for communication with some other human soul.

Ей безумно хотелось кому-нибудь открыться, излить душу.

And the human soul that she selected was that of the girl.

И она выбрала в качестве наперсницы девочку.

Perhaps Nancy was the only person that she could have talked to.

Возможно, ей было так удобнее.

With her necessity for reticences, with her coldness of manner, Leonora had singularly few intimates.

Она редко с кем откровенничала - даром что молчунья, человек очень закрытый.

She had none at all, with the exception of the Mrs Colonel Whelen, who had advised her about the affair with La Dolciquita, and the one or two religious, who had guided her through life.

Близких подруг у нее вообще не было, если не считать миссис Уиллен, жену полковника, ту, что дала разумный совет насчет Дольчиквиты, да еще нескольких духовников, которых она знала с детства.

The Colonel's wife was at that time in Madeira; the religious she now avoided.

Но жена полковника была далеко - на Мадейре, а духовников Леонора с некоторых пор избегала.

Her visitors' book had seven hundred names in it; there was not a soul that she could speak to.

В ее альбоме для визитеров стояло не меньше семисот имен, а поговорить по душам было не с кем.

She was Mrs Ashburnham of Branshaw Teleragh.

Истинная госпожа Эшбернам, хозяйка Брэншоу-Телеграф.

She was the great Mrs Ashburnham of Branshaw and she lay all day upon her bed in her marvellous, light, airy bedroom with the chintzes and the Chippendale and the portraits of deceased Ashburnhams by Zoffany and Zucchero.

И вот эта великая женщина, владелица Брэншоу, целыми днями валялась в постели у себя в просторной, светлой, великолепной спальне, обставленной обитой ситцем мебелью в стиле "чиппендэйл", украшенной портретами покойных Эшбернамов кисти Зоффани и Зуккеро.

When there was a meet she would struggle up-supposing it were within driving distance-and let Edward drive her and the girl to the cross-roads or the country house.

Она заставляла себя встать только в том случае, если был намечен визит, и то, если ехать было недалеко, предоставляя Эдварду отвезти их с Нэнси до ближайшей развилки, где их встречали, или же прямо до соседей.

She would drive herself back alone; Edward would ride off with the girl.

Обратно возвращались порознь: она правила двуколкой, а Эдвард с девочкой ехали верхом.

Ride Leonora could not, that season-her head was too bad.

Леонора в ту пору верхом не ездила - замучили мигрени.

Each pace of her mare was an anguish.

Каждый шаг кобылы отзывался мучительной болью.

But she drove with efficiency and precision; she smiled at the Gimmers and Ffoulkes and the Hedley Seatons.

Зато двуколкой она правила уверенно, с улыбкой поглядывая сверху вниз на Гиммерсов, Фроунсов и Хедли Сетонов.

She threw with exactitude pennies to the boys who opened gates for her; she sat upright on the seat of the high dog-cart; she waved her hands to Edward and Nancy as they rode off with the hounds, and every one could hear her clear, high voice, in the chilly weather, saying: "Have a good time!"

Прямехонько восседая на козлах, она ловко бросала пенсы мальчишкам, кидавшимся со всех ног открывать перед ней ворота. Время от времени нагоняла Эдварда с Нэнси, мчавшихся наперегонки с борзыми, махала им рукой, бросала приветственную фразу: "Удачи вам!", и голос ее, высокий, чистый, разносился далеко окрест.

Poor forlorn woman!...

Несчастная одинокая женщина!..

There was, however, one spark of consolation. It came from the fact that Rodney Bayham, of Bayham, followed her always with his eyes.

Было, правда, и в ее жизни утешение: Родни Бейхем, сосед-помещик, встречая Леонору, неизменно провожал ее долгим взглядом.

It had been three years since she had tried her abortive love-affair with him.

Три года прошло с тех пор, как она попыталась -безуспешно - завязать с ним роман.

Yet still, on the winter mornings he would ride up to her shafts and just say:

И все равно он, похоже, не оставил надежду: бывало, подъедет к ней зимним утром, скажет

"Good day," and look at her with eyes that were not imploring, but seemed to say:

"Здравствуйте!" и смотрит на нее не то что умоляюще, а с готовностью:

"You see, I am still, as the Germans say, A. D.-at disposition."

"Вот видите, я все еще, как говорят в Германии, к В. У. - к вашим услугам".

It was a great consolation, not because she proposed ever to take him up again, but because it showed her that there was in the world one faithful soul in riding-breeches.

Это радовало. Не то что бы она подумывала возобновить отношения - просто приятно было знать, что есть в этом мире хоть одна преданная душа и принадлежит она симпатичному господину в спортивных бриджах.

And it showed her that she was not losing her looks.

И, потом, это означало, что она все так же хороша собой.

And, indeed, she was not losing her looks.

Да, она по-прежнему была хороша.

She was forty, but she was as clean run as on the day she had left the convent-as clear in outline, as clear coloured in the hair, as dark blue in the eyes.

Сорок лет, а она все так же свежа, как в день окончания школы при святой обители: все те же формы, ни одного седого волоска, тот же блеск васильковых глаз.

She thought that her looking-glass told her this; but there are always the doubts.... Rodney Bayham's eyes took them away.

Конечно, она видела себя в зеркале, видела, что не изменилась, но мало ли - зеркала часто обманывают... Взгляд Родни Бейхема убеждал в обратном: зеркало не врет.

It is very singular that Leonora should not have aged at all.

Вообще то, что Леонора ничуть не постарела, удивительно.

I suppose that there are some types of beauty and even of youth made for the embellishments that come with enduring sorrow.

Наверное, есть такой тип красоты и молодости, который создан для любования и в жизненных испытаниях оказывается поразительно стойким.

That is too elaborately put.

Нет, это слишком вычурно сказано.

I mean that Leonora, if everything had prospered, might have become too hard and, maybe, overbearing.

Понимаете, если бы Леоноре выпало полное благоденствие, она скорей всего стала бы жесткой и властной.

As it was she was tuned down to appearing efficient-and yet sympathetic.

А так она поневоле настраивалась на действенно-сострадательный лад.

That is the rarest of all blends.

А это редчайшее испытание.

And yet I swear that Leonora, in her restrained way, gave the impression of being intensely sympathetic.

Нет, клянусь, Леонора, как всегда, ненавязчиво создавала впечатление искренней заинтересованности и сочувствия.

When she listened to you she appeared also to be listening to some sound that was going on in the distance.

Слушая тебя, она, казалось, одновременно вслушивается в одной ей доступную музыку сфер.

But still, she listened to you and took in what you said, which, since the record of humanity is a record of sorrows, was, as a rule, something sad.

При этом она не пропускала ни одного твоего слова, вникая в смысл сказанного, а это, как правило, был рассказ о чем-то печальном - вся история человечества такова.

I think that she must have taken Nancy through many terrors of the night and many bad places of the day.

Через сколько ночных кошмаров и ежедневных обид и страданий она, надо думать, помогла пройти несчастной Нэнси!

And that would account for the girl's passionate love for the elder woman.

Недаром девочка любила Леонору, как старшую сестру и советчицу.

For Nancy's love for Leonora was an admiration that is awakened in Catholics by their feeling for the Virgin Mary and for various of the saints.

В ее любви было что-то от обожания, которое у католиков связано с культом Девы Марии и святых угодников.

It is too little to say that the girl would have laid her life at Leonora's feet.

Сказать, что девочка, не задумываясь, положила бы свою жизнь к ногам Леоноры, значит не сказать ничего.

Well, she laid there the offer of her virtue-and her reason. Those were sufficient instalments of her life.

Ну что ж, она и положила все, чем владела: свою невинность - и свой рассудок.

It would today be much better for Nancy Rufford if she were dead.

Как знать, пожалуй, для Нэнси Раффорд сегодня было бы лучше умереть.

Perhaps all these reflections are a nuisance; but they crowd on me. I will try to tell the story.

Впрочем, все это лирические отступления. От них трудно отрешиться, и все же постараюсь сосредоточиться на главном.

You see-when she came back from Nauheim Leonora began to have her headaches-headaches lasting through whole days, during which she could speak no word and could bear to hear no sound.

Итак, вернувшись из Наухайма, Леонора снова слегла с мигренью, а мигрень у нее всегда была продолжительной, по нескольку дней, и очень тяжелой - в такие дни она не могла говорить и совершенно не переносила шума.

And, day after day, Nancy would sit with her, silent and motionless for hours, steeping handkerchiefs in vinegar and water, and thinking her own thoughts.

День за днем у ее постели дежурила Нэнси: часами она сидела тихо, неподвижно, меняя уксусно-водные компрессы, и думала свою думу.

It must have been very bad for her-and her meals alone with Edward must have been bad for her too-and beastly bad for Edward.

Для нее это была нездоровая обстановка - а разве ее обеды вдвоем с Эдвардом можно считать здоровой обстановкой? Но и для Эдварда ситуация была чертовски напряженной.

Edward, of course, wavered in his demeanour, What else could he do?

Неудивительно, что он дрогнул. А что поделаешь?

At times he would sit silent and dejected over his untouched food.

Бывало так, что он мог просидеть за обедом молча, потерянно, ни к чему не притронувшись.

He would utter nothing but monosyllables when Nancy spoke to him.

Если Нэнси обращалась к нему, он отвечал односложно.

Then he was simply afraid of the girl falling in love with him.

Он просто боялся, как бы девочка в него не влюбилась.

At other times he would take a little wine; pull himself together; attempt to chaff Nancy about a stake and binder hedge that her mare had checked at, or talk about the habits of the Chitralis.

А бывало и по-другому: выпьет немного вина; приосанится; начнет подтрунивать над Нэнси, вспоминая, как ее кобылка замешкалась перед безобидным препятствием из снопов и кольев, или примется рассказывать про обычаи жителей Читрала.

That was when he was thinking that it was rough on the poor girl that he should have become a dull companion.

Так бывало в те вечера, когда ему хотелось извиниться за свое невежливое поведение, за то, что не умел составить ей приятную компанию.

He realized that his talking to her in the park at Nauheim had done her no harm.

Он решил, что тот их разговор на скамейке парка в Наухайме оказался для нее безобиден.

But all that was doing a great deal of harm to Nancy.

На самом же деле складывалась взрывоопасная ситуация.

It gradually opened her eyes to the fact that Edward was a man with his ups and downs and not an invariably gay uncle like a nice dog, a trustworthy horse or a girl friend.

Постепенно у Нэнси открылись глаза: Эдвард не только добродушный дядюшка, эдакий ласковый пес или послушный сильный конь или давний-давний преданный друг.

She would find him in attitudes of frightful dejection, sunk into his armchair in the study that was half a gun-room.

Это мужчина с очень переменчивым настроением.

She would notice through the open door that his face was the face of an old, dead man, when he had no one to talk to.

Если рядом не оказывалось собеседника, он впадал в состояние жуткой депрессии: через открытую дверь кабинета, служившего комнатой для хранения оружия, она видела лицо старого, убитого горем человека - мертвое лицо.

Gradually it forced itself upon her attention that there were profound differences between the pair that she regarded as her uncle and her aunt.

Постепенно она призналась себе в том, что между людьми, которых она привыкла считать дядюшкой и тетей, существует глубокое разногласие.

It was a conviction that came very slowly.

Эта мысль вызревала в ней очень медленно, пока не стала убеждением.

It began with Edward's giving an oldish horse to a young fellow called Selmes.

Все началось с того, что Эдвард подарил одну из своих лошадей - уже на излете - молодому человеку по имени Селмз.

Selmes' father had been ruined by a fraudulent solicitor and the Selmes family had had to sell their hunters.

Отца Селмза довел до банкротства один негодяй стряпчий, и семейству пришлось распрощаться с верховыми лошадьми.

It was a case that had excited a good deal of sympathy in that part of the county.

Многие в округе сочувствовали Селмзам.

And Edward, meeting the young man one day, unmounted, and seeing him to be very unhappy, had offered to give him an old Irish cob upon which he was riding.

И вот, встретив как-то молодого Селмза пешим, видя, что тот вконец расстроен, Эдвард возьми и предложи ему своего ирландского рысака, благо он был под ним в тот момент.

It was a silly sort of thing to do really.

На самом деле это был необдуманный с его стороны шаг.

The horse was worth from thirty to forty pounds and Edward might have known that the gift would upset his wife.

Лошадь стоила тридцать семь фунтов, и Эдвард должен был бы знать, что жену такой жест вовсе не обрадует.

But Edward just had to comfort that unhappy young man whose father he had known all his life.

Но Эдварду просто захотелось утешить несчастного молодого человека, тем более что его отца он знал с детства.

And what made it all the worse was that young Selmes could not afford to keep the horse even.

Правда, утешение слабое - ведь лошадь надо содержать, а у молодого Селмза не было для этого средств.

Edward recollected this, immediately after he had made the offer, and said quickly:

Вспомнив об этом обстоятельстве, Эдвард тут же, недолго думая, предложил:

"Of course I mean that you should stable the horse at Branshaw until you have time to turn round or want to sell him and get a better."

"Разумеется, если вам не лень делать лишний крюк, пожалуйста, пользуйтесь конюшней в Брэншоу. Во всяком случае, она в вашем распоряжении до тех пор, пока не надумаете продать его и купить себе что-то более подходящее". Все это происходило на глазах у Нэнси.

Nancy went straight home and told all this to Leonora who was lying down.

Она тут же полетела домой и рассказала об этом случае Леоноре, лежавшей с мигренью.

She regarded it as a splendid instance of Edward's quick consideration for the feelings and the circumstances of the distressed.

Для Нэнси это был замечательный пример того, как быстро откликается Эдвард на всякое людское горе.

She thought it would cheer Leonora up-because it ought to cheer any woman up to know that she had such a splendid husband.

Она хотела обрадовать тетю - ведь каждой женщине приятно знать, какой великолепный у нее муж.

That was the last girlish thought she ever had.

Уже в следующую минуту Нэнси поняла, какой наивной девочкой она была до самого последнего мгновения.

For Leonora, whose headache had left her collected but miserably weak, turned upon her bed and uttered words that were amazing to the girl:

Леонора повернулась к ней - она все еще была слаба после приступа мигрени - и, к изумлению Нэнси, зло выдохнула:

"I wish to God," she said, "that he was your husband, and not mine.

"Жаль, что он мой, а не твой муж!

We shall be ruined.

Мы же разоримся!

We shall be ruined.

Он разорит меня.

Am I never to have a chance?"

Боже, до каких же пор?.."

And suddenly Leonora burst into a passion of tears.

И Леонора разрыдалась.

She pushed herself up from the pillows with one elbow and sat there-crying, crying, crying, with her face hidden in her hands and the tears falling through her fingers.

С усилием приподнявшись на подушках, она села на постели, закрыв лицо руками, и - плакала, плакала, плакала, не обращая внимания на катившиеся по лицу слезы.

The girl flushed, stammered and whimpered as if she had been personally insulted.

Девочка вспыхнула, хотела что-то сказать, потом смешалась, словно лично ее оскорбили.

"But if Uncle Edward..." she began.

"Но если дядя Эдвард..." - пересилив себя, начала и она со слезами в голосе.

"That man," said Leonora, with an extraordinary bitterness, "would give the shirt off his back and off mine-and off yours to any..."

"Да этому человеку ничего не стоит, -воскликнула в сердцах Леонора, - продать последнюю рубашку с себя, с меня, да и с тебя тоже!"

She could not finish the sentence.

Она не договорила - ее душили рыдания.

At that moment she had been feeling an extraordinary hatred and contempt for her husband.

В это мгновение она до глубины души ненавидела и презирала мужа.

All the morning and all the afternoon she had been lying there thinking that Edward and the girl were together-in the field and hacking it home at dusk.

Она пролежала в постели все утро и весь день, изнывая от ревности к ним двоим, представляя, как они вдвоем объезжают поля и под вечер вместе возвращаются домой.

She had been digging her sharp nails into her palms.

Она машинально сжимала кулаки, с досады глубоко всаживая длинные ногти в ладони.

The house had been very silent in the drooping winter weather.

Дом притих с наступлением зимних сумерек.

And then, after an eternity of torture, there had invaded it the sound of opening doors, of the girl's gay voice saying:

И вот наконец, спустя целую вечность, после многочасовой пытки ожидания, хлопнула входная дверь, и он сразу ожил, наполнившись ликующим голосом девочки:

"Well, it was only under the mistletoe."...

"Ну, это было только один раз, в сочельник, под можжевеловой веткой!"

And there was Edward's gruff undertone.

И следом - низкий баритон мужа.

Then Nancy had come in, with feet that had hastened up the stairs and that tiptoed as they approached the open door of Leonora's room.

Потом раздались легкие шаги Нэнси: взбежав по лестнице, она пошла на цыпочках мимо двери, открытой в комнату Леоноры.

Branshaw had a great big hall with oak floors and tiger skins.

Ведь как устроен Брэншоу? Это огромный зал с дубовым полом, устланным тигровыми шкурами.

Round this hall there ran a gallery upon which Leonora's doorway gave.

Второй этаж образует галерея - она идет по всему периметру зала, и комната Леоноры как раз выходит на эту галерею.

And even when she had the worst of her headaches she liked to have her door open-I suppose so that she might hear the approaching footsteps of ruin and disaster.

Она всегда оставляла дверь открытой, даже во время сильнейшего приступа мигрени: так было легче услышать шаги приближающейся беды.

At any rate she hated to be in a room with a shut door.

Шутки в сторону - она просто не выносила закрытого пространства.

At that moment Leonora hated Edward with a hatred that was like hell, and she would have liked to bring her riding-whip down across the girl's face.

В такие минуты Леонора ненавидела Эдварда лютой ненавистью, а девочку ей хотелось ударить хлыстом по лицу.

What right had Nancy to be young and slender and dark, and gay at times, at times mournful?

По какому праву Нэнси молода, стройна, темноволоса, веселится, когда ей хочется, грустит под настроение?

What right had she to be exactly the woman to make Leonora's husband happy?

По какому такому праву из всех женщин именно она могла бы сделать счастливым ее мужа?

For Leonora knew that Nancy would have made Edward happy.

С ней Эдвард был бы счастлив - Леонора прекрасно это понимала.

Yes, Leonora wished to bring her riding-whip down on Nancy's young face.

Да, ей хотелось полоснуть хлыстом молодое девичье лицо.

She imagined the pleasure she would feel when the lash fell across those queer features; the pleasure she would feel at drawing the handle at the same moment toward her, so as to cut deep into the flesh and to leave a lasting wheal.

Она представляла, с каким наслаждением опустит хлыст, как исказятся от боли причудливо-красивые черты. Она сладострастно воображала, как оттягивает хлыст назад в тот самый миг, когда он касается кожи, чтобы удар был сильнее и рана получилась глубже.

Well, she left a lasting wheal, and her words cut deeply into the girl's mind....

Ну что же, она преуспела - рана действительно оказалась незаживающей, те ее слова глубоко запали в душу Нэнси...

They neither of them spoke about that again.

Больше они о том случае не говорили.

A fortnight went by-a fortnight of deep rains, of heavy fields, of bad scent.

Прошло добрых две недели - две недели проливных дождей, которых с лихвой хватило, чтоб от влаги и сырости намокли поля, а от низины запахло затхлым болотом.

Leonora's headaches seemed to have gone for good.

Мигрени у Леоноры как не бывало.

She hunted once or twice, letting herself be piloted by Bayham, whilst Edward looked after the girl.

Она даже пару раз съездила на охоту в сопровождении Бейхема, пока Эдвард возился с девочкой.

Then, one evening, when those three were dining alone, Edward said, in the queer, deliberate, heavy tones that came out of him in those days (he was looking at the table):

Так продолжалось до того памятного вечера втроем, когда за обедом Эдвард сказал натужным, неестественным, подчеркнуто суровым голосом (такая у него появилась привычка, раньше ее не было), глядя прямо пред собой:

"I have been thinking that Nancy ought to do more for her father.

"Я подумал, что Нэнси надо бы начать помогать отцу.

He is getting an old man.

С годами ему тяжелее справляться одному.

I have written to Colonel Rufford, suggesting that she should go to him."

В общем, в письме я предложил полковнику Раффорду взять Нэнси к себе".

Leonora called out:

Леонора всплеснула руками:

"How dare you?

"Да как ты смеешь?

How dare you?"

Как смеешь?"

The girl put her hand over her heart and cried out:

А девочка прижала руки к груди и воскликнула:

"Oh, my sweet Saviour, help me!"

"О боже, спаси меня и сохрани!"

That was the queer way she thought within her mind, and the words forced themselves to her lips.

Это был крик души - она всегда разговаривала с собой таким чудесным образом.

Edward said nothing.

Эдвард ничего не ответил.

And that night, by a merciless trick of the devil that pays attention to this sweltering hell of ours, Nancy Rufford had a letter from her mother.

И надо было так случиться, что именно в тот вечер, - как жестоко играет с нами судьба, всегда выбирая самую тяжелую минуту в жизни! -Нэнси Раффорд получила письмо от матери.

It came whilst Leonora was talking to Edward, or Leonora would have intercepted it as she had intercepted others.

На беду, Леонора была занята разговором с Эдвардом, а то она, конечно, перехватила бы только что доставленное письмо - ей это было не впервой.

It was an amazing and a horrible letter.. ..

Неожиданное и страшное послание...

I don't know what it contained.

Точное содержание письма мне неизвестно.

I just average out from its effects on Nancy that her mother, having eloped with some worthless sort of fellow, had done what is called "sinking lower and lower".

В общих чертах я знал, что ее мать сбежала с каким-то недостойным типом и, как говорится, "опускалась все ниже и ниже".

Whether she was actually on the streets I do not know, but I rather think that she eked out a small allowance that she had from her husband by that means of livelihood.

Едва ли она пошла на панель, - скорей всего, просто истратила небольшое пособие, назначенное ей мужем.

And I think that she stated as much in her letter to Nancy and upbraided the girl with living in luxury whilst her mother starved.

Собственно, в письме она жаловалась именно на это обстоятельство и еще упрекала девочку за то, что та купается в роскоши в то время, как ее родная мать бедствует.

And it must have been horrible in tone, for Mrs Rufford was a cruel sort of woman at the best of times.

По тону письмо было, видимо, безобразным -миссис Раффорд и в лучшие-то времена не стеснялась в выражениях.

It must have seemed to that poor girl, opening her letter, for distraction from another grief, up in her bedroom, like the laughter of a devil.

Надо думать, что, когда Нэнси в своей спальне вскрыла конверт, надеясь отвлечься и забыть о недавнем разговоре за обедом, она готова была расхохотаться как безумная.

I just cannot bear to think of my poor dear girl at that moment....

Мне больно думать о том, что пережила в ту минуту моя бедная драгоценная девочка...

And, at the same time, Leonora was lashing, like a cold fiend, into the unfortunate Edward.

А Леонора в это самое время нещадно хлестала Эдварда.

Or, perhaps, he was not so unfortunate; because he had done what he knew to be the right thing, he may be deemed happy.

Впрочем, несчастным его вряд ли можно назвать: ведь он поступил так, как, по его мнению, было правильно, - а это уже счастье.

I leave it to you.

Не знаю - вам решать.

At any rate, he was sitting in his deep chair, and Leonora came into his room-for the first time in nine years. She said:

Во всяком случае, он сидел у себя в глубоком покойном кресле. Тут входит Леонора - между прочим, впервые за девять лет, и говорит:

"This is the most atrocious thing you have done in your atrocious life."

"Ничего более отвратительного в своей жизни ты не совершал".

He never moved and he never looked at her.

В ответ - ни малейшего движения: Эдвард даже не посмотрел в ее сторону.

God knows what was in Leonora's mind exactly.

Кто знает, что у нее было на уме в ту минуту.

I like to think that, uppermost in it was concern and horror at the thought of the poor girl's going back to a father whose voice made her shriek in the night.

Хочется надеяться, что главной ее заботой была мысль о Нэнси - ведь бедняжке предстояло возвращаться к отцу, чей голос слышался ей в ночных кошмарах.

And, indeed, that motive was very strong with Leonora.

Что и говорить - сильнейший довод.

But I think there was also present the thought that she wanted to go on torturing Edward with the girl's presence.

И все-таки, по-моему, было еще кое-что: ей хотелось и дальше мучить Эдварда постоянным соблазном, вечным искушением: живущей под одной с ним крышей девушкой.

She was, at that time, capable of that.

В то время с нее сталось бы.

Edward was sunk in his chair; there were in the room two candles, hidden by green glass shades.

Эдвард сидел, утонув в кресле, - рядом горели две свечи, затемненные зелеными стеклянными абажурами.

The green shades were reflected in the glasses of the book-cases that contained not books but guns with gleaming brown barrels and fishing-rods in green baize over-covers.

Зеленые стеклышки отражались в стекле книжных стеллажей, на которых вместо книг лежали ружья с тускло поблескивавшими коричневыми прикладами и удочки в зеленых замшевых чехлах.

There was dimly to be seen, above a mantelpiece encumbered with spurs, hooves and bronze models of horses, a dark-brown picture of a white horse.

Над каминной доской, уставленной шпорами, подковами, бронзовыми фигурками лошадей, тускло поблескивала темная, старинная картина с изображением белого коня.

"If you think," Leonora said, "that I do not know that you are in love with the girl..." She began spiritedly, but she could not find any ending for the sentence.

"Если ты думаешь, мне неизвестно, - с жаром проговорила Леонора, - что ты влюблен в девочку..." Она замешкалась, не зная, как закончить фразу.

Edward did not stir; he never spoke.

Никакой реакции: Эдвард будто и не слышал.

And then Leonora said:

Тогда она выпалила:

"If you want me to divorce you, I will.

"Хочешь развестись со мной - пожалуйста.

You can marry her then.

Потом женись на ней.

She's in love with you."

Она тебя любит".

He groaned at that, a little, Leonora said.

При этих словах он застонал еле слышно, потом рассказывала Леонора.

Then she went away.

Она пошла прочь.

Heaven knows what happened in Leonora after that.

Бог знает, что после этого произошло с Леонорой.

She certainly does not herself know.

Сама она была как потерянная.

She probably said a good deal more to Edward than I have been able to report; but that is all that she has told me and I am not going to make up speeches.

Возможно, она наговорила Эдварду больше, чем я тут рассказал, - но я-то написал с ее слов и не собираюсь плодить отсебятину.

To follow her psychological development of that moment I think we must allow that she upbraided him for a great deal of their past life, whilst Edward sat absolutely silent.

Хотя психологически ее поведение так понятно! Наверняка она много чего наговорила сгоряча об их прошлой совместной жизни. Молчание Эдварда ее только подстегивало.

And, indeed, in speaking of it afterwards, she has said several times:

Недавно пересказывая мне этот разговор, она несколько раз повторила:

"I said a great deal more to him than I wanted to, just because he was so silent."

"Я говорила и говорила, а он всё молчал".

She talked, in fact, in the endeavour to sting him into speech.

Ну да, она оскорбляла его, пытаясь вызвать на ответ.

She must have said so much that, with the expression of her grievance, her mood changed.

Вполне возможно, наговорив столько лишнего, она почувствовала, что на душе у нее полегчало и настроение переменилось к лучшему.

She went back to her own room in the gallery, and sat there for a long time thinking.

Она вернулась к себе в комнату и долго сидела в задумчивости.

And she thought herself into a mood of absolute unselfishness, of absolute self-contempt, too.

Постепенно у нее появилось ощущение полного самоотречения и самоуничижения.

She said to herself that she was no good; that she had failed in all her efforts-in her efforts to get Edward back as in her efforts to make him curb his expenditure.

Она сказала себе: я неудачница, я потерпела фиаско абсолютно во всем. Не сумела вернуть Эдварда, не смогла заставить его жить по средствам.

She imagined herself to be exhausted; she imagined herself to be done.

От этих мыслей ей стало себя жалко: она вообразила, что всё кончено.

Then a great fear came over her.

Потом ей стало страшно.

She thought that Edward, after what she had said to him, must have committed suicide.

Она подумала: вдруг Эдвард покончил с собой после всего того, что она наговорила?

She went out on to the gallery and listened; there was no sound in all the house except the regular beat of the great clock in the hall.

Она снова вышла на галерею и прислушалась: в доме было тихо, только в зале отбивали время напольные часы.

But, even in her debased condition, she was not the person to hang about.

На душе у нее было мерзко, но сдаваться она не собиралась.

She acted.

Она решила действовать.

She went straight to Edward's room, opened the door, and looked in.

Снова пошла к Эдварду, открыла дверь и заглянула в комнату.

He was oiling the breech action of a gun.

Она застала его за необычным занятием: он смазывал казенную часть ружья.

It was an unusual thing for him to do, at that time of night, in his evening clothes.

В такое время суток, во фраке!

It never occurred to her, nevertheless, that he was going to shoot himself with that implement.

И тем не менее у нее не возникло и тени подозрения, что он может застрелиться из этого ружья.

She knew that he was doing it just for occupation-to keep himself from thinking.

Она знала, что он это делает просто ради того, чтобы занять руки - отвлечься от горьких мыслей.

He looked up when she opened the door, his face illuminated by the light cast upwards from the round orifices in the green candle shades.

Когда открылась дверь, он поднял голову, и лицо его моментально озарилось светом, который шел снизу вверх от свечей, прикрытых узкими зелеными абажурами.

She said:

Она съязвила:

"I didn't imagine that I should find Nancy here."

"Не думай, я не рассчитывала встретить здесь Нэнси".

She thought that she owed that to him.

Поделом ему - пусть знает!

He answered then:

Он ответил коротко:

"I don't imagine that you did imagine it."

"Я и не думал".

Those were the only words he spoke that night.

И всё - больше он в тот вечер не сказал ни слова.

She went, like a lame duck, back through the long corridors; she stumbled over the familiar tiger skins in the dark hall.

Она пошла прочь, как гадкий утенок, побрела по длинным коридорам, спотыкаясь о края знакомых тигровых шкур в темном зале.

She could hardly drag one limb after the other.

Ноги ее не слушались.

In the gallery she perceived that Nancy's door was half open and that there was a light in the girl's room.

Вдруг дальше по галерее она заметила свет, проникавший через полуоткрытую дверь из комнаты Нэнси.

A sudden madness possessed her, a desire for action, a thirst for self-explanation.

И тут ей страшно захотелось сделать что-нибудь, оправдаться - она себя уже не контролировала.

Their rooms all gave on to the gallery; Leonora's to the east, the girl's next, then Edward's.

Все три комнаты выходили на галерею, с востока на запад: первую занимала Леонора, следующую -девочка, крайнюю - Эдвард.

The sight of those three open doors, side by side, gaping to receive whom the chances of the black night might bring, made Leonora shudder all over her body. She went into Nancy's room.

Три открытые двери, бок о бок, как три раскрытые пасти, готовые проглотить любого, кого занесет сюда черная ночь, - от их вида Леонора содрогнулась и, подумав, направилась к Нэнси.

The girl was sitting perfectly still in an armchair, very upright, as she had been taught to sit at the convent.

Девочка сидела в кресле, выпрямившись, неподвижно, как ее учили в монастырской школе.

She appeared to be as calm as a church; her hair fell, black and like a pall, down over both her shoulders.

Она производила впечатление полного спокойствия - как в храме. Распущенные черные волосы, как плащаница, спадали ей на плечи.

The fire beside her was burning brightly; she must have just put coals on.

В камине ярко горел огонь - видно, она только что разожгла угли.

She was in a white silk kimono that covered her to the feet.

На ней было белое шелковое кимоно, закрывавшее ее всю, до кончиков пальцев.

The clothes that she had taken off were exactly folded upon the proper seats.

Одежда лежала, аккуратно сложенная, на своих местах.

Her long hands were one upon each arm of the chair that had a pink and white chintz back.

Вытянутые руки покоились на подлокотниках кресла с бело-розовой ситцевой обивкой.

Leonora told me these things.

Я об этом знаю от Леоноры.

She seemed to think it extraordinary that the girl could have done such orderly things as fold up the clothes she had taken off upon such a night-when Edward had announced that he was going to send her to her father, and when, from her mother, she had received that letter.

Она рассказывала, что ее потрясла аккуратность Нэнси: разложить вещи по своим местам в такой вечер, когда Эдвард объявил о том, что отсылает ее к отцу, и она получила - впервые за много лет -письмо от матери!..

The letter, in its envelope, was in her right hand.

Кстати, конверт с письмом Нэнси держала в правой руке.

Leonora did not at first perceive it.

В первую минуту Леонора не обратила на него внимания.

She said:

Она спросила шепотом:

"What are you doing so late?"

"Что ты делаешь так поздно?"

The girl answered:

Девочка ответила:

"Just thinking."

"Ничего - просто думаю".

They seemed to think in whispers and to speak below their breaths.

Казалось, они перешептываются и переговариваются без слов.

Then Leonora's eyes fell on the envelope, and she recognized Mrs Rufford's handwriting.

Тут Леонора заметила конверт и разглядела почерк миссис Раффорд.

It was one of those moments when thinking was impossible, Leonora said.

"Как можно думать о чем-то в такую минуту?" -после рассказывала Леонора.

It was as if stones were being thrown at her from every direction and she could only run.

- Ей казалось, в нее со всех сторон бросают камни, и ей остается только бежать.

She heard herself exclaim:

Точно кто-то другой - не она - воскликнул:

"Edward's dying-because of you.

"Пойми, Эдвард умирает - из-за тебя.

He's dying.

Он просто умирает.

He's worth more than either of us...."

Ни я, ни ты не достойны его..."

The girl looked past her at the panels of the half-closed door.

Девочка смотрела мимо нее на полуприкрытую дверь.

"My poor father," she said, "my poor father."

"Мой бедный отец, - шептала она, - бедный отец".

"You must stay here," Leonora answered fiercely.

"Ты остаешься здесь, - яростно прошептала Леонора.

"You must stay here.

- Ты остаешься здесь - слышишь?

I tell you you must stay here."

Я сказала: ты никуда не поедешь".

"I am going to Glasgow," Nancy answered.

"Я еду в Глазго, - ответила Нэнси.

"I shall go to Glasgow tomorrow morning.

- Я уезжаю туда завтра утром.

My mother is in Glasgow."

Там моя мать".

It appears that it was in Glasgow that Mrs Rufford pursued her disorderly life.

Видимо, из письма Нэнси узнала, что мать ее "пропадает" в Глазго.

She had selected that city, not because it was more profitable but because it was the natal home of her husband to whom she desired to cause as much pain as possible.

Хотя, по правде говоря, я думаю, миссис Раффорд выбрала этот город, где вела беспутный образ жизни, не удобства ради, а чтобы досадить своему мужу, ославить его, так сказать, - ведь он был родом из Глазго.

"You must stay here," Leonora began, "to save Edward.

"Нет, ты останешься здесь, - снова начала Леонора. - Ты должна спасти Эдварда.

He's dying for love of you."

Он умирает от любви к тебе".

The girl turned her calm eyes upon Leonora.

Тут девочка первый раз спокойно посмотрела ей в глаза.

"I know it," she said.

"Я знаю, - сказала она.

"And I am dying for love of him."

- И я умираю оттого, что люблю его".

Leonora uttered an "Ah," that, in spite of herself, was an "Ah" of horror and of grief.

Леонора невольно ахнула, и в ее возгласе слышались ужас и мука.

"That is why," the girl continued, "I am going to Glasgow-to take my mother away from there."

"Именно поэтому, - продолжала девочка, - я еду в Глазго - вырвать мою мать оттуда.

She added, "To the ends of the earth," for, if the last months had made her nature that of a woman, her phrases were still romantically those of a schoolgirl. It was as if she had grown up so quickly that there had not been time to put her hair up. But she added:

- И добавила: - Еду на край земли". (Странно, что, превратившись за последние месяцы в женщину, она по-прежнему выражалась, как романтическая школьница: точно стремительное взросление не оставило ей времени научиться делать взрослую, высокую прическу.) Потом, вздохнув, заметила:

"We're no good-my mother and I."

"Мы обе ни на что не годимся - ни мать, ни я".

Leonora said, with her fierce calmness: "No. No.

"Нет. Нет! - все так же шепотом возразила Леонора, стараясь держать себя в руках.

You're not no good.

- Это совсем не так.

It's I that am no good.

Это я ни на что не гожусь.

You can't let that man go on to ruin for want of you.

Ты не можешь допустить, чтобы человек из-за тебя пропал.

You must belong to him."

Ты должна принадлежать ему".

The girl, she said, smiled at her with a queer, far-away smile-as if she were a thousand years old, as if Leonora were a tiny child.

При этих словах девочка (после рассказывала Леонора) улыбнулась ей будто издалека - точно ей тысяча лет, а Леонора еще совсем крошка.

"I knew you would come to that," she said, very slowly.

"Я знала, что вы это скажете, - проговорила она очень-очень медленно.

"But we are not worth it-Edward and I."

- Но, поверьте, мы с Эдвардом не стоим такой жертвы".

III

3

NANCY had, in fact, been thinking ever since Leonora had made that comment over the giving of the horse to young Selmes.

Видите ли, все время с того памятного дня, когда Леонора взорвалась при Нэнси, услышав о подарке молодому Селмзу, Нэнси напряженно думала.

She had been thinking and thinking, because she had had to sit for many days silent beside her aunt's bed. (She had always thought of Leonora as her aunt.) And she had had to sit thinking during many silent meals with Edward.

Думала, сидя дни напролет возле постели больной тети. (Про себя она всегда называла Леонору тетей.) Думала долгими безмолвными вечерами, сидя напротив Эдварда за обедом.

And then, at times, with his bloodshot eyes and creased, heavy mouth, he would smile at her.

Вспоминала, как иногда он поднимал налитые кровью глаза, - она видела суровую складку возле губ, - и вдруг улыбался ей.

And gradually the knowledge had come to her that Edward did not love Leonora and that Leonora hated Edward.

И постепенно ее подозрение переросло в уверенность: Эдвард не любит Леонору, а та ненавидит Эдварда.

Several things contributed to form and to harden this conviction.

Всё, что она наблюдала раньше и теперь, лишь укрепляло ее в этом убеждении.

She was allowed to read the papers in those days-or, rather, since Leonora was always on her bed and Edward breakfasted alone and went out early, over the estate, she was left alone with the papers.

В те дни ей первый раз разрешили читать газеты, -вернее, ей никто не разрешал, просто теперь она подолгу оставалась одна в гостиной, где лежала свежая почта. Леонора почти все время болела, а Эдвард рано завтракал и сразу уезжал по делам.

One day, in the papers, she saw the portrait of a woman she knew very well.

Так вот, однажды, листая газету, она наткнулась на портрет знакомой ей женщины.

Beneath it she read the words:

Внизу под фотографией Нэнси прочла:

"The Hon. Mrs Brand, plaintiff in the remarkable divorce case reported on p.

"Преподобная миссис Брэнд, истица в примечательном бракоразводном процессе, освещаемом на стр.

8."

8".

Nancy hardly knew what a divorce case was.

У Нэнси было более чем смутное представление о бракоразводном процессе.

She had been so remarkably well brought up, and Roman Catholics do not practise divorce.

Так уж ее воспитали, и, потом, римские католики крайне редко разводятся.

I don't know how Leonora had done it exactly.

Не знаю, каким образом Леоноре удалось держать Нэнси в неведении.

I suppose she had always impressed it on Nancy's mind that nice women did not read these things, and that would have been enough to make Nancy skip those pages.

Думаю, она постоянно давала Нэнси понять, что приличные дамы такими вещами не интересуются, и этого было достаточно, чтоб та пролистывала эти страницы в газетах.

She read, at any rate, the account of the Brand divorce case-principally because she wanted to tell Leonora about it.

Но на этот раз она прочитала репортаж о бракоразводном процессе Брэндов от корки до корки - главным образом для того, чтоб рассказать о нем Леоноре.

She imagined that Leonora, when her headache left her, would like to know what was happening to Mrs Brand, who lived at Christchurch, and whom they both liked very well.

Тетя, конечно, захочет узнать, когда поправится, о случившемся с миссис Брэнд - она жила по соседству, в Крайстчерч, и им обеим очень нравилась.

The case occupied three days, and the report that Nancy first came upon was that of the third day.

Слушание дела продолжалось три дня, и первым в руки Нэнси попал репортаж третьего, заключительного заседания.

Edward, however, kept the papers of the week, after his methodical fashion, in a rack in his gun-room, and when she had finished her breakfast Nancy went to that quiet apartment and had what she would have called a good read.

Зная, что все газеты текущей недели хранятся у Эдварда в полном порядке в газетнице в его "оружейной" комнате, Нэнси, закончив завтрак, отправилась в этот уединенный кабинет и, как говорится, погрузилась в чтение.

It seemed to her to be a queer affair.

Дело показалось ей донельзя странным.

She could not understand why one counsel should be so anxious to know all about the movements of Mr Brand upon a certain day; she could not understand why a chart of the bedroom accommodation at Christchurch Old Hall should be produced in court.

Она никак не могла взять в толк, зачем один из адвокатов допытывается у мистера Брэнда, куда он ездил в такой-то день; зачем суду потребовалась схема расположения спальных комнат в особняке Брэндов -Крайстчерч-Оулд-холл.

She did not even see why they should want to know that, upon a certain occasion, the drawing-room door was locked.

Ей было невдомек, почему присяжные хотят удостовериться в том, что иногда дверь гостиной была заперта.

It made her laugh; it appeared to be all so senseless that grown people should occupy themselves with such matters.

Все эти подробности ее рассмешили: взрослые люди занимаются такой ерундой - какая бессмыслица!

It struck her, nevertheless, as odd that one of the counsel should cross-question Mr Brand so insistently and so impertinently as to his feelings for Miss Lupton.

Но ее поразила одна странная деталь: настойчивость, переходившая в наглость, с какой один из адвокатов расспрашивал мистера Брэнда о его чувствах к мисс Лаптон.

Nancy knew Miss Lupton of Ringwood very well-a jolly girl, who rode a horse with two white fetlocks.

Нэнси хорошо знала мисс Лаптон из Рингвуда: эта веселая девушка ездила верхом на лошади с белыми щетками.

Mr Brand persisted that he did not love Miss Lupton.... Well, of course he did not love Miss Lupton; he was a married man.

Так вот, мистер Брэнд отпирался, говоря, что не любит мисс Лаптон... Разумеется, он не может ее любить, ведь он женатый человек.

You might as well think of Uncle Edward loving... loving anybody but Leonora.

Это все равно как если бы дядя Эдвард любил... не Леонору, а какую-то другую женщину.

When people were married there was an end of loving.

Когда люди женятся, любовь кончается.

There were, no doubt, people who misbehaved-but they were poor people-or people not like those she knew.

Бывает, кто-то ослушивается, но то люди бедные или не их круга.

So these matters presented themselves to Nancy's mind.

Вот такие соображения посещали Нэнси за чтением статьи.

But later on in the case she found that Mr Brand had to confess to a "guilty intimacy" with some one or other.

Однако, читая дальше, она обнаружила, что мистера Брэнда обвиняли в "преступной близости" с кем-то.

Nancy imagined that he must have been telling some one his wife's secrets; she could not understand why that was a serious offence.

Нэнси решила, что его обвиняют в разглашении секретов его жены, и недоумевала, почему это считается поводом для обвинения.

Of course it was not very gentlemanly-it lessened her opinion of Mrs Brand.

Что и говорить, поступок недостойный - миссис Брэнд сразу несколько упала в глазах Нэнси.

But since she found that Mrs Brand had condoned that offence, she imagined that they could not have been very serious secrets that Mr Brand had told.

Но, прочтя ниже о том, что миссис Брэнд сняла свои обвинения, Нэнси решила, что секреты, в разглашении которых повинен мистер Брэнд, были, видимо, не такие уж важные.

And then, suddenly, it was forced on her conviction that Mr Brand-the mild Mr Brand that she had seen a month or two before their departure to Nauheim, playing "Blind Man's Buff" with his children and kissing his wife when he caught her-Mr Brand and Mrs Brand had been on the worst possible terms.

И тут внезапно ее пронзила догадка: мистер Брэнд, этот душка мистер Брэнд, у которого она была в гостях за месяц-другой до отъезда в Наухайм, - он еще играл тогда в жмурки со своими детьми и женой, и всякий раз, поймав жену, целовал ее, - так вот, эти милые мистер и миссис Брэнд терпеть друг друга не могут.

That was incredible.

Невероятно!

Yet there it was-in black and white.

И тем не менее так и есть: об этом написано черным по белому в газете.

Mr Brand drank; Mr Brand had struck Mrs Brand to the ground when he was drunk.

Мистер Брэнд пил; однажды, перебрав, он ударил миссис Брэнд с такой силой, что та упала.

Mr Brand was adjudged, in two or three abrupt words, at the end of columns and columns of paper, to have been guilty of cruelty to his wife and to have committed adultery with Miss Lupton.

Дойдя до конца газетных колонок, Нэнси прочитала в последнем абзаце несколько скупых слов: мистер Брэнд виновен в жестоком обращении с женой и в прелюбодеянии с мисс Лаптон.

The last words conveyed nothing to Nancy-nothing real, that is to say.

Последнее обвинение ни о чем не говорило Нэнси - ни о чем, так сказать, конкретном.

She knew that one was commanded not to commit adultery-but why, she thought, should one?

Она знала, что заповедь гласит "не прелюбодействуй", но зачем вообще люди прелюбодействуют?

It was probably something like catching salmon out of season-a thing one did not do.

Это, наверно, что-то запретное, вроде ловли форели в запрещенное время.

She gathered it had something to do with kissing, or holding some one in your arms.. ..

Ей мерещилось что-то связанное с поцелуями, объятиями...

And yet the whole effect of that reading upon Nancy was mysterious, terrifying and evil.

Чтение оставило у Нэнси ощущение тайны, - оно напугало и ужаснуло ее.

She felt a sickness-a sickness that grew as she read.

Она чувствовала тошноту - и чем дальше она читала, тем более тошно ей становилось.

Her heart beat painfully; she began to cry.

Заныло сердце, она заплакала.

She asked God how He could permit such things to be.

Она не переставала спрашивать у Бога, как он допускает такое.

And she was more certain that Edward did not love Leonora and that Leonora hated Edward.

Теперь она знала точно, что Эдвард Леонору не любит, а Леонора ненавидит мужа.

Perhaps, then, Edward loved some one else.

В таком случае Эдвард, возможно, любит другую.

It was unthinkable.

Непостижимо!

If he could love some one else than Leonora, her fierce unknown heart suddenly spoke in her side, why could it not be herself?

Но что, если эта другая, - настойчиво подсказывало ей вдруг ставшее чужим и незнакомым сердце, - она сама?

And he did not love her.... This had occurred about a month before she got the letter from her mother.

Но ведь он ее не любит... Это случилось примерно за месяц до того, как она получила письмо от матери.

She let the matter rest until the sick feeling went off; it did that in a day or two.

Тогда ей захотелось поскорее забыть об этой истории - уж очень все это было неприятно. И действительно, через день-другой чувство тошноты как рукой сняло.

Then, finding that Leonora's headaches had gone, she suddenly told Leonora that Mrs Brand had divorced her husband.

А узнав, что Леонора оправилась от мигрени, она неожиданно для себя самой сказала ей, что миссис Брэнд развелась с мужем.

She asked what, exactly, it all meant.

И попросила объяснить - конкретно - что все это значит.

Leonora was lying on the sofa in the hall; she was feeling so weak that she could hardly find the words.

Леонора лежала на кушетке в зале - после приступа мигрени она была так слаба, что едва могла говорить.

She answered just:

Она пролепетала:

"It means that Mr Brand will be able to marry again."

"Это значит, что мистер Брэнд может снова жениться".

Nancy said:

Нэнси смешалась:

"But... but..." and then: "He will be able to marry Miss Lupton."

"Но как же..." А затем спросила полуутвердительно: "На мисс Лаптон?"

Leonora just moved a hand in assent.

Леонора только слабо махнула рукой в знак согласия.

Her eyes were shut.

Она лежала, закрыв глаза.

"Then..." Nancy began.

"Но в таком случае..." - снова начала Нэнси.

Her blue eyes were full of horror: her brows were tight above them; the lines of pain about her mouth were very distinct.

В ее фиалковых глазах появилось выражение ужаса: брови сошлись на переносице, образовав морщинку; вокруг губ залегли напряженные складки.

In her eyes the whole of that familiar, great hall had a changed aspect.

Она смотрела на старый милый знакомый зал, и он уже не казался ей таким, как прежде.

The andirons with the brass flowers at the ends appeared unreal; the burning logs were just logs that were burning and not the comfortable symbols of an indestructible mode of life.

Каминные решетки с латунными цветами по углам словно утратили плотность. Поленья в камине горели ровно, как и положено дровам, и уже вовсе не казались уютными, ласкающими глаз деталями интерьера, подтверждающими устойчивость уклада.

The flame fluttered before the high fireback; the St Bernard sighed in his sleep.

Сенбернар, лежавший у камина, завозился во сне, и над грудой поленьев задрожали языки пламени.

Outside the winter rain fell and fell.

За окном не переставая лил осенний дождь.

And suddenly she thought that Edward might marry some one else; and she nearly screamed.

Словно встряхнувшись ото сна, Нэнси снова подумала, что Эдвард может жениться на другой, и у нее вырвался сдавленный стон.

Leonora opened her eyes, lying sideways, with her face upon the black and gold pillow of the sofa that was drawn half across the great fireplace.

Леонора, лежавшая ничком, уткнувшись в расшитую черным бархатом и золотом подушку, на кушетке, придвинутой к камину, приоткрыла глаза.

"I thought," Nancy said, "I never imagined.... Aren't marriages sacraments?

"Я подумала... - сказала Нэнси, - я и не представляла... Ведь брак священен. Брак нерушим.

Aren't they indissoluble?

Разве нет?

I thought you were married. .. and..." She was sobbing.

Я всегда думала, что если ты замужем... и... - Она всхлипнула.

"I thought you were married or not married as you are alive or dead."

- Я думала: быть замужем или разойтись, это как жить или умереть".

"That," Leonora said, "is the law of the church.

"Так считает Церковь, - ответила Леонора.

It is not the law of the land...."

- В миру всё иначе..."

"Oh yes," Nancy said, "the Brands are Protestants."

"Ах, да, - спохватилась Нэнси, - Брэнды ведь протестанты".

She felt a sudden safeness descend upon her, and for an hour or so her mind was at rest.

И так легко у нее стало на душе от этой мысли, что на какой-нибудь час она перестала волноваться.

It seemed to her idiotic not to have remembered Henry VIII and the basis upon which Protestantism rests.

Как она могла забыть о Г енрихе Восьмом и о том, что легло в основу протестантства?

She almost laughed at herself.

Глупая! Она чуть не расхохоталась над самой собой.

The long afternoon wore on; the flames still fluttered when the maid made up the fire; the St Bernard awoke and lolloped away towards the kitchen.

Смеркалось. Поленья в камине уютно потрескивали - служанка следила, чтобы огонь не погас; тем временем сенбернар проснулся, вытянулся, зевнул и направился на кухню.

And then Leonora opened her eyes and said almost coldly:

И тут только Леонора открыла глаза и спросила Нэнси холодно:

"And you?

"А ты?

Don't you think you will get married?"

Ты думаешь о замужестве?"

It was so unlike Leonora that, for the moment, the girl was frightened in the dusk.

Она никогда ни о чем подобном не спрашивала, и Нэнси на какое-то мгновение растерялась и испугалась.

But then, again, it seemed a perfectly reasonable question.

Потом решила, что вопрос вполне резонный.

"I don't know," she answered.

"Не знаю, - ответила она.

"I don't know that anyone wants to marry me."

- Мне никто не предлагает".

"Several people want to marry you," Leonora said.

"Ну отчего же? Несколько мужчин готовы сделать тебе предложение", - возразила Леонора.

"But I don't want to marry," Nancy answered.

"Но мне совсем не хочется замуж, - объяснила Нэнси.

"I should like to go on living with you and Edward.

- Мне хорошо здесь с вами и Эдвардом.

I don't think I am in the way or that I am really an expense.

Не знаю, может быть, для вас это обременительно.

If I went you would have to have a companion.

Хотя, если я уеду, вам потребуется компаньонка.

Or, perhaps, I ought to earn my living...."

А может, мне и стоит начать зарабатывать..."

"I wasn't thinking of that," Leonora answered in the same dull tone.

"Я не об этом, - продолжала Леонора тем же бесцветным голосом.

"You will have money enough from your father.

- Ваш отец достаточно состоятелен, чтобы вас обеспечить.

But most people want to be married."

Но, детка, люди, как правило, женятся".

I believe that she then asked the girl if she would not like to marry me, and that Nancy answered that she would marry me if she were told to; but that she wanted to go on living there.

Вот тогда, по-моему, она и спросила девочку, не пойдет ли она за меня замуж. Нэнси ответила, что если ей скажут, то пойдет, но все равно она хотела бы остаться жить в Брэншоу.

She added:

И добавила:

"If I married anyone I should want him to be like Edward."

"Будь моя воля, я бы вышла за такого, как Эдвард..."

She was frightened out of her life.

Боже, как она перепугалась!

Leonora writhed on her couch and called out:

Леонора со стонами корчилась на кушетке...

"Oh, God!..." Nancy ran for the maid; for tablets of aspirin; for wet handkerchiefs.

Нэнси бросилась за служанкой, стала искать болеутоляющее, готовить компрессы.

It never occurred to her that Leonora's expression of agony was for anything else than physical pain.

Она была уверена, что у Леоноры снова обострилась мигрень.

You are to remember that all this happened a month before Leonora went into the girl's room at night.

Всё это случилось, если помните, за месяц до той ночи, когда Леонора появилась в комнате Нэнси.

I have been casting back again; but I cannot help it.

Выходит, я опять отвлекся, но иначе не получается.

It is so difficult to keep all these people going.

Не получается всех одновременно держать в поле зрения.

I tell you about Leonora and bring her up to date; then about Edward, who has fallen behind.

Расскажешь о Леоноре, чуточку подтянешь ее, -глянь, начинает отставать Эдвард. Берешься за него.

And then the girl gets hopelessly left behind.

А там, смотришь, Нэнси куда-то подевалась.

I wish I could put it down in diary form.

Жаль, что я не стал писать дневник.

Thus: On the 1st of September they returned from Nauheim.

Давайте проверим по датам. Из Наухайма они вернулись 1 сентября.

Leonora at once took to her bed.

Леонора сразу слегла.

By the 1st of October they were all going to meets together.

Прошел месяц, и к началу октября они уже вовсю разъезжали с визитами.

Nancy had already observed very fully that Edward was strange in his manner.

Нэнси успела заметить странности в поведении Эдварда.

About the 6th of that month Edward gave the horse to young Selmes, and Nancy had cause to believe that her aunt did not love her uncle.

Примерно 6 октября Эдвард сделал подарок молодому Селмзу, и у Нэнси появился повод усомниться в любви тетушки к дяде.

On the 20th she read the account of the divorce case, which is reported in the papers of the 18th and the two following days.

Двадцатого она прочла газетный репортаж о бракоразводном процессе, напечатанный в трех номерах, начиная с 18 октября.

On the 23rd she had the conversation with her aunt in the hall-about marriage in general and about her own possible marriage, her aunt's coming to her bedroom did not occur until the 12th of November....

Двадцать третьего в зале они беседовали о браке и перспективах замужества Нэнси. А ночной визит тетушки в спальную Нэнси случился самое раннее 12 ноября...

Thus she had three weeks for introspection-for introspection beneath gloomy skies, in that old house, rendered darker by the fact that it lay in a hollow crowned by fir trees with their black shadows.

Таким образом, три недели Нэнси бродила по дому и думала, думала... Представьте: хмурое небо, ненастье, старинный дом, сам по себе мрачный оттого, что находится в ложбине, затененной густыми елями.

It was not a good situation for a girl.

Нездоровая обстановка для девочки!

She began thinking about love, she who had never before considered it as anything other than a rather humorous, rather nonsensical matter.

Она впервые задумалась о любви, хотя прежде иначе как со смехом и иронией об этой материи не говорила.

She remembered chance passages in chance books-things that had not really affected her at all at the time.

Ей вдруг вспомнились отдельные эпизоды из давно прочитанных книг - то, что когда-то ее совсем не трогало, теперь представилось важным и значительным.

She remembered someone's love for the Princess Badrulbadour; she remembered to have heard that love was a flame, a thirst, a withering up of the vitals-though she did not know what the vitals were.

Она вспомнила о том, что кто-то из героев романов был влюблен в принцессу Бадрульбадур; что любовь сравнивают с пламенем, жаждой, истощением жизненно важных органов - впрочем, что означает последнее, она не знала.

She had a vague recollection that love was said to render a hopeless lover's eyes hopeless; she remembered a character in a book who was said to have taken to drink through love; she remembered that lovers' existences were said to be punctuated with heavy sighs.

Смутно вспоминались чьи-то слова о том, что от безответной любви у влюбленных делается безнадежным взгляд, кто-то начинает пить, кто-то тяжело вздыхает.

Once she went to the little cottage piano that was in the corner of the hall and began to play.

В углу зала стояло небольшое фортепьяно -как-то, оставшись одна, она подошла к инструменту и стала наигрывать мелодию.

It was a tinkly, reedy instrument, for none of that household had any turn for music.

Звук был дребезжащий, надтреснутый, - ни у кого из домочадцев не было музыкальных способностей, и инструмент стоял заброшенный.

Nancy herself could play a few simple songs, and she found herself playing.

Нэнси и знала-то всего пару простых песенок, но вдруг захотелось их вспомнить.

She had been sitting on the window seat, looking out on the fading day.

Возможно, от нечего делать: до этой минуты она долго сидела на подоконнике, глядя на угасающий день.

Leonora had gone to pay some calls; Edward was looking after some planting up in the new spinney.

Леонора уехала с визитом, Эдвард отправился смотреть посадки в ближнем леску.

Thus she found herself playing on the old piano.

Вот она и тронула клавиши старинного инструмента.

She did not know how she came to be doing it.

Это получилось само собой.

A silly lilting wavering tune came from before her in the dusk-a tune in which major notes with their cheerful insistence wavered and melted into minor sounds, as, beneath a bridge, the high lights on dark waters melt and waver and disappear into black depths.

Она вслушивалась в зыбкие звуки расстроенного фортепьяно: в незатейливой мелодии мажорные ноты, повторявшиеся с веселой настойчивостью, плавно перетекали в минор - так яркие ночные огни отражаются в темной воде канала под мостом, дрожат, переливаются и исчезают где-то в глубине.

Well, it was a silly old tune....

Да, старинный безыскусный мотив...

It goes with the words-they are about a willow tree, I think: Thou art to all lost loves the best The only true plant found.

К нему есть стихи скажется, об иве: □ □ Для всех потерянных ты самый, □□Ты самый верныйдруг, -

-That sort of thing.

звучит как-то так.

It is Herrick, I believe, and the music with the reedy, irregular, lilting sound that goes with Herrick, And it was dusk; the heavy, hewn, dark pillars that supported the gallery were like mourning presences; the fire had sunk to nothing-a mere glow amongst white ashes.... It was a sentimental sort of place and light and hour....

По-моему, это Геррик, и к его стихам очень подходит неровный синкопированный плавающий ритм... Вечерело. В глубине зала стояли, как надгробья, грузные, темные, точно подернутые патиной времени колонны, подпиравшие галерею. Огонь в камине давно погас - лишь угольки краснели среди белого пепла... Тоскливое место, унылое освещение, печальное время суток...

And suddenly Nancy found that she was crying. She was crying quietly; she went on to cry with long convulsive sobs.

Нэнси тихонько плакала: сама не заметила, как всплакнула. Плач перешел в сдавленные рыданья.

It seemed to her that everything gay, everything charming, all light, all sweetness, had gone out of life.

Ей казалось, все кончено: нет больше в жизни веселья, неги, света, ласки.

Unhappiness; unhappiness; unhappiness was all around her.

Несчастье, кругом одно несчастье, - сплошная тоска!

She seemed to know no happy being and she herself was agonizing....

Да и было ли счастье? Сейчас ей плохо.

She remembered that Edward's eyes were hopeless; she was certain that he was drinking too much; at times he sighed deeply.

Она вспомнила потерянный взгляд Эдварда; как много он пьет; как часто тоскливо вздыхает.

He appeared as a man who was burning with inward flame; drying up in the soul with thirst; withering up in the vitals.

Она подумала: вот кого снедает внутренний огонь; вот чью душу иссушает жажда; вот чьи жизненно важные органы истощены до предела.

Then, the torturing conviction came to her-the conviction that had visited her again and again-that Edward must love some one other than Leonora.

И снова закралось терзающее душу сомнение -оно никак ее не оставляло: Эдвард любит не Леонору, а другую.

With her little, pedagogic sectarianism she remembered that Catholics do not do this thing.

Католики так не поступают, не преминула она провести маленькое дидактическое различие.

But Edward was a Protestant.

Но Эдвард не католик, он протестант.

Then Edward loved somebody....

И любит он другую...

And, after that thought, her eyes grew hopeless; she sighed as the old St Bernard beside her did.

Когда она об этом думала, взгляд у нее делался потерянным, она вздыхала, как лежавший рядом старый сенбернар.

At meals she would feel an intolerable desire to drink a glass of wine, and then another and then a third.

За столом ее вдруг начинала мучить жажда, ей хотелось выпить бокал вина, другой, третий.

Then she would find herself grow gay....

Вино ее веселило.

But in half an hour the gaiety went; she felt like a person who is burning up with an inward flame; desiccating at the soul with thirst; withering up in the vitals.

Но через полчаса радости как не бывало: она чувствовала, как ее гложет тоска, томит жажда, внутри всё переворачивается.

One evening she went into Edward's gun-room-he had gone to a meeting of the National Reserve Committee.

Однажды вечером она зашла в "оружейную" комнату Эдварда - он уехал на собрание попечительского совета национальных заповедников.

On the table beside his chair was a decanter of whisky.

На столике возле его кресла стоял графин с виски.

She poured out a wineglassful and drank it off.

Она налила себе стопку и выпила одним духом.

Flame then really seemed to fill her body; her legs swelled; her face grew feverish.

Вот когда она почувствовала настоящий жар! По телу разлилось тепло, ноги потяжелели, лицо горело, как в лихорадке.

She dragged her tall height up to her room and lay in the dark.

Она с трудом дотащила ставшее вдруг непослушным тело до своей постели и легла в темноте.

The bed reeled beneath her; she gave way to the thought that she was in Edward's arms; that he was kissing her on her face that burned; on her shoulders that burned, and on her neck that was on fire.

Кровать под ней поплыла - ей представилось, что Эдвард сжимает ее в объятиях, покрывает поцелуями ее горящее лицо, плечи, шею... Она вся как в огне.

She never touched alcohol again.

Больше она к алкоголю не притрагивалась.

Not once after that did she have such thoughts.

И подобные мысли ее больше не посещали.

They died out of her mind; they left only a feeling of shame so insupportable that her brain could not take it in and they vanished.

Они улетучились, оставив только чувство стыда, причем настолько жгучее, что совесть ее не могла с ним смириться, и постепенно воспоминания стерлись из памяти.

She imagined that her anguish at the thought of Edward's love for another person was solely sympathy for Leonora; she determined that the rest of her life must be spent in acting as Leonora's handmaiden-sweeping, tending, embroidering, like some Deborah, some medieval saint-I am not, unfortunately, up in the Catholic hagiology.

Она обольщала себя мыслью, что это исключительно из сочувствия к Леоноре ей больно думать о том, что Эдвард любит другую. Мысленно она уже посвятила всю себя служению тетушке - она будет ходить за ней, заниматься рукоделием, хозяйством, как какая-нибудь Дебора или средневековая мученица - к сожалению, я не силен в житиях святых католиков.

But I know that she pictured herself as some personage with a depressed, earnest face and tightly closed lips, in a clear white room, watering flowers or tending an embroidery frame.

Нет, она совершенно точно представляла себе, как в комнате с чистыми белыми стенами она, с печальным, серьезным выражением лица, плотно сжав губы, поливает цветы или вышивает на пяльцах.

Or, she desired to go with Edward to Africa and to throw herself in the path of a charging lion so that Edward might be saved for Leonora at the cost of her life.

Правда, порой она мечтала поехать с Эдвардом в Африку и там сразиться со львом, неожиданно выскочившим на тропу и угрожающим ему, спасти его ценой собственной жизни ради счастья Леоноры.

Well, along with her sad thoughts she had her childish ones.

Ну что ж, серьезные мысли мешались у нее с ребячеством - она и была наполовину ребенком.

She knew nothing-nothing of life, except that one must live sadly.

Что она знала о жизни? Ничего, кроме того, что жизнь - это юдоль страданий.

That she now knew.

Теперь она познала это на собственном опыте.

What happened to her on the night when she received at once the blow that Edward wished her to go to her father in India and the blow of the letter from her mother was this.

В тот вечер, когда ее постигли сразу два удара -известие о том, что Эдвард хочет отправить ее к отцу в Индию, и письмо от матери, - случилось вот что.

She called first upon her sweet Saviour-and she thought of Our Lord as her sweet Saviour!-that He might make it impossible that she should go to India.

Сначала она воззвала к милостивейшему Спасителю - надо же, думать о Господе нашем как о милостивейшем Спасителе! - прося его сделать так, чтобы ее отъезд в Индию не состоялся.

Then she realized from Edward's demeanour that he was determined that she should go to India.

После, увидев, как решительно настроен Эдвард, она поняла, что в Индию ей ехать придется.

It must then be right that she should go.

Значит, это правильное решение.

Edward was always right in his determinations.

Эдвард всегда прав.

He was the Cid; he was Lohengrin; he was the Chevalier Bayard.

Он - Сид, Лоэнгрин, он - шевалье Баярд.

Nevertheless her mind mutinied and revolted.

Тем не менее всё в ней восставало и бунтовало против этого "правильного" решения.

She could not leave that house.

Она попросту не могла заставить себя покинуть дом.

She imagined that he wished her gone that she might not witness his amours with another girl.

Она думала, что Эдвард настаивает на ее отъезде потому, что не хочет, чтобы она видела, как он флиртует с другой.

Well, she was prepared to tell him that she was ready to witness his amours with another young girl.

Так вот, собиралась она сказать ему, она вполне готова наблюдать сцены флирта.

She would stay there-to comfort Leonora.

Она остается - утешать Леонору.

Then came the desperate shock of the letter from her mother.

И тут, как гром среди ясного неба, - письмо от матери.

Her mother said, I believe, something like:

Тон письма был примерно такой:

"You have no right to go on living your life of prosperity and respect.

"Какое правоты имеешь купаться в роскоши и довольстве?

You ought to be on the streets with me.

Твое место - рядом со мной, на улице.

How do you know that you are even Colonel Rufford's daughter?"

Откуда тебе знать, что ты дочь полковника Раффорда?"

She did not know what these words meant.

Смысл последней фразы от Нэнси ускользнул.

She thought of her mother as sleeping beneath the arches whilst the snow fell.

Остальное же представилось таким образом, будто матери негде ночевать и она спит в подворотне, пытаясь укрыться от непогоды.

That was the impression conveyed to her mind by the words "on the streets".

Так Нэнси поняла слова "на улице".

A Platonic sense of duty gave her the idea that she ought to go to comfort her mother-the mother that bore her, though she hardly knew what the words meant.

Платоновская идея долга внушала ей: "Ты должна быть рядом с матерью, заботиться о той, которая тебя родила", хотя Нэнси до конца не понимала, что это значит.

At the same time she knew that her mother had left her father with another man-therefore she pitied her father, and thought it terrible in herself that she trembled at the sound of her father's voice.

В то же время она помнила, что мать ее бросила отца и ушла с другим, поэтому отца она жалела и стыдилась того, что его голос приводит ее, родную дочь, в трепет.

If her mother was that sort of woman it was natural that her father should have had accesses of madness in which he had struck herself to the ground.

Ведь если мать так обошлась с ним, то он, естественно, мог впадать в невменяемое состояние, когда дело доходило до рукоприкладства.

And the voice of her conscience said to her that her first duty was to her parents.

Совесть подсказывала ей, что сейчас ее первейшая обязанность - помочь родителям.

It was in accord with this awakened sense of duty that she undressed with great care and meticulously folded the clothes that she took off.

Из-за этого обострившегося чувства долга она в ту ночь подчеркнуто аккуратно сняла одежду, тщательно сложив каждую вещь.

Sometimes, but not very often, she threw them helter-skelter about the room.

А ведь, бывало, разбрасывала вещи по всей комнате - и ничего.

And that sense of duty was her prevailing mood when Leonora, tall, clean-run, golden-haired, all in black, appeared in her doorway, and told her that Edward was dying of love for her.

Когда в дверях появилась Леонора - высокая, прямая, с золотистой волной волос, вся в черном -и прямо с порога объявила Нэнси, что Эдвард сгорает от любви к ней, Нэнси была как раз погружена в размышления о своем дочернем долге перед родителями.

She knew then with her conscious mind what she had known within herself for months-that Edward was dying-actually and physically dying-of love for her.

Слова Леоноры вдруг выявили то, о чем она подспудно знала и без нее уже несколько месяцев: Эдвард буквально изнемогает от любви к ней, к Нэнси.

It seemed to her that for one short moment her spirit could say:

На секунду ей показалось, что душа ее вздохнула с облегчением:

"Domine, nunc dimittis,... Lord, now, lettest thou thy servant depart in peace." She imagined that she could cheerfully go away to Glasgow and rescue her fallen mother.

"Domine, nunc dimittis..." Теперь ей можно спокойно отправляться в Глазго спасать свою падшую мать.

IV

4

AND it seemed to her to be in tune with the mood, with the hour, and with the woman in front of her to say that she knew Edward was dying of love for her and that she was dying of love for Edward.

Всё будто совпало: настроение, час, женщина в дверях и спокойная уверенность в том, что Эдвард сгорает от любви к ней, а она - к нему.

For that fact had suddenly slipped into place and become real for her as the niched marker on a whist tablet slips round with the pressure of your thumb.

Всё вдруг встало на свои места, обретя четкие очертания, - так мелок для записи игры в вист послушно ложится в желобок, едва нажмешь на него большим пальцем.

That rubber at least was made.

Теперь, по крайней мере, появилось что-то ощутимое.

And suddenly Leonora seemed to have become different and she seemed to have become different in her attitude towards Leonora.

И Леонора вдруг сделалась совсем не той, что раньше, и сама она, чувствовала Нэнси, тоже изменилась по отношению к тетушке.

It was as if she, in her frail, white, silken kimono, sat beside her fire, but upon a throne.

По-прежнему сидя у камина в тонком белом шелковом кимоно, она вдруг ощутила себя королевой, восседающей на троне.

It was as if Leonora, in her close dress of black lace, with the gleaming white shoulders and the coiled yellow hair that the girl had always considered the most beautiful thing in the world-it was as if Leonora had become pinched, shrivelled, blue with cold, shivering, suppliant.

А Леонора, в черном облегающем кружевном платье-декольте, с ослепительными роскошными плечами и короной золотистых волос, которые раньше казались девочке самыми прекрасными на свете, - так вот, Леонора вдруг сжалась, скукожилась, посинела от холода, стушевалась и сникла.

Yet Leonora was commanding her.

Но всё равно продолжала командовать.

It was no good commanding her. She was going on the morrow to her mother who was in Glasgow.

А вот это уже было ни к чему: всё решено - завтра спозаранку Нэнси уезжает к матери в Глазго.

Leonora went on saying that she must stay there to save Edward, who was dying of love for her.

Леонора не отступала: Нэнси должна остаться и спасти Эдварда - он же умирает от неразделенной любви.

And, proud and happy in the thought that Edward loved her, and that she loved him, she did not even listen to what Leonora said.

А та даже не слушала: она была горда и счастлива тем, что Эдвард ее любит, а она любит его.

It appeared to her that it was Leonora's business to save her husband's body; she, Nancy, possessed his soul-a precious thing that she would shield and bear away up in her arms-as if Leonora were a hungry dog, trying to spring up at a lamb that she was carrying.

Пусть Леонора цепляется за мужнино тело, все равно душа Эдварда - самое драгоценное на свете - в ее руках, и она готова защищать и драться за нее, точно Леонора, как голодный пес, пытается отбить у нее ягненка, которого она уносит.

Yes, she felt as if Edward's love were a precious lamb that she were bearing away from a cruel and predatory beast.

Да-да, ей действительно казалось, что любовь Эдварда - это бесконечно дорогое существо, которое она пытается уберечь от нападок жестокого хищника.

For, at that time, Leonora appeared to her as a cruel and predatory beast.

Точнее, хищницы - Леонора тогда показалась ей именно такой.

Leonora, Leonora with her hunger, with her cruelty had driven Edward to madness.

Это она, Леонора, жадная, жестокая, довела Эдварда до сумасшествия.

He must be sheltered by his love for her and by her love-her love from a great distance and unspoken, enveloping him, surrounding him, upholding him; by her voice speaking from Glasgow, saying that she loved, that she adored, that she passed no moment without longing, loving, quivering at the thought of him.

Но теперь его любовь к ней и ее любовь к нему защитят его: он будет чувствовать ее великую любовь, через все расстояния, без слов - она одна будет окутывать и возвышать его. Ее обожающий, тоскующий, проникнутый нежностью голос - он один донесется до него от самого Глазго.

Leonora said loudly, insistently, with a bitterly imperative tone:

Тут снова раздался громкий, властный, непререкаемый голос Леоноры - в нем, правда, слышалась нотка горечи:

"You must stay here; you must belong to Edward.

"И не думай уезжать. Твое место здесь, ты должна принадлежать Эдварду.

I will divorce him."

Я разведусь с ним".

The girl answered:

Девочка отвечала:

"The Church does not allow of divorce.

"Церковь не дает разрешения на развод.

I cannot belong to your husband.

Я не могу принадлежать вашему мужу.

I am going to Glasgow to rescue my mother."

Я еду в Глазго спасать мою мать".

The half-opened door opened noiselessly to the full. Edward was there.

Послышался звук распахиваемой двери: на пороге стоял Эдвард.

His devouring, doomed eyes were fixed on the girl's face; his shoulders slouched forward; he was undoubtedly half drunk and he had the whisky decanter in one hand, a slanting candlestick in the other.

Слегка набычившись, выставив вперед плечо, он ненасытно, потерянно смотрел прямо в лицо Нэнси. Было видно, что он крепко выпил: в одной руке он держал штоф с виски, в другой - того гляди, уронит - подсвечник.

He said, with a heavy ferocity, to Nancy:

Тоном, не терпящим возражений, он бросил Нэнси:

"I forbid you to talk about these things.

"Я запрещаю тебе и думать об отъезде.

You are to stay here until I hear from your father.

Ты останешься здесь, пока я не получу известий от твоего отца.

Then you will go to your father."

Потом поедешь к нему".

The two women, looking at each other, like beasts about to spring, hardly gave a glance to him.

Женщины будто не слышали его: они стояли друг против друга, готовые вцепиться одна другой в горло.

He leaned against the door-post.

Эдвард смотрел на них с порога, прислонившись к косяку.

He said again:

Потом повторил:

"Nancy, I forbid you to talk about these things.

"Нэнси, и думать забудь о Глазго.

I am the master of this house."

Кто в доме хозяин?"

And, at the sound of his voice, heavy, male, coming from a deep chest, in the night with the blackness behind him, Nancy felt as if her spirit bowed before him, with folded hands.

При звуке этого трубного мужского гласа в ночи, рождавшегося в сильной широкой груди, Нэнси мысленно преклонила колена перед своим повелителем, сложив на груди руки.

She felt that she would go to India, and that she desired never again to talk of these things.

Она знала, что поедет в Индию, и конец всем разговорам.

Leonora said:

Леонора чуть насмешливо заметила:

"You see that it is your duty to belong to him.

"Вот видишь - он уже считает тебя своей.

He must not be allowed to go on drinking."

Ты должна запретить ему пить".

Nancy did not answer.

Нэнси не ответила.

Edward was gone; they heard him slipping and shambling on the polished oak of the stairs.

Эдвард вышел: они слышали, как, поскальзываясь и оступаясь, он грузно спускается по дубовой, до блеска начищенной лестнице.

Nancy screamed when there came the sound of a heavy fall. Leonora said again:

Звук падающего тела - Нэнси вскрикнула Леонора повторила:

"You see!"

"Вот - видишь?"

The sounds went on from the hall below; the light of the candle Edward held flickered up between the hand rails of the gallery. Then they heard his voice:

Теперь шаги доносились снизу, из зала: между перилами галереи, опоясывающей зал, мелькал язычок пламени от свечи Эдварда Через какое-то время они услышали его голос:

"Give me Glasgow... Glasgow, in Scotland.. I want the number of a man called White, of Simrock Park, Glasgow... Edward White, Simrock Park, Glasgow... ten minutes... at this time of night..." His voice was quite level, normal, and patient. Alcohol took him in the legs, not the speech.

"Соедините меня с Глазго... да, Глазго в Шотландии... Мне нужен номер телефона господина Уайта, проживающего по адресу: Шимрок-парк, Глазго... Эдвард Уайт, Шимрок-парк, Глазго... да, десять минут... ночной тариф... - Он говорил ровно, спокойно, терпеливо: алкоголь ударил в ноги, но голова оставалась ясной.

"I can wait," his voice came again.

- Я подожду, - сказал он, видимо, отвечая на вопрос телефонистки.

"Yes, I know they have a number.

- Да, я точно знаю, что у них есть телефон.

I have been in communication with them before."

Я уже звонил им раньше".

"He is going to telephone to your mother," Leonora said.

"Он звонит твоей матери, - заметила Леонора.

"He will make it all right for her."

- Он все сейчас уладит.

She got up and closed the door.

Она поднялась и закрыла дверь.

She came back to the fire, and added bitterly: "He can always make it all right for everybody, except me-excepting me!"

Потом опять подошла к камину и в сердцах бросила Нэнси: - Да, конечно, он все для всех улаживает, кроме меня, - меня одной!"

The girl said nothing. She sat there in a blissful dream.

Девушка опять ничего не ответила: она замечталась.

She seemed to see her lover sitting as he always sat, in a round-backed chair, in the dark hall-sitting low, with the receiver at his ear, talking in a gentle, slow voice, that he reserved for the telephone-and saving the world and her, in the black darkness.

Она представляла себе темный зал... Ее любимый сидит, как всегда, на стуле с круглой спинкой... Стул низкий, он приставляет аппарат к уху, отвечая, говорит медленно и мягко, как всегда, когда беседует по телефону. И всё это сейчас он делает ради нее, спасая и ее, и мир среди кромешной тьмы.

She moved her hand over the bareness of the base of her throat, to have the warmth of flesh upon it and upon her bosom.

Она почувствовала, как кровь прихлынула к шее, груди, приложив ладонь к обнаженной шее, она ощутила тепло.

She said nothing; Leonora went on talking....

Она молчала, а Леонора продолжала говорить...

God knows what Leonora said.

О чем? Бог весть о чем.

She repeated that the girl must belong to her husband.

Повторяла, что девочка должна принадлежать ее мужу.

She said that she used that phrase because, though she might have a divorce, or even a dissolution of the marriage by the Church, it would still be adultery that the girl and Edward would be committing.

Поясняла, что говорит так потому, что даже если она получит развод, даже если их брак будет расторгнут с позволения Святой Церкви, все равно со стороны девочки и Эдварда это будет прелюбодеянием.

But she said that that was necessary; it was the price that the girl must pay for the sin of having made Edward love her, for the sin of loving her husband.

Но так нужно, повторяла она, необходимо. Это цена, которую девочка должна заплатить за совершенный грех, за то, что она влюбила в себя Эдварда, за то, что полюбила ее, Леоноры, мужа.

She talked on and on, beside the fire. The girl must become an adulteress; she had wronged Edward by being so beautiful, so gracious, so good.

И так без конца... Говорила, что девочка станет прелюбодейкой, что он навредила Эдварду тем, что так хороша собой, так изящна, так добродетельна.

It was sinful to be so good.

Грех быть такой добродетельной.

She must pay the price so as to save the man she had wronged.

И она за это заплатит - спасет человека, которому причинила зло.

In between her pauses the girl could hear the voice of Edward, droning on, indistinguishably, with jerky pauses for replies.

Между фразами Нэнси слышала голос Эдварда, продолжавшего говорить по телефону, - слов было не разобрать, только короткие паузы пунктиром обозначали минуты, когда он слушал ответы собеседника.

It made her glow with pride; the man she loved was working for her.

Она зарделась от чувства гордости - ее любимый трудится ради нее.

He at least was resolved; was malely determined; knew the right thing.

Он знает, что делать; он по-мужски решителен; знает, как поступить.

Leonora talked on with her eyes boring into Nancy's.

А Леонора всё говорила, сверля Нэнси глазами.

The girl hardly looked at her and hardly heard her.

Та почти не смотрела на нее и не слушала.

After a long time Nancy said-after hours and hours:

Потом, словно очнувшись от долгого, казалось ей, сна, Нэнси сказала:

"I shall go to India as soon as Edward hears from my father.

"Я поеду к отцу в Индию, как только Эдвард получит от него известие.

I cannot talk about these things, because Edward does not wish it."

Не будем это обсуждать - Эдварду это не нравится".

At that Leonora screamed out and wavered swiftly towards the closed door.

При этих словах Леонора, стоявшая возле прикрытой двери, вскрикнула и покачнулась.

And Nancy found that she was springing out of her chair with her white arms stretched wide.

Недолго думая, Нэнси вскочила с кресла и бросилась к ней с раскрытыми объятиями.

She was clasping the other woman to her breast; she was saying:

В следующую минуту она уже прижимала ее к груди, повторяя:

"Oh, my poor dear; oh, my poor dear."

"Милая моя, бедная моя".

And they sat, crouching together in each other's arms, and crying and crying; and they lay down in the same bed, talking and talking, all through the night.

Так они сидели, прижавшись друг к другу, и плакали, плакали. Всю ночь проговорили, лежа на одной постели.

And all through the night Edward could hear their voices through the wall.

И всю ночь Эдвард слышал за стенкой их голоса.

That was how it went....

Вот как всё получилось...

Next morning they were all three as if nothing had happened.

Наутро все трое встали, как ни в чем не бывало.

Towards eleven Edward came to Nancy, who was arranging some Christmas roses in a silver bowl.

Около одиннадцати Эдвард пошел к Нэнси - она как раз ставила в серебряную вазу рождественские розы.

He put a telegram beside her on the table.

Он положил рядом на столик телеграмму.

"You can uncode it for yourself," he said.

"Пожалуйста, расшифруй ее сама.

Then, as he went out of the door, he said: "You can tell your aunt I have cabled to Mr Dowell to come over.

- И с этими словами пошел назад к двери. Потом, уже с порога, добавил: - Передай своей тете, что я послал телеграмму мистеру Дауэллу с просьбой приехать.

He will make things easier till you leave."

Хлопот перед твоим отъездом будет много, он нам поможет".

The telegram when it was uncoded, read, as far as I can remember:

А в расшифрованной телеграмме, насколько помню, было вот что:

"Will take Mrs Rufford to Italy. Undertake to do this for certain. Am devotedly attached to Mrs Rufford. Have no need of financial assistance. Did not know there was a daughter, and am much obliged to you for pointing out my duty.-White."

"Увезу миссис Раффорд в Италию можете в этом на меня положиться сердечно привязан к миссис Раффорд в финансовой помощи не нуждаюсь позаботьтесь о ее дочери премного благодарен за напоминание о моем долге Уайт".

It was something like that.

Что-то в таком роде.

Then the household resumed its wonted course of days until my arrival.

После этого в доме всё пошло по заведенному порядку, вплоть до моего приезда.

V

5

IT is this part of the story that makes me saddest of all.

Теперь мне предстоит рассказать о самом печальном.

For I ask myself unceasingly, my mind going round and round in a weary, baffled space of pain-what should these people have done?

Перебирая в памяти, круг за кругом, тяжкий мучительный путь, я без конца задаю себе один и тот же вопрос как должны были бы поступить эти люди?

What, in the name of God, should they have done?

Что, во имя Бога, они должны были бы сделать?

The end was perfectly plain to each of them-it was perfectly manifest at this stage that, if the girl did not, in Leonora's phrase, "belong to Edward," Edward must die, the girl must lose her reason because Edward died-and, that after a time, Leonora, who was the coldest and the strongest of the three, would console herself by marrying Rodney Bayham and have a quiet, comfortable, good time.

Каждый из них ясно представлял себе конец. На этом этапе было очевидно, что, если девочка, по выражению Леоноры, "не будет принадлежать Эдварду", ему не избежать смерти. Нэнси не вынесет его самоубийства и помешается, а Леонора - самая холодная и сильная из них троих - спустя какое-то время найдет себе утешение в браке с Родни Бейхемом, обретя наконец тихую, спокойную, уютную гавань.

That end, on that night, whilst Leonora sat in the girl's bedroom and Edward telephoned down below-that end was plainly manifest.

Повторяю, такой финал был совершенно очевиден в ту самую ночь, когда Леонора сидела в комнате Нэнси, а Эдвард внизу звонил в Глазго.

The girl, plainly, was half-mad already; Edward was half dead; only Leonora, active, persistent, instinct with her cold passion of energy, was "doing things".

Уже тогда девочка наполовину потеряла рассудок, Эдвард был на грани, - одна Леонора, энергичная, настойчивая, подстегиваемая инстинктом эгоистической рассудочности, "держала вожжи".

What then, should they have done? worked out in the extinction of two very splendid personalities-for Edward and the girl were splendid personalities, in order that a third personality, more normal, should have, after a long period of trouble, a quiet, comfortable, good time.

Так как же можно было избежать этого конца? Выходит, две выдающиеся яркие личности - а Эдвард и девочка бесспорно личности яркие, -гибнут ради того, чтобы некто третий - человек во всех отношениях нормальный - зажил тихо и безмятежно.

I am writing this, now, I should say, a full eighteen months after the words that end my last chapter.

Я пишу эту главу - дайте подумать, - да, полтора года спустя: полтора года после того, как поставил точку в предыдущей части своих воспоминаний.

Since writing the words "until my arrival", which I see end that paragraph, I have seen again for a glimpse, from a swift train, Beaucaire with the beautiful white tower, Tarascon with the square castle, the great Rhone, the immense stretches of the Crau.

Между словами "вплоть до моего приезда", на которых, вижу, я тогда остановился, и началом главки, которую пишу в эту минуту, много пролегло дорог: мне снова довелось увидеть из окна мчащегося экспресса стройную белую башню Бокэр, замок Тараскон в романском стиле, величественную Рону, необъятные просторы Кро.

I have rushed through all Provence-and all Provence no longer matters.

Я промчался через весь Прованс... - Но что мне теперь Прованс?

It is no longer in the olive hills that I shall find my Heaven; because there is only Hell... .

Не обрести мне отныне рая на оливковых холмах, ибо рая нет, а есть лишь ад...

Edward is dead; the girl is gone-oh, utterly gone; Leonora is having a good time with Rodney Bayham, and I sit alone in Branshaw Teleragh.

Эдвард мертв; девочка пропала - как есть пропала! Леонора живет в свое удовольствие с Родни Бейхемом, а я сижу один в Брэншоу-Телеграф.

I have been through Provence; I have seen Africa; I have visited Asia to see, in Ceylon, in a darkened room, my poor girl, sitting motionless, with her wonderful hair about her, looking at me with eyes that did not see me, and saying distinctly:

Я побывал в Провансе, я видел Африку, я отправился в Азию, на Цейлон, - думаете, для чего? - с единственной целью: увидеть мою бедную девочку! Как она сидит неподвижно в затемненной шторами комнате, распустив по плечам покрывало волос, смотрит на меня невидящими глазами и повторяет очень внятно:

"Credo in unum Deum omnipotentem.... Credo in unum Deum omnipotentem."

"Credo in unum Deum omnipotentem... Credo in unum Deum omnipotentem".

Those are the only reasonable words she uttered; those are the only words, it appears, that she ever will utter.

Это единственные осмысленные слова, которые я от нее слышал, - других она, похоже, уже никогда больше не произнесет.

I suppose that they are reasonable words; it must be extraordinarily reasonable for her, if she can say that she believes in an Omnipotent Deity.

Мне они кажутся разумными: есть божья искра в человеке, если он говорит, что верует во Всемогущего Господа нашего.

Well, there it is.

Вот такие дела.

I am very tired of it all....

Устал я от всего...

For, I daresay, all this may sound romantic, but it is tiring, tiring, tiring to have been in the midst of it; to have taken the tickets; to have caught the trains; to have chosen the cabins; to have consulted the purser and the stewards as to diet for the quiescent patient who did nothing but announce her belief in an Omnipotent Deity.

Может, кому-то это все и кажется романтичным, но, поверьте, это такая мука, просто мука - все самому улаживать, брать билеты, трястись в поездах; выбирать каюты, советоваться с казначеем и стюардами, какой стол заказать для тихой умалишенной, которая никогда не буйствует и только повторяет: "Верую!"

That may sound romantic-but it is just a record of fatigue.

Это только звучит романтично, а на самом деле, поверьте, тяжелейший труд.

I don't know why I should always be selected to be serviceable.

Не знаю, почему меня всегда выбирают в помощники.

I don't resent it-but I have never been the least good.

Я не против, только помощник из меня никудышный.

Florence selected me for her own purposes, and I was no good to her; Edward called me to come and have a chat with him, and I couldn't stop him cutting his throat.

Флоренс выбрала меня ради своего удобства, а оказалось, что я ей только мешал. Эдвард позвал меня поговорить по душам, а получилось, чуть ли не при мне перерезал себе горло.

And then, one day eighteen months ago, I was quietly writing in my room at Branshaw when Leonora came to me with a letter.

И вот последний пример. Это случилось полтора года назад: я писал, сидя в своей комнате в Брэншоу. Входит Леонора с письмом.

It was a very pathetic letter from Colonel Rufford about Nancy.

Как оказалось, письмо - пронзительное! - от полковника Раффорда. Он писал о Нэнси.

Colonel Rufford had left the army and had taken up an appointment at a tea-planting estate in Ceylon.

В начале полковник сообщал, что вышел в отставку и получил должность в крупной компании по производству цейлонского чая.

His letter was pathetic because it was so brief, so inarticulate, and so business-like.

Дальше шло что-то краткое, сумбурное и оттого трогательное до слез.

He had gone down to the boat to meet his daughter, and had found his daughter quite mad.

Он писал, что отправился в порт встречать свою дочь, а она, оказалось, совсем тронулась.

It appears that at Aden Nancy had seen in a local paper the news of Edward's suicide.

Похоже, во время остановки в Адене Нэнси узнала из местной газеты о самоубийстве Эдварда.

In the Red Sea she had gone mad.

И когда шли через Суэцкий канал, у нее помутился рассудок.

She had remarked to Mrs Colonel Luton, who was chaperoning her, that she believed in an Omnipotent Deity.

Она сказала сопровождавшей ее жене полковника Лутона, что верует во Всемогущего Господа.

She hadn't made any fuss; her eyes were quite dry and glassy.

Она не поднимала шума, не плакала - глаза оставались сухими и блестящими.

Even when she was mad Nancy could behave herself.

Нэнси умела себя вести даже в состоянии помешательства.

Colonel Rufford said the doctor did not anticipate that there was any chance of his child's recovery.

Дальше полковник Раффорд сообщал, что, по мнению лечащего врача, никаких шансов на выздоровление его дорогой девочки нет.

It was, nevertheless, possible that if she could see someone from Branshaw it might soothe her and it might have a good effect.

Но если бы ей увидеть кого-то из Брэншоу, возможно, она немного успокоилась бы и это возымело какой-то положительный результат.

And he just simply wrote to Leonora:

А в конце письма он просто обращался к Леоноре за помощью:

"Please come and see if you can do it."

"Пожалуйста, приезжайте и сделайте что-нибудь!"

I seem to have lost all sense of the pathetic; but still, that simple, enormous request of the old colonel strikes me as pathetic.

Я, наверное, не сумел передать всю трогательность послания, но у меня до сих пор навертываются слезы на глаза, когда я вспоминаю простую просьбу старика полковника, вопль его души, так сказать.

He was cursed by his atrocious temper; he had been cursed by a half-mad wife, who drank and went on the streets.

Конечно, он был наказан за неуемный бешеный нрав, и жена его, полусумасшедшая, алкоголичка и распутница, тоже прокляла его.

His daughter was totally mad-and yet he believed in the goodness of human nature.

Дочь свихнулась, а он всё продолжал верить в человеческое благородство.

He believed that Leonora would take the trouble to go all the way to Ceylon in order to soothe his daughter.

Он был убежден, что Леонора всё бросит и отправится на край земли, на Цейлон, утешать его дочь.

Leonora wouldn't.

Он жестоко ошибался: Леоноре было абсолютно всё равно.

Leonora didn't ever want to see Nancy again.

Ей даже видеть Нэнси больше не хотелось.

I daresay that that, in the circumstances, was natural enough.

Ну что ж, в тех обстоятельствах ее тоже можно понять.

At the same time she agreed, as it were, on public grounds, that someone soothing ought to go from Branshaw to Ceylon.

В то же время общественное мнение негласно требовало, чтобы кто-то из Брэншоу поехал на Цейлон и оказал посильную помощь.

She sent me and her old nurse, who had looked after Nancy from the time when the girl, a child of thirteen, had first come to Branshaw.

Вот она и послала нас - меня да старуху няньку, которая ходила за Нэнси с той самой, поры, когда та тринадцатилетней девочкой впервые приехала в Брэншоу.

So off I go, rushing through Provence, to catch the steamer at Marseilles.

И я помчался через Прованс в Марсель, стараясь успеть на океанский лайнер.

And I wasn't the least good when I got to Ceylon; and the nurse wasn't the least good.

Только никакого проку от меня на Цейлоне не было, да и от старой няни тоже.

Nothing has been the least good.

Ни в чем вообще проку не было.

The doctors said, at Kandy, that if Nancy could be brought to England, the sea air, the change of climate, the voyage, and all the usual sort of things, might restore her reason.

Единственное, что могли порекомендовать врачи в Индии, это отвезти Нэнси в Англию, а там, с божьей помощью, глядишь, и вернется к ней рассудок: вдруг морской воздух, перемена климата, наконец, длительное путешествие водой и всё прочее возымеют благотворное действие?

Of course, they haven't restored her reason.

Как вы понимаете, рассудок к ней не вернулся.

She is, I am aware, sitting in the hall, forty paces from where I am now writing.

С того места, где я сейчас сижу, мне ее хорошо видно, - она сидит в зале в сорока шагах от меня.

I don't want to be in the least romantic about it.

Поверьте, ничего романтического здесь нет.

She is very well dressed; she is quite quiet; she is very beautiful.

Она прелестно одета, ведет себя тихо, хороша собой.

The old nurse looks after her very efficiently.

Но всё это исключительно стараниями старой няни.

Of course you have the makings of a situation here, but it is all very humdrum, as far as I am concerned.

Вы скажете: "Вот вам и интрига", но на самом деле всё до невероятности банально, если говорить обо мне.

I should marry Nancy if her reason were ever sufficiently restored to let her appreciate the meaning of the Anglican marriage service.

Я женился бы на Нэнси, если бы к ней вернулся рассудок и она смогла вникнуть в смысл процедуры бракосочетания в Англиканской церкви.

But it is probable that her reason will never be sufficiently restored to let her appreciate the meaning of the Anglican marriage service.

Однако, похоже, рассудок к ней уже никогда не вернется и ей никогда не постичь многотрудный смысл обряда.

Therefore I cannot marry her, according to the law of the land.

А раз так, то, согласно законам страны, я не могу на ней жениться.

So here I am very much where I started thirteen years ago.

Так что по прошествии тринадцати лет я снова на исходных позициях.

I am the attendant, not the husband, of a beautiful girl, who pays no attention to me.

Я опять не в мужьях, а в прислужниках у красивой женщины, которой нет до меня дела.

I am estranged from Leonora, who married Rodney Bayham in my absence and went to live at Bayham.

С Леонорой я больше не вижусь - пока я был в разъездах, она вышла замуж за Родни Бейхема и переехала к нему.

Leonora rather dislikes me, because she has got it into her head that I disapprove of her marriage with Rodney Bayham.

Она недолюбливает меня, поскольку решила, что я не одобряю ее брак с господином Бейхемом.

Well, I disapprove of her marriage.

Ну что ж, я его действительно не одобряю.

Possibly I am jealous.

Возможно, во мне говорит ревность.

Yes, no doubt I am jealous.

Конечно, я ревную.

In my fainter sort of way I seem to perceive myself following the lines of Edward Ashburnham.

Похоже, я по-своему - в меньшем масштабе, так сказать, - повторяю путь Эдварда Эшбернама.

I suppose that I should really like to be a polygamist; with Nancy, and with Leonora, and with Maisie Maidan and possibly even with Florence.

Мне тоже хочется стать многоженцем, женившись на всех сразу: на Нэнси, Леоноре, Мейзи Мейден, Флоренс - да-да, даже на Флоренс.

I am no doubt like every other man; only, probably because of my American origin I am fainter.

И тут я нисколько не отличаюсь от других мужчин, поверьте: разве что моя полигамия не так ярко выражена - я все-таки американец.

At the same time I am able to assure you that I am a strictly respectable person.

При этом добропорядочнее человека не найти, уверяю вас!

I have never done anything that the most anxious mother of a daughter or the most careful dean of a cathedral would object to.

На моей совести нет ни одного грешка, в котором меня могла бы уличить даже самая строгая мать семейства или ревностный католический священник.

I have only followed, faintly, and in my unconscious desires, Edward Ashburnham.

В своих безотчетных желаниях я был лишь слабым отражением Эдварда Эшбернама.

Well, it is all over.

Ну что ж, теперь всему этому конец.

Not one of us has got what he really wanted.

Никто из нас не получил того, что хотел.

Leonora wanted Edward, and she has got Rodney Bayham, a pleasant enough sort of sheep.

Леоноре нужен был Эдвард, а достался ей Родни Бейхем - одно слово, овца вместо рысака.

Florence wanted Branshaw, and it is I who have bought it from Leonora.

Флоренс мечтала о Брэншоу, а я его купил у Леоноры.

I didn't really want it; what I wanted mostly was to cease being a nurse-attendant.

Зачем? - не знаю. Мне хотелось одного: перестать ходить в сиделках.

Well, I am a nurse-attendant.

И что же? Я опять сиделка.

Edward wanted Nancy Rufford, and I have got her.

Эдварду нужна была Нэнси, а получил ее я.

Only she is mad.

Правда, умалишенную.

It is a queer and fantastic world.

Всё в этом абсурдном мире выходит с точностью до наоборот.

Why can't people have what they want?

Мы хотим чего-то, добиваемся и, в конце концов, остаемся с пустыми руками, - почему, спрашивается?

The things were all there to content everybody; yet everybody has the wrong thing.

Ведь у нас всего было в избытке, и тем не менее все мы остались с носом.

Perhaps you can make head or tail of it; it is beyond me.

Это выше моего разумения, - может, вам виднее?

Is there any terrestial paradise where, amidst the whispering of the olive-leaves, people can be with whom they like and have what they like and take their ease in shadows and in coolness?

Неужели нет на земле райского уголка, где под шепот оливковых деревьев ты можешь разлечься в свое удовольствие в тенистой прохладе, оставшись наедине с любимым человеком, делая, что душа пожелает?

Or are all men's lives like the lives of us good people-like the lives of the Ashburnhams, of the Dowells, of the Ruffords-broken, tumultuous, agonized, and unromantic, lives, periods punctuated by screams, by imbecilities, by deaths, by agonies?

Неужели жизнь человеческая всегда такая, как наша, - жизнь так называемых "приличных" людей, - Эшбернамов, Дауэллов, Раффордов? Как есть сломанная жизнь, суетная, мука мученическая, рутина, прерываемая лишь визгом, помешательством, смертью, страданием?

Who the devil knows?

Кто же, черт побери, ответит?

For there was a great deal of imbecility about the closing scenes of the Ashburnham tragedy.

Под занавес семейная трагедия Эшбернамов всё больше походила на идиотский спектакль.

Neither of those two women knew what they wanted.

Ни та, ни другая женщина не отдавала отчета в своих намерениях.

It was only Edward who took a perfectly clear line, and he was drunk most of the time.

Один Эдвард держался абсолютно четкой позиции - жаль только, что большую часть времени он был пьян.

But, drunk or sober, he stuck to what was demanded by convention and by the traditions of his house.

Но, независимо от состояния, в котором он находился, пьяный ли, трезвый, он не отступал от того, чем руководствовался, - от приличий и семейной традиции.

Nancy Rufford had to be exported to India, and Nancy Rufford hadn't to hear a word of love from him.

Нэнси Раффорд следует отправить в Индию, и она не должна больше слышать от него никаких любовных признаний.

She was exported to India and she never heard a word from Edward Ashburnham.

Значит, так тому и быть: Нэнси Раффорд отправили в Индию, и больше она ни словечка не услышала от Эдварда Эшбернама.

It was the conventional line; it was in tune with the tradition of Edward's house.

Так предписано общественной моралью, и она в целом соответствовала укладу дома Эшбернамов.

I daresay it worked out for the greatest good of the body politic.

Больше скажу: она доказала свою состоятельность для большинства членов общества.

Conventions and traditions, I suppose, work blindly but surely for the preservation of the normal type; for the extinction of proud, resolute and unusual individuals.

Работая медленно, но верно, правила и традиции, по-моему, обеспечивают воспроизводство людей нормального типа - а гордых, решительных, нестандартных стирают в порошок.

Edward was the normal man, but there was too much of the sentimentalist about him; and society does not need too many sentimentalists.

Человеком заурядным был и Эдвард, но он был слишком сентиментален и не понимал, что обществу сентименталисты не нужны.

Nancy was a splendid creature, but she had about her a touch of madness.

То же самое Нэнси: она замечательный человек, но "с приветом".

Society does not need individuals with touches of madness about them.

А общество не нуждается в людях "с приветом", какими бы редкими личностями они ни были.

So Edward and Nancy found themselves steamrolled out and Leonora survives, the perfectly normal type, married to a man who is rather like a rabbit.

Вот и получается, что Эдварда и Нэнси вывели из игры, а Леонора живет себе, как все нормальные люди, - вышла замуж за нормального послушного кролика.

For Rodney Bayham is rather like a rabbit, and I hear that Leonora is expected to have a baby in three months' time.

Кто же еще Родни Бейхем, как не кролик? По слухам, Леонора родит через три месяца.

So those splendid and tumultuous creatures with their magnetism and their passions-those two that I really loved-have gone from this earth.

А ярких этих личностей больше нет: те двое, чьи души были дороги мне больше всего на свете, -неотразимые, страстные, - погасли, как две звезды.

It is no doubt best for them.

Для них это, безусловно, к лучшему.

What would Nancy have made of Edward if she had succeeded in living with him; what would Edward have made of her?

Представьте, что сталось бы с Эдвардом, если бы Нэнси добилась своего и стала бы жить с ним? Что сталось бы с самой Нэнси?

For there was about Nancy a touch of cruelty-a touch of definite actual cruelty that made her desire to see people suffer.

Ведь она умела быть жестокой - по-настоящему жестокой, когда ей хотелось заставить близких людей страдать.

Yes, she desired to see Edward suffer.

Да-да, ей доставляло удовольствие видеть, как страдает Эдвард.

And, by God, she gave him hell.

Уж, поверьте, она его помучила.

She gave him an unimaginable hell.

Господи, как же она его мучила!

Those two women pursued that poor devil and flayed the skin off him as if they had done it with whips.

На пару с Леонорой они преследовали беднягу, живьем сдирая с него кожу, - почище любого хлыста.

I tell you his mind bled almost visibly.

Клянусь, у него мозг разве что не кровоточил -вот как ему было плохо.

I seem to see him stand, naked to the waist, his forearms shielding his eyes, and flesh hanging from him in rags.

Я так и вижу, как он стоит, обнаженный по пояс, ладони с растопыренными пальцами выставил вперед, словно защищаясь от невидимых ударов, и с него свисают клочья мяса.

I tell you that is no exaggeration of what I feel.

Ей-богу, не преувеличиваю - мне действительно за него больно.

It was as if Leonora and Nancy banded themselves together to do execution, for the sake of humanity, upon the body of a man who was at their disposal.

Получается, что Леонора и Нэнси сошлись, чтоб сотворить, во имя человечества, казнь над жертвой, оказавшейся у них в руках.

They were like a couple of Sioux who had got hold of an Apache and had him well tied to a stake.

Они словно вдвоем захватили индейца из племени апачей и крепко привязали его к столбу.

I tell you there was no end to the tortures they inflicted upon him.

Каким только пыткам они его не подвергали!

Night after night he would hear them talking; talking; maddened, sweating, seeking oblivion in drink, he would lie there and hear the voices going on and on.

По ночам он слышал за стенкой их нескончаемые разговоры: он лежал, обезумев, весь в поту, пытаясь забыться с помощью вина, а голоса всё жужжали и жужжали не умолкая.

And day after day Leonora would come to him and would announce the results of their deliberations.

А наутро к нему приходила Леонора и объявляла результаты ее с Нэнси переговоров. И так день за днем.

They were like judges debating over the sentence upon a criminal; they were like ghouls with an immobile corpse in a tomb beside them.

Точно судьи, они обсуждали, какой приговор следует вынести преступнику. Как стервятники, они кружили над распластавшимся в могильной яме телом.

I don't think that Leonora was any more to blame than the girl-though Leonora was the more active of the two.

Причем Леонора не больше виновата, чем девочка, - из них двоих она была просто более активной.

Leonora, as I have said, was the perfectly normal woman.

Абсолютно нормальная женщина, как я уже сказал.

I mean to say that in normal circumstances her desires were those of the woman who is needed by society.

То есть в нормальных условиях ее желания полностью совпадали с ожиданиями, которые питает общество относительно здоровых своих членов.

She desired children, decorum, an establishment; she desired to avoid waste, she desired to keep up appearances.

Дети, приличия, устойчивое благосостояние - вот о чем мечтала Леонора. Она всеми фибрами души противилась пустой трате денег, - пределом же ее мечтаний было соблюдение приличий.

She was utterly and entirely normal even in her utterly undeniable beauty.

Даже тот факт, что все без исключения признавали ее красивой, тоже доказывал ее абсолютную бесспорную "нормальность".

But I don't mean to say that she acted perfectly normally in this perfectly abnormal situation.

Однако я вовсе не хочу сказать, что в той совершенно ненормальной обстановке она повела себя корректно.

All the world was mad around her and she herself, agonized, took on the complexion of a mad woman; of a woman very wicked; of the villain of the piece.

Мир вокруг сошел с ума, и она, точно заразившись всеобщим помешательством, сама стала как безумная - воплощенная фурия, злодейка.

What would you have?

А чему удивляться?

Steel is a normal, hard, polished substance.

Кажется, нормальный, твердый, гладкий металл -сталь.

But, if you put it in a hot fire it will become red, soft, and not to be handled.

Но стоит раскалить его в огне, как он краснеет, размягчается, теряет ковкость.

If you put it in a fire still more hot it will drip away.

Накалите его при еще более высокой температуре, и он расплавится, станет жидким.

It was like that with Leonora.

Примерно это же произошло с Леонорой.

She was made for normal circumstances-for Mr Rodney Bayham, who will keep a separate establishment, secretly, in Portsmouth, and make occasional trips to Paris and to Budapest.

Она была создана для нормальной жизни, а нормальная жизнь - это когда Родни Бейхем тайно снимает в Портсмуте квартиру для любовницы, наезжая в Париж и Будапешт.

In the case of Edward and the girl, Leonora broke and simply went all over the place.

Судьбе же было угодно свести Леонору с Эдвардом и девочкой, и от такого соседства она попросту сломалась.

She adopted unfamiliar and therefore extraordinary and ungraceful attitudes of mind.

Все чаще посещали ее небывалые, очень странные и некрасивые желания.

At one moment she was all for revenge.

В какой-то момент ей страшно захотелось отомстить.

After haranguing the girl for hours through the night she harangued for hours of the day the silent Edward.

И она начала изводить Нэнси долгими ночными разговорами, а днем принималась за Эдварда. Впрочем, тот больше молчал.

And Edward just once tripped up, and that was his undoing.

Только один раз он дал промашку и тем самым подписал себе приговор. И как это только так случилось?

Perhaps he had had too much whisky that afternoon.

Видно, хватил в тот день лишку виски.

She asked him perpetually what he wanted.

Она ведь все время приставала к нему с вопросом: чего он добивается?

What did he want?

Чего хочет?

What did he want?

Чего?

And all he ever answered was:

И он всегда отбояривался:

"I have told you".

"Я тебе уже сказал".

He meant that he wanted the girl to go to her father in India as soon as her father should cable that he was ready to receive her.

Имея в виду, что он уже раз объявил о своем намерении отправить Нэнси к отцу в Индию. Как только получит от него телеграмму, подтверждающую согласие принять дочь.

But just once he tripped up.

Но один раз он дал промашку.

To Leonora's eternal question he answered that all he desired in life was that-that he could pick himself together again and go on with his daily occupations if-the girl, being five thousand miles away, would continue to love him.

Когда в сотый раз Леонора задала ему извечный вопрос, он ответил, что самое заветное его желание - это снова взять себя в руки и заняться своими привычными делами, - знать бы только, что разлученная с ним девочка, за пять тысяч миль от него, по-прежнему его любит!

He wanted nothing more, He prayed his God for nothing more.

Больше ему ничего не нужно. Большего у Бога он не просит.

Well, he was a sentimentalist.

Одно слово - сентименталист.

And the moment that she heard that, Leonora determined that the girl should not go five thousand miles away and that she should not continue to love Edward.

Стоило Леоноре это услышать, она поклялась, что не допустит, чтобы девочка уехала за пять тысяч миль и продолжала любить Эдварда.

The way she worked it was this:

И вот что она придумала.

She continued to tell the girl that she must belong to Edward; she was going to get a divorce; she was going to get a dissolution of marriage from Rome.

Она продолжала твердить, что девочка должна принадлежать Эдварду, что сама она подаст на развод и добьется у Рима расторжения брака.

But she considered it to be her duty to warn the girl of the sort of monster that Edward was.

Но при этом она считала своим долгом предупредить девочку о том, что за чудовище этот Эдвард.

She told the girl of La Dolciquita, of Mrs Basil, of Maisie Maidan, of Florence.

Она рассказала ей про Ла Дольчиквиту, миссис Бейзил, Мейзи Мейден - даже про Флоренс.

She spoke of the agonies that she had endured during her life with the man, who was violent, overbearing, vain, drunken, arrogant, and monstrously a prey to his sexual necessities.

Поделилась муками, которые она перенесла за долгие годы жизни с человеком, которого иначе как бешеным, суровым, тщеславным, невоздержанным, высокомерным и чудовищно блудливым не назовешь.

And, at hearing of the miseries her aunt had suffered-for Leonora once more had the aspect of an aunt to the girl-with the swift cruelty of youth and, with the swift solidarity that attaches woman to woman, the girl made her resolves.

Стоило Нэнси услышать о несчастьях, постигших тетю, - а в ее глазах Леонора опять превратилась в тетушку, - как, недолго думая, с жестокостью, свойственной молодости, и чувством солидарности, порой вспыхивающим между женщинами, девочка всё про себя решила.

Her aunt said incessantly:

А тетя продолжала твердить:

"You must save Edward's life; you must save his life.

"Спаси Эдварда, спаси ему жизнь.

All that he needs is a little period of satisfaction from you.

Ему нужно только одно - немного твоего тепла.

Then he will tire of you as he has of the others.

Потом ты ему наскучишь, как многие до тебя.

But you must save his life."

Но сейчас ты должна спасти его".

And, all the while, that wretched fellow knew-by a curious instinct that runs between human beings living together-exactly what was going on.

И все это время несчастный прекрасно знал о том, что происходит в доме, - у близких людей, живущих вместе, поразительное чутье.

And he remained dumb; he stretched out no finger to help himself.

Но он палец о палец не ударил, чтобы помочь себе, сказать хоть слово в свою защиту.

All that he required to keep himself a decent member of society was, that the girl, five thousand miles away, should continue to love him.

Нет, - ему вполне хватало надежды на то, что девочка будет продолжать любить его и на расстоянии пяти тысяч миль, - при этом условии он останется достойным членом общества.

They were putting a stopper upon that.

Так вот, и с этой последней его надеждой они вдвоем решили покончить.

I have told you that the girl came one night to his room.

Я уже рассказывал, как однажды ночью Нэнси появилась в его спальне.

And that was the real hell for him.

Большей муки бедняга не испытал за всю свою жизнь.

That was the picture that never left his imagination-the girl, in the dim light, rising up at the foot of his bed.

Он вдруг увидел ее в ногах своей постели - вокруг царил полумрак: картина эта навсегда врезалась ему в память.

He said that it seemed to have a greenish sort of effect as if there were a greenish tinge in the shadows of the tall bedposts that framed her body.

После он уже сказал мне, что на всем лежал какой-то мутный зеленоватый отсвет - возможно, столбики кровати, обрамлявшие ее фигуру, точно портретная рамка, отбрасывали зеленоватую тень.

And she looked at him with her straight eyes of an unflinching cruelty and she said:

Она строго, не дрогнув, посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

"I am ready to belong to you-to save your life."

"Я готова стать вашей - спасти вам жизнь".

He answered:

Он ответил сдавленно:

"I don't want it; I don't want it; I don't want it."

"Не надо, не надо, не надо".

And he says that he didn't want it; that he would have hated himself; that it was unthinkable.

Он и потом считал, что был прав, отказав ей. Он бы возненавидел себя, он не смог бы преступить запреты.

And all the while he had the immense temptation to do the unthinkable thing, not from the physical desire but because of a mental certitude.

И при этом терзался искушением преступить их, отдаться желанию - не физическому влечению, а желанию доказать свою правоту.

He was certain that if she had once submitted to him she would remain his for ever.

Он был уверен, что стоит ей раз дать ему волю, и она уже никогда его не забудет.

He knew that.

Он это знал.

She was thinking that her aunt had said he had desired her to love him from a distance of five thousand miles.

А ей в это время вспоминались слова тети: ему хочется одного - чтобы она, Нэнси, любила его через расстояние в пять тысяч миль.

She said:

Вот она возьми и скажи:

"I can never love you now I know the kind of man you are.

"Я не смогу полюбить вас - я знаю, какой вы на самом деле.

I will belong to you to save your life.

Я стану вашей, чтобы спасти вам жизнь.

But I can never love you."

Но полюбить вас я не смогу".

It was a fantastic display of cruelty.

Это было невероятно жестоко.

She didn't in the least know what it meant-to belong to a man.

Ведь она совершенно не понимала смысла этих слов - "стать вашей".

But, at that Edward pulled himself together. He spoke in his normal tones; gruff, husky, overbearing, as he would have done to a servant or to a horse.

Но тут уже Эдвард совсем оправился и заговорил обычным нормальным голосом, каким всегда разговаривал с прислугой или лошадью -хрипловато, сурово и властно:

"Go back to your room," he said. "Go back to your room and go to sleep. This is all nonsense."

"Глупости! Иди к себе. Возвращайся в свою комнату и ложись спать".

They were baffled, those two women.

В общем, ничего у них не вышло - ни у той, ни у другой.

And then I came on the scene.

И тут на сцене появляюсь я.

VI

6

MY coming on the scene certainly calmed things down-for the whole fortnight that intervened between my arrival and the girl's departure.

С моим появлением в доме страсти немного улеглись - по крайней мере, на две недели между моим приездом и отъездом девочки.

I don't mean to say that the endless talking did not go on at night or that Leonora did not send me out with the girl and, in the interval, give Edward a hell of a time.

Это не значит, что кончились полуночные разговоры и что Леонора больше не отсылала меня с Нэнси из дому - якобы погулять, а сама тем временем устраивала Эдварду сцены.

Having discovered what he wanted-that the girl should go five thousand miles away and love him steadfastly as people do in sentimental novels, she was determined to smash that aspiration.

Теперь она знала, чего он хочет - услать девочку за тридевять земель и быть уверенным, что она и в этой дальней дали продолжает верно любить его, ну чем, скажите, не сентиментальный роман? Так вот, зная его заветное желание, Леонора дала себе слово во что бы то ни стало разбить его последнюю надежду.

And she repeated to Edward in every possible tone that the girl did not love him; that the girl detested him for his brutality, his overbearingness, his drinking habits.

И она твердила на разные лады, что девочка его совсем не любит, - напротив, она его терпеть не может за жестокость, властность, пристрастие к спиртному.

She pointed out that Edward in the girl's eyes, was already pledged three or four deep.

В глазах девочки он, Эдвард, - взвинчивала она саму себя, - вообще трижды или четырежды клятвопреступник.

He was pledged to Leonora herself, to Mrs Basil, and to the memories of Maisie Maidan and to Florence. Edward never said anything.

Он давал клятву ей, Леоноре, клялся миссис Бейзил, потом Мейзи Мейден, еще Флоренс... Но все эти нападки Эдвард оставлял без внимания.

Did the girl love Edward, or didn't she?

Любила ли девочка Эдварда?

I don't know.

Трудно сказать.

At that time I daresay she didn't though she certainly had done so before Leonora had got to work upon his reputation.

Думаю, что к концу уже нет, хотя прежде, когда Леонора еще не принялась чернить его в ее глазах, она, безусловно, его любила.

She certainly had loved him for what I call the public side of his record-for his good soldiering, for his saving lives at sea, for the excellent landlord that he was and the good sportsman.

За что? За гражданское реноме, так сказать, -бравый солдат, спасал утопающих, рачительный хозяин, прекрасный спортсмен.

But it is quite possible that all those things came to appear as nothing in her eyes when she discovered that he wasn't a good husband.

Но все эти достоинства, видимо, отступили на задний план, стоило ей узнать о его супружеской неверности.

For, though women, as I see them, have little or no feeling of responsibility towards a county or a country or a career-although they may be entirely lacking in any kind of communal solidarity-they have an immense and automatically working instinct that attaches them to the interest of womanhood.

Дело в том, что у женщин - как мне кажется -неукоснительно срабатывает инстинкт женской солидарности, когда речь заходит о взаимоотношениях с мужчинами. И это при том, что женщины, как правило, лишены чувства ответственности за свой край, свою страну или собственную карьеру, вообще за любые формы корпоративности.

It is, of course, possible for any woman to cut out and to carry off any other woman's husband or lover.

Точно так же женщине ничего не стоит, например, отбить у своей же товарки мужа или любовника.

But I rather think that a woman will only do this if she has reason to believe that the other woman has given her husband a bad time.

Только, по-моему, женщина на такое может решиться в том случае, если считает, что другая женщина дурно обращалась со своим мужем.

I am certain that if she thinks the man has been a brute to his wife she will, with her instinctive feeling for suffering femininity, "put him back", as the saying is.

И наоборот: если ей, не дай бог, покажется, что мужчина ведет себя с женой, как последняя скотина, - поверьте, она найдет возможность "поставить его на место", исключительно из чувства солидарности со страждущими сестрами.

I don't attach any particular importance to these generalizations of mine.

Разумеется, я вовсе не настаиваю на этих обобщениях.

They may be right, they may be wrong; I am only an ageing American with very little knowledge of life.

Верны они или нет - кто знает? Я всего лишь стареющий американец, и жизненный опыт у меня никакой.

You may take my generalizations or leave them.

Сами смотрите - стоит ли согласиться с моими наблюдениями.

But I am pretty certain that I am right in the case of Nancy Rufford-that she had loved Edward Ashburnham very deeply and tenderly.

Но насчет Нэнси Раффорд я знаю точно: она глубоко и нежно любила Эдварда Эшбернама.

It is nothing to the point that she let him have it good and strong as soon as she discovered that he had been unfaithful to Leonora and that his public services had cost more than Leonora thought they ought to have cost.

Ну и что с того, что она задала ему перцу, узнав о его изменах и о том, что Леонора ни в грош не ставит его гражданские заслуги?

Nancy would be bound to let him have it good and strong then.

Она обязана была в каком-то смысле задать Эдварду жару.

She would owe that to feminine public opinion; she would be driven to it by the instinct for self-preservation, since she might well imagine that if Edward had been unfaithful to Leonora, to Mrs Basil and to the memories of the other two, he might be unfaithful to herself.

Это и есть проявление женской солидарности, да и чувства самосохранения тоже, поскольку она не могла не понимать, что если Эдвард изменил Леоноре, миссис Бейзил и памяти двух других женщин, то он может изменить и ей.

And, no doubt, she had her share of the sex instinct that makes women be intolerably cruel to the beloved person.

А уж в том, что касается полового инстинкта, толкающего женщину на особую жестокость по отношению к любимому мужчине, - будьте уверены, у Нэнси он был развит в достаточной степени.

Anyhow, I don't know whether, at this point, Nancy Rufford loved Edward Ashburnham.

Так что не знаю, продолжала ли она на этом этапе любить Эдварда Эшбернама.

I don't know whether she even loved him when, on getting, at Aden, the news of his suicide she went mad.

Я даже не знаю, любила ли она его за минуту до того, как лишилась рассудка, узнав во время стоянки парохода в Адене, что он покончил с собой.

Because that may just as well have been for the sake of Leonora as for the sake of Edward.

Как знать - может, она переживала за Леонору не меньше, чем за Эдварда?

Or it may have been for the sake of both of them.

А может, за них обоих?

I don't know.

Не знаю.

I know nothing.

Ничего не знаю.

I am very tired.

Устал я.

Leonora held passionately the doctrine that the girl didn't love Edward.

Леонора судорожно цеплялась за спасительную выдумку о том, что Нэнси Эдварда не любит.

She wanted desperately to believe that.

Ей так хотелось поверить в эту ложь!

It was a doctrine as necessary to her existence as a belief in the personal immortality of the soul.

Вера эта для нее была всё равно, что вера в бессмертие души.

She said that it was impossible that Nancy could have loved Edward after she had given the girl her view of Edward's career and character.

Она объясняла, что Нэнси никак не может любить Эдварда после того, как она, Леонора, во всех подробностях описала ей его жизненный путь и его нрав.

Edward, on the other hand, believed maunderingly that some essential attractiveness in himself must have made the girl continue to go on loving him-to go on loving him, as it were, in underneath her official aspect of hatred.

Со своей стороны, Эдвард слепо верил в собственную неотразимость, за которую девочка будет по-прежнему любить его, под маской ненависти, что бы ни случилось.

He thought she only pretended to hate him in order to save her face and he thought that her quite atrocious telegram from Brindisi was only another attempt to do that-to prove that she had feelings creditable to a member of the feminine commonweal.

Он считал, она просто спасает лицо, делая вид, что его ненавидит, и вот очередной пример ее желания доказать, что она благонадежный член женского сообщества: эта ее жуткая телеграмма, посланная из Бриндизи.

I don't know.

Так что не знаю.

I leave it to you.

Решайте сами.

There is another point that worries me a good deal in the aspects of this sad affair.

И вот еще что беспокоит меня в этой печальной истории.

Leonora says that, in desiring that the girl should go five thousand miles away and yet continue to love him, Edward was a monster of selfishness.

По мнению Леоноры, со стороны Эдварда было верхом эгоизма требовать от девочки самопожертвования - уехать за пять тысяч миль и по-прежнему любить его.

He was desiring the ruin of a young life.

По сути, считала она, Эдвард душил молодую жизнь.

Edward on the other hand put it to me that, supposing that the girl's love was a necessity to his existence, and, if he did nothing by word or by action to keep Nancy's love alive, he couldn't be called selfish.

Он же объяснял всё по-другому: положим, он не мог жить без любви Нэнси и при этом не предпринимал ни малейших усилий поддержать ее чувство к нему, значит, никакой он не эгоист.

Leonora replied that showed he had an abominably selfish nature even though his actions might be perfectly correct.

Леонора моментально парировала, говоря, что это лишний раз доказывает, что он эгоист до мозга костей, пусть даже к его поступкам и нельзя придраться.

I can't make out which of them was right.

Не знаю, кто из них двоих прав.

I leave it to you.

Вам решать.

It is, at any rate, certain that Edward's actions were perfectly-were monstrously, were cruelly-correct.

К поступкам Эдварда действительно придраться было нельзя: что правда, то правда. Они были чудовищно - я бы сказал, фатально -безукоризненны.

He sat still and let Leonora take away his character, and let Leonora damn him to deepest hell, without stirring a finger.

Он сидел себе, ничего не делая, позволяя Леоноре перемывать ему косточки, честить его на все корки, проклинать.

I daresay he was a fool; I don't see what object there was in letting the girl think worse of him than was necessary.

Он вел себя - простите - как дурак: что толку внушать девушке, что он хуже, чем есть на самом деле?

Still there it is.

А ведь он вел себя именно так.

And there it is also that all those three presented to the world the spectacle of being the best of good people.

И при этом все трое ломали перед окружающими комедию, выставляя себя распрекрасными друзьями.

I assure you that during my stay for that fortnight in that fine old house, I never so much as noticed a single thing that could have affected that good opinion.

Поверьте, за две недели, что мы провели вместе в чудесном старинном доме, меня ничто не насторожило.

And even when I look back, knowing the circumstances, I can't remember a single thing any of them said that could have betrayed them.

Даже оглядываясь назад, зная все, что случится потом, я не могу припомнить ни словечка, которым хоть один из них себя выдал бы.

I can't remember, right up to the dinner, when Leonora read out that telegram-not the tremor of an eyelash, not the shaking of a hand.

Вплоть до памятного обеда, за которым Леонора огласила телеграмму, - ни намека, ни взмаха ресниц, ни дрожащих рук.

It was just a pleasant country house-party.

Сплошной приятный загородный пикник.

And Leonora kept it up jolly well, for even longer than that-she kept it up as far as I was concerned until eight days after Edward's funeral.

Леоноре очень здорово удавалось поддерживать это настроение полной безмятежности - я и спустя восемь дней после похорон Эдварда пребывал в неведении.

Immediately after that particular dinner-the dinner at which I received the announcement that Nancy was going to leave for India on the following day-I asked Leonora to let me have a word with her.

Ведь как всё получилось: сразу после того обеда, за которым я узнал о готовящемся отъезде Нэнси в Индию, я сказал Леоноре, что у меня есть к ней разговор.

She took me into her little sitting-room and I then said-I spare you the record of my emotions-that she was aware that I wished to marry Nancy; that she had seemed to favour my suit and that it appeared to be rather a waste of money upon tickets and rather a waste of time upon travel to let the girl go to India if Leonora thought that there was any chance of her marrying me.

Она тут же пригласила меня в маленькую гостиную, и я начал с того, что напомнил ей -опускаю подробности - о своем желании жениться на Нэнси и о ее предварительном благословении. Может, не стоит, сказал я, тратиться на билеты и вообще пускаться в такую даль, если Нэнси принимает мое предложение?

And Leonora, I assure you, was the absolutely perfect British matron.

И тут же, прямо у меня на глазах, Леонора перевоплотилась в британскую матрону.

She said that she quite favoured my suit; that she could not desire for the girl a better husband; but that she considered that the girl ought to see a little more of life before taking such an important step.

Она заверила меня, что полностью поддерживает мое намерение жениться: лучшего мужа для Нэнси и желать нельзя. Вот только ей кажется, что перед таким серьезным шагом девочке надо набраться опыта, посмотреть мир.

Yes, Leonora used the words "taking such an important step".

Да-да, так и сказала: "перед таким серьезным шагом".

She was perfect.

Нет, всё было разыграно как по нотам.

Actually, I think she would have liked the girl to marry me enough but my programme included the buying of the Kershaw's house about a mile away upon the Fordingbridge road, and settling down there with the girl.

На самом деле она была не против моего брака с Нэнси, но в мои планы входила покупка усадьбы Кершоу, что в миле от дороги на Фордингбридж, где я рассчитывал поселиться с девочкой.

That didn't at all suit Leonora.

А вот это совершенно не устраивало Леонору.

She didn't want to have the girl within a mile and a half of Edward for the rest of their lives.

Чтобы до конца ее жизни девочку отделяли от Эдварда какие-нибудь полторы мили? - Не бывать этому!

Still, I think she might have managed to let me know, in some periphrasis or other, that I might have the girl if I would take her to Philadelphia or Timbuctoo.

Ну так скажи, намекни хотя бы: "Женись, мол, только поклянись, что ноги ее здесь не будет, ты увезешь ее в Филадельфию или в какой-нибудь Тимбукту".

I loved Nancy very much-and Leonora knew it.

Ведь я очень любил Нэнси, и Леонора это знала.

However, I left it at that.

А я, глупый, ей поверил.

I left it with the understanding that Nancy was going away to India on probation.

Оставил всё, как есть, согласившись отпустить Нэнси в Индию, - пусть девочка испытает свое чувство.

It seemed to me a perfectly reasonable arrangement and I am a reasonable sort of man.

Мне, человеку разумному, это условие казалось совершенно логичным.

I simply said that I should follow Nancy out to India after six months' time or so.

И я ответил, что через полгода - может, год - я сам отправлюсь за Нэнси в Индию.

Or, perhaps, after a year. Well, you see, I did follow Nancy out to India after a year....

Вот и отправился, как видите, спустя год...

I must confess to having felt a little angry with Leonora for not having warned me earlier that the girl would be going.

Откровенно говоря, я тогда осерчал на Леонору: почему не предупредила меня заранее об отъезде?

I took it as one of the queer, not very straight methods that Roman Catholics seem to adopt in dealing with matters of this world.

И решил, что это одно из тех странных лукавых умолчаний, которыми порой грешат в миру римские католики.

I took it that Leonora had been afraid I should propose to the girl or, at any rate, have made considerably greater advances to her than I did, if I had known earlier that she was going away so soon.

Возможно, она просто поостереглась говорить мне - не дай бог, сделаю скоропалительное предложение или позволю себе какую-нибудь выходку.

Perhaps Leonora was right; perhaps Roman Catholics, with their queer, shifty ways, are always right.

Может, это и правильно? Может, правы римские католики, такие уклончивые, лукавые?

They are dealing with the queer, shifty thing that is human nature.

Ведь материя, с которой они имеют дело, - душа человеческая, - такова и есть: уклончивая, изменчивая.

For it is quite possible that, if I had known Nancy was going away so soon, I should have tried making love to her.

Скажи мне заранее, что Нэнси скоро уезжает, и -кто знает? - возможно, я попытался бы ее соблазнить.

And that would have produced another complication.

А это вызвало бы новые осложнения.

It may have been just as well.

Могло ведь и так случиться, не правда ли?

It is queer the fantastic things that quite good people will do in order to keep up their appearance of calm pococurantism.

На какие только ухищрения не пускаются приличные люди, стараясь сохранить видимость спокойствия и невозмутимости, - уму непостижимо!

For Edward Ashburnham and his wife called me half the world over in order to sit on the back seat of a dog-cart whilst Edward drove the girl to the railway station from which she was to take her departure to India.

Позвать меня за тридевять земель для того, чтобы усадить на заднее сиденье двуколки в качестве провожатого Нэнси, которую Эдвард везет на станцию, чтоб посадить в поезд и отправить в Индию, - каково, а?

They wanted, I suppose, to have a witness of the calmness of that function.

Думаю, я им нужен был как свидетель того, с каким хладнокровием они выполняют свой долг.

The girl's luggage had been already packed and sent off before.

Вещи девочки были заблаговременно упакованы и отправлены отдельным багажом.

Her berth on the steamer had been taken.

На океанском пароходе было забронировано место в каюте.

They had timed it all so exactly that it went like clockwork.

Всё было рассчитано с точностью до минуты.

They had known the date upon which Colonel Rufford would get Edward's letter and they had known almost exactly the hour at which they would receive his telegram asking his daughter to come to him.

Заранее высчитан день, когда полковник Раффорд получит письмо Эдварда, и даже час, когда от него придет ответная телеграмма с приглашением Нэнси приехать к нему погостить.

It had all been quite beautifully and quite mercilessly arranged, by Edward himself.

Всё это собственноручно подготовил Эдвард - со знанием дела и редкостным хладнокровием.

They gave Colonel Rufford, as a reason for telegraphing, the fact that Mrs Colonel Somebody or other would be travelling by that ship and that she would serve as an efficient chaperon for the girl.

Он даже продумал, как заставить полковника Раффорда ответить не письмом, а телеграммой: мол, жена полковника такого-то едет этим же рейсом, и можно попросить ее присмотреть за Нэнси.

It was a most amazing business, and I think that it would have been better in the eyes of God if they had all attempted to gouge out each other's eyes with carving knives.

Потрясающая предусмотрительность! Хотя, по мне, в глазах Господа было бы честнее, если б они схватили большие столовые ножи и выкололи бы друг другу глаза, чтоб света белого не видеть.

But they were "good people".

Но как можно? Ведь они "приличные люди".

After my interview with Leonora I went desultorily into Edward's gun-room.

Поговорив с Леонорой, я побрел в "оружейный" кабинет Эдварда.

I didn't know where the girl was and I thought I might find her there.

Наверное, я рассчитывал найти там девочку - я не знал точно, где она.

I suppose I had a vague idea of proposing to her in spite of Leonora.

Возможно, я продолжал надеяться, что сумею -вопреки Леоноре - сделать ей предложение.

So, I presume, I don't come of quite such good people as the Ashburnhams.

В отличие от Эшбернамов, я не принадлежу к славной когорте "приличных людей".

Edward was lounging in his chair smoking a cigar and he said nothing for quite five minutes.

Эдвард полулежал в кресле, курил сигару и минут пять ничего не говорил.

The candles glowed in the green shades; the reflections were green in the glasses of the book-cases that held guns and fishing-rods.

За зелеными абажурами теплились свечи; в стеклянных витринах книжных стеллажей с ружьями и удочками дрожали отражения бутылочного цвета.

Over the mantelpiece was the brownish picture of the white horse.

Над каминной доской висела потемневшая от времени картина с изображением белого коня.

Those were the quietest moments that I have ever known.

Всё замерло - стояла могильная тишина.

Then, suddenly, Edward looked me straight in the eyes and said:

Вдруг Эдвард поднял глаза, посмотрел на меня прямо и говорит:

"Look here, old man, I wish you would drive with Nancy and me to the station tomorrow."

"Слушайте, старина. Поедемте завтра со мной и с Нэнси на станцию".

I said that of course I would drive with him and Nancy to the station on the morrow.

Я сразу согласился.

He lay there for a long time, looking along the line of his knees at the fluttering fire, and then suddenly, in a perfectly calm voice, and without lifting his eyes, he said:

Он удовлетворенно выслушал мой ответ, по-прежнему полулежа в низком кресле и глядя на дрожавшие в камине язычки пламени, а потом вдруг, без всякого перехода, тем же ровным голосом, не отрывая от огня глаз, сказал:

"I am so desperately in love with Nancy Rufford that I am dying of it."

"Люблю Нэнси и не хочу без нее жить".

Poor devil-he hadn't meant to speak of it.

Бедный - он не собирался говорить о своих чувствах: слова вырвались сами собой.

But I guess he just had to speak to somebody and I appeared to be like a woman or a solicitor.

И все-таки выговориться ему было надо, а тут подвернулся я - чем хуже женщины или адвоката?

He talked all night.

Мы проговорили всю ночь.

Well, he carried out the programme to the last breath.

Ну что ж, задуманное он довел до конца.

It was a very clear winter morning, with a good deal of frost in it.

Выдалось ясное зимнее утро. С ночи подморозило.

The sun was quite bright, the winding road between the heather and the bracken was very hard.

Ярко светило солнце, и теряющаяся вдали среди вереска и орляка дорога превратилась в жесткий наст.

I sat on the back-seat of the dog-cart; Nancy was beside Edward.

Я сел в двуколке сзади, Нэнси впереди, подле Эдварда. Тронулись.

They talked about the way the cob went; Edward pointed out with the whip a cluster of deer upon a coombe three-quarters of a mile away.

Они прикидывали, с какой скоростью идет жеребец; время от времени Эдвард показывал концом хлыста на рыжую точку на горизонте -там на опушке собралось семейство оленей.

We passed the hounds in the level bit of road beside the high trees going into Fordingbridge and Edward pulled up the dog-cart so that Nancy might say good-bye to the huntsman and cap him a last sovereign.

Вот у развилки с высокими деревьями, откуда начинается дорога на Фордингбридж, мы поравнялись со сворой гончих, и Эдвард притормозил, давая Нэнси попрощаться с егерем и подарить ему на память золотой.

She had ridden with those hounds ever since she had been thirteen.

Ее еще тринадцатилетней девочкой брали на охоту с этими гончими.

The train was five minutes late and they imagined that that was because it was market-day at Swindon or wherever the train came from.

Поезд опаздывал на пять минут, и эти двое дружно решили, что опоздание вызвано ярмаркой в Суинзоне или где-то в окрестностях - точно не помню, откуда шел поезд.

That was the sort of thing they talked about.

За такими разговорами прошло пять минут.

The train came in; Edward found her a first-class carriage with an elderly woman in it.

Подошел состав; Эдвард нашел Нэнси место в вагоне первого класса рядом с пожилой женщиной.

The girl entered the carriage, Edward closed the door and then she put out her hand to shake mine.

Девочка вошла в вагон, Эдвард закрыл за ней дверь, потом она пожала мне руку через окно.

There was upon those people's faces no expression of any kind whatever.

Ни у того, ни у другого на лице не дрогнул ни один мускул.

The signal for the train's departure was a very bright red; that is about as passionate a statement as I can get into that scene.

Вот стрелочник поднял руку с ярко-красным флажком, давая отправление: во всем блеклом эпизоде расставания это был единственный восклицательный знак.

She was not looking her best; she had on a cap of brown fur that did not very well match her hair.

Нэнси была не в лучшей форме: меховая коричневая шапочка, надетая в дорогу, не очень шла к ее волосам.

She said: "So long," to Edward.

Она сказала Эдварду: "Пока".

Edward answered:

Он отозвался:

"So long."

"Пока".

He swung round on his heel and, large, slouching, and walking with a heavy deliberate pace, he went out of the station.

Развернулся по-военному и, не оборачиваясь, пошел с платформы - большой, ссутулившийся, -тяжело чеканя шаг.

I followed him and got up beside him in the high dog-cart.

Я бросился за ним. Сел рядом на козлы.

It was the most horrible performance I have ever seen.

В жизни не видал ужаснее спектакля.

And, after that, a holy peace, like the peace of God which passes all understanding, descended upon Branshaw Teleragh.

И наступила вслед за тем в Брэншоу тишина - как благодать господня, что выше человеческого разумения.

Leonora went about her daily duties with a sort of triumphant smile-a very faint smile, but quite triumphant.

На лице у Леоноры появилась торжествующая улыбка - едва заметная, но от этого не менее довольная.

I guess she had so long since given up any idea of getting her man back that it was enough for her to have got the girl out of the house and well cured of her infatuation.

Она, видно, давно уже поставила крест на возвращении мужа и поэтому обрадовалась даже малости - тому, что и девочка съехала, и страсть как рукой сняло.

Once, in the hall, when Leonora was going out, Edward said, beneath his breath-but I just caught the words:

Однажды я услышал, как Эдвард еле слышно сказал - Леонора в эту минуту как раз выходила из зала:

"Thou hast conquered, O pale Galilean."

"Ты победил, о бледный галилеянин".

It was like his sentimentality to quote Swinburne.

Как все сентиментальные люди, он частенько цитировал Суинберна.

But he was perfectly quiet and he had given up drinking.

Но в остальном он совершенно успокоился и даже бросил пить.

The only thing that he ever said to me after that drive to the station was:

О поездке на станцию не вспоминал - только один раз заметил:

"It's very odd.

"Странно всё это.

I think I ought to tell you, Dowell, that I haven't any feelings at all about the girl now it's all over.

Должен сказать вам, Дауэлл, я ничего не чувствую насчет девочки - как отрезало.

Don't you worry about me.

Поэтому не беспокойтесь.

I'm all right."

Со мной всё хорошо".

A long time afterwards he said:

И потом еще раз, спустя продолжительное время, бросил уходя:

"I guess it was only a flash in the pan."

"По-моему, это была буря в стакане воды".

He began to look after the estates again; he took all that trouble over getting off the gardener's daughter who had murdered her baby.

Он снова принялся управлять имением; взялся довести в суде оправдательный приговор дочери садовника, обвинявшейся в убийстве своего ребенка.

He shook hands smilingly with every farmer in the market-place.

На рыночной площади со всеми фермерами здоровался за руку.

He addressed two political meetings; he hunted twice.

За короткое время успел дважды выступить на партийных заседаниях; два раза был на охоте.

Leonora made him a frightful scene about spending the two hundred pounds on getting the gardener's daughter acquitted.

Леонора была в своем репертуаре: устроила ему жуткую сцену из-за выброшенных на ветер двухсот фунтов по оправдательному приговору.

Everything went on as if the girl had never existed.

В общем, всё шло по-старому: девочки как будто не существовало.

It was very still weather.

Тишь да гладь.

Well, that is the end of the story.

Ну что ж, вот мы и подошли к концу.

And, when I come to look at it I see that it is a happy ending with wedding bells and all.

И если посмотреть, конец счастливый: всё кончилось свадебным перезвоном колоколов и прочим.

The villains-for obviously Edward and the girl were villains-have been punished by suicide and madness.

Злодеи - а Эдвард с девочкой, конечно, самые настоящие злодеи - наказаны: один покончил с собой, другая тронулась.

The heroine-the perfectly normal, virtuous and slightly deceitful heroine-has become the happy wife of a perfectly normal, virtuous and slightly deceitful husband.

А наша героиня - самая что ни на есть нормальная, добродетельная, чуточку лукавая -счастливо вышла замуж за самого что ни на есть нормального, добродетельного и чуть лукавого супруга.

She will shortly become a mother of a perfectly normal, virtuous slightly deceitful son or daughter.

И скоро она станет матерью самого что ни на есть нормального, добродетельного и чуточку лукавого сына или дочки.

A happy ending, that is what it works out at.

Чем не счастливый конец?

I cannot conceal from myself the fact that I now dislike Leonora.

Не люблю Леонору - теперь я это знаю точно.

Without doubt I am jealous of Rodney Bayham.

Конечно, во мне говорит ревность к Родни Бейхему.

But I don't know whether it is merely a jealousy arising from the fact that I desired myself to possess Leonora or whether it is because to her were sacrificed the only two persons that I have ever really loved-Edward Ashburnham and Nancy Rufford.

Но оттого ли я ревную, что сам хотел добиться Леоноры, или же не люблю ее за то, что ради нее принесли себя в жертву те двое, которых я по-настоящему любил, - Эдвард Эшбернам и Нэнси Раффорд, - этого я сказать не могу.

In order to set her up in a modern mansion, replete with every convenience and dominated by a quite respectable and eminently economical master of the house, it was necessary that Edward and Nancy Rufford should become, for me at least, no more than tragic shades.

Но это факт: ради того, чтоб ей поселиться в современном особняке, напичканном всеми удобствами, под началом респектабельного и бережливого хозяина, Эдвард и Нэнси должны были стать загробными тенями - по крайней мере, для меня.

I seem to see poor Edward, naked and reclining amidst darkness, upon cold rocks, like one of the ancient Greek damned, in Tartarus or wherever it was.

Я представляю бедного Эдварда нагим, в кромешной тьме, жмущимся к холодным скалам Тартара или как его там, - в общем, одним из тех проклятых богами древнегреческих героев.

And as for Nancy... Well, yesterday at lunch she said suddenly:

А Нэнси... Представьте, вчера за ланчем она вдруг выпалила:

"Shuttlecocks!"

"Воланы!"

And she repeated the word "shuttlecocks" three times.

И так три раза подряд.

I know what was passing in her mind, if she can be said to have a mind, for Leonora has told me that, once, the poor girl said she felt like a shuttlecock being tossed backwards and forwards between the violent personalities of Edward and his wife.

Держу пари, что могу прочитать ее мысли (если, разумеется, у нее в голове есть мысли). Леонора рассказывала мне, что как-то однажды бедняжка призналась ей, что ощущает себя воланом в руках двух сильных игроков - ее и Эдварда.

Leonora, she said, was always trying to deliver her over to Edward, and Edward tacitly and silently forced her back again.

Леонора, пояснила она, всё пытается послать ее Эдварду, а тот, молча и упорно, отбивает.

And the odd thing was that Edward himself considered that those two women used him like a shuttlecock.

Странным образом Эдвард считал, что две эти женщины его используют в качестве волана.

Or, rather, he said that they sent him backwards and forwards like a blooming parcel that someone didn't want to pay the postage on.

Точнее, он говорил, что каждая из них отфутболивает его, как ядовито размалеванную посылку, за которую никто не удосужился заплатить почтовые расходы.

And Leonora also imagined that Edward and Nancy picked her up and threw her down as suited their purely vagrant moods.

Самое смешное, что и Леонора воображала, будто Эдвард и Нэнси играют ею, словно мячом, как им заблагорассудится.

So there you have the pretty picture.

Хорошенькая получается картина.

Mind, I am not preaching anything contrary to accepted morality.

Поймите, я не проповедую ничего, что расходилось бы с общепринятой моралью.

I am not advocating free love in this or any other case.

Я отнюдь не сторонник свободной любви - ни в этом, ни в каком другом случае.

Society must go on, I suppose, and society can only exist if the normal, if the virtuous, and the slightly deceitful flourish, and if the passionate, the headstrong, and the too-truthful are condemned to suicide and to madness.

Без общества нам нельзя, а существовать общество может не иначе, как поддерживая одних своих членов - нормальных, добродетельных и чуть-чуть лукавых, и, наоборот, доводя до самоубийства и сумасшествия других - страстных, упрямых и честных.

But I guess that I myself, in my fainter way, come into the category of the passionate, of the headstrong, and the too-truthful.

Впрочем, я и сам, по-моему, подпадаю под категорию страстных, упрямых и честных - пусть с меньшим основанием.

For I can't conceal from myself the fact that I loved Edward Ashburnham-and that I love him because he was just myself.

Ведь не стану же я обманывать самого себя - да, я любил Эдварда Эшберама, и я по-прежнему люблю его, поскольку мы с ним - одно.

If I had had the courage and virility and possibly also the physique of Edward Ashburnham I should, I fancy, have done much what he did.

Будь я, как он - бесстрашный, мужественный, с такими же физическими данными, - мне кажется, я бы успел в жизни столько же, сколько успел он.

He seems to me like a large elder brother who took me out on several excursions and did many dashing things whilst I just watched him robbing the orchards, from a distance.

Он мне вместо старшего брата - знаете, как старшие братья берут младших с собой в походы и те с безопасного расстояния следят за их дерзкими вылазками в окрестные сады и огороды?

And, you see, I am just as much of a sentimentalist as he was.. ..

Вот так и я. И потом, я такой же сентименталист, как и он...

Yes, society must go on; it must breed, like rabbits.

Да, без общества нам нельзя, и пусть оно плодится и размножается аки кролики.

That is what we are here for.

А мы ему в этом будем споспешествовать.

But then, I don't like society-much.

Хотя, с другой стороны, я не выношу общество -оно меня утомляет.

I am that absurd figure, an American millionaire, who has bought one of the ancient haunts of English peace.

Я как тот персонаж из анекдота: янки-миллионер, позволивший себе маленький каприз - купить родовое английское гнездо.

I sit here, in Edward's gun-room, all day and all day in a house that is absolutely quiet. No one visits me, for I visit no one.

Дни напролет я просиживаю в "оружейном" кабинете Эдварда. В доме полная тишина: меня никто не навещает, раз я сам ни к кому не езжу.

No one is interested in me, for I have no interests.

Я никому не интересен, раз меня ничто не интересует.

In twenty minutes or so I shall walk down to the village, beneath my own oaks, alongside my own clumps of gorse, to get the American mail.

Минут через двадцать я пешочком отправлюсь в деревню забрать свою почту из Америки - пойду по собственной аллее, обсаженной дубами, вдоль лично мне принадлежащих кустиков богульника.

My tenants, the village boys and the tradesmen will touch their hats to me.

По дороге со мной будут здороваться, приподнимая шляпы, мои арендаторы, деревенские мальчишки и торговцы.

So life peters out.

Так проходит жизнь.

I shall return to dine and Nancy will sit opposite me with the old nurse standing behind her.

Я вернусь домой к обеду, сяду напротив Нэнси, к которой приставлена старая няня.

Enigmatic, silent, utterly well-behaved as far as her knife and fork go, Nancy will stare in front of her with the blue eyes that have over them strained, stretched brows.

Нэнси просидит весь обед, уставившись в одну точку фиалковыми глазами, напряженно сдвинув брови, - загадочный, молчаливый, донельзя вышколенный сфинкс, воспитанный по всем правилам светского тона.

Once, or perhaps twice, during the meal her knife and fork will be suspended in mid-air as if she were trying to think of something that she had forgotten.

Пару раз за обедом она, правда, задумается, занеся над тарелкой нож и вилку, словно пытаясь что-то припомнить.

Then she will say that she believes in an Omnipotent Deity or she will utter the one word "shuttle-cocks", perhaps.

Потом произнесет сакраментальную фразу о том, что верит в Господа Всемогущего или бросит одно слово - "воланы!".

It is very extraordinary to see the perfect flush of health on her cheeks, to see the lustre of her coiled black hair, the poise of the head upon the neck, the grace of the white hands-and to think that it all means nothing-that it is a picture without a meaning.

Мне удивительно видеть здоровый румянец у нее на щеках, гордую посадку головы, изящную линию белых рук - и знать, что всё это ровным счетом ничего не значит: картина, лишенная смысла.

Yes, it is queer.

Да, горько всё это.

But, at any rate, there is always Leonora to cheer you up; I don't want to sadden you.

Зато с нами остается Леонора - она нас утешит.

Her husband is quite an economical person of so normal a figure that he can get quite a large proportion of his clothes ready-made.

У нее настолько экономный муж, что к его стандартной фигуре подходит практически любая готовая одежда.

That is the great desideratum of life, and that is the end of my story.

Вот и весь предел мечтаний, а с ним и конец моему рассказу.

The child is to be brought up as a Romanist.

Да, едва не запамятовал, - ребенок будет католиком.

It suddenly occurs to me that I have forgotten to say how Edward met his death.

Я вдруг подумал, что забыл рассказать, как погиб Эдвард.

You remember that peace had descended upon the house; that Leonora was quietly triumphant and that Edward said his love for the girl had been merely a passing phase.

Помните, я говорил, что с отъездом Нэнси в доме воцарились тишь и благодать? Леонора тайком праздновала победу, а Эдвард объявил мне, что его влюбленность в девочку растаяла, как прошлогодний снег.

Well, one afternoon we were in the stables together, looking at a new kind of flooring that Edward was trying in a loose-box.

Так вот, однажды стояли мы с ним вдвоем в конюшне, рассматривая новый настил: он пружинисто раскачивался на носках, проверяя прочность покрытия.

Edward was talking with a good deal of animation about the necessity of getting the numbers of the Hampshire territorials up to the proper standard.

Я еще отметил про себя, что он как-то оживился, говоря о том, что надо бы повысить численность местного хемпширского гарнизона до пристойного уровня.

He was quite sober, quite quiet, his skin was clear-coloured; his hair was golden and perfectly brushed; the level brick-dust red of his complexion went clean up to the rims of his eyelids; his eyes were porcelain blue and they regarded me frankly and directly.

Против обыкновения, был трезв, спокоен и свеж. Безупречный пробор - волосок к волоску. Румянец во всю щеку, до самых век. Глаза голубые, слегка навыкате, - помню, он смотрел на меня открыто, не таясь.

His face was perfectly expressionless; his voice was deep and rough.

В лице полная невозмутимость, голос низкий, с хрипотцой.

He stood well back upon his legs and said:

Наконец, убедившись в прочности настила и перестав раскачиваться, встал твердо и говорит:

"We ought to get them up to two thousand three hundred and fifty."

"Нам нужно довести контингент до двух тысяч трехсот пятидесяти единиц".

A stable-boy brought him a telegram and went away.

Тут вошел конюх - вместо посыльного - и подал хозяину телеграмму.

He opened it negligently, regarded it without emotion, and, in complete silence, handed it to me.

Эдвард, не прерывая разговора, взял ее, распечатал, пробежал глазами - и смолк. Наступила пауза. В полной тишине передал листок мне.

On the pinkish paper in a sprawled handwriting I read:

По розовому полю размашисто шли каракули:

"Safe Brindisi. Having rattling good time. Nancy."

"Благополучно прибыли Бриндизи чертовски весело Нэнси".

Well, Edward was the English gentleman; but he was also, to the last, a sentimentalist, whose mind was compounded of indifferent poems and novels.

Ну что ж, как истинный англичанин, Эдвард умел держать удар. Но не забывайте, - он был до мозга костей сентименталист, и в голове у него была каша из обрывков романов и стихов.

He just looked up to the roof of the stable, as if he were looking to Heaven, and whispered something that I did not catch.

И вот он поднял глаза вверх, к стропилам, словно возвел очи долу, шепча что-то, - я не разобрал что.

Then he put two fingers into the waistcoat pocket of his grey, frieze suit; they came out with a little neat pen-knife-quite a small pen-knife.

Вдруг вижу: двумя пальцами он выуживает из кармана жилета своей серой ворсистой "тройки" перочинный нож - маленький такой ножичек.

He said to me:

Потом, спохватившись, бросает мне:

"You might just take that wire to Leonora."

"Да, телеграмму можно отнести Леоноре".

And he looked at me with a direct, challenging, brow-beating glare.

И глядит на меня в упор - дерзко, исподлобья, отчаянно-весело.

I guess he could see in my eyes that I didn't intend to hinder him.

Думаю, по моим глазам он понял, что мешать ему я не собираюсь.

Why should I hinder him?

Да и как можно?

I didn't think he was wanted in the world, let his confounded tenants, his rifle-associations, his drunkards, reclaimed and unreclaimed, get on as they liked.

Меня вдруг обожгло: такие, как он, больше не нужны. В принципе. Пусть отныне сами о себе заботятся все эти несчастные арендаторы, общества охотников, алкоголики, спасенные и пропащие.

Not all the hundreds and hundreds of them deserved that that poor devil should go on suffering for their sakes.

Не важно, что их сотни и тысячи. Все равно нельзя допустить, чтоб этот несчастный и дальше маялся ради них.

When he saw that I did not intend to interfere with him his eyes became soft and almost affectionate.

Теперь он знал: я на его стороне. Колючки из глаз исчезли, и он посмотрел на меня с нежностью.

He remarked: "So long, old man, I must have a bit of a rest, you know."

"Пока, старина, - сказал напоследок. - Знаете, пожалуй, отдохну немного".

I didn't know what to say.

Я замялся.

I wanted to say,

Хотел было сказать:

"God bless you", for I also am a sentimentalist.

"Благослови вас Бог", - я ведь тоже изрядный сентименталист.

But I thought that perhaps that would not be quite English good form, so I trotted off with the telegram to Leonora.

Потом подумал: у англичан это не принято, и потрусил к Леоноре - с телеграммой.

She was quite pleased with it.

Она осталась довольна исходом.

Content

Форд Форд Мэдокс Солдат всегда солдат. Хроника страсти - английский и русский параллельные тексты