Фиона Бартон

Вдова

Посвящается Гарри, Тому и Люси, без которых все на свете теряет значение

Fiona Barton

THE WIDOW

Copyright © Fiona Barton, 2016. This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC.

Перевод с английского Н. Б. Флейшман

Художественное оформление П. Петрова

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

От автора

Дорогой читатель!

Мне привелось довольно долгое время наблюдать за людьми. Причем не просто где-нибудь в кафе или на вокзале – а по работе. Будучи журналистом, я сделалась, можно сказать, профессиональным наблюдателем («наторелым следаком», как шутим мы между собой), научившись читать язык тела, улавливать малейшие жесты, подмечать характерные для каждого словечки, интонации – то есть видеть и слышать все то, что делает нас столь неповторимыми и интересными для других.

Долгие годы мне доводилось брать интервью и у жертв преступлений, и у осужденных, у людей весьма известных и самых обычных, у тех, кого настигла трагедия и кто встретил на своем пути добрую удачу. Но, странное дело, далеко не всегда мне запоминались люди, притянувшие к себе всеобщее внимание. В память подчас особенно врезались как раз те, что оказывались на периферии событий, – второстепенные участники разыгравшейся драмы. Некоторые и до сих пор встают у меня перед глазами.

На громких судебных процессах, где разбирались ужасные преступления, потрясавшие общественность и мелькавшие в первых заголовках новостей, я всякий раз ловила себя на том, что наблюдаю за женой сидящего на скамье подсудимых, подспудно задаваясь вопросом: а что на самом деле ей известно, что она позволяет себе знать?

Вы тоже вполне можете наблюдать такую женщину, к примеру в теленовостях, и, как бы внимательно ни вглядывались, ничего не различите. Вот она тихонько стоит возле своего мужа на ступенях здания суда. Тот настаивает на своей невиновности, и она кивает и пожимает ему руку, потому что полностью верит в него.

Но что происходит, когда от нее убирают телекамеры, когда весь мир перестает за ней следить?

Передо мной встает привычная вроде бы картинка: вот эти двое у себя дома едят обыкновенный «пастуший пирог», как и любая семейная пара с их улицы. Но они совершенно не способны друг с другом говорить. Единственный звук, доносящийся от их стола, – это скрип ножей и вилок по фарфору, в то время как сами они борются с сомнениями и подозрениями, упрямо просачивающимися под дверь их жилища.

Потому что в отсутствие каких-либо свидетелей и всего, что отвлекает внимание, маски неминуемо сползают с лица.

Мне все время хотелось узнать – более того, я испытывала в том неодолимую потребность, – как такая женщина уживается с мыслью, что ее муж, ее избранник может оказаться страшным чудовищем.

Так появилась Джин Тейлор – тихая женщина, из тех, что я так часто видела на ступенях суда. Привлекшая мое внимание жена, с непроницаемым лицом наблюдающая, как ее муж дает показания.

В этом первом моем романе Джин рассказывает как предназначенную для публики, так и глубоко личную историю о любимом супруге и их почти счастливом браке, который словно опрокинулся вверх дном в тот день, когда в городе исчез маленький ребенок, а у их порога появились полицейские и журналисты.

Надеюсь, вам понравится моя книга. Писала я ее с большим удовольствием, за что безмерно благодарна своей героине Джин Тейлор и всем тем женщинам, что вдохнули в нее жизнь.

Фиона Бартон

Глава 1

Среда, 9 июня 2010 года

Вдова

Слышно, как она с хрустом приближается к дому по гравийной дорожке. Сурово как ступает на высоких каблуках! Вот она почти у двери – словно еще колеблясь, приглаживает волосы, убирая пряди с лица. Весьма неплохо одета: пиджак с крупными пуговицами, под ним вполне приличное платье, очки приподняты на голову. Явно не свидетельница Иеговы и не лейбористка. Скорее всего, одна из журналистской братии, просто какая-то необычная. За сегодня это уже второй визит прессы – и четвертый на неделе. И это у нас еще среда! Держу пари, она скажет: «Простите, что беспокою в столь нелегкое для вас время». Они все так говорят, делая при этом самое что ни на есть глупое лицо. Вроде как сопереживают.

Подожду – любопытно, позвонит ли она второй раз. Приходивший утром мужчина этого делать не стал. Некоторым откровенно бывает до смерти тоскливо пытаться ко мне попасть. Едва коснувшись пальцем звонка, они разворачиваются и спешно утопывают по дорожке, запрыгивают в машину и укатывают прочь. Наверняка тут же отзваниваются своему начальству: дескать, стучались в дверь, но ее не оказалось дома. Какая жалость!

Эта звонит дважды. Потом громко и решительно стучится – тук-тук-тук-тук! Точно полицейский. Внезапно замечает мое лицо в просвете сбоку от гардины и расплывается. Голливудской улыбкой, как сказала бы моя матушка. Затем стучится снова.

Когда я не выдерживаю и открываю дверь, она протягивает мне стоявшую у порога бутылку молока:

– Вряд ли стоит его здесь держать: может скиснуть. Можно мне войти? Чайник вы случайно не ставили?

Я не в силах даже нормально дышать, не то что говорить. Она снова расплывается в улыбке, склонив голову набок.

– Я Кейт, – представляется, – Кейт Уотерс, корреспондент газеты The Daily Post.

– А я… – открываю рот, тут же спохватываясь, что меня она о том не спрашивала.

– Я знаю, кто вы, миссис Тейлор, – говорит гостья.

«Газетный материал» – слышится за этими словами.

– Давайте все-таки не будем стоять на пороге, – добавляет она, как-то между прочим просачиваясь в дом.

Я настолько поражена подобным поворотом, что не могу вымолвить ни слова, и мое изумленное молчание она расценивает как разрешение отнести в кухню бутылку молока и заварить мне чаю. Я недоуменно следую за ней. Кухня у меня небольшая, и вдвоем нам делается немного тесно, поскольку Кейт начинает там суетиться, наливая чайник и открывая все шкафчики подряд в поисках чашек и сахарницы. Я же просто стою, ничуть не вмешиваясь в происходящее.

Она весело щебечет о моем кухонном убранстве:

– Как у вас тут мило, какая свеженькая обстановка! Вот бы мне такую кухонку! Вы тут все сами обустроили?

Такое ощущение, будто я разговариваю с подружкой. Совсем не так я представляла себе встречу с прессой. Я ожидала, это будет больше походить на общение с полицией. Что меня ждет сущее мучение, настоящий допрос. Так, по крайней мере, говорил мой муж. Но, как ни странно, все оказалось совсем иначе.

– Да, – киваю ей, – мы выбрали гарнитур с белыми дверцами и взяли к нему красные ручки, потому что это выглядело удивительно опрятно.

Подумать только! Я стою посреди собственного дома с газетчицей, обсуждая с ней отделку своей кухни! У Глена точно бы случился припадок.

– Мне сюда? – спрашивает гостья, и я открываю дверь в гостиную.

Не могу с уверенностью сказать, против ли я, чтобы она туда зашла. Трудно понять, что я вообще в эту минуту чувствую. К тому же сейчас как будто не лучший момент, чтобы возмущаться: она просто садится с чашкой чая в руке и болтает без умолку. Забавно, но мне как будто даже нравится внимание к моей персоне. Теперь, когда не стало Глена, я ощущаю себя немного одиноко в этом доме.

Дамочка, похоже, из тех, что умеют править ситуацией и брать дело в свои руки. И на самом деле это даже здорово, что кто-то вновь готов мною руководить. Когда мне пришлось в одиночку разбираться со всем, что на меня свалилось, я едва не поддалась панике. Но Кейт Уотерс говорит, будто сумеет разрулить мои проблемы.

И все, что от меня требуется, уверяет она, это рассказать ей о своей жизни.

О моей жизни? Но ведь на самом-то деле обо мне ей знать и неинтересно. Она явилась к моему порогу вовсе не за тем, чтобы слушать историю Джин Тейлор. Она рассчитывает узнать правду о нем. О Глене. О моем муже.

Понимаете, три недели назад мой муж погиб. Его сбил автобус прямо возле супермаркета «Сейнсбери». Все произошло невероятно быстро: вот он стоит рядом со мной, ворча, что я купила не те хлопья, – и в следующую минуту он уже мертв. Обширная черепно-мозговая травма, как мне потом объяснили. Так или иначе, его вдруг не стало. Оцепенев на месте, я просто стояла и смотрела, как он лежит на асфальте. Люди кинулись искать, чем бы его прикрыть. На тротуаре оказалось немного крови. Совсем немного – Глен остался бы доволен. Он вообще не выносил пачкотни и грязи.

Все были так милы и внимательны со мной, все пытались убедить меня не смотреть на его тело. Но не могла же я сказать им, что на самом деле только рада его уходу! Что больше уже не будет этой его причуды.

Глава 2

Среда, 9 июня 2010 года

Вдова

Разумеется, полиция тут же наведалась в больницу. Даже детектив Боб Спаркс заявился в отделение «неотложки», чтобы поговорить со мной о Глене.

Я ничего не стала рассказывать – ни ему, ни кому-либо другому. Мол, говорить мне не о чем, и вообще, я слишком расстроена, чтобы о чем-то толковать. Всплакнула даже малость.

Инспектор Боб Спаркс давно уже прочно вошел в мою жизнь – уже более трех лет тому назад, – хотя с твоим уходом, Глен, он, надо думать, из нее исчезнет.

Ничего этого я, естественно, Кейт Уотерс не говорю. Мы сидим с ней в креслах гостиной, и она легонько покачивает ножкой, обхватив ладонями кружку с чаем.

– Джин, – подает она голос, уже не обращаясь ко мне как к «миссис Тейлор», – последняя неделя была для вас, наверное, особенно ужасной? И это при том, что вам уже довелось пережить.

Я молчу в ответ, глядя себе в колени. Она даже представить себе не может, что я пережила. Да и никто на самом деле этого не знает. Я так никогда и не сумела кому-то об этом рассказать. Глен говорил: молчание лучше всего.

Некоторое время мы сидим в безмолвии, после чего гостья решает сменить тактику. Она встает с кресла и берет с каминной полки наше с Гленом фото, где оба мы чему-то смеемся.

– Вы здесь такие молодые. Это еще до того, как вы поженились?

Киваю.

– А вы до этого долго друг друга знали? Еще со школы?

– Нет, не со школы. Мы встретились однажды на автобусной остановке, – начинаю рассказывать я. – Он был очень симпатичным и сумел меня там чем-то рассмешить. Мне тогда было семнадцать, я стажировалась в парикмахерской в Гринвиче, а он работал в банке. Он был немного меня старше, носил солидный костюм и дорогие ботинки. Вообще, сильно от меня отличался.

Я стараюсь придать своим словам этакий романтический налет, и Кейт Уотерс тут же на это клюет – что-то быстро строчит в блокноте, взглядывая на меня поверх своих очочков, и этак понимающе кивает. Но меня-то этим не проведешь!

На самом деле ничего такого уж романтического в Глене не было. Свидания наши проходили главным образом в темноте: в кино, на заднем сиденье его «Эскорта» или в парке, – и особо о чем-то поговорить времени у нас не было. Зато я хорошо помню, как он впервые сказал, что любит меня. Я тогда вся пошла мурашками, ощущая буквально каждую клеточку своего тела. Первый раз в жизни я по-настоящему ожила. Я призналась, что тоже люблю его – безумно люблю. Что не могу ни есть, ни спать, не думая о нем.

По дому я тогда бродила как во сне, и мама говорила, что с моей стороны это какая-то «одержимость». Не знаю точно, что она под этим подразумевала, но мне действительно хотелось быть с Гленом каждый день и час. И вдруг, представляете, он сказал мне, что чувствует то же самое! Мне кажется, мама меня просто малость ревновала. Ведь она во всем тогда рассчитывала на меня.

– Она чересчур за тебя цепляется, Джинни, – заметил Глен. – Это ж ненормально – везде и всюду ходить с дочерью.

Я попыталась объяснить, что мама просто боится выбираться из дома одна, но Глен сказал, что это всего лишь ее эгоизм.

Со мной он вел себя так покровительственно! В пабе занимал мне место подальше от барной стойки («Не хочу, чтобы тебе было слишком шумно».), а в ресторанах за меня заказывал блюда, чтобы я могла отведать что-нибудь новенькое («Попробуй-ка, Джинни. Тебе это непременно понравится».). Я послушно пробовала, и порой эти новые кушанья и впрямь были чудесными. Если же нет – я ничего ему не говорила, боясь задеть его чувства. Когда я что-то делала не так, Глен умолкал, уходя в себя, и мне это страшно не нравилось. Я чувствовала, будто его разочаровала.

Я никогда прежде не ходила с таким парнем, как Глен. С таким, который знает, чего хочет добиться в жизни. Другие были всего-навсего мальчишками.

Когда два года спустя Глен делал мне предложение, он не стал опускаться на колено. Он крепко прижал меня к себе и сказал:

– Ты принадлежишь мне, Джинни. Мы оба принадлежим друг другу… Давай поженимся.

К тому моменту он, кстати сказать, успел полностью покорить мою матушку. Он приходил к нам неизменно с цветами, говоря ей что-то типа: «Скромный пустячок для другой женщины моей жизни»[1], чем вызывал у нее польщенный смешок, и потом подолгу мог с ней обсуждать «Улицу Коронации»[2] или же королевское семейство, и маме это очень нравилось. Она не раз мне говорила, что я счастливица. Что он, дескать, вывел меня в свет и теперь сделает из меня что-нибудь стоящее. Она уже не сомневалась, что он станет окружать меня заботой – и так оно, собственно, и вышло на самом деле.

– А каким он был тогда? – спрашивает Кейт Уотерс, с заинтересованным видом подаваясь вперед, дабы подбодрить меня на откровенность.

«Тогда». В смысле, до того, как началось все это безумие.

– О, Глен был чудесным мужчиной! Очень нежным и любящим, готов был все для меня сделать. Постоянно дарил мне цветы, носил подарки. Называл единственной. У меня от этого голова шла кругом, ведь мне было всего семнадцать!

Гостье, вижу, это нравится. Забавными каракулями она поспешно заносит это в блокнот и снова заглядывается на меня. Я едва сдерживаюсь, чтоб не прыснуть. Во мне, чувствую, уже поднимается волна истерического смеха, однако на выходе она звучит лишь прерывистым всхлипом, и газетчица тут же тянется сочувственно погладить меня ладонью по руке.

– Не огорчайтесь так, все уже позади.

Что верно, то верно. Никакой больше полиции, никакого Глена. И больше никаких причуд.

Сейчас уж не могу точно вспомнить, когда я стала это так называть. Началось все задолго до того, как я сумела найти этому какое-то название. Начиная с самого бракосочетания в шикарном отеле «Чарльтон Хаус», я слишком уж занята была тем, чтобы сделать наш брак идеальным.

Мои мама с папой считали, что в свои девятнадцать я слишком молода для замужества, однако мы с Гленом их в этом переубедили. Точнее, переубеждал Глен. Он держался настолько уверенно, настолько был ко мне нежным, что в конце концов папа сказал «да», и мы отметили это бутылочкой «Ламбруско».

Как единственной дочери, родители выложили мне на свадьбу кругленькую сумму, и я с утра до вечера просиживала в салонах, разглядывая вместе с мамой каталоги платьев и предвкушая самый знаменательный день в жизни. День нашей свадьбы. Я словно всем существом вцепилась в это событие, заполнив им свою жизнь. Глен же вообще в это не вмешивался.

– Это по твоему ведомству, – сказал он как-то раз и рассмеялся.

Звучало это так, будто у него тоже имеется некое свое «ведомство». Я решила, что Глен имеет в виду работу, становясь теперь главным кормильцем семьи, как сам он говорил.

– Понимаю, это может показаться старомодным, Джинни, но я хотел бы всячески тебя опекать. Ты все ж таки очень молода, и у нас с тобой столько еще впереди.

Он вечно вынашивал какие-то грандиозные замыслы, и когда о них рассказывал, звучало это удивительно захватывающе. Он планировал сделаться управляющим филиалом, а потом уйти из банка и основать собственный бизнес. Чтобы, дескать, самому себе быть хозяином и зарабатывать кучу денег. Я уже даже представляла его в шикарном костюме, с секретаршей и большущей машиной. А я… я при этом просто рядом с ним.

– Ничто и никогда между нами не изменится, Джинни, – говорил он. – Я люблю тебя так же, как и ты меня.

И вот мы приобрели себе дом под номером двенадцать и сразу после свадьбы туда переехали. Кстати, и прожили в этом доме по сей день.

Перед домом когда-то имелся небольшой садик, но мы засыпали все гравием, дабы, по словам Глена, «сэкономить на стрижке газона». Мне бы на самом деле больше понравилась трава, но Глен любил, чтобы все везде было опрятно. Поначалу, когда мы только съехались, мне приходилось нелегко, поскольку прежде я всегда была немножечко неряхой. Дома мама вечно собирала после меня грязные тарелки и выуживала из пылищи под кроватью разномастные носки. Глена бы точно кондрашка хватил, случись ему такое наблюдать!

Вот как сейчас вижу, как он стиснул зубы, а глаза сузились в щелочки, когда мы однажды вечером, еще по первости, пили с Гленом чай, и он поймал меня на том, что я небрежно смахиваю рукой крошки со стола на пол. Я даже не отдавала себе отчета, что делаю, – должно быть, сотни раз уже так сметала не задумываясь, – но больше уже не делала этого ни разу. В этом отношении Глен был для меня что надо: именно он научил, что и как надо делать, чтобы в доме всегда было чисто. Ему нравилось, когда все аккуратно.

На первых порах Глен все мне рассказывал о своей работе в банке: о том, какие у него обязанности, и какая он опора для младших сотрудников, и какие у них в отделе гуляют шутки друг над другом. Рассказывал о своем начальнике, которого терпеть не мог («Он же мнит себя самым лучшим, Джинни!»), и вообще о тех, с кем работал бок о бок. О Джое и Лиз из бэк-офиса; о Скотте из отдела обслуживания, у которого была ужасная кожа лица, и он краснел по любому поводу; о Мэй, что была у них на стажировке и постоянно делала какие-то ошибки. Мне нравилось слушать его истории, нравилось узнавать про этот его мир.

Кажется, я пыталась рассказывать ему и о своей работе, однако мы довольно быстро откатывались обратно к банковским делам.

– Парикмахер, конечно, не самая увлекательная на свете профессия, – говорил Глен, – но ты делаешь это великолепно, Джинни, и я очень горжусь тобой.

Он говорил, что хочет заставить меня почувствовать себя уверенней и лучше. И ему это на самом деле удавалось. Быть любимой Гленом казалось мне тогда верхом благополучия.

Кейт Уотерс глядит на меня, снова склоняя голову набок. Что ж, она вроде неплохой человек, и я, пожалуй, дам то, что ей нужно. Прежде я никогда не разговаривала с журналистами – если не считать того, что велела им убираться восвояси, – и даже не представляла, что когда-либо пущу кого-то из них в дом. Не один год они время от времени заявлялись к нашей двери, но до сегодняшнего дня ни одному не удавалось проникнуть внутрь. Уж Глен за этим бдительно следил!

Но теперь-то его нет. Да и Кейт Уотерс кажется мне совсем непохожей на тех газетчиков. Она говорит, будто ощущает со мною «истинное родство». Мол, ей кажется, что мы знаем друг друга уже долгие годы. Я понимаю, что она имеет в виду.

– Должно быть, его смерть обернулась для вас страшным потрясением, – говорит она, опять пожимая мне руку.

Я молча киваю.

Не могу же я ей сказать, как в последние дни лежала без сна, желая, чтобы Глена не стало. Ну не то чтобы он вдруг умер, нет. Я не желала ему ни боли, ни страданий – ничего подобного. Я просто хотела, чтобы рядом со мной его никогда больше не было. Я даже проигрывала в воображении один момент, когда мне звонят из полиции и скорбный низкий голос говорит: «Миссис Тейлор, мне крайне жаль, но у нас скверные вести». И от предвкушения следующей фразы меня почти всегда пробирал смех: «Миссис Тейлор, боюсь, произошел несчастный случай, и ваш муж погиб».

А потом я представляла саму себя – прямо видела воочию, как, всхлипывая, снимаю трубку и звоню его матери, говоря: «Мэри, так жаль, но у меня для вас печальные вести. Насчет Глена. Он мертв», – и она потрясенно вскрикивает. И я представляю, как она предается скорби. Как друзья сочувствуют моей утрате и вокруг меня собирается семья. И от всего этого я испытываю тайное волнение.

Это я‑то – скорбящая вдова? Ох, не смешите вы меня!

Естественно, когда позже это случилось на самом деле, то, казалось, все не по-настоящему. На какое-то мгновение в реакции его матери послышалось такое же чувство облегчения, что сидело во мне, – мол, наконец-то все закончилось, – а потом она опустила руку с трубкой, оплакивая своего мальчика. У нас не было друзей, чтобы сообщить кому-то о случившемся, да и родственников вокруг меня собралось – раз-два и обчелся.

Кейт Уотерс между тем щебечет, что ей надо бы воспользоваться уборной и что неплохо бы приготовить еще по чашке чая, и я позволяю ей самой хозяйничать, отдавая свою кружку и показывая ступеньки вниз, к туалету. Когда она удаляется, быстро оглядываю комнату, убеждаясь, что ничего из вещей Глена не пропало. Не сперла ли она себе что-нибудь как сувенир. А то Глен меня предупреждал. Он мне много чего порассказал об этих господах из прессы.

Вот слышу, как в туалете спускается вода, и довольно скоро в гостиной появляется Кейт с подносом и начинает распространяться насчет того, какая я, должно быть, замечательная женщина, какая верная и преданная жена.

Я же не свожу глаз с нашего свадебного фото на стене над газовым камином. Мы на нем кажемся такими юными, словно просто приоделись ради съемки в родительские наряды. Проследив за моим взглядом, Кейт снимает фотографию со стены.

Она пристраивается на подлокотник моего кресла, и мы вместе разглядываем фото вблизи. Шестое сентября 1989 года. В этот день мы с Гленом связали себя узами брака. Не знаю, почему, но я вдруг начинаю плакать – с того момента, как Глен умер, я впервые плачу по-настоящему, – и Кейт Уотерс мягко обхватывает меня рукой.

Глава 3

Среда, 9 июня 2010 года

Журналистка

Кейт Уотерс поерзала в кресле. Зря она до прихода сюда пила кофе: теперь, еще и после чая, мочевой пузырь отчаянно посылал ей сигналы бедствия, и ей требовалось оставить Джин Тейлор наедине со своими мыслями. Не самый лучший, конечно, вариант на этой стадии игры – особенно сейчас, когда Джин вся как-то попритихла, попивая чай и глядя куда-то вдаль. Кейт ужасно опасалась разрушить только что выстроенное между ними взаимопонимание. Сейчас они стояли на очень шаткой ступени: потеряй визуальный контакт – и весь настрой может враз перемениться.

Ее муж Стив однажды сравнил работу Кейт с выслеживанием зверя. Он тогда изрядно перепил риохи на домашнем званом обеде и принялся хвастаться женой перед гостями.

– И вот она подбирается все ближе и ближе, подбрасывая им понемногу доброты и юмора, легонько намекая на «фартинг», на возможность изложить свою сторону дела – и так до тех пор, пока они не станут есть с руки. Вот это настоящее искусство! – распинался он за столом.

Рядом сидели его коллеги из отделения онкологии, и Кейт, натянув свою профессиональную улыбку, бормотала про себя: «Давай, давай, мой милый, теперь-то ты узнаешь меня еще лучше». Гости в ответ напряженно смеялись, потягивая вино.

Потом, взявшись мыть после гостей посуду, она стала яростно зашвыривать тарелки в раковину с мыльной водой, вытесняя на пол клочья пены. Однако Стив крепко обхватил ее руками и поцеловал в знак примирения.

– Ты ж знаешь, как я восхищаюсь тобой, Кейт, – сказал он. – Ты на самом деле блестяще делаешь свое дело.

Она поцеловала мужа в ответ. Как ни крути, а он был прав. Порой это действительно была игра или, точнее, заигрывание с целью наладить мгновенный контакт с подозрительно, а то и враждебно настроенным незнакомцем. И Кейт это нравилось. Нравился тот разгул адреналина, когда она, опередив свою команду, первой подступала к нужному порогу, когда звонила в дом, прислушиваясь к царящей внутри жизни, когда видела сквозь матовое стекло характерное смещение светотени при приближении кого-то к дверям и когда двери отворялись, давая начало полномасштабному действу.

Разные приемы используют журналисты, возникнув на пороге своей «жертвы». Один знакомый Кейт, с которым она училась, взял на вооружение эдакий вызывающий сочувствие взор, который сам он называл «последний щеночек в корзинке»; другой вечно ругал новостного редактора, якобы заставляющего его снова стучаться в те же двери; а одна дамочка подсовывала под джемпер подушку, прикидываясь беременной, и просила разрешения воспользоваться туалетом, дабы пробраться в дом.

Все это было не в стиле Кейт. У нее имелись собственные правила: неизменно улыбаться, никогда не подступать вплотную к двери, не начинать разговор с извинений и вообще всячески пытаться отвлечь человека от того факта, что явилась она к нему за газетным материалом. Она уже не раз для завязывания общения применяла оставленное у порога молоко, однако ныне молочники, увы, считались вымирающей породой. И сегодня Кейт была очень довольна собой, что сумела с такой непринужденной легкостью просочиться в дом вдовы.

По правде говоря, у Кейт поначалу и не было в планах туда заходить. Ей хотелось поскорее добраться до своего кабинета и сдать командировочный отчет, пока эти рабочие расходы вконец не обнулили ее собственный счет в банке. Однако ее новостной редактор и слышать об этом не хотел.

– Иди давай стучись к этой вдове, тебе как раз по пути! – голосил в трубку Терри Дикон, пытаясь перекричать анонс новостей по радио, ревущему на полную громкость. – Кто знает, может, сегодня твой счастливый день!

Кейт оставалось лишь вздохнуть. Она сразу поняла, что имеет в виду Терри. На свете была одна-единственная вдова, у которой на этой неделе все жаждали заполучить интервью. Но также она знала и то, что дорожка к этой вдове натоптана изрядно. Трое ее коллег из The Post уже пытались достучаться до Джин Тейлор, и Кейт была уверена, что она-то как раз окажется последним корреспондентом в стране, пришедшим к этой вожделенной двери.

Или почти последним.

Добравшись до поворота на улицу, где жила Джин Тейлор, Кейт машинально осмотрелась, нет ли там других представителей прессы, и мгновенно обнаружила мужичка из The Times, топтавшегося возле своей машины. Унылый галстук, заплатки на локтях, на голове сбоку пробор. Классика. Кейт проехала немного вперед вместе с ползущим по главной дороге потоком, не спуская с противника глаз. Похоже, придется ей еще раз обогнуть квартал в надежде, что к ее возвращению конкурент уже исчезнет.

– Черт бы все побрал, – процедила она, включая левый поворотник и поворачивая на боковую улочку, чтобы припарковаться.

Постояв минут пятнадцать и проглядев наскоро свежую ежедневную прессу, Кейт снова пристегнулась и завела авто. В этот момент зазвонил телефон, и она стала рыться в сумке в поисках мобильника. Выудив его, Кейт увидела на дисплее имя Боба Спаркса и снова заглушила мотор.

– Привет, Боб! Ты как там? Что-нибудь случилось?

Детектив Боб Спаркс чего-то от нее хотел – это было ясно как божий день. Он был не из тех знакомых, что звонят так просто, потрепаться, и Кейт готова была поспорить, что разговор их продлится не более шестидесяти секунд.

– Привет, Кейт. Спасибо, все хорошо. Порядком занят – ну ты это по себе знаешь. Взялся вести тут пару дел, но ничего особо интересного. Послушай, Кейт. Так, из любопытства: ты все еще работаешь над делом Глена Тейлора?

– Господи, Боб, я что, у тебя на камере слежения? Я ведь как раз собираюсь наведаться к Джин Тейлор.

Спаркс хохотнул:

– Не беспокойся. Насколько мне известно, ты не входишь в список поднадзорных лиц.

– А мне так, на всякий случай, ничего не следует узнать, прежде чем я с ней встречусь? – поинтересовалась Кейт. – Не всплыло чего-нибудь новенького, с тех пор как погиб Глен?

– Нет, толком ничего. – В его голосе сквозило разочарование. – Думал, может, ты что-нибудь узнала. По-любому буду крайне признателен, если свистнешь, ежели женушка заговорит.

– Я обязательно перезвоню, – пообещала Кейт. – Но очень может быть, что она захлопнет дверь перед моим носом. С другими репортерами она, во всяком случае, обошлась именно так.

– О’кей, созвонимся позже.

Конец связи. Кейт взглянула на экран и улыбнулась. Сорок одна секунда. Новый рекорд! При следующей встрече надо будет его этим подколоть.

Пять минут спустя она неторопливо вкатилась на улочку, где жила Джин Тейлор, ныне непривычно свободную от представителей СМИ, и, припарковавшись, прошла по дорожке к дому.

И вот теперь она в доме у вдовы, и ее главная задача – добыть материал.

«О господи, надо как-то сконцентрироваться», – мысленно говорила она себе, впиваясь ногтями в ладони и надеясь тем самым отвлечься от естественных нужд. Толку от этого, конечно, было ноль.

– Простите, Джин, а будет ли удобно, если я воспользуюсь у вас туалетом? – смущенно улыбаясь, проговорила она. – А то чаек как-то быстро находит себе выход. Кстати, хотите – я заварю нам еще?

Кивнув, Джин поднялась с места, чтобы показать гостье дорогу.

– Вам сюда, – провела она Кейт и отступила вбок, чтобы та могла проскользнуть мимо в опрятный персиковый проем нижней уборной.

Вымыв руки душистым «гостевым» мылом, Кейт подняла глаза к своему отражению в зеркале. «Видок слегка измотанный», – констатировала она, приглаживая непослушные волосы, и легонько побарабанила подушечками пальцев по наметившимся мешкам под глазами, как учила ее косметолог из салона, время от времени делавшая ей маски.

В кухне Кейт поставила чайник и, пока он закипал, от нечего делать изучила записки и магнитики на холодильнике. Списки для покупок, разные праздничные сувенирчики – в общем, ничего, что могло бы ей что-то дать.

Фотография четы Тейлоров, снятая в пляжном ресторане, изображала улыбающуюся парочку, перед камерой поднявшую с глаз солнечные очки. Глен Тейлор со взъерошенными темными вихрами, с беспечной отпускной улыбкой и Джин – с выкрашенными по такому случаю в темный блонд волосами, аккуратно заправленными за уши, с макияжем «на выход», слегка поплывшим от жары, и так искоса взглядывающая на мужа. «С обожанием глядит или, может, в благоговейном страхе?» – засомневалась Кейт.

Последние два-три года явственно отразились на этой женщине с фото. Ждавшая ее в гостиной Джин Тейлор была в бесформенных штанах-карго, в мешковатой футболке с кардиганом, с выбивающимися из куцего хвостика волосами. Стив вечно подтрунивал над способностью Кейт замечать мелочи, но это была всего лишь часть ее работы. «Просто я уже наторелый следак», – отшучивалась она, с удовольствием выискивая какие-то мельчайшие, но весьма красноречивые детали. Так, она сразу же отметила грубые, потрескавшиеся ладони Джин – руки парикмахерши, напомнила она себе, – и нервно обкусанную кожу вокруг ногтей. Морщинкам, собравшимся вокруг глаз хозяйки, тоже было о чем рассказать.

Кейт достала телефон и сфотографировала отпускной снимок Тейлоров. Попутно она еще раз отметила, как все в этой кухне безупречно аккуратно. Совсем не так, как у нее дома, где после завтрака сыновей-подростков кухня остается точно после взрыва: заляпанные кружки, пролитое молоко, недоеденные тосты, оставленная без крышки банка джема с торчащим из нее ножом. И непременно раскиданная по полу, перепачканная футбольная форма.

Чайник наконец – одновременно с мыслями о доме – отключился, Кейт заварила чай и понесла кружки на подносе в гостиную.

Джин отстраненно глядела в пространство, покусывая большой палец.

– Так-то лучше, – легко сказала Кейт, плюхаясь обратно в кресло. – Вы уж извините. Так, и на чем мы остановились?

Кейт уже начала порядком волноваться. Она около часа провела с Джин Тейлор и чуть не целый блокнот исписала отдельными подробностями детства Джин и ранней поры ее замужества. Но только и всего! Всякий раз, стоило ей вплотную подойти к интересующей ее теме, как Джин тут же сворачивала разговор на нечто для себя безопасное.

В какой-то момент они пустились в долгую дискуссию о проблемах воспитания детей, и тогда Кейт решила сделать краткий перерыв, приняла очередной настойчивый звонок из редакции.

Терри был вне себя от восторга, когда узнал, где сейчас Кейт.

– Гениально! – завопил он в трубку. – Классно сработано! И что она говорит? Когда сможешь прислать?

Под настороженным взглядом вдовы Кейт пробормотала:

– Подожди секунду, Терри. Здесь очень плохо ловит.

И, с притворным раздражением покивав хозяйке на телефон, выскользнула через кухню в садик за домом.

– Да елки-палки, Терри, я ж сижу с ней рядом! Я не могу сейчас говорить! – зашипела она в трубку. – Если честно, все идет немного кисло, но кажется, она уже начинает мне доверять. Надо еще над этим поработать.

– Ты уже подписала с ней контракт? – спросил Терри. – Главное, поскорее растряси ее на договор, а уж мы, не торопясь, отработаем его на всю катушку.

– Я не хочу спугнуть ее, форсируя события, Терри. В общем, сделаю все возможное. Созвонимся позже.

Кейт с чувством вдавила кнопку Off и сосредоточилась на дальнейших своих действиях. Может, лучше сразу и без обиняков сказать вдове насчет денежного вознаграждения? Хватит с нее и чая, и сопереживаний, пора уж перестать плясать вокруг да около.

В конце концов, вполне может статься, что после смерти мужа Джин приходится с деньгами нелегко. Глена больше нет, и он уже не может ее содержать. Как не может и помешать ей открыть правду.

Глава 4

Среда, 9 июня 2010 года

Вдова

Прошел час, а она все еще здесь. Случись это до сегодняшнего дня, я бы решительно попросила ее удалиться. Обычно я без труда спроваживала стучавшихся ко мне газетчиков – это нетрудно, когда они так грубы и бесцеремонны. Едва сказав «здрасте», тут же принимаются задавать вопросы. Причем вопросы навязчивые и отвратительные. Кейт Уотерс ничего такого неприятного не спрашивала. Во всяком случае, пока.

О чем мы только с ней не переговорили: и когда мы с Гленом покупали этот дом, и почем здесь нынче недвижимость, и что мы переделали в доме по-своему, и сколько выложили за краску, и какие у нас отношения с соседями, и где я выросла, и куда ходила в школу, и все такое прочее. И что бы я ни рассказывала, она вклинивается со словами типа: «О, я тоже в такую же школу ходила! Терпеть не могла этих учителей, а вы?» Хочет, чтобы мне казалось, будто я болтаю с подружкой. Будто она в точности как я. Умно, конечно, но, похоже, так она ведет себя всякий раз, когда ей требуется интервью.

На самом деле она вовсе не плохой человек. И, кажется, она вполне могла бы мне и понравиться. Она веселая и вроде бы добрая – хотя, возможно, все это лишь лицемерие. Рассказывает мне о муже – о своем «старикане», как она его называет, – беспокоится, что чуть попозже ей понадобится ему звякнуть и предупредить, что она сегодня задержится. Мне не очень понятно, с чего она вдруг так задержится: сейчас еще время ланча, да и живет она всего в получасе езды от Южной окружной дороги, – однако я говорю, что позвонить ей надо прямо сейчас, чтобы муж не волновался. Глен бы точно встревожился. Если бы я где-нибудь застряла, его не предупредив, он бы мне устроил! «Это очень некрасиво по отношению ко мне», – сказал бы Глен. Но ей я такого говорить не собираюсь.

Гостья со смехом отвечает, что ее «старикан» к этому уже привык, но все равно будет недоволен, поскольку ему придется сидеть с детьми. У нее два подростка, напоминает она, Джейк и Фредди, у которых нет ни стыда, ни совести, ни уважения.

– Ему придется самому готовить ужин, – говорит Кейт, – но готова поспорить, он закажет пиццу. Мальчишкам это страшно понравится.

По ее словам, мальчики чуть не сводят ее со «стариканом» с ума тем, что совершенно не прибираются в своих комнатах.

– Они живут просто в свинарнике каком-то, Джин, – жалуется она мне. – Вы даже не представляете, сколько чашек из-под хлопьев я недавно собрала у Джейка в спальне. Чуть не обеденный сервиз! И каждую неделю они теряют носки. Наш дом вообще какой-то Бермудский треугольник, где пропадают носки и обувь! – И она снова хохочет, потому что очень любит сыновей, какими бы свинтусами они там ни были.

При этом все, о чем могу я думать: Джейк и Фредди – какие прелестные имена! Я приберегаю их на потом, для моей коллекции, а гостье в ответ киваю, будто понимаю ее чувства. Но на самом деле – да ничего подобного! Мне бы ее проблемы! Я бы очень хотела себе такого тинейджера, к которому могла бы придираться почем зря.

Но как бы то ни было, вслух я непроизвольно выдаю ей:

– Глен бы так просто не успокоился, если бы у меня в доме случился беспорядок.

Я всего лишь хотела дать ей понять, что у меня и у самой имелось изрядно проблем, что я, в общем-то, такая же женщина, как она. Глупо, если разобраться. Как я могла бы быть такой же, как она? Или как кто-то там еще? Я – это я.

Глен всегда говорил, что я не такая, как все. Когда мы где-то с ним бывали, он откровенно мною хвалился, рассказывал своим знакомым, какая я у него особенная. Мне же самой это было непонятно. Работала я в скромном салоне с забавным названием «Волосы сегодня» – очередная хохма нашей хозяйки Лесли[3], – где большую часть времени занималась тем, что намывала шампунем дам климактерического возраста, попутно готовя для них кофе. Тогда мне казалось, что парикмахером работать интересно, что в этом есть нечто гламурное. Думала, я буду стричь людям волосы, создавая новые образы и стили. Однако тогда, в свои семнадцать, я считалась распоследним работником в салоне, девочкой на подхвате.

– Джин, – требовательно подзывала меня Лесли, – можешь вымыть моей дамочке голову да подмести тут вокруг кресел?

И никаких тебе «спасибо» и «пожалуйста».

С клиентами у меня все было отлично. Им нравилось делиться со мной новостями и личными проблемами, потому что я внимательно их выслушивала, не пытаясь, как Лесли, давать какие-то советы. Я улыбалась и кивала, и, пока передо мной распространялись о внуке, который якобы нюхает клей, или о соседях, вышвыривающих за забор собачье дерьмо, я тихо мечтала о своем. За все время, что я там работала, я ни разу не высказывала своего мнения, за исключением дежурного: «Как славно!», никогда ради поддержания разговора не обсуждала своих планов на отпуск. Но меня это, в общем-то, устраивало. Я ходила на курсы, училась правильно стричь и красить волосы, и понемногу у меня стали появляться свои клиенты. Платили за мою работу не так чтобы уж очень много, но больше я ничего и не умела. В школе я училась так себе, без особых стараний. Мама говорила другим, что у меня дислексия, однако, сказать по правде, мне просто было на все наплевать.

А потом в моей жизни появился Глен – и я вдруг сделалась особенной.

На работе у меня ничего, в сущности, не изменилось. Но теперь я уже не общалась в свободное время с другими девчонками, потому что Глену очень не нравилось, если я где-то бывала без него. Он говорил, что те девушки пока бессемейные одиночки и гуляют себе, ищут, с кем бы напиться да переспать. Возможно, он был и прав – если то, что они рассказывали по понедельникам, хотя бы близко лежало к истине, – но теперь я под разными предлогами отказывалась разделить с ними компанию, и в конечном итоге меня просто перестали приглашать.

Обычно я очень любила свою работу, поскольку там я могла полностью погрузиться в собственные мысли, во внутренний мир, лишенный напряжения и стрессов. Так я ощущала себя в безопасности: меня окружали запахи краски и нагретых, распрямляемых волос, звуки разговора и льющейся из крана воды, ровный гул фенов, а главное – предсказуемость всего происходящего. Весь мой день определялся лишь тем, что было вписано ступившимся карандашом в журнал записи клиентов.

Все в моей работе было предписано и предрешено – даже обязательная для всех униформа из белой блузки и черных брючек. Исключение составляло наше субботнее облачение, когда всем поголовно следовало являться в джинсах.

– Это унизительно для работника твоей квалификации, – возмутился однажды Глен. – Ты стилист, а не девочка-подмастерье.

Но так оно или нет, это означало, что большую часть жизни мне не приходилось даже задумываться насчет того, что надеть и чем заняться. Живи себе – ни печалей, ни забот!

Всем в нашем салоне нравился Глен. Он обычно приходил меня встретить по субботам и, опершись о стойку, любил поболтать с Лесли. Ведь мой Глен столько всего знал! Особенно насчет деловой стороны многих вопросов. К тому же он умел рассмешить людей, даже если рассказывал о чем-то серьезном.

– Твой муж такой умный, – талдычила Лесли. – И к тому же такой привлекательный. Ты просто счастливица, Джин!

Слыша это, я всякий раз сознавала, что у нее в голове не укладывается, как это Глен выбрал меня. Порой я и сама тому дивилась. Когда я говорила это мужу, он со смехом привлекал меня к себе:

– Ты все, что мне нужно в этом мире.

Глен учил меня жизни, помогал видеть суть вещей. Думаю, он помог мне повзрослеть.

Когда мы поженились, я и понятия не имела, как вести хозяйство, распоряжаться деньгами, поэтому Глен мне каждую неделю выдавал деньги на домашние расходы и заставлял записывать в блокноте все, что я потратила. А потом мы с ним усаживались рядом, и он, так сказать, подводил баланс. Сколько всего полезного я от него узнала!..

Кейт снова мне о чем-то говорит, но начало я прослушала. Что-то насчет «соглашения». Толкует о деньгах.

– Простите, – говорю ей, – я мыслями далеко унеслась.

Она терпеливо улыбается и вновь подается вперед в кресле.

– Я знаю, как все это нелегко, Джин, когда днем и ночью журналисты дежурят перед вашей дверью. Но если честно, единственный способ от них избавиться – это дать интервью. Тогда они все сразу потеряют к вам интерес и оставят вас в покое.

Я в ответ киваю – просто чтобы показать, что ее слушаю. Но Кейт воспринимает это как-то слишком приподнято, явно думая, что я согласна.

– Погодите-погодите, – начинаю я немного паниковать, – я пока что не говорю ни «да», ни «нет». Мне надо все это обдумать.

– Мы бы с радостью перечислили вам причитающееся вознаграждение, – быстро говорит она, – чтобы компенсировать потраченное на нас время и вообще помочь вам в эту трудную пору.

Смешно, не правда ли, как они переворачивают все с ног на голову. Надо же – компенсировать! Она имеет в виду, что они мне заплатят, если я им что-то выболтаю, однако не рискует предлагать мне это прямо.

В последнее время мне много поступает подобных предложений. Шальные деньги, вроде тех, что выигрывают в лотерее. Видели бы вы, какие послания засовывали мне газетчики в почтовый ящик! И все настолько лживые, что вы бы, их читая, побагровели от стыда!

Но это, пожалуй, лучше, чем присылаемые на наш адрес письма с угрозами и оскорблениями. Бывает, люди вырвут из какой-нибудь газеты статью о Глене, огромными буквами напишут на ней: «ЧУДОВИЩЕ!» – да еще и подчеркнут несколько раз. Причем порой подчеркивают с такой яростью, что ручка рвет бумагу.

Журналисты, надо сказать, действуют прямо противоположным образом – но и они на самом деле не менее отвратительны.

«Уважаемая миссис Тейлор, – а порой и просто Джин, – надеюсь, Вы не слишком возражаете, что я пишу Вам в столь нелегкое для Вас время, бла-бла-бла. О Вас уже столько всего писали, но нам хотелось бы дать Вам возможность изложить собственную версию произошедшего. Бла-бла-бла».

Глен обычно с выражением зачитывал их разными потешными голосами, и мы вместе смеялись, после чего я запихивала эти письма в ящик стола. Но все это было еще при жизни Глена. Теперь мне уже не с кем обсудить подобные предложения.

Я опустила взгляд на чай. Он уже порядком остыл, и поверхность слегка затянулась пленкой. Это из-за молока высокой жирности, на котором всякий раз настаивает Глен. Настаивал. Теперь-то я вольна покупать и обезжиренное! Эта мысль вызывает у меня невольную улыбку.

Между тем Кейт, которая тут всячески распинается насчет того, какая ответственная у них контора, как щепетильна в деньгах и бог знает что еще, – Кейт видит эту мою улыбку и принимает ее как еще один положительный знак. И предлагает на пару ночей отвезти меня в отель.

– Чтобы скрыться от остальных журналистов и вообще от всего этого напряжения, – объясняет она. – Устроить вам маленький перерывчик.

Да, перерывчик мне явно не повредит.

Тут, точно по сигналу, раздается звонок в дверь. Кейт выглядывает сквозь тюлевые занавески и злобно шипит:

– Проклятье, Джин! Там мужик с местного телевидения. Никак не отзывайтесь, и он уйдет.

Я делаю, что мне велели, – как издавна и завелось. Понимаете, Кейт как бы приняла на себя то, что перестал делать Глен. В любой ситуации брать на себя решение и ответственность. В данном случае – защищать меня от осаждающей дверь прессы. Если не считать того маленького факта, что сама она – тоже из прессы. Ах ты господи, со мною рядом враг!

Я поворачиваюсь к ней, чтобы что-то сказать, но в этот миг вновь раздается звонок и со стуком подскакивает шторка почтового ящика.

– Миссис Тейлор?! – надрывается в пустую стену чей-то голос. – Миссис Тейлор! Это Джим Уилсон с канала Capital TV. Я займу всего минутку вашего времени. Всего на пару слов. Вы дома?

Мы с Кейт сидим, молча переглядываясь. Она крайне напряжена. Забавно наблюдать первую реакцию другого человека на то, с чем мне приходится сталкиваться по три раза на дню! Мне хочется сказать ей, что по моему опыту надо просто тихо отсидеться. Бывает, я даже задерживаю дыхание, чтобы они не распознали, что в доме есть хоть одна живая душа.

Однако Кейт спокойно не сидится. Она достает из кармана мобильник.

– Хотите сделать звонок другу? – шучу я, надеясь снять напряжение, и, конечно же, телевизионщик слышит мой голос.

– Миссис Тейлор, я знаю, что вы здесь! Прошу вас, подойдите к двери. Обещаю, я отниму у вас всего минутку! Мне просто необходимо с вами переговорить. Мы хотим предоставить вам трибуну…

Тут Кейт вдруг выкрикивает:

– А ну, катись отсюда на хрен!

Я гляжу на нее во все глаза. Глен бы ни за что не допустил, чтобы в его доме, да еще и женщина, произносила подобные слова!

Взглянув на меня, Кейт тихо роняет «извините» и подносит палец к губам. А телевизионщик и в самом деле катится куда сказали.

– А что, действует! – оценивающе киваю я.

– Вы меня простите, но это единственный язык, который они понимают, – говорит Кейт и разливается смехом. Смех у нее приятный и как будто искренний, к тому же в последнее время я не часто слышала возле себя чей-то смех. – Ну а теперь давайте-ка решим насчет отеля, пока сюда еще какой-нибудь хроникер не нагрянул.

Я молча киваю. Последний раз я жила в отеле, когда мы с Гленом ездили на выходные в Уитстабл[4] – то есть несколько лет назад. В 2004‑м. На нашу пятнадцатилетнюю годовщину.

– Это целая веха, Джинни, – сказал тогда Глен. – За вооруженное ограбление и то обычно меньше дают.

И ему очень понравилась собственная шутка.

И хотя Уитстабл оказался всего в часе езды от нашего дома, остановились мы в прелестном местечке на морском побережье. Лакомились там восхитительным «фиш-энд-чипс»[5], подолгу прогуливались вдоль каменистого берега. Я собирала для Глена плоские камешки, он запускал их по волнистой глади, и вместе мы считали, сколько они «напрыгают» кружков. От сильного ветра на мачтах множества собравшихся в гавани лодок аж звенели паруса, а моя прическа превращалась в бесформенное нечто – но мне кажется, тогда я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Глен был совсем немногословен – ему хотелось лишь бродить задумчиво по берегу, и я радовалась, когда мне удавалось как-то привлечь его внимание.

Видите ли, Глен стал как-то понемногу удаляться из моей жизни. Вроде и рядом, и в то же время нет – если вы понимаете, о чем я. Компьютер сделался для него более любимой женой, нежели я. Причем, как потом выяснилось, во всех отношениях. У него имелось нечто вроде видеокамеры, и его могли видеть во время разговора, равно как и он мог видеть того, с кем говорит. А подсветка получалась там такая, что все на экране выглядели точно мертвецы. Ну вылитые зомби.

Что мне было делать! Я просто оставила мужа предаваться этому его увлечению. Этой странной причуде.

– Чем ты там занимаешься целыми вечерами? – удивлялась я.

В ответ он только пожимал плечами и отвечал:

– Разговариваю с друзьями. Не более того.

Однако он мог заниматься этим часами. Долгими часами!

Бывало, я просыпалась среди ночи – но Глена рядом со мной в кровати не было. Из гостевой комнаты доносилось его тихое бормотание, но я уже знала, что лучше мужа не беспокоить. Когда он сидел за компьютером, то мое общество сильно не приветствовал. Обычно, когда я приносила ему чашку кофе, то, прежде чем войти, должна была стучаться. Дескать, когда я захожу без стука, он подпрыгивает от неожиданности. Так что я всякий раз стучалась в дверь, а он, тут же отвернув от меня экран, забирал у меня из рук чашку.

– Спасибо, – говорил он.

– Чего там новенького у тебя в компьютере? – спрашивала я.

– Ничего, – отвечал он. – Все как всегда.

Вот и весь разговор.

Сама я никогда не пользовалась компьютером. Это было исключительно по его, Глена, «ведомству».

Но мне кажется, я еще тогда догадалась, что делается у него там что-то все же не то. Тогда-то я и стала именовать это «причудой». В смысле говорить ему это вслух и напрямик. Глену не нравилось, конечно, что я это так называю, – но что он, в самом деле, мог мне на это возразить? Совершенно безобидное словечко. Причуда, она и есть причуда. Вроде и что-то – и в то же время ничего.

Однако, как потом оказалось, это было вовсе не ничего. Это была сущая мерзость. То, чего никто не должен видеть, – а уж тем более платить за то, чтобы на это посмотреть.

Когда полицейские нашли это в его компьютере, Глен сказал мне, что он тут ни при чем.

– Они обнаружили там какую-то пакость, которой я не загружал. Ужаснейшую дрянь, которая сама проникает к тебе на жесткий диск, когда просматриваешь что-то совершенно другое, – объяснил он.

Я понятия не имела ни об Интернете, ни о жестких дисках. Разумеется, всякое могло случиться. Разве нет?

– Из-за этого сейчас кучу людей несправедливо обвиняют, Джинни, – внушал он мне. – Об этом чуть не каждую неделю пишут в газетах. Разные прохиндеи воруют чужие кредитки и расплачиваются по ним за эту пакость. Я этого не делал. Так я в полиции и заявил.

А поскольку в ответ я ничего ему не сказала, Глен продолжал:

– Ты даже не представляешь, каково это – когда тебя обвиняют в чем-то подобном, притом что ты тут совершенно ни при чем. Это ужасно больно и обидно.

Потянувшись к мужу, я погладила его по руке, и он порывисто схватил меня за кисть, сказав:

– Давай-ка выпьем чаю, Джинни.

И вместе мы отправились на кухню ставить чайник.

Доставая из холодильника молоко, я вдруг остановилась, глядя на прилепленные к дверце фотоснимки. Вот мы в новогоднюю ночь, красивые и нарядные. Вот, обляпанные оба «магнолией», красим в гостиной потолок. Вот мы в отпуске, вот на ярмарке. Везде мы были вместе, бок о бок. В одной, так сказать, упряжке.

– Не расстраивайся, Джинни. У тебя же есть я, – говорил он всякий раз, когда я возвращалась домой после какой-то неприятности или когда у меня просто складывался неудачный день. – Мы с тобой одна команда.

И это действительно было так. Слишком много всего у нас стояло на карте, чтобы просто взять и развестись.

И, как мне казалось, мы слишком глубоко во всем этом увязли, чтобы я могла уйти. Ради Глена я даже пошла на ложь.

Впрочем, лгать мне было уже не впервой. Началось это с того, что мне приходилось звонить к нему в банк и говорить, будто он болен, в то время как ему просто не хотелось туда ехать. Затем мне пришлось врать, что я потеряла кредитную карту. Глен тогда сказал, у нас финансовые проблемы и надо, мол, чтобы банк списал по ней какие-то расходы.

– Никто от этого не пострадает, Джинни, – уверял он. – Ну пожалуйста, всего один разок.

Разумеется, было это вовсе не разок.

Подозреваю, как раз нечто такое и желает услышать от меня Кейт Уотерс.

Слышу, как в прихожей она произносит мое имя, и выглядываю посмотреть. Журналистка разговаривает по мобильному, веля кому-то к нам приехать и нас отсюда спасти.

Глен называл меня порой своей принцессой, – но уж сегодня-то точно никто не поспешит спасать меня на белом коне.

Я возвращаюсь на прежнее место, сажусь и просто жду, что будет дальше.

Глава 5

Понедельник, 2 октября 2006 года

Следователь

Первый раз услышав имя Беллы Эллиот, детектив Боб Спаркс не смог сдержать улыбку. Его любимую тетушку из целой кучи маминых младших сестер как раз и звали Белла. Та еще была темная лошадка. Это оказалась последняя его улыбка на долгие недели и месяцы вперед.

Звонок в службу экстренной помощи 999 поступил в 15:38. Задыхающийся от паники женский голос кричал:

– Ее украли! Ей всего два годика! Кто-то ее похитил…

На записи, которую в последующие дни в полиции гоняли раз за разом, слышался мягкий, умиротворяющий альт мужчины-оператора в отчаянном дуэте с пронзительным, визгливым сопрано звонившей:

– Как зовут вашу малышку?

– Белла! Ее зовут Белла!

– С кем я разговариваю?

– Это ее мама. Доун Эллиот. Она была в саду, перед домом. Наш дом – 44 а по Мэнор-роуд, в Уэстланде. Помогите мне, умоляю!

– Обязательно поможем, Доун. Я понимаю, как вам тяжело, но, чтобы найти Беллу, нам надо узнать больше подробностей. Когда вы видели ее в последний раз? Она одна была в саду?

– Она играла с котом. Да, одна. После тихого часа. Она там совсем недолго оставалась. Всего несколько минут. Я вышла за ней где-то в три тридцать, а она пропала. Уже везде все обыскала! Прошу вас, помогите ее найти!

– Хорошо, хорошо. Не вешайте трубку, Доун. Можете вы описать Беллу? Что на ней надето?

– У нее длинные светлые волосы – сегодня завязала ей хвостик. Господи, она ж такая маленькая! Совсем еще кроха… Мне так сразу и не вспомнить, в чем она была. В футболочке и штанишках, наверное… О боже, я ничего не соображаю… Да, на ней были очки! Маленькие такие, круглые, с розовой оправой, – у нее нашли «ленивый глаз». Пожалуйста, отыщите ее! Умоляю!

Уже спустя тридцать минут, после того как двоих констеблей из Хэмпширского подразделения отправили убедиться в полученной от Доун Эллиот информации и не медля обыскать весь дом, имя пропавшей девочки, Беллы, дошло до ушей детектива-инспектора Боба Спаркса.

– Пропала без вести двухлетка! – ворвался к нему в кабинет сержант. – Зовут Белла Эллиот. Уже почти два часа никто ее не видел. Играла перед домом в саду и пропала. В муниципальной застройке на окраине Саутгемптона. Мать бьется в истерике, с ней сейчас там врач.

Сержант Иан Мэттьюс положил шефу на стол тоненькую папочку. На ней черным маркером было выведено имя «Белла Эллиот», на скрепке прикладывалась цветная фотография крохотной девчушки.

Спаркс побарабанил пальцами по фото, внимательно его разглядывая, прежде чем открыть дело.

– Так, и что мы делаем? Где ищем? И где ее отец?

Сержант Мэттьюс тяжело опустился на стул:

– На данный момент обыскали весь дом, чердак и сад. Похоже, дело плохо. Ее нет нигде. Отец у нее вроде как из Мидлендса – так думает мать. У них был короткий роман, окончившийся еще до рождения Беллы. Мы пытаемся его отыскать, но мать нам в этом не помощник. Говорит, ему вовсе незачем это знать.

– А о ней самой что известно? Что собой представляет? И чем она занималась, когда ее двухлетняя дочь играла возле дома? – спросил Спаркс.

– Говорит, готовила для Беллы чай. Дескать, кухня окнами выходит на задний двор, и она не могла видеть девочку. Перед домом, где та играла, лишь низенькая ограда, которая и не ограда-то вовсе.

– Что за дикая беспечность – оставить без присмотра такое малое дитя, – задумчиво пробормотал Спаркс, пытаясь вспомнить своих двоих отпрысков в том же возрасте.

Теперь-то Джеймсу уже стукнуло тридцать – подумать только, стал бухгалтером! Саманте исполнилось двадцать шесть, и она второй раз собиралась замуж. А они с Эйлин, интересно, оставляли когда своих карапузов одних в саду? Если честно, он не мог припомнить точно. В ту пору он, скорее всего, мало с ними бывал – вечно был занят на работе. Надо будет спросить у Эйлин, когда вернется домой – если, конечно, вообще сегодня вернется.

Инспектор Спаркс потянулся за плащом, висевшим позади него на крючке, и выудил из кармана ключи от машины.

– Прокачусь-ка я сам туда, Мэттьюс, взгляну своими глазами. Попринюхиваюсь на месте, поговорю с мамашей. А ты оставайся здесь и, если что, организуй оперативный штаб. До семи я тебе отзвонюсь.

По дороге к Уэстланду он включил в машине радио послушать местные новости. Белла, естественно, была в самом топе. Вот только говоривший журналист не выяснил ничего такого, чего бы Спаркс сам не знал.

«Ну и на том слава богу», – подумал он. Его собственное отношение к СМИ было весьма неоднозначным.

Когда в последний раз произошло исчезновение ребенка, то, стоило вмешаться газетчикам, как все пошло наперекосяк: те устроили собственное расследование и на месте преступления затоптали все что можно. Пятилетнюю Лауру Симпсон из Госпорта в итоге все-таки нашли, грязную и перепуганную, в чулане у двоюродного дяди. «У них, знаешь, такая семейка, где родственников как грязи», – сказал он тогда Эйлин.

К несчастью, один из журналистов стащил из квартиры матери семейный альбом, и полицейским не попала в руки фотография дяди Джима – уже проходившего по базе данных сексуального преступника, – и они не уловили его связи с пропавшей девочкой.

Тот пытался заняться с ребенком сексом, но у него ничего не вышло, и Спаркс не сомневался: этот тип непременно убил бы девочку, пока сыщики бегали вокруг да около, порой оказываясь в считаных шагах от ее узилища, если бы другой из членов этого развесистого семейства, однажды хорошо надравшись, не позвонил в полицию и не назвал бы его имя. Лауре удалось спастись – с кровоточащими ранами на теле и в душе.

Спаркс до сих пор видел перед собой ее глаза в тот миг, когда он открыл дверь чулана. В них стоял ужас – иначе и не скажешь. Ужас, что он окажется таким же, как ее дядя Джим. Боб тогда запустил вперед женщину-следователя, чтобы она взяла Лауру на руки. Девочка была спасена. И у всех в глазах стояли слезы – за исключением Лауры. Та вся будто омертвела.

Ему постоянно казалось, что он эту девочку сильно тогда подвел. Что должен был раньше выявить связь между ее исчезновением и дядей. Что должен был, опрашивая родных, задавать иные вопросы. Что должен был гораздо быстрее ее найти. Начальство и пресса расценивали обнаружение девочки как великий успех – однако сам Боб не мог его праздновать. После того, как увидел эти глаза.

«Интересно, где она теперь? – подумал он. – И где, интересно, этот дядя Джим?»

На Мэнор-роуд вовсю толпились репортеры, соседи, полицейские – и все друг друга наперебой расспрашивали, устроив сущую словесную вакханалию.

Приветственно кивая знакомым журналистам, Спаркс протолкнулся через кучку людей, сгрудившихся у калитки дома 44 а.

– Боб! – позвал его женский голос. – Приветствую! Какие новости? Зацепки есть?

Вперед пробилась Кейт Уотерс с насмешливо‑усталой улыбкой на лице. Познакомились они, когда Боб расследовал зверское убийство в Нью-Форесте. За те недели, пока удалось-таки прижать к ногтю мужа погибшей, им довелось не раз пропустить на пару стаканчик-другой да поболтать о разном.

Потом они разъехались кто куда, но постоянно наталкивались друг на друга по разным криминальным делам, встречаясь так, будто и не разлучались вовсе. Не то чтобы дружба – но нечто похожее между ними завязалось. Разумеется, все их общение крутилось исключительно вокруг работы, но Кейт была своим человеком, подумал Боб. Последний раз, к слову сказать, она придержала новые факты в своем материале, пока он, Боб, не был готов объявить о них официально. И за это он был перед Кейт в долгу.

– Привет, Кейт! Я только приехал, но потом, может, и смогу что-то определенное сказать, – бросил он, ныряя мимо оцепивших дом полицейских в форме.

В гостиной пахло кошками и сигаретами. Доун Эллиот сидела, съежившись, на диване, трясущимися пальцами сжимая мобильник и куклу. Светлые волосы женщины были завязаны в небрежный хвост, отчего она казалась моложе своих лет. Она в изнеможении подняла взгляд на возникшего в дверях высокого представительного мужчину.

– Нашли? – выдавила она.

– Мисс Эллиот, я детектив Боб Спаркс. Я приехал помочь в поисках Беллы и хочу, чтобы вы мне тоже помогли.

– Я уже все рассказала полиции, – напряженно уставилась она на Спаркса. – Что толку задавать мне одни и те же вопросы? Просто найдите ее! Найдите мое дитя! – хрипло выкрикнула Доун.

Боб кивнул и уселся с ней рядом на диван.

– Давайте-ка, Доун, еще разок вместе все воспроизведем, – мягко сказал он. – Возможно, вам удастся вспомнить что-то новое.

И она рассказала ему свою историю, судорожными всхлипами перемежая слова.

Белла была единственным ребенком Доун Эллиот, результатом совершенно бесперспективной связи с женатым мужчиной, которого она однажды встретила в ночном клубе. Чудесная милая малышка, что так любила танцевать и смотреть диснеевские мультики.

С соседями Доун общалась нечасто.

– Они все воротят от меня носы: я же мать-одиночка, живущая на пособия. Считают меня побирушкой, – посетовала она Бобу.

Между тем, пока они беседовали, его люди и волонтеры из этого микрорайона – причем многие даже не переодев рабочую одежду – по всей округе обыскивали задние дворики, мусорные баки, кусты, чердаки, подвалы, сараи, автомобили, собачьи будки и компостные кучи.

Когда уже смеркалось, кто-то внезапно закричал:

– Белла! Белла! Где ты, лапонька?

Доун Эллиот мигом вскочила на ноги, выглянула в окно.

– Доун, вернитесь и сядьте, пожалуйста, – велел ей Спаркс. – Скажите, а Белла сегодня ни в чем не провинилась?

Доун помотала головой.

– И вы ни из-за чего на нее сегодня не злились? – продолжал он. – С малыми детками порой бывает ой как непросто. Вам не пришлось сегодня ее отшлепать или что-то в этом роде?

Таящийся за этими вопросами смысл постепенно дошел до молодой женщины, и она пронзительно завопила в защиту своей невиновности:

– Нет! Конечно же, нет! Я никогда ее не шлепаю! Ну, то есть совсем не часто. Только когда она, бывает, совсем уж что-то выкинет. Я ничего ей не делала! Кто-то ее похитил!..

Детектив Спаркс мягко похлопал ее по руке и попросил офицера по связям с семьей[6] приготовить еще чаю.

В этот момент в дверь гостиной заглянул молоденький констебль и жестом показал своему начальнику, что хочет ему кое-что сказать.

– Один из соседей видел какого-то парня, околачивался сегодня по округе, – сообщил он Спарксу. – Ему этот тип незнаком.

– Описание есть?

– Да говорит, странный тип. С длинными волосами, неприятного вида. Разглядывал машины.

Спаркс выудил из кармана телефон и позвонил своему сержанту.

– Похоже, есть одна зацепка, – сказал он. – Но о ребенке пока ничего. У нас есть описание подозрительного типа, болтавшегося здесь по улице. Подробности по пути. Давай-ка присоединяйся к группе. Хочу переговорить со свидетелем.

– И надо проверить всех известных нам сексуальных правонарушителей в этом районе, – добавил инспектор. При мысли о том, что малышка попала в лапы какого-либо из двадцати одного зарегистрированных в муниципальном микрорайоне Уэстланд подобных преступников, у Боба аж скрутило все внутри.

По базе данных Хэмпширского отделения полиции проходило около трех сотен такого рода нарушителей: разных эксгибиционистов, вуайеристов, доггеров, педофилов и насильников, наряжавшихся в дружелюбных соседей среди ничего не подозревающих жителей микрорайона.

Через дорогу, в окне своего аккуратненького домика-бунгало, старшего следователя поджидал Стэн Спенсер. Спаркса уже успели просветить, что несколько лет назад тот вступил в так называемую соседскую дружину, когда то место, где, по его мнению, он имел полное право парковать свой «Вольво», постоянно занимали заезжие чужаки. По всей видимости, на пенсии Стэну, как и его супруге Сьюзен, мало чем было заняться, и теперь он вовсю наслаждался властью, дарованной ему ночным дозором и планшетом для письма.

Спаркс пожал Спенсеру руку, и вместе они сели поговорить за столом в гостиной.

Сосед тут же обратился к своему дневнику.

– Все это записано, так сказать, сиюминутно, инспектор, – поведал он, и Спаркс еле сдержал улыбку. – После ланча я сидел у окна, поджидая, когда вернется с покупками Сьюзен, и вдруг увидел незнакомого мужчину, он прогуливался по нашей стороне улицы. Видок у этого типа был совсем неблагонадежный – весь такой, знаете ли, грязный и обтрепанный, – и я забеспокоился, не затеял ли он влезть в какую-нибудь соседскую машину или еще что натворить. Надо все же быть всегда начеку. На тот момент он как раз шел мимо фургона мистера Тредвелла.

Боб Спаркс вопросительно поднял брови.

– Извините, инспектор. Мистер Тредвелл – это сантехник, что живет на нашей улице. У него уже несколько раз взламывали фургончик. Причем последний раз именно я это дело и пресек. Так вот, я вышел из дома, дабы проследить за незнакомцем, но тот уже изрядно прошел вперед. К сожалению, я увидел лишь его спину. Длинные немытые волосы, джинсы, да еще такая, знаете ли, черная куртка типа анорака. Тут у меня дома зазвонил телефон, пришлось вернуться, и к тому моменту, как я снова вышел, этот тип уже исчез.

Спаркс скрупулезно записал все услышанное, и мистер Спенсер, похоже, остался чрезвычайно доволен собой.

– Скажите, а вы видели Беллу, когда выходили из дома на дорожку? – спросил следователь.

Немного поколебавшись, Спенсер отрицательно покачал головой:

– Нет, не видел. Я ее уже несколько дней как не видел. Прелестное созданьице.

Пять минут спустя Спаркс уже пристроился на стуле в прихожей у мисс Эллиот и наскоро составил заявление для прессы, после чего вернулся на диван, где все так же сидела Доун.

– Есть новости? – спросила она.

– На данный момент ничего нового, но я намерен обратиться в СМИ с просьбой о помощи в поисках девочки. И еще…

– Что?

– Нам надо отследить каждого, кто сегодня днем оказался в этом районе. Всех тех, что проходили или проезжали по Мэнор-роуд. Вы часом не видели сегодня прогуливавшегося по вашей улице неизвестного мужчину, Доун? – спросил инспектор. – Вот мистер Спенсер, что живет от вас через дорогу, сообщил, что видел некоего длинноволосого мужчину в темной куртке. Говорит, никогда его прежде не встречал. Может, он тут и ни при чем…

Доун горестно покачала головой, по ее щекам снова покатились слезы.

– Это он забрал Беллу? Это он похитил мое дитя?

Глава 6

Среда, 9 июня 2010 года

Вдова

Шаги по гравийной дорожке. Телефон в руках у Кейт издает на сей раз два гудка и умолкает. Вероятно, это у них своего рода сигнал, поскольку та немедленно открывает входную дверь и впускает в дом мужчину с объемистой сумкой через плечо.

– Это Мик, – представляет мне его Кейт. – Мой фотограф.

Мик улыбается и протягивает руку:

– Здравствуйте, миссис Тейлор.

Тут же выясняется, что он приехал отвезти нас в отель.

– В приятное и тихое местечко, – добавляет он.

И вот тут во мне все начинает восставать. Слишком уж быстро все происходит.

– Обождите-ка… – говорю я, однако никто меня не слышит.

Кейт с Миком вовсю обсуждают, как нам пробраться мимо столпившихся в воротах репортеров. Тот мужик-телевизионщик наверняка сказал остальным, что у меня в доме кто-то есть, и теперь они по очереди стучатся в дверь и пытаются докричаться через щель почтового ящика.

Все это ужасно, сущий кошмар! В точности как было вначале. Только тогда кричали гадости в адрес Глена, проклиная его на все лады.

– Что вы натворили, мистер Тейлор?! – орал один.

– У тебя, поди, руки в крови, извращенец чертов? – бросил ему журналист из The Sun, когда Глен вышел вынести мусорное ведро. Причем прошел он прямо перед собравшимися. Один из них, сказал Глен, даже плюнул на тротуар.

Когда муж вернулся, его всего трясло. Бедный мой Глен! Но у него все ж таки была я. Тогда я погладила его по руке, сказала, чтобы не обращал на все это внимания. А теперь я совсем одна и даже не представляю, смогу ли с этим справиться.

Чей-то голос через дверь принимается выкрикивать ужаснейшие вещи:

– Я знаю, что вы дома, миссис Тейлор! Вам платят, чтобы вы разговорились? Что, по-вашему, скажут люди, если вы примете эти кровавые деньги?!

Чувствую себя так, будто получила оплеуху. Обернувшись, Кейт гладит меня по руке и говорит, чтобы я пропустила все мимо ушей, и что она постарается, чтобы все это скорее закончилось.

Я бы, может, и рада ей довериться, но не способна сейчас ясно соображать. Что означает «постараться, чтобы все это закончилось»? Если верить Глену, единственный способ с этим совладать – хорошенько затаиться. «Надо это просто пересидеть», – говаривал он.

Кейт, однако, явно собирается в лобовую атаку. И что мне – подняться и в свою очередь велеть им всем замолкнуть? Я бы и не прочь заткнуть им глотки, но это означает оказаться в самом центре внимания. Сама эта мысль меня настолько ужасает, что я не в силах двинуться с места.

– Ну же, Джин! – говорит Кейт, заметив, что я все так же сижу в кресле. – Вместе мы все одолеем. Шажок за шажочком – и в какие-то пять минут все останется позади, и тогда уже никто не сумеет вас найти.

За исключением ее самой, разумеется.

Все же я больше не в силах выслушивать оскорбления от этих сволочей, собравшихся у дома, и принимаюсь покорно складывать вещи. Взяв в руки сумочку, пихаю в нее кое-какое белье со стоящей на кухне сушилки. Потом иду наверх за зубной щеткой. Так, а где мои ключи?

– Берите только самое необходимое, – говорит Кейт. Дескать, она купит мне все, что понадобится, когда прибудем на место. «Прибудем куда?» – хочется мне спросить, но Кейт успевает снова отвернуться – разговаривает по мобильнику. Мол, «с конторой».

Когда она общается со своей конторой, голос у нее совершенно меняется. Делается каким-то напряженным и немного запыхавшимся, будто она только что взбежала по лестнице.

– Ладно, Терри, – говорит она в трубку. – Нет, Джин с нами… Я тебе позже перезвоню.

Не хочет при мне разговаривать. Любопытно: что у нее там в конторе хотят узнать? Сколько денег она мне наобещала? Или как я буду выглядеть на снимках?

Уверена, ей хотелось ответить: «Она тут малость не в порядке, но мы сумеем придать ей приличный вид». Я вдруг впадаю в панику и хочу сказать, что передумала, – однако все развивается слишком стремительно.

Кейт говорит, что собирается «этих типов» отвлечь. Выйдет из парадной двери и заведет машину, делая вид, будто ждет, когда же мы к ней сядем. А мы с Миком тем временем пройдем через садик за домом и перемахнем через ограду в его конце. Поверить не могу, что я на это соглашаюсь! Я снова завожу свое «Постойте…», но Кейт решительно подталкивает меня к задней двери.

И вот мы ждем, пока она выйдет из дома. Вмиг поднявшийся за дверью гвалт кажется оглушительным – точно суматошная стая птиц внезапно сорвалась с моего крыльца.

– Вот живоглоты, – роняет Мик, похоже, имея в виду фотографов. После чего набрасывает мне на голову свою куртку, хватает за руку и быстро тянет за собой через задний выход в сад.

Из-под куртки практически ничего не видно, к тому же на мне остались эти дурацкие шлепки, из которых постоянно выскальзывают ноги, но я все равно пытаюсь, как могу, бежать. Все это ужасно смешно и нелепо. Еще и куртка без конца с меня съезжает.

О господи, тут еще и Лайза, моя соседка, – глядит на меня разинув рот с окна второго этажа. Я легонько машу ей рукой – сама не знаю зачем. Мы же с ней уже сколько лет не общались!

Вот мы у задней ограды, и Мик помогает мне перебраться наружу. На самом деле забор там не такой уж и высокий – больше для вида, чем для безопасности. На мне брюки – но все равно это перелезание дается нелегко. Мик говорит, что припарковался за углом, и мы осторожно крадемся к концу улочки вдоль тыльной стороны домов, опасаясь, что там окажется кто-то из газетчиков. Внезапно мне хочется заплакать. Сейчас я сяду в машину с людьми, которых совсем не знаю, и поеду с ними бог весть куда. Пожалуй, это самое безумное, что я когда-то делала в своей жизни.

Узнай об этом Глен, с ним точно случился бы припадок. Даже допрашиваемый полицией, он предпочитал хранить все в тайне. Мы прожили в этом доме долгие годы – всю нашу совместную жизнь, – и если соседи всегда были только рады пооткровенничать с прессой, мы с Гленом жили очень замкнуто. Так и говорят соседи «очень замкнуто» обычно о тех, у кого в доме вдруг обнаружится труп или где дурно обращаются с детьми. В нашем случае именно так оно и было.

Кто-то из соседей – должно быть, миссис Гранж из дома напротив – описывая Глена журналистам, сказала, что у него «глаза дьявола». На самом деле глаза у него были просто чудо! Голубые, с длинными ресницами. Глаза невинного мальчишки. От его глаз у меня прямо все внутри переворачивалось.

Как бы то ни было, Глен по любому поводу говорил мне: «Это никого не касается, кроме нас с тобой, Джинни». Вот почему так тяжко было выносить, когда частные наши дела стали вдруг касаться всех и каждого.

В фургоне у фотографа Мика отвратительный бардак. Сквозь накиданные упаковки от бургеров, пакеты из-под чипсов и старые газеты даже пола не видать! Валяется электрическая бритва, подсоединенная к осветительной штуковине, по всему салону перекатывается большая бутылка кока-колы.

– Извините за беспорядок, – говорит Мик. – Я, можно сказать, живу в этом фургоне.

Впрочем, я по-любому не попадаю на переднее сиденье. Мик ведет меня вокруг машины и открывает задние дверцы:

– Давайте-ка сюда.

Он хватает меня за предплечье и направляет внутрь, придержав мою голову ладонью, чтобы я не стукнулась.

– Выезжаем – пригнитесь пониже. Я скажу, когда все.

– Но… – начинаю я, однако Мик быстро захлопывает дверцы, и я остаюсь сидеть в полутьме среди фото– и видеокамер и пыльных мусорных мешков.

Глава 7

Четверг, 5 октября 2006 года

Следователь

Боб Спаркс звучно зевнул, вытянул руки над головой и выгнул уже ноющую в рабочем кресле спину. Он старался не смотреть на настольные часы, но они маняще подмигивали Бобу, и тот то и дело косился в их сторону.

Было два часа ночи. Шел третий день поисков Беллы, которые так ни к чему и не привели.

За это время проверили уже десятки звонков насчет длинноволосых и неряшливых мужчин, равно как и прочие возможные зацепки по все расширяющемуся радиусу от места исчезновения девочки, и все же дело двигалось слишком медленно.

Он старался не думать о том, что могло произойти с Беллой Эллиот – или, если честно, что с ней уже произошло. Он все равно должен был ее найти.

– Где же ты, Белла? – спросил он у лежащей перед ним на столе фотографии.

Лицо малышки встречало его везде, куда ни бросишь взгляд. В их оперативном штабе висело с десяток ее фотографий, с которых она улыбалась склонившимся над своими столами следователям, точно святая с миниатюрной иконы, благословляющая их нелегкий труд. Газеты тоже пестрели фотографиями «крошки Беллы».

Спаркс провел рукой по волосам, невольно отметив лысеющее пятно.

– Ну же, думай давай, – сказал он себе, склоняясь перед экраном компьютера.

Он еще раз перечитал все сообщения и полицейские рапорты после проработки живущих в округе сексуальных преступников, ища малейшую нестыковку в каждом из их показаний, но действительно не находил пока ни единой серьезной зацепки.

Спаркс еще разок, напоследок, просмотрел их профили. В большинстве своем – жалкие создания. Одинокие особи мужского пола с воняющим телом и испорченными зубами, обитающие в фантазиях своей огромной веб-вселенной и ненароком забредшие в реальный мир попытать сомнительного счастья.

Вот наконец и самые злостные нарушители. Его подчиненные навестили дом Пола Сильвера. Долгие годы тот издевался над своими детьми и отмотал за это немалый срок, но его жена («Третья? – подумал Боб. – Или это все та же Диана?») устало подтвердила, что ее старик сейчас за решеткой, отбывает пять лет за квартирную кражу.

– Разносторонний какой, однако, тип, – сказал Спаркс своему сержанту.

Естественно, в первые же сорок восемь часов ориентировки на Беллу были разосланы по всей стране. Полицейские мигом мчались проверять каждое поступившее сообщение, и от некоторых звонков у Спаркса даже заходилось сердце.

Одна женщина, живущая в ближайшем пригороде Ньюарка, позвонила сообщить, что ее новая соседка играет у себя в саду с маленьким ребенком.

– Там крохотная светловолосая девчушка. Я ни разу еще не видела у них в саду каких-либо детей. Мне всегда казалось, у нее и вовсе детей нет.

Спаркс немедленно направил по указанному адресу наряд из местного отделения и уселся перед телефоном ждать.

– Это племянница соседки, приехавшая погостить из Шотландии, – вскоре доложил ему местный детектив, явно не менее разочарованный, нежели сам Боб. – Сожалею. Может, в следующий раз повезет.

Может быть. Проблема была в том, что большая часть звонков в оперативный штаб обычно поступала от разных жуликов и людей, жаждущих привлечь к себе внимание и стать частью случившейся трагедии.

В итоге последним реальным местом, где кто-либо, кроме ее матери, видел Беллу, был газетный ларек, стоявший чуть дальше по их улице. Владелица лавки, довольно словоохотливая бабулька, припомнила, как к ней около одиннадцати тридцати зашла мать с маленьким ребенком. Они были ее постоянными покупателями. Доун нередко заглядывала к ней купить сигарет, и этот последний для Беллы приход был запечатлен установленной в киоске дешевой камерой слежения в прерывистой зернистой записи.

Вот маленькая Белла держит возле стойки маму за руку. На следующем кадре появляется Белла с бумажным пакетом в руках и с размытым, неотчетливым лицом – будто она вот-вот исчезнет с глаз. Еще кадр – и за ней закрывается дверь ларька.

Мать самой Доун Эллиот, если верить списку вызовов, звонила ей по домашнему телефону после ланча, в 2:17. Полиции она сообщила, что услышала в трубке, как внучка громко пытается подпевать: «Боб-строитель все построит», – и захотела с ней поговорить. Доун позвала Беллу к телефону, но та умчалась за какой-то игрушкой.

Хронология следующих сорока восьми минут шла исключительно в изложении Доун. Она была довольно сумбурной, наполненной всевозможными домашними делами. Следователям пришлось заставить женщину припомнить все ее действия за этот период: и готовку, и мытье, и складывание детской одежки после барабанной сушилки. Требовалось получить какое-то представление о том, сколько минут прошло с того момента, как Доун увидела, что Белла идет играть в сад, – а было это, по ее словам, сразу после трех.

Проживающая по соседству Маргарет Эмерсон в 3:25 пополудни ходила забрать какие-то вещи из машины и с уверенностью утверждала, что в это время в саду напротив никого не было.

– Белла всякий раз кричала мне: «Пиипу-у!» Это у нее что-то вроде игры такой было. Бедная крошка! Детке так нравилось чье-то внимание. Ее маму обычно не очень-то интересовало, чем она занимается, – осторожно добавила миссис Эмерсон. – Белла вечно играла сама по себе. То куклу катала на машинке возле дома, то за Тимми охотилась, за их котом. Дети, сами знаете, чего только не вытворяют.

– А Белла много плакала? – спросил Боб Спаркс.

Над этим вопросом миссис Эмерсон ненадолго задумалась, потом помотала головой и уверенно ответила:

– Нет, она была очень жизнерадостным созданием.

Семейный доктор с патронажной сестрой это с готовностью подтвердили.

– Очень милое дитя! Чудесная малышка, – в один голос заверили они.

– Мамочке, конечно, самой приходилось трудновато. Согласитесь, в одиночку нелегко растить дитя, – добавил врач, и Спаркс как будто понимающе кивнул.

Все это было занесено в уже порядком распухшие папки с рапортами и показаниями, подтверждавшими, казалось бы, неимоверные старания его группы, – и все-таки это была одна ничего не стоящая болтовня. Они ни на шаг не продвинулись в расследовании.

«Итак, ключом ко всему является тот длинноволосый мужик», – заключил Спаркс, выключая компьютер. Аккуратно сложив в стопку папки с материалами дела, он направился к дверям, рассчитывая поспать несколько часов.

– Может быть, завтра мы ее все же найдем, – сказал он уже засыпающей жене, добравшись до дома.

* * *

Спустя неделю, так и не принесшую никаких новостей, ему позвонила Кейт Уотерс.

– Привет, Боб. Наш редактор решил назначить вознаграждение за любую информацию, что помогла бы найти Беллу. Предлагает двадцать штук. Совсем не хило!

Спаркс про себя аж застонал.

– Черт бы побрал эти вознаграждения! – позже сетовал он Мэттьюсу. – Газеты себе снимают сливки популярности, а нам со всей страны названивают разные психи с аферистами.

– Это, конечно, весьма щедро, Кейт, – сказал он журналистке. – Но вы уверены, что сейчас подходящий для этого момент? Мы разрабатываем целую кучу…

– Завтра это появится на первой полосе, Боб, – оборвала его Кейт. – Послушай, я знаю, что полиция обычно не приветствует идею вознаграждений, однако те люди, что, возможно, что-то видели или слышали, но опасаются звонить в полицию, – узнав про двадцать тысяч, возьмутся-таки за трубку.

Боб тяжело вздохнул:

– Пойду скажу об этом Доун. Надо ее к этому подготовить.

– Именно, – отозвалась Кейт. – Слушай, Боб, а как по-твоему, есть шанс устроить с Доун встречу в формате чата? На пресс-конференциях эта бедная женщина едва способна произнести хоть слово – а тут для нее появится хорошая возможность поговорить о Белле. Я буду с ней исключительно деликатна. Что ты об этом думаешь?

Спаркс подумал, что лучше бы он вообще не отвечал на ее звонок. Ему нравилась Кейт – и, в самом деле, на свете было очень мало журналистов, о ком он мог бы такое сказать, – и в то же время он прекрасно знал, что та гоняется за материалом, точно терьер за костью, и не успокоится, пока не получит желаемое. Однако Боб вовсе не был уверен, что сам он или Доун готовы попасть на такую жаровню.

Доун по-прежнему оставалась для него по большей части неизвестной величиной. Она представляла собой целый хаос эмоций, напичканный лекарствами от страхов, и не способна была на чем-то концентрироваться дольше тридцати минут. Боб Спаркс провел с ней уже не один час, понимая, что пока лишь царапает поверхность. Неужели он и вправду готов сейчас спустить на нее Кейт Уотерс?

– Глядишь, она хоть пообщается с кем-нибудь не из офицеров полиции, Боб, – продолжала увещевать она. – Или это поможет ей еще вдруг что-нибудь припомнить.

– Я у нее спрошу, Кейт, но не уверен, что она к этому готова. Видишь ли, Доун сидит на транквилизаторах и снотворном и явно не способна на чем-либо сосредоточиться.

– Ну вот и славненько. Спасибо тебе, Боб. – Он различил в ее голосе довольную улыбку.

– Погоди, еще рано благодарить. Давай я сначала с ней переговорю, а потом перезвоню.

У Доун он обнаружил, что женщина сидит на том же месте, где он увидел ее при первой встрече: на диване, превратившемся для нее в своего рода ковчег, в окружении дочкиных игрушек, пустых и смятых сигаретных пачек, вырванных газетных страниц, открыток от мирных доброжелателей и посланий на линованной почтовой бумаге от сердитых злопыхателей.

– Вы сегодня хоть ложились, милочка? – спросил ее Спаркс.

Сью Блэкмен, молодая женщина-полицейский в форме, исполняющая обязанности офицера по связям с семьей, молча помотала головой и подняла брови.

– Мне не уснуть, – отозвалась Доун. – Я не должна спать, когда она вернется домой.

Спаркс осторожно вывел офицера Блэкмен в прихожую.

– Ей необходимо хоть немного поспать, иначе она попадет в больницу, – шепотом сказал он.

– Я‑то это понимаю, сэр. Днем она понемногу подремывает на диване, но когда темнеет, ни за что не ложится. Говорит, что Белла боится темноты.

Глава 8

Среда, 11 октября 2006 года

Журналистка

Кейт Уотерс подъехала к дому на Мэнор-роуд во время ланча, прихватив с собой фотографа и показушную охапку лилий из супермаркета. Она припарковалась чуть дальше по улице, в стороне от съехавшейся толпы – так, чтобы спокойно выбраться из машины, не привлекая к себе ничьего внимания. Кейт тут же позвонила Бобу Спарксу, давая знать, что она на месте, и проворно проскользнула мимо журналистов, засевших вблизи дома по машинам с биг-маками. Пока они успели повыскакивать из своих авто, Уотерс была уже внутри. Вслед она услышала, как пара ее коллег громко ругнулись, что их «нагло обдули», и с трудом сдержала улыбку.

Пока Боб Спаркс вел ее к гостиной, Кейт подмечала все вокруг, впитывая, точно губка, каждую деталь царящего в доме беспорядка, словно застывшего после нагрянувшей беды. В прихожей висела курточка Беллы с меховой оторочкой на капюшоне; на перилах лестницы болтался рюкзачок в виде плюшевого мишки; у самой двери глянцево блестели крохотные красные сапожки.

– Пофоткай-ка все это, Мик, – шепнула она идущему за ней фотографу.

Повсюду, куда ни кинешь взгляд, виднелись игрушки, детские снимки. Все это заставило Кейт вспомнить ее собственную раннюю пору материнства, когда она безуспешно пыталась противостоять этому наплыву хаоса. В тот день, когда она принесла Джейка из больницы домой, она просто сидела, измученная, и ревела. Тут сказался и послеродовой гормональный сбой, и внезапно нахлынувшее на нее чувство ответственности. Помнится, на второй день после его рождения она спрашивала у медсестры, можно ли ей взять ребенка на руки – словно он принадлежал больнице, а не ей.

Мать пропавшей девочки подняла взгляд на вошедших – от беспрестанных слез ее молодое лицо затянулось морщинами, резко сделалось старым. Кейт улыбнулась ей, взяла за руку, собиралась приветственно пожать, но вместо этого только легонько стиснула пальцы.

– Здравствуйте, Доун, – сказала журналистка. – Большое вам спасибо, что согласились со мной поговорить. Я представляю, как вам, должно быть, тяжело, но мы все очень надеемся, что это поможет полиции отыскать Беллу.

Доун молча качнула головой, точно в замедленной съемке.

«Вот черт, а ведь Боб-то не преувеличивал», – с досадой подумала Кейт.

Она подняла с дивана красного «телепузика»:

– Это кто у нас, По? Мои-то мальчишки предпочитали «могучих рейнджеров».

Доун взглянула на нее, заметно оживившись:

– Белле нравится По. А еще она очень любит мыльные пузыри – гоняется за ними, все пытается поймать.

Кейт заметила на столе фотографию, на которой малышка как раз этим и занималась, взяла снимок и поднесла Доун.

– А вот и она, – молвила Кейт, и мать взяла у нее из рук рамку со снимком. – Красавица какая! А еще небось и озорница.

Хозяйка благодарно улыбнулась. Две женщины нашли для себя общую тему – материнство, – и Доун защебетала о своей малютке.

«Первый раз за все это время она может поговорить о Белле как о ребенке, а не о жертве преступления», – подумалось Бобу.

– Все-таки она умница, эта Кейт. Надо отдать ей должное, – сказал он вечером жене. – Она заползает тебе в голову быстрее, чем целая куча моих копов.

Эйлин лишь пожала плечами и вернулась к кроссворду в The Telegraph. Дела полицейские ее так мало волновали, словно совершались где-то на другой планете.

Чтобы продолжить беседу, Кейт набрала в руки еще разных фотографий и игрушек, и Доун пустилась рассказывать о каждой из них, почти уже не нуждаясь в подталкивающих вопросах. Чтобы не упустить ни слова, Кейт взяла с собой малозаметный диктофон, который спрятала между диванными подушками. В подобной ситуации блокнот был явно неуместен – это слишком уж походило бы на полицейский допрос. Ей же хотелось просто разговорить Доун – услышать от нее об обычных материнских радостях и каждодневных заботах. О том, как Белла собиралась в детский садик, как играла в ванне, с каким восторгом выбирала себе новые сапожки.

– Она так любит животных! Мы как-то раз ходили в зоопарк, так ее не увести было от обезьянок. Все стояла, наблюдала и так смеялась, – говорила Доун, словно найдя для себя временное прибежище в воспоминаниях о прежней жизни.

«Эти мимолетные образы Беллы и Доун дадут читателю прочувствовать весь тот кошмар, что переживает сейчас мать», – поняла Кейт, уже набрасывая в уме вступление будущей статьи.

«В прихожей у Доун Эллиот стоит пара крохотных красных веллингтоновских сапожек. Ее дочурка Белла сама выбрала их себе пару недель назад, да так и не успела поносить…»

Как раз такое и заглатывает публика. Не одна прочитавшая это дамочка, задрожав в своем халате над утренним чаем с тостами, скажет супругу: «А ведь такое могло бы случиться и с нами».

И редактору газеты такое придется по душе. «До нутра пробирает», – довольно скажет он, расчищая для ее статьи место на первой полосе.

Спустя двадцать минут Доун заметно сникла. Действие лекарств стало явно ослабевать, и к женщине опять начал подступать ужас. Кейт глянула на Мика, тут же поднявшегося с фотокамерой, и осторожно произнесла:

– Давайте мы сфотографируем вас, Доун, с этим чудесным снимком, где Белла играет с мыльными пузырями.

Она послушно, точно сама ребенок, замерла перед камерой.

– Никогда себе этого не прощу, – прошептала она, едва Мик щелкнул затвором. – Мне не следовало выпускать ее одну из дома. Но я же всего-то хотела приготовить ей чай. Она лишь на минуту осталась без присмотра. Я бы все что угодно сделала, лишь бы отмотать время назад.

Тут она отчаянно вскрикнула, и прерывистые рыдания сотрясли все ее существо. Весь прочий мир словно опять восстал вокруг ее спасительного дивана. Кейт крепко сжала руку Доун.

Кейт Уотерс всегда восхищалась великой силой интервью.

– Когда ты говоришь с реальными людьми – с людьми без раздутого самомнения и не стремящимися тебе что-либо втюхать, – порой бывает, что человек полностью раскрывается перед тобой, и между вами возникает этакая глубокая и всеобъемлющая близость, – кому-то объясняла она однажды. Интересно, кому? Должно быть, тому, на кого ей хотелось произвести впечатление.

Кейт помнила каждую строчку каждого своего интервью, что не меньше нынешнего трогали ее до глубины души.

– Вы очень смелый человек, Доун, – молвила она, вновь пожимая хозяйке руку. – Огромное вам спасибо, что поговорили со мной и вообще уделили мне столько времени. Я буду на связи с детективом Спарксом и дам ему знать, когда выйдет статья. А еще оставлю вам свою визитку, и при желании вы всегда сможете со мной пообщаться.

Кейт проворно подхватила свои вещи, незаметно сунув в сумочку диктофон, и освободила свое место подле Доун офицеру по связям с семьей.

Спаркс тут же повел ее с Миком к дверям.

– Здорово получилось. Спасибо тебе, Боб, – шепнула она инспектору в ухо. – Я позвоню тебе попозже, как только напишу.

Тот в ответ молча кивнул, и Кейт скользнула мимо него, навстречу своим разъяренным коллегам.

Оказавшись в машине, она на мгновение застыла, быстро прокручивая в мозгу реплики их разговора и пытаясь свести их в статью. От напряженности минувшей встречи Кейт чувствовала себя вконец опустошенной – ее даже, признаться, немного трясло. В такие моменты она жалела, что бросила курить. Чтобы отвлечься, набрала номер Стива. Ее сразу поприветствовал автоответчик – Стив, похоже, был на обходе, – и Кейт оставила ему сообщение: «Все прошло просто классно. Бедная девчонка, на самом деле. Ей этого никогда не пережить… Я там на вечер вытащила из холодильника лазанью. Созвонимся позже».

Наговаривая текст автоответчику, Кейт не узнавала свой голос, он был словно сдавлен.

«Да соберись же ты, бога ради, Кейт. Возьми себя в руки, это работа, – велела она себе, заводя двигатель и укатывая прочь в поисках тихой парковки, где она могла бы взяться за статью. – Пора уже тебе стать старой и бесчувственной».

Уже на следующий день после выхода в свет статьи Доун Эллиот начала вызванивать Кейт Уотерс. Звонила она со своего сотового из ванной комнаты, скрываясь там от вездесущего ока Сью Блэкмен. Она сама не очень понимала, зачем держать это в секрете, просто ей требовалось иметь нечто, принадлежащее ей одной. Теперь все ее существование протекало на виду у полиции, и ей хотелось обрести хоть что-то в своей жизни нормальное. Хотя бы просто возможность поболтать.

Кейт была взволнована ее звонком. Она даже мечтать не смела о таком подарке, как прямая линия с матерью пропавшей девочки, однако не стала принимать это как должное, а продолжала осторожно развивать их отношения. Она не позволяла себе спрашивать напрямик насчет расследования похищения, что-либо выпытывать, как-то давить – ничего, способного спугнуть Доун Эллиот. Вместо этого Кейт общалась с Доун, точно с подружкой, делясь с ней подробностями собственной жизни – обсуждая своих мальчишек, дорожные пробки, новые тряпки, слухи о разных знаменитостях. И Доун в ответ, как того и ожидала Кейт Уотерс, стала поверять ей свои надежды и страхи, делиться последними шагами полицейского расследования.

– Им тут позвонили из-за границы. Из Испании, откуда-то из окрестностей Малаги, кажется, – сообщила она Кейт. – Кто-то отправился туда в отпуск и увидел в парке маленькую девочку, как будто бы похожую на Беллу. Могла она, по-твоему, там оказаться?

Кейт пробормотала в трубку слова поддержки, быстро все это записав и тут же послав текст корреспонденту из криминальной хроники – запойно пьющему писаке, за последнее время пережившему несколько тяжелых утрат. Он был крайне признателен Кейт, что получил от нее эти эксклюзивные сведения, тут же связался со своим человеком в оперативном штабе, а новостному редактору посоветовал без промедления брать билет на рейс в Испанию.

Увы, там оказалась не Белла. Но все ж таки газета получила весьма эмоциональное интервью с тамошними отпускниками, а также отличный предлог для нового вброса фотографий.

– Ну что же, игра явно стоит свеч, – довольно объявил главный редактор всему отделу новостей и, проходя мимо кресла, где сидела Уотерс, добавил: – Отличная работа, Кейт. Делаешь для всех нас великое дело.

Внутри у нее приятно разлилась гордость, однако ей следовало быть предельно осторожной. Если Боб Спаркс прознает об этих тайных телефонных звонках, получится все же некрасиво.

Спаркс ей нравился. В паре дел, которые он вел, они друг другу помогали. Боб открывал ей некоторые детали расследования, чтобы ее материал мог выделяться из прочей массы статей, а Кейт, в свою очередь, откопав что-нибудь новенькое и потенциально интересное, тут же давала знать ему. Между ними сложилась своего рода дружба, думала она, полезная для них обоих. Они неплохо друг с другом ладили – и ничего более.

Журналистка даже покраснела, припомнив, как втрескалась в него, точно школьница, когда они первый раз встретились еще в далекие девяностые. Кейт притягивали его немногословное спокойствие и карие глаза, и, когда Боб решил именно с ней пару раз посидеть в кафешке и вместе выпить, она была немало польщена.

Криминальный хроникер с ее предыдущей газеты поддразнивал Кейт насчет ее пикантных отношений со Спарксом, хотя оба они знали, что упомянутый детектив вовсе не такой прыткий донжуан, как многие из его коллег. Спаркс вообще славился тем, что никогда не ходил налево, да и у Кейт не было ни времени, ни склонности к внебрачным связям.

– Честный и несгибаемый коп, – отозвался о Спарксе кто-то из ее коллег. – Таких уже почти и не осталось.

Теперь Кейт понимала, что рискует дико разозлить Спаркса тем, что у него за спиной поддерживает связь с Доун, однако возможность выведывать материал изнутри того стоила. Может статься, это будет работа всей ее жизни.

И вновь предаваясь статье, она даже отрепетировала возможные аргументы:

– У нас свободная страна, и Доун вольна разговаривать с тем, с кем ей хочется, Боб… Я же не могу запретить ей звонить мне… Сама-то я ей не звоню… И не задаю ей никаких вопросов насчет расследования. Она просто сама мне все рассказывает.

Впрочем, Кейт знала, что со Спарксом эти доводы не прокатят. Прежде всего потому, что он сам привел ее туда.

«Да ладно тебе, все по-честному, – с раздражением сказала она себе, мысленно пообещав сообщать Бобу все, что способно помочь полиции в поисках. И в то же время скрестила на удачу пальцы».

Звонок от Спаркса не заставил себя долго ждать.

Когда зазвонил сотовый, Кейт подхватила его и поспешила уединиться в коридоре.

– Привет, Боб. Как у тебя дела?

Детектив был явно напряжен и разговаривал с ней соответствующе. Последний разговор Доун из ванной с ее любимой журналисткой подслушала офицер по связям с семьей, и Спаркс теперь как будто был очень разочарован в Кейт. Почему-то для нее это оказалось более тягостным, чем если бы он взбесился.

– Погоди, Боб. Доун Эллиот – взрослая женщина, и она вольна общаться с кем хочет. Она решила позвонить мне.

– Не сомневаюсь. Но, Кейт, дело же не в этом. Я привел тебя к ней на самое первое интервью, а теперь ты рыщешь там тихонько за моей спиной. Это же может повлиять на следствие, неужели ты этого не понимаешь?

– Послушай, Боб, она звонит мне просто поболтать – и вовсе не о следствии. Ей нужна какая-то отдушина, хотя бы на пару минут.

– Ну да, а тебе нужен материал. Не надо передо мной разыгрывать сердобольного соцработника, Кейт. Я для этого слишком хорошо тебя знаю.

Ей стало стыдно. Он и правда слишком хорошо ее знал.

– Прости, что огорчила тебя, Боб. Слушай, а давай я выскочу с работы ненадолго? Встретимся, посидим где-нибудь, пропустим по стаканчику, обсудим, что да как.

– Сейчас я слишком занят. Может быть, на следующей неделе. И еще, Кейт…

– Да-да, не сомневаюсь, ты уже велел Доун не звонить мне. Но я не собираюсь ее игнорировать, если она мне позвонит.

– Понимаю. Ты будешь делать то, что должна делать, Кейт. Надеюсь, Доун все же образумится. Кто-то же должен вести себя как взрослый ответственный человек.

– Боб, я делаю свою работу, а ты делаешь свою, – огрызнулась она. – Я не наношу вреда следствию, я поддерживаю его посредством газеты.

– Надеюсь, ты права, Кейт. Все, мне надо идти.

Кейт прислонилась к стене, перебирая в голове совершенно иные доводы для Спаркса. В ее версии она должна была в итоге оказаться на более высокой нравственной ступени, а Спаркс бы виновато пресмыкался перед ней.

«Ничего, Боб остынет», – сказала она себе и отправила Доун послание, где извинилась за возможно причиненные неприятности.

Тут же она получила ответ, заканчивающийся фразой: «Поговорим позже». То есть они по-прежнему оставались на связи. Кейт ухмыльнулась, глядя на экран, и решила отметить это двойным эспрессо с маффином.

– За наши маленькие победы! – провозгласила она, приподняв в буфете одноразовый стаканчик.

Завтра она отправится в Саутгемптон, встретится с Доун в торговом центре и угостит ее сэндвичем.

Глава 9

Среда, 9 июня 2010 года

Вдова

Кейт подсаживается в машину Мика где-то спустя пару миль, на парковке перед супермаркетом. Со смехом рассказывает, как, увидев, что она уезжает в одиночку, «вся эта свора» ринулась по дорожке к дому посмотреть, у себя ли я.

– Вот же идиоты, – фыркает Кейт. – Ни ума, ни фантазии.

Потом разворачивается на переднем сиденье, обращая ко мне лицо:

– Вы в порядке, Джин?

Голос у нее вновь становится мягким и заботливым. Но меня этим не проведешь! Я‑то знаю, что на меня этой дамочке, в общем, наплевать – ей нужна лишь ее ударная статья.

Я в ответ киваю, храня молчание.

В пути они с Миком то и дело болтают о своей «конторе». Похоже, ее начальник – довольно вздорный тип, любящий поорать и поматериться на подчиненных.

– Он так часто использует слово на «п», что утреннюю новостную «летучку» у него уже давно прозвали «монологом вагины», – поясняет мне Кейт, и они оба ухохатываются.

Я понятия не имею, что может означать этот «монолог вагины», однако оставляю это при себе. У меня вообще такое ощущение, будто мои спутники существуют в каком-то совершенно ином мире.

Вот Кейт сообщает Мику, что ее новостной редактор – тот самый Терри, с которым она общалась по мобильному, – сейчас вне себя от радости. Надо думать, радость у него такая оттого, что она разжилась-таки вдовой.

– Будет целый день теперь кружить по редакции. Но, по крайней мере, перестанет мордовать остальных. Он вообще мужик занятный и где-нибудь в пабе просто душка, гвоздь компании. Но на работе он просиживает за своим столом по двенадцать часов кряду, пялясь в монитор, и отрывается от него только затем, чтобы устроить кому-нибудь встряску. Просто зомби!

Мик весело смеется.

Я же опускаюсь на спальный мешок. С виду он не слишком чистый, но пахнет от него не так уж плохо, и вскоре я дремлю, а голоса моих спутников сливаются где-то на заднем фоне в неясный гул. Проснувшись, обнаруживаю, что мы уже приехали.

Отель, куда мы прибыли, большой и явно недешевый. Вроде тех, где вестибюль чуть не сплошняком заставлен цветами, а на стойке администратора лежат настоящие яблоки. Уж не знаю, живые ли у них цветы, но яблоки – точно с ветки. И их, эти яблоки, можно есть сколько захочешь.

Кейт берет дело в свои руки.

– Здравствуйте, у вас забронированы для нас три номера на имя Мюррей, – сообщает она девушке на ресепшене.

Та, улыбаясь, взглядывает в монитор.

– Только мы забронировали их всего пару часов назад, – нетерпеливо добавляет Кейт.

– А, вот и вы, – находит администратор.

Наверно, Мик и есть Мюррей. Он передает девушке свою кредитку, и та переводит взгляд на меня.

Внезапно до меня доходит, как я, должно быть, выгляжу. Надо думать, тот еще видок! После того как я в спешке надела через голову свитер и поспала в машине, волосы, естественно, лежат как попало. В такой одежде еще подумаешь, прилично ли сбегать в магазин, не то что прогуливаться в роскошном отеле. И вот я стою в своей футболке и затрепанных штанах, на ногах – дешевые домашние шлепки, а на стойке тем временем заполняют бланки. Меня записывают как Элизабет Тернер, и я недоуменно взглядываю на Кейт.

Та улыбается и шепотом мне объясняет:

– Так вас никто не сумеет найти. Они ведь бросятся нас искать.

Любопытно, кто такая на самом деле эта Элизабет Тернер и чем сейчас занимается? Прохаживается себе небось с тележкой между рядами какого-нибудь супермаркета, не прячась ни от какой прессы.

– Ваш багаж? – спрашивают из-за стойки.

Кейт говорит, что вещи пока в машине и мы потом их заберем. Уже в лифте я смотрю в глаза Кейт, вопросительно подняв брови. Она отвечает мне улыбкой. Вслух мы ничего не говорим, поскольку с нами поднимается портье. Глупость, конечно – нести-то нам, собственно, и нечего, – но он, дескать, хочет показать нам номера. Ну и чаевые, ясное дело, стрясти. Мой номер 142‑й, рядышком со 144‑м для Кейт. Портье устраивает целое шоу, театрально открывая дверь и заводя меня вовнутрь. Стою, озираюсь по сторонам. Что ж, очень мило. Огромная и очень светлая комната с яркой люстрой. Есть диван, кофейный столик, несколько светильников и снова яблоки. У них, наверное, договор с каким-нибудь там «Сейнсбери», что столько фруктов вокруг.

– Вас устраивает? – интересуется Кейт.

– О да, – отвечаю, опускаясь на диван, чтобы еще раз неспешно оглядеться.

Тот отель в Испании, где мы провели с Гленом медовый месяц, был далеко не столь роскошным. Всего лишь маленькая семейная гостиница. Впрочем, там тоже оказалось очень даже замечательно. Нам так было весело! Когда мы приехали в отель, у меня в волосах еще пестрело конфетти, а персонал по случаю нашего приезда устроил целый переполох. Нас уже ждали с бутылкой шампанского (штат-то у них из испанцев, немного сентиментальный), и горничные друг за другом подходили, поздравляли нас и расцеловывали.

Весь свой отпуск мы пролежали у бассейна, не сводя друг с друга глаз. Любуясь друг другом и любя… Как же давно это было!

Кейт сообщает, что здесь есть бассейн. А еще спа-салон. Я не брала с собой купальника – как, впрочем, и ничего другого, – но Кейт уточняет мой размер и куда-то отправляется, чтобы «кое-что» мне раздобыть.

– Все за счет газеты, – добавляет она.

А на время своего отсутствия заказывает мне массаж.

– Чтобы вы немного расслабились, – объясняет она. – Вам понравится. У них там особые эфирные масла – жасмин, лаванда и все такое прочее, – так что можно уснуть прямо на столе. Надо вам все-таки себя понежить, Джин.

Сама я в этом не уверена, но все же соглашаюсь. Я так и не спросила, как долго собираются меня здесь продержать. Как-то к слову не пришлось, но, похоже, они тут рассчитывают провести весь уик-энд.

Спустя час я лежу у себя в номере на кровати в гостиничном халате, чувствуя себя настолько расслабленной, что будто парю в воздухе. Глен бы сказал, что от меня «несет, как от будуара проститутки», – но лично мне этот запах очень нравится. Я пахну дорогим парфюмом…

Тут ко мне в дверь стучится Кейт, и я возвращаюсь к тому, с чего все началось, – обратно в реальность.

Кейт изрядно нагружена пакетами.

– Ну вот, Джин, – говорит, – примерьте-ка это. Посмотрим, подходит ли.

Забавно, как она все время норовит назвать меня по имени. Прямо как сиделка в больнице. Или какой-то хитрый жулик.

Выбрала она для меня чудесные вещицы. Бледно-голубой кашемировый джемпер, которого я никогда бы себе не позволила, элегантную белую блузку, легкую юбку, узкие серые брючки, трусики, туфли, купальник, роскошную пену для ванн и прелестную длинную ночную сорочку.

Под ее пристальным взглядом я все это распаковываю.

– Люблю этот цвет. А вы, Джин? – берет она в руки джемпер. – Нежно-зеленовато-голубой, как утиное яйцо.

Кейт видит, что мне он тоже нравится, хотя я и стараюсь не слишком это демонстрировать.

– Спасибо, конечно, – говорю, – но на самом деле вряд ли мне все это понадобится. Я же здесь лишь на ночь. Может быть, что-то из этих вещичек еще можно вернуть назад?

Ничего не ответив, Кейт лишь собирает пустые пакеты и улыбается.

Мы пропустили время ланча, и мои спутники решают чем-нибудь подкрепиться в номере у Кейт. Единственное, чего мне хочется сейчас, – это какой-нибудь сэндвич, однако Мик заказывает отбивные и бутылку вина. Мне удается подглядеть: вино им там впарили аж за тридцать два фунта! Да за такие деньги в супермаркете можно взять восемь бутылок шардоне! Мик сказал, что это вино «просто охрененное». Он вообще частенько вставляет словечки типа «хрен», но Кейт как будто этого не замечает. Все ее внимание приковано ко мне.

Когда опустевшие тарелки выставлены для официанта за дверь, Мик отправляется к себе в номер настраивать камеры, а Кейт возвращается в кресло и принимается со мной болтать. Вроде как обычная пустая трескотня – я примерно о том же говорю с клиентками, намывая им голову шампунем. Но я‑то понимаю, что это ненадолго.

– Должно быть, после кончины Глена вы все время пребываете в напряжении, – заводит в конце концов она.

Я киваю, тут же принимаю напряженный вид. Не могу ж я ей сказать, что ничего подобного не было! Если по правде, то я испытала тогда просто удивительное облегчение.

– Как же вы превозмогли все это, Джин?

– Это было ужасно, – отвечаю ей дрогнувшим голосом, вновь превращаясь в давнишнюю Джинни, в ту юную женщину, которой я была, когда только вышла замуж.

Эта Джинни уже не раз спасала меня. Она бестолково брела по жизни, занималась тем, что готовила чай, мыла клиенткам волосы, подметала полы, заправляла постель. Джинни знала, что Глен лишь жертва полицейского заговора, и всячески стояла за мужчину, с которым связала себя узами брака. За мужчину, который был ее избранником.

Поначалу Джинни снова стала возрождаться, когда кто-то из родственников или из полиции задавал мне разные неприятные вопросы. Но, по мере того как всякая дрянь стала все больше просачиваться к нашему домашнему очагу, Джинни решительно перебралась в дом Глена, и благодаря этому я и смогла вынести последнюю пору нашей с ним совместной жизни.

– Ужасное было потрясение! – говорю я Кейт. – Он ведь свалился под автобус прямо у меня на глазах! Я и вскрикнуть не успела – а его уже не стало. А потом к нам подбежали все эти люди, стали суетиться, что-то предпринимать. Я же от шока даже шевельнуться не могла, и меня отвезли в больницу, чтобы убедиться, все ли со мной в порядке. Все были так милы со мной и внимательны!

Это пока не выяснилось, кто же он такой.

Видите ли, полиция давно предполагает, что Беллу умыкнул Глен.

Когда они пришли в наш дом и произнесли ее имя, все, что возникло у меня в голове, – так это ее фотография. Это прелестное маленькое личико, крохотные круглые очочки и пластырь на одном глазике[7]. Прямо маленький пиратик! Такая сладенькая – вот так бы и съела! Уже столько месяцев никто не способен ни о чем больше говорить – ни в салоне, ни в магазинах, ни в автобусе. Только о малышке Белле. Как она играла в саду перед домом в Саутгемптоне, и кто-то вдруг зашел и ее забрал.

Я бы, конечно же, ни за что не пустила свое чадо гулять без присмотра. Бог ты мой, ведь ей всего-то было два с половиной! Ее мамаше следовало бы получше заботиться о дочке. Глядела небось ток-шоу с Джереми Кайлом или другую подобную галиматью. С такими людьми вечно что-то подобное и случается, говаривал Глен. Беспечные существа.

И они – в смысле полицейские – предположили, будто ее забрал Глен. И будто бы он убил малышку. Когда мне такое сказали, у меня аж дыхание свело. Полицейские были первыми, кто об этом заикнулся. Остальные заговорили позднее.

Мы тогда стояли в прихожей, открыв рот. Говорю «мы» – хотя Глен сразу сделался каким-то отрешенным, с пустым, бессмысленным лицом. И уже ни чуточки не походил на моего прежнего Глена.

Полиция заявилась к нам очень тихо. Никто не ломился в двери, как это показывают в кино. Они лишь аккуратно постучали – так: тук-тук-тук-тук. Глен только-только вернулся домой с автомойки. Он открыл дверь, а я высунула голову из кухни посмотреть, кто пришел. Два крепких мужичка спросили разрешения войти. Причем один выглядел в точности как наш учитель географии мистер Харрис – в таком же был твидовом пиджаке.

– Мистер Глен Тейлор? – уточнил он, весь из себя тихий и невозмутимый.

– Да, – кивнул Глен и даже спросил, не продают ли они чего часом.

Начало разговора я слышала не очень, но потом эти двое прошли в дом. Представились полицейскими: детектив Боб Спаркс и его помощник сержант.

– Мистер Тейлор, я хотел бы поговорить с вами об исчезновении Беллы Эллиот, – сказал инспектор Спаркс.

Я открыла было рот, собираясь что-нибудь возразить, заставить этого полицейского умолкнуть, не говорить таких вещей, – но не смогла вымолвить ни слова. А у Глена на лице появилась бессмысленная пустота.

За все то время, что пробыли у нас копы, он ни разу не взглянул на меня. Ни разу не приобнял, не коснулся руки. Потом он объяснил, что просто пребывал в шоке. Глен с полицейскими все о чем-то говорили, но я совершенно не припоминаю, о чем именно. Я видела, как шевелятся их рты, однако не в состоянии была вникнуть. Что такого мог сделать с Беллой Глен? Он и волоска бы не тронул на голове ребенка. Он любит детей.

Потом они ушли – Глен с полицейскими. Впоследствии муж говорил, что сказал мне «до свиданья», велел не волноваться, уверяя, что это просто какое-то недоразумение, в котором он непременно разберется. Однако у меня этого в памяти не отложилось. В доме остались уже другие полицейские – этим предстояло меня подробно опросить, порыться в наших вещах. И пока они обыскивали дом, я все вспоминала это его странное лицо, и в голове снова и снова вертелась одна и та же мысль: что на какой-то миг передо мною предстал не мой муж, а совершенно неизвестный человек.

Потом он рассказал, что кто-то сообщил полиции, будто в тот день недалеко от того места, где исчезла Белла, Глен доставлял заказ, но что это вовсе ничего не значит. Просто совпадение, уверял он. В тот день в этом микрорайоне побывали сотни людей. К тому же, говорил он, его вовсе и не было рядом с местом преступления – адрес той доставки значился аж за мили в стороне. Но полиция якобы шерстит всех и каждого, выясняя, не видел ли кто чего-нибудь.

Водителем-курьером Глен начал работать после того, как его уволили из банка. Там, как он всем объяснял, искали, кого бы сократить, а ему, очень даже кстати, хотелось в жизни перемен. Он всегда мечтал о возможности начать собственное дело и стать себе хозяином.

Истинную причину увольнения я обнаружила однажды в среду вечером. У меня в тот день была аэробика, и с ужином я, соответственно, запоздала. Глен начал на меня орать, почему я вернулась позже обычного, в ярости выкрикивая ужасно резкие, непотребные слова. Такие слова, которых он, как правило, и не произносил. Все в тот вечер было не так. Его гнев и страшные оскорбления заполонили кухню. Он глядел на меня мертвым, невидящим взглядом, точно на чужого человека. Мне даже показалось, он хочет меня ударить. Я застыла у плиты с лопаточкой в руке, в страхе наблюдая, как сжимаются и разжимаются у него кулаки.

«Моя кухня – мое господство», – любили мы пошутить. Но в ту среду все было иначе. Вот уж точно: «Тот, кто в среду был рожден, горьким горем будет полн»[8].

Скандал закончился тем, что Глен хлопнул дверью и тяжело пошагал спать – в гостевую комнату, отдельно от меня. Помню, как я стояла тогда оцепенев под лестницей. Что вообще это было? Что произошло? В тот момент мне не хотелось думать о том, что могло это означать для нас обоих.

«Прекрати, – сказала я себе. – Все будет хорошо. У него, должно быть, неудачный день. Ему просто надо это переспать».

Я стала прибираться, сняла с перил брошенную мужнину куртку и шарф, повесила все это на крючки у двери. В одном из карманов нащупала что-то жесткое, похожее на письмо. Оказался там белый конверт с прозрачным «окошечком», в котором значилось его имя и наш домашний адрес. Письмо было из банка. Язык в нем был сильно официальный и такой же жесткий, как и сам конверт: «… дознание… непрофессиональное поведение… неподобающее… незамедлительно уволить». Я, конечно, не очень разбираюсь в этом птичьем языке, но все же поняла, что это означает позор. Конец всем нашим мечтам и нашему будущему.

Зажав в руке письмо, я взбежала по лестнице. Решительно ворвалась в гостевую, включила свет. Глен наверняка слышал, как я вошла, но все же сделал вид, что спит, пока я не выкрикнула:

– Что все это значит?!

Он посмотрел на меня как на пустое место.

– Меня уволили, – отозвался он и тут же отвернулся, вновь притворившись спящим.

Наутро Глен явился в нашу спальню, принес чай в моей любимой чашке. Вид у него был такой, будто он всю ночь не спал. Извинился за вчерашнее. Потом сел ко мне на постель, сказал, что в последнее время на него столько всего сразу свалилось, что на работе случилось какое-то недоразумение и что он вообще никогда не мог поладить со своим начальником. И его, Глена, подставили и в чем-то обвинили. Но он ничего плохого не делал. Его начальник просто чересчур завистлив.

А еще Глен сказал, что у него имеются огромные планы на будущее, однако, не будь рядом меня, все это сразу потеряет смысл.

– Ты центр мироздания, Джинни, – сказал он, привлекая меня к себе.

Я обняла его в ответ и отпустила свои страхи.

Некий Майк – человек, с которым он подружился в Интернете, – рассказал Глену о работе водителем.

– Это лишь на то время, пока я разберусь, каким мне лучше бизнесом заняться, – пояснил мне муж.

И он туда устроился. Во‑первых, в фирме платили наличными, а во‑вторых, взяли его, что называется, на постоянку. Он, кстати, перестал уже заикаться насчет того, что станет себе хозяином.

На новом месте Глену понадобилось носить униформу, и надо сказать, довольно симпатичную: бледно-голубую рубашку с логотипом компании на кармане и темно-синие, как у морских офицеров, брюки. Мужу такое требование пришлось не по душе.

– Это же унизительно, Джинни, – возмущался он. – Я в этой форме словно опять превращаюсь в школяра.

Тем не менее муж быстро к ней привык и с виду чувствовал себя вполне довольным. Каждое утро Глен покидал дом и махал мне на прощанье рукой, отъезжая с парковки, чтобы забрать в гараже при складе свой фургон и уже на нем, как приговаривал он, «отправиться в странствия».

Мне лишь однажды довелось прокатиться с ним. Как-то в воскресенье перед самым Рождеством начальник доверил ему специальное поручение. Наверное, это было последнее Рождество перед арестом Глена. Съездить требовалось в Кентербери, и я очень рада была туда отправиться.

На пути мы долго сидели в унылом молчании. От нечего делать я шарила в «бардачке». Среди всякой дребедени нашла там конфетки. Угостившись сама, предложила одну Глену, надеясь как-то его взбодрить. Муж отказался и велел положить конфеты назад.

Фургон у него оказался милым и опрятным. Прям ни единого пятнышка! Обычно мне не приходилось его видеть: ночевал фургон в гараже фирмы, и Глен на собственной машине приезжал за ним по утрам.

– Чудный фургончик, – похвалила я.

Глен в ответ лишь хмыкнул.

– А что там сзади?

– Ничего, – отрезал он и включил радио.

Так оно и оказалось на самом деле. Пока Глен общался с заказчиком, я и туда успела заглянуть. Там было чисто, как в аптеке! Ну, почти. Из-под края одного из ковриков торчал оторванный уголок от пакетика с конфетами. Ногтем я выковыряла его и, хоть он был порядком грязный и затертый, сунула к себе в карман. Чтобы уж все было идеально.

Кажется, это было так давно! Даже и не припомню, чтобы мы вырывались прокатиться на машине, как все нормальные люди.

– Глен Тейлор? – переспрашивает медсестра, резко выдергивая меня из задумчивости, и с насупленным видом записывает имя на бланке.

Явно пытается его припомнить. Я ожидаю неизбежного.

И тут ее осеняет.

– Глен Тейлор? Это что, тот самый, что обвиняется в похищении маленькой девочки? Беллы? – тихо говорит она одному из медиков, я же делаю вид, будто этого не слышу.

Медсестра оборачивается ко мне с заметно посуровевшим лицом.

– Понятно, – произносит она и удаляется.

Должно быть, сделала звоночек, поскольку уже через полчаса репортеры тут как тут. Слоняются по отделению «Скорой помощи», прикидываясь пациентами, – но уж я‑то чую их за милю!

Я сижу опустив голову, отказываясь с кем-либо из них говорить. Что ж это за люди-то такие, что охотятся за женщиной, на глазах у которой только что погиб муж!

Полиция, естественно, тоже здесь – как-никак несчастный случай. Но это не те полицейские, которых мы уже привыкли у себя видеть. Эти уже из здешней, столичной полиции, а не из нашего, Хэмпширского отделения. Полицейские делают свою рутинную работу, берут показания у свидетелей, у меня, у водителя автобуса, который тоже находится здесь, в «Скорой помощи». Похоже, когда он затормозил, то получил крепкий удар по голове. Говорит, что даже не заметил, как Глен шагнул с тротуара.

Да, наверное, и в самом деле не заметил – все случилось так быстро.

Конечно же, в отделении нарисовывается детектив Боб Спаркс. Я знала, что он тут непременно появится – как тот черт, которого ненароком помянули, – однако, судя по тому, как быстро он сюда попал из Саутгемптона, мчался он быстрее ветра. Ко мне он обращается со скорбным таким лицом и словами соболезнования, но у него имеются свои причины для печали. Разумеется, он не желал Глену смерти. Внезапный уход моего мужа означает, что его дело так и останется незакрытым. Бедняга Боб! Эта промашка теперь с ним на всю оставшуюся жизнь.

Он присаживается рядом со мной на пластмассовый стул, берет меня за руку. Я настолько растеряна, что позволяю. Прежде Боб никогда ко мне не прикасался. Вроде как он за меня переживает.

И вот он держит мою руку и говорит тихим, низким голосом. Я знаю, о чем он меня спрашивает, но при этом ничего не слышу – если вы понимаете, о чем я. Он спрашивает, знаю ли я, что Глен сделал с Беллой. Произносит он это очень дружелюбно, говорит, что теперь я вправе открыть тайну, что теперь все можно рассказать. Дескать, я была такой же жертвой, что и Белла.

– Я ничего не знаю насчет Беллы, Боб. И Глен не знал, – говорю я и отнимаю руку, как будто смахиваю слезу.

Уже позднее, в больничном туалете, мне становится плохо. Умывшись и приведя себя в порядок, сажусь на унитаз, прислонясь лбом к приятно прохладному кафелю стены.

Глава 10

Четверг, 12 октября 2006 года

Следователь

Детектив Боб Спаркс стоял в помещении оперативного штаба, внимательно разглядывая стенды, куда заносились любые приходящие на ум версии произошедшего и все возможные взаимосвязи. Он даже снял очки и прищурился – вдруг некая смена фокуса что-нибудь ему да откроет.

Вокруг сада Эллиотов бурлил настоящий водоворот активности, однако в самом эпицентре поисковых действий, в том, что касалось непосредственно Беллы, по-прежнему зияло пустое место.

«Куча информации – и никаких признаков малышки, – подумал он. – Но ведь она где-то есть. Что-то мы явно упускаем».

Криминалисты всей бригадой обработали своим порошком и тщательно обследовали каждый дюйм кирпичной ограды сада и крашеной металлической калитки. Вытянувшиеся в линию офицеры полиции на коленях, точно в неком религиозном шествии, скрупулезно обшарили весь сад, и все ими найденное: какие-то волокна от одежды Беллы, золотистые волосинки с ее головы, оторванные детали игрушек, брошенные конфетные фантики, – все это ныне хранилось, точно священные реликвии, по пластиковым пакетам.

Однако от похитителя не было ни малейших следов.

– Думаю, этот ублюдок просто перегнулся через стену, поднял девочку и посадил к себе в машину, – сказал Боб Спаркс. – Это бы заняло всего несколько мгновений. Вот она здесь – а вот уже и нету.

У самой ограды со стороны сада криминалисты нашли полуобсосанную красную конфетку.

– Может, выпала у нее изо рта, когда девочку подняли? – предположил Спаркс. – Это что, «Смартис»?

– Я как-то не шибко разбираюсь в конфетах, шеф, но сейчас найду того, кто нам скажет это точно, – пообещал сержант Мэттьюс.

Вскоре пришел ответ из лаборатории: криминалисты идентифицировали конфету как «Скиттлз». На ней оказалась слюна Беллы – она совпала с образцом, снятым с соски, которую малышка сосала по ночам.

– Она никогда не ела «Скиттлз», – сказала Доун.

«Наверно, он дал ей конфетку, чтобы не расшумелась, – подумал Спаркс. – Прямо как по старинке». Тут же вспомнилось, как совсем мальчиком он вечно слышал от матери: «Никогда не бери конфет у чужих!» А еще про незнакомых дядей с игрушками.

По мере того как детектив проглядывал перечень найденных свидетельств, его энергия заметно шла на убыль. Все, что у них имелось, мало обнадеживало. Не было ни камер видеонаблюдения вдоль улицы – имелся лишь старый добрый мистер Спенсер, – не нашлось ни единого изображения того оборванца ни с одной камеры в округе.

– Может, ему просто очень повезло? – пробормотал Спаркс.

– Да уж, дьявольское везение, – фыркнул сержант.

– Садись-ка за телефон, Мэттьюс. Узнай, когда нам удастся попасть на «Crimewatch»[9]. Скажи, что это очень срочно.

Телевизионная реконструкция случившегося заняла всего восемь дней, но Спарксу казалось, делали ее целую вечность. Двойника Беллы пришлось искать в детском саду другого городка, поскольку никто из родителей, живущих близ Уэстланда, не соглашался, чтобы их дитя приняло участие в передаче.

– На самом деле их не за что винить, – сказал Спаркс разгневанному режиссеру программы. – Им совсем не хочется видеть свое чадо в качестве жертвы преступления, пусть даже и не по-настоящему.

В ожидании, когда подготовится съемочная группа, они с директором стояли в конце Мэнор-роуд, обсуждая, что именно скажет Спаркс, обращаясь к населению за информацией.

– Это будет куда убедительнее сделать в студии, Боб, – уверял его режиссер. – Чтобы было ясно – прежде чем что-то говорить в эфир, вы для себя уже разложили все по полочкам. И что имеете представление о том, какие на вас посыпятся вопросы.

Спаркс между тем был слишком занят другим, чтобы как следует в это вникнуть. Он только усадил Доун Эллиот в полицейскую машину, как приехала игравшая ее актриса.

– Она в точности как я, – шепнула инспектору Доун.

На ребенка, игравшего ее Беллу, она была глядеть не в силах. Лишь разложила на диване одежду своей девочки, маленькую повязку на голову и запасные Беллины очки, поглаживая каждый из предметов и без конца произнося имя дочери. Затем Спаркс помог ей подняться, и Доун вышла, опираясь на его руку. Никаких слез. Она забралась в машину позади Сью Блэкмен и больше уже не оборачивалась.

Улица затихла, опустела, стала, вероятно, такой, как и в тот злополучный день. Спаркс угрюмо наблюдал, как разворачивалась инсценировка, режиссер ласково призывал «Беллу» бежать в сад вдогонку за позаимствованным серым котом, а ее мать улыбалась своей малышке и старалась не заплакать, стоя недалеко от камеры с шоколадными батончиками в руках на случай, если маленькую актрису все же понадобится чем-то подкупить.

Миссис Эмерсон вызвалась сыграть собственную скромную роль: с чопорным видом она прошлась по садовой дорожке, изображая, что ищет глазами за соседской оградой свою маленькую подружку, а потом отозвалась на крики «Доун» о помощи. Через дорогу мистер Спенсер разыгрывал, будто внезапно замечает бредущего мимо его дома актера в длинном парике. Отразившееся на его лице недоумение запечатлевал оператор, топтавшийся по бархатцам миссис Спенсер.

Само «похищение» заняло считаные минуты, однако прошло еще добрых три часа, пока режиссер остался удовлетворен результатом и все сгрудились вокруг монитора в киношном фургоне, чтобы посмотреть, что в итоге получилось. Наблюдая, как «Белла» играет в саду, никто не проронил ни слова, лишь мистер Спенсер без умолку обсуждал происшествие со съемочной группой.

Чуть позже один из старших офицеров отвел Спаркса в сторонку:

– Ты заметил, как наш мистер Спенсер все время крутится возле следственной группы и охотно дает газетчикам интервью? Рассказывает им, будто бы видел человека, похитившего девочку. Еще тот, скажу я, искатель славы.

Инспектор сочувственно улыбнулся:

– Такие найдутся везде и всюду. Может, он одинок, измучен жизнью. Я велю Мэттьюсу, чтобы за ним приглядел.

Как и ожидалось, спустя двадцать три дня после исчезновения Беллы телепередача вызвала целую лавину телефонных звонков в студию и в оперативный штаб. Снятый фильм взбудоражил чувства общественности и вызвал среди посланий на сайте телешоу новый всплеск вариаций на тему «У меня сердце разрывается…» и «Почему?! Как же так?!».

Около десятка звонивших уверяли, будто бы видели Беллу, причем многие даже не сомневались, что видели именно ее в каком-то кафе, или где-то в автобусе, или на детской площадке. Каждый звонок в программу немедленно проверялся, однако, когда Спаркс в глубине студии принялся в свою очередь отвечать на звонки, оптимизм его стал потихоньку угасать.

На следующей неделе, идя по коридору, инспектор Спаркс услышал доносившийся из оперативного штаба резкий гул голосов.

– На детской площадке взяли эксгибициониста, сэр, – доложил ему дежурный офицер. – Всего в двадцати пяти минутах от дома Эллиотов.

– И кто он? Нам он уже известен?

Ли Чемберс был мужчиной средних лет, разведенным водителем такси, который полгода назад уже попадал в поле зрения полиции, будучи допрошен в связи с тем, что обнажился перед двумя пассажирками. Тогда он заявил, что хотел лишь «по-быстрому отлить», а те успели, мол, что-то увидеть, когда он застегивался. То есть все случилось абсолютно непреднамеренно. Женщинам не захотелось устраивать разбирательства, привлекая к себе внимание, и полиция отпустила Чемберса восвояси.

Нынче же его обнаружили в Королевском парке, в кустах за качелями и горками, где вовсю резвились дети.

– Я собирался всего лишь отлить, – объяснил он полицейскому, которого вызвала перепуганная мамашка.

– А у вас всегда при этом деле случается эрекция, сэр? Как это, должно быть, затруднительно, – усмехнулся офицер, ведя задержанного к поджидающей его машине.

И вот Ли Чемберс прибыл в центральный полицейский участок Саутгемптона и был помещен в комнату для допросов.

Заглянув туда сквозь вставку из каленого стекла на двери, Спаркс увидел тощего мужичка в трениках и в полосатой рубашке с атрибутикой футбольного клуба «Саутгемптон» и с длинными, завязанными в хвост, сальными волосами.

– Неряшливый, с длинными волосами, – напомнил сержант Мэттьюс.

«Это ты, что ли, украл Беллу? – подумалось Спарксу. – Куда ж ты мог ее девать?»

Когда Спаркс с Мэттьюсом вошли в помещение для допросов, подозреваемый поглядел на них выжидательно.

– Это какая-то ошибка, – завел он.

– Получай я всякий раз по фунту, как такое слышу… – пробормотал сержант. – Послушайте, почему бы вам сразу нам все не рассказать?

И офицеры придвинули свои стулья поближе к столу.

Некоторое время Чемберс старательно им врал, а они молча ему внимали: и что он просто забежал в кусты справить малую нужду, и что вовсе не выбирал для этого детскую площадку, и что вообще никаких детей не видел и уж тем более с ними не заговаривал. Что это, мол, совершенно невинное недоразумение.

– Скажите-ка, мистер Чемберс, где вы были в понедельник, второго октября? – внезапно спросил Спаркс.

– Господи, понятия не имею. Работал, наверное. По понедельникам у меня обычный рабочий день. Лучше спросить у диспетчера, он точно знает…

На мгновение вопрос инспектора словно завис в воздухе, и вдруг Чемберс выпучил глаза. Спаркс чуть ли не ожидал услышать звучное «дзинь!».

– Это что, тот самый день, когда пропала девчушка? Уж не считаете ли вы, что я к этому как-то причастен? Господи, нет, вы не можете так думать!

Оставив Чермберса немного потомиться в одиночку, детектив с сержантом отправились к своим коллегам, уже выяснившим адрес задержанного. Жил он в съемной комнате перепланированного викторианского дома, в одном из самых задрипанных районов города, в квартале «красных фонарей» возле порта.

Полистав лежавшие у его кровати журналы с довольно экстремальным порно, сержант Мэттьюс вздохнул:

– Тут у нас явный женоненавистник. Ни малейшей склонности к сексу с детьми. Что там у вас?

Спаркс же будто онемел. Вырезанные из газет фотографии Доун и Беллы лежали на дне платяного шкафа, аккуратно сложенные в прозрачную пластиковую папку.

Диспетчером такси оказалась усталая женщина за пятьдесят, зябко кутавшаяся на своем совершенно не отапливаемом рабочем месте в зеленый, из толстой пряжи, кардиган, и с митенками на руках.

– Ли Чемберс? Что еще он натворил? Опять где-то случайно оголился? – хохотнула она и прихлебнула «Ред Булла». – Пакостный он человечишко, – добавила, просматривая записи, – и все о нем того же мнения. Но он, видите ли, знаком с приятелем нашего босса.

Женщину прервало какое-то механическое шипение и чей-то голос, из-за жестяных динамиков кажущийся роботизированным. Она в ответ дала какие-то малопонятные указания и вновь обратилась к записям:

– Так, на чем мы остановились?

– На понедельнике, второго октября.

– Ага, вот. Ли второго был спозаранку в Фархеме – возил в клинику нашего постоянного клиента. До самого ланча было затишье, а потом от аэропорта в Истли подобрал парочку, следующую в Портсмут. Около четырнадцати ноль-ноль их высадил, и больше в тот день работы у него не было.

Она сделала для полицейских детальную распечатку и вернулась к микрофону, детективы же тихо вышли, не прощаясь.

– В ночных клубах эту фирмочку именуют не иначе как «насильное такси», – заметил сержант Мэттьюс. – Своим девицам я велел никогда ею не пользоваться.

Следственная группа тем временем перешерстила всю подноготную Чемберса. Его бывшая жена уже ожидала беседы со Спарксом и Мэттьюсом, вовсю опрашивались его коллеги, квартирная хозяйка.

Донна Чемберс, дама с суровым лицом и грубыми, явно собственноручно мелированными прядями, терпеть не могла своего бывшего, однако представить не могла, чтобы он мог как-то причинить вред ребенку.

– Он всего-навсего кретин, неспособный удержать это самое в штанах.

Детективам сделалось даже неловко.

– Он что у вас, такой прямо герой-любовник? – усмехнулся Спаркс.

И тогда последовало долгое, обстоятельное и довольно впечатляющее перечисление того, как Ли «обработал» всех ее подружек, сотрудниц и даже парикмахершу.

– Всякий раз он обещал, что больше такого не повторится, – сказала его обиженая экс-жена. – У него, дескать, повышенная сексуальная активность, все объяснял он мне. Но как бы то ни было, когда я все-таки решила его бросить, Ли был крайне огорчен и угрожал даже выследить любого мужика, которого я себе присмотрю, но ничего подобного не случилось. Одни лишь разговоры. Дело в том, что он прирожденный лгунишка. Он не умеет говорить правду.

– А как насчет его эксгибиционистских штучек? Это что-то новенькое?

Миссис Чемберс пожала плечами:

– Вообще, когда мы были женаты, такого он не вытворял. Может, просто кончились бабы, что перед ним укладывались? Поди ж ты, какая безысходность! Что еще остается? Разве что самое дрянное – ну так ведь он и сам с дрянцой.

Квартирная хозяйка мало что о нем знала. Чемберс исправно платил за комнату, не шумел, вовремя выносил мусор. Идеальный жилец!

Однако другим водителям имелось что рассказать. Один из них поведал следователям о сомнительных журнальчиках, которые Ли Чемберс держал в багажнике своего автомобиля, втихаря ими приторговывал или менялся.

– Обычно он пристраивался с этим делом где-нибудь рядом с автостанцией для дальнобойщиков или где собираются другие любители подобной хрени, – рассказал водитель. – Сами представляете, что там за фотки: жесткое порно, похищения, изнасилования и всякое тому подобное. Хвастался, что неплохо на этом подзаработал.

– Да, тип он, конечно, ужасный, с этим никто не поспорит, но это отнюдь не означает, что он мог похитить ребенка, – с горечью сказал Боб Спаркс сержанту.

В тот же день, во время второго допроса, Ли Чемберс признался, что хранил у себя в папочке вырезки фотографий, потому что ему сильно приглянулась Доун Эллиот.

– Да я всегда вырезал из газет фотографии женщин, что мне понравились. Это куда дешевле журналов, – выкручивался он. – У меня, знаете ли, повышенная сексуальная активность.

– Скажите, мистер Чемберс, куда вы отправились второго октября после того, как отвезли клиентов в Портсмут?

– Домой, – подчеркнуто ответил Ли.

– А кто-нибудь вас там видел?

– Нет, все были в это время на работе, я был один. Обычно, когда меня отпускают, я сижу, смотрю телевизор и жду очередного вызова.

– Нам тут сообщили, что на той улочке, где перед похищением играла Белла Эллиот, видели прогуливающегося мужчину с длинными волосами.

– Это не я. Я был дома, – тут же отозвался Чемберс, нервно потеребив свой хвостик.

Когда Спаркс вышел из комнаты для допросов в коридор передохнуть, у него было ощущение, будто он в чем-то порядком измарался.

– Этого Ли надо бы посадить под замок – просто чтобы всем легче дышалось, – проворчал сержант Мэттьюс, выйдя вслед за начальником в коридор.

– Мы переговорили с его тогдашними пассажирами. Они сказали, что он помог им отнести чемоданы, и ему предложили выпить чего-то прохладительного, но он отказался и тут же укатил. И где он ошивался после этого, никто не видел – никаких свидетелей.

Пока они разговаривали, мимо них в сопровождении полицейского пробрел Ли Чемберс.

– Вы куда? – резко спросил Спаркс.

– В сортир. Когда вы уже меня отпустите?

– Замолчите и вернитесь в помещение для допросов.

Те оба на мгновение застыли на месте, после чего медленно двинулись по коридору обратно.

– Посмотрим, не засветился ли он где на камерах слежения. Еще надо выявить его контакты на сервисных стоянках, где он продавал с багажника свою порнушку. Найти всех этих извращенцев, что колесят тут по магистралям. Выяснить, кто такие, Мэттьюс. Возможно, кто-то из них и видел его второго октября. Еще свяжись с ребятами из дорожной полиции. Может, они нам кого подскажут.

Когда они вернулись и продолжили допрос, Чемберс хитренько прищурился на них через стол:

– Так ведь они мне своих имен не называют, верно? Все это совершенно анонимно.

Спаркс ожидал, что тот заявит, будто совершает тем самым общественное благо, отвлекая всяких извращенцев от улицы, и Чемберс его в этом не разочаровал.

– А вы бы узнали своих покупателей при следующей встрече? – спросил инспектор.

– Да вряд ли. Пялиться им в лицо, знаете ли, явно не пойдет на пользу бизнесу.

У детективов уже начали опускаться руки, и, выйдя на следующий перерыв, Спаркс объявил, что с этим пора закругляться.

– Надо за ним понаблюдать, но все при этом должны быть уверены, что прорабатываем мы его в связи с «непристойным обнажением». И еще, Мэттьюс, скажи местной прессе – пусть обратят на него внимание в суде. Он вполне заслужил такой публичности.

Когда Ли Чемберсу сообщили, что допрос окончен, он ухмыльнулся. Однако торжество его длилось недолго – лишь до того момента, как его вывели из помещения и препоручили специальному сержанту, ответственному за содержание под стражей.

– Бог ты мой, единственный задержанный и тот эксгибиционист. И это все, чем может похвастаться наше расследование, – посетовал Спаркс.

– Рано опускать руки, шеф, – пробормотал Мэттьюс.

Глава 11

Четверг, 2 ноября 2006 года

Следователь

Мэттьюс держал в руках тетрадку Стэна Спенсера, и вид у сержанта был удрученный.

– Я еще разок проглядел его дневник, шеф, перечитал все наблюдения. Очень скрупулезные, надо сказать. И какая на дворе погода, и какие машины припаркованы на улице – указаны даже их владельцы и номера, – и кто куда входил и выходил. Включая, кстати, и Доун.

Инспектор встрепенулся.

– Чуть не каждый день отмечал, в какое время она выходит из дома и когда возвращается.

– Он что, специально за ней следил?

– Да нет, не специально. Тут и все прочие соседи упомянуты. Однако по поводу этих записей к нему возникают кое-какие вопросы. Дневник обрывается прямо на середине фразы в воскресенье и тут же переключается на понедельник, второе октября, с этой писаниной про длинноволосого типа. Такое впечатление, будто отсутствует страница. А еще – он наверху страницы полностью написал дату, чего обычно никогда не делал.

Спаркс взял в руки дневник, внимательно все рассмотрел, и у него внутри словно все опустилось.

– Бог ты мой, ты что, думаешь, он это подделал?

– Ну, вовсе не обязательно, – поморщился Мэтьюс. – Возможно, когда Спенсер делал воскресные записи, его прервали, и он к ним больше не вернулся. И все же…

– Что?

– Там на обложке указано, что в тетради тридцать два листа, а теперь там только тридцать.

Спаркс провел обеими ладонями по волосам.

– Зачем же ему это понадобилось? Что, он и есть наш преступник? Наш мистер Спенсер решил спрятаться у всех на виду?

Открывший им дверь Стэн Спенсер уже оделся для работы в саду, натянул старые брюки, шерстяную шапочку и рабочие перчатки.

– Утро доброе, инспектор! Доброе утро, сержант Мэттьюс! Рад вас видеть. Какие новости?

Спенсер провел их через дом к зимнему саду, где Сьюзен сидела в кресле, читая газету.

– Ты смотри, кто к нам пришел! – защебетал он. – Дорогая, принеси-ка нашим офицерам что-нибудь выпить.

– Мистер Спенсер, – попытался Спаркс внести оттенок официальности в их встречу, стремительно превращавшуюся в «утренний кофеек», – мы хотели бы переговорить с вами по поводу ваших записей.

– Конечно, конечно! Спрашивайте, пожалуйста!

– По-видимому, там отсутствует лист.

– Не представляю, о чем вы, – ответил Стэн, заметно краснея.

Мэттьюс разложил на столе перед ним соответствующие страницы дневника.

– Вот здесь, мистер Спенсер, заканчивается воскресенье – прямо на середине вашей фразы насчет мусора возле дверей Доун. На следующей странице идет уже понедельник и ваши записи о незнакомом мужчине, которого вы якобы видели.

– Но я и вправду его видел, – вскинулся Спенсер. – Я вырвал страницу потому лишь, что сделал там ошибку, только и всего.

За столом повисла тишина.

– Где эта отсутствующая страница, мистер Спенсер? Вы ее сохранили? – мягко спросил Боб Спаркс.

Лицо у Стэна передернулось.

Тут в зимний сад вошла его жена, неся поднос с изящными чашечками и тарелкой с домашним печеньем.

– Угощайтесь, пожалуйста! – весело произнесла она и вдруг ощутила воцарившееся у стола тягостное молчание. – Что случилось?

– Нам бы хотелось немного переговорить с вашим мужем, миссис Спенсер, – молвил детектив.

Она немного помедлила, глядя на лицо Стэна, потом развернулась и вышла, все так же держа в руках поднос.

Спаркс повторил свой вопрос Спенсеру.

– Наверное, засунул ее в ящик стола, – сказал тот и пошел в дом посмотреть.

Вскоре он вернулся со сложенным листком линованной бумаги. Остальные воскресные записи оказались здесь, а с середины страницы шло то, что изначально относилось к понедельнику.

– «Погода: необычайно мягкая для этого времени года, – вслух зачитал Спаркс. – Легально запаркованные авто в течение дня: до полудня – Astra номер сорок четыре, машина акушерки за номером шестьдесят восемь. После полудня – фургон Питера. Незаконно припаркованные на улице машины: до полудня – все те же семь автомобилей, что приезжают на день из загорода; после полудня – то же самое. Под «дворники» засунуты листки, сообщающие о неуместности парковки. Все тихо».

– Так вы, мистер Спенсер, видели длинноволосого мужчину в тот самый день, когда пропала Белла Эллиот?

– Я… Не уверен.

– Не уверены?

– Я правда его видел, но, может статься, это было в какой-то другой день, инспектор. Наверное, я перепутал.

– А как же ваши «сиюминутные записки», мистер Спенсер?

Стэн зарделся до кончиков ушей.

– Я ошибся, – тихо ответил он. – В тот день столько всего произошло. Я лишь хотел как-то помочь. Хотел быть полезным для Беллы.

Спаркс, едва совладав с желанием свернуть ему шею, продолжил разговор сухим, официальным тоном допроса:

– Вы что, всерьез полагаете, мистер Спенсер, что могли помочь Белле, направив нас по ложному следу?

Старик угрюмо ссутулился в кресле.

– Я просто хотел помочь, – повторил он.

– Видите ли, мистер Спенсер, у тех людей, что склонны ко лжи, частенько есть что скрывать.

– Мне совершенно нечего скрывать, клянусь вам. Я приличный человек. Я все свое время посвящаю тому, чтобы защищать добро своих соседей от преступных умыслов. По всей нашей улице я предотвращаю угоны машин – причем, заметьте, в одиночку. Спросите хоть у Питера Тредвелла, он вам расскажет. – Стэн вдруг умолк. Потом умоляюще уставился на полицейских: – Что, все теперь узнают, что я так сплоховал?

– Вот как раз это на данный момент нас меньше всего тревожит, – резко сказал инспектор. – Нам потребуется обыскать ваш дом.

И пока оставшиеся полицейские рыскали по Спенсеровым пожиткам, Спаркс с Мэттьюсом покинули дом, предоставив хозяевам возможность поразмыслить о новой своей роли в центре всеобщего внимания.

Выйдя на улицу, сержант задумчиво потер подбородок:

– Не мешало бы, шеф, разузнать о Спенсере у его соседей.

В доме у Тредвелла Мэттьюс не услышал ничего, кроме похвалы в адрес «молотка Стэна» и благодарностей его бдительному оку.

– В прошлом году он ловко шуганул хулиганов, пытавшихся взломать двери в мой фургон. Спас мне тем самым инструменты – не то бы точно сперли. Так что надо отдать ему должное, – кивнул мистер Тредвелл. – Теперь-то я держу машину в гараже – там все же безопаснее.

– Однако в тот день, когда похитили Беллу Эллиот, ваш фургон был припаркован на Мэнор-роуд. Об этом есть запись в дневнике у мистера Спенсера.

– Нет, его там не могло быть, – возразил Тредвелл. – Сперва я ездил по работе, потом поставил его в гараж. Я так делаю каждый божий день.

Мэттьюс поспешно записал эти подробности к себе в блокнот и сразу поднялся, чтоб уйти.

Спаркс все так же стоял возле «бунгало» четы Спенсеров.

– Это какой-то неизвестный голубой фургон, стоявший на улице в интересующее нас время, – сообщил шефу сержант. – Это не мистера Тредвелла машина.

– Господи боже, – вздохнул Спаркс. – Что еще там навалял этот Спенсер? Задействуй остальных – еще раз хорошенько проглядите свидетельские показания и записи с камер видеонаблюдения в этом районе. И проверьте, у кого из проходящих по нашей базе извращенцев имеется голубой фургон.

Ему никто не ответил, в этом не было необходимости. Понятно, что всех терзали одни и те же мысли. Они потеряли уже целый месяц. В прессе их станут просто распинать!

Спаркс выудил из кармана телефон и позвонил в пресс-службу, чтобы как-то снизить возможный ущерб.

– Скажем газетчикам, что у нас появилась новая улика, – произнес он. – Отвлечем их от этого длинноволосого типа. Чуть сбавим натиск на этом фронте и сфокусируемся на поисках голубого фургона. О’кей?

В газетах, с жадностью хватающих любую новую подробность, тут же пропечатали об этом на первых полосах. Между тем из их излюбленного источника никаких комментариев уже не поступало. Мистер Спенсер никому больше дверь не открывал.

Глава 12

Суббота, 7 апреля 2007 года

Следователь

Понадобилось еще целых пять месяцев поистине ишачьего труда, отслеживая каждый голубой фургон по всей стране, прежде чем случился какой-то прорыв.

В канун Пасхи, в Великую субботу, в оперативный штаб поступил звонок от одной из транспортных компаний с южной части Лондона, занимающейся развозкой товаров. В тот день, когда исчезла Белла, одно из принадлежащих ей транспортных средств – а именно голубой цельнометаллический фургон – делал доставку как раз на южном побережье.

Один из опытных офицеров принял сообщение, после чего прямиком отправился к Спарксу.

– Вот это, кажется, для вас, сэр, – сказал он, кладя на стол перед инспектором информационный лист.

Спаркс немедленно перезвонил в контору под названием «Вмиг-Доставка», чтобы уточнить кое-какие детали. Менеджер фирмы Алан Джонстоун тут же рассыпался в извинениях, что отнимает у полицейских время. Но он, дескать, только недавно пришел работать в эту компанию, а его жена настояла, чтобы он позвонил в полицию.

– Она только и говорит, что о несчастье с Беллой. Когда я дома обмолвился, во сколько фирме обошлось перекрасить фургоны, она сразу спросила: а какого цвета они были изначально? Когда я сказал, что голубыми, жена аж завопила на весь дом. Теперь-то они все серебристые. Вот, а потом она и спрашивает: «А полиция-то их проверяла?» Жена стала на меня крепко наседать, и мне пришлось все же порыться в бумагах. Так вот, я обнаружил, что один из фургонов как раз ездил тогда в Хэмпшир. В самом Саутгемптоне, правда, он не был – может, поэтому прежнее руководство не стало вам об этом сообщать. Наверно, решили, что это не то, из-за чего вас стоит беспокоить. Вы уж меня извините, но моя жена взяла с меня обещание, что я вам позвоню.

– Не переживайте, мистер Джонстоун, всякая информация для нас очень ценна, – скрестив пальцы, уверил его Спаркс. – Мы крайне признательны, что вы нашли время нам позвонить. А теперь расскажите мне, пожалуйста, подробнее о том фургоне, о его водителе и той самой его поездке.

– Водителем был Майк Дунан, он у нас в штате работал. Теперь ушел. Ему еще пару лет оставалось до пенсии, но у него ужасные проблемы со спиной и он вообще едва ходит, не говоря уж о вождении и таскании посылок. В общем, у Майка второго октября были доставки в Портсмуте и в Винчестере. Развозил запчасти для какой-то сети гаражей.

Спаркс все это старательно записывал, прижимая подбородком телефон и одновременно левой рукой набивая имя водителя и прочие детали к себе в компьютер. Упомянутый фургон развозил заказы в пределах двадцати миль от Мэнор-роуд и, в принципе, вполне укладывался во временной интервал происшествия.

– Майк отъехал от склада как раз перед ланчем – это полтора-два часа пути, если на М25, конечно, нет затора, – добавил мистер Джонстоун.

– А в какое время он передал посылку? – уточнил Спаркс.

– Погодите… Давайте я лучше вам перезвоню, как разберусь во всех этих бумагах.

Едва тот отключился, как Боб Спаркс заорал:

– Мэттьюс! Быстро сюда!

Не успел он поручить сержанту заняться компьютерным поиском, как телефон зазвонил опять.

– Первую он доставил в четырнадцать ноль пять, – сообщил Джонстоун. – Стоит подпись, и все как надо. А вот у второй доставки время не указано. Непонятно, почему. По-любому, если верить бумагам, то сюда он не возвращался. Контора закрывается в пять часов, и, соответственно, фургон был оставлен на парковке перед офисом, чтобы перед следующим рабочим днем его почистили и пропылесосили.

– Отлично, просто здорово! Нам понадобится с ним поговорить – так, на всякий случай. Вдруг он видел что-нибудь такое, что будет нам полезно. Где он живет, этот ваш водитель? – спросил Спаркс, всячески стараясь подавить в своем голосе азарт. Он записал в блокнот адрес на юго-востоке Лондона. – Вы нам чрезвычайно помогли, мистер Джонстоун. Большое спасибо, что позвонили. – И он повесил трубку.

Через час они с Мэттьюсом уже вовсю мчались по трассе М3.

На первый взгляд, профиль этого водителя в полицейской компьютерной базе не содержал ничего такого, что могло бы ускорить у следователей пульс. Майку Дунану было уже сильно за пятьдесят, жил он один, многие годы работал водителем, с неохотой платил штрафы за неправильную парковку.

Однако, когда Мэттьюс взялся тщательно изучить базу данных полиции, неожиданно всплыло, что этому субъекту случилось оказаться в сфере интересов ребят из оперативной группы «Голд», что означало возможную его связь с педофильскими сайтами, содержащими сексуальное насилие над детьми. Специалисты из «Голд» занимались тем, что проверяли сотни мужчин на территории Соединенного Королевства, чьи кредитные карты использовались, чтобы оплатить посещение этих весьма специфических сайтов. В первую очередь они фокусировали внимание на тех, кто имел широкий доступ к детям: на учителях, соцработниках, представителях обслуживающего персонала, руководителях скаутских отрядов, – а уж потом приступали к остальным. До Майка Дунана («Дата рождения: 04.05.52, профессия: водитель; статус: арендатор муниципального жилья; разведен, имеет троих детей») они пока что не добрались и при нынешних темпах расследования в ближайшие годы вряд ли должны были к нему наведаться.

– Знаешь, у меня нынче хорошее предчувствие, – поделился Спаркс с Мэттьюсом.

Все было уже готово. Офицеры столичной полиции были тайком расставлены по местам для наблюдения за объектом, но ни один из них не должен был предпринимать никаких действий до прибытия сотрудников Хэмпширского подразделения.

В руке у детектива завибрировал мобильник.

– Все, заходим, – сказал Спаркс, повесив трубку. – Он дома.

Майк Дунан сидел в кресле, размечая в газете The Daily Star программку скачек, когда в дверь неожиданно позвонили. Он резко качнулся всем телом вперед и тут же застонал. Острая боль стрельнула в левую ногу, и Майку понадобилось даже немного постоять, чтобы как-то перевести дух.

– Иду, иду, подождите малость! – прокричал он.

Когда он приоткрыл дверь, выходящую на галерею дома[10], там оказался отнюдь не добрый самаритянин-сосед, милостиво снабжавший его по субботам лагером и хлебной нарезкой, а двое мужчин в строгих костюмах.

– Если вы мормоны, то жен, хоть и бывших, у меня уже хватает, – фыркнул он и попытался захлопнуть дверь.

– Мистер Майкл Дунан? – осведомился Спаркс. – Мы офицеры полиции, и нам хотелось бы с вами минуточку переговорить.

– Вот черт! Это что, по поводу штрафа за стоянку? Мне казалось, я уже все там разъяснил. Ну заходите, чего уж тут.

Вернувшись в крохотную гостиную своей скромной муниципальной квартирки, Дунан медленно опустился обратно в кресло.

– Проклятая спина, – сморщился он, резко выдохнув от нового спазма боли.

При упоминании имени Беллы Эллиот он сразу перестал содрогаться.

– Бедная крошка! Я как раз в тот день во время ланча ездил по работе в Портсмут. Это вы поэтому ко мне пришли? А ведь я говорил начальнику! Еще когда в газетах напечатали насчет голубого фургона, я сказал, что ему следует вам позвонить – я ведь, сами знаете, как раз на таком голубом и ездил. А он сказал, что, мол, не хочет, чтобы копы что-либо вынюхивали в его бизнесе. Не знаю, почему – это вы уж сами у него спросите. А я по-любому был довольно далеко от того места, где жила эта малышка. Выполнил свою работу и сразу вернулся назад.

Дабы загладить недавнюю промашку, Дунан продолжал лебезить, высказывая собственные соображения насчет этого происшествия и насчет того, что должно постичь «того мерзавца, что ее украл».

– Я бы на все пошел, лишь бы он попался мне в руки. Хотя в своем нынешнем состоянии я мало что мог бы с ним сделать.

– И долго вы пребываете в таком состоянии, мистер Дунан? – осведомился инспектор.

– Да уж не один год. Скоро вообще буду в каталке передвигаться.

Полицейские терпеливо его выслушали, после чего обмолвились, что Дунан, по некоторым сведениям, проявляет интерес к детской порнографии. Но стоило им заикнуться об интернет-расследованиях группы «Голд», он расхохотался:

– У меня даже компьютера-то нет! Это совершенно не мое. Я, если честно, немного технофоб. И вообще, все эти выслеживания, дознания – просто чушь собачья! Какие-то умники в России крадут номера кредиток, а потом продают их разным пидорам – так, во всяком случае, в газетах пишут. Ну коли не верите мне на слово – так, господа полицейские, оглядитесь вокруг!

Воспользовавшись его предложением, Спаркс с Мэттьюсом наскоро пошарили среди напиханной в шкаф одежды, потом подняли на кровати Дунана матрас, чтобы проверить содержимое бельевого ящика.

– Очень уж много у вас женской одежды, мистер Дунан, – заметил сержант.

– Да, люблю, знаете ли, принарядиться, как настроение найдет, – легко хохотнул Дунан («Слишком уж легко», – отметил Спаркс). – Да ладно, это все тряпки моей последней бывшей. Все никак не соберусь их повышвыривать.

Ни малейших следов ребенка так и не нашлось.

– А у вас есть дети, мистер Дунан?

– Да уж взрослые совсем. Я на самом деле редко с ними вижусь. Все они встали на сторону своих матерей.

– Ясно. Мы еще быстренько заглянем в ванную.

Следующие несколько минут Спаркс глядел на то, как сержант копается в корзине с грязным бельем, стараясь по возможности задерживать дыхание.

– Ну что, здесь ее нет, но этот тип мне все равно не нравится, – процедил сквозь зубы Мэттьюс. – Такой весь из себя дружелюбный, расстилается аж.

– Надо бы еще разок потолковать с ребятами из «Голд», – сказал Спаркс, закрывая дверь в ванную. – И отправить его фургон к криминалистам, пусть обследуют там хорошенько.

Когда они вернулись назад в гостиную, Дунан расплылся в улыбке:

– Что, уже все? Уж извините, белья там преизрядно накопилось. Теперь, надо думать, вы отправитесь повидаться с Гленом Тейлором?

– С кем? – насторожился Спаркс.

– С Тейлором. Одним из наших водителей. У него в тот же самый день была доставка в том районе. А вы разве не знали?

Надевавший было куртку Спаркс подступил к Дунану ближе:

– Нет. Мистер Джонстоун, когда звонил нам, не упоминал ни о каком другом водителе. А вы уверены, что вы там были оба?

– Ну да. Мне надо было сделать обе эти доставки, но я был записан тогда к врачу и должен был вернуться в город к четырем тридцати. Глен сказал, что закинет мою вторую посылку. Может, он просто не отметился по возвращении? Вы бы его самого лучше спросили.

– Непременно спросим, мистер Дунан.

Спаркс знаком показал Мэттьюсу, чтобы тот вышел наружу и связался по телефону с Джонстоуном – не мешало бы подтвердить эту новую информацию.

Когда сержант закрыл за собой дверь, инспектор тяжело посмотрел на Дунана:

– А этот другой водитель, что, ваш друг?

Майк Дунан фыркнул носом.

– Да не совсем. Какой-то он весь в себе, если честно. Заумный такой. И мутный, я бы сказал.

Спаркс сказанное записал.

– Мутный… это как?

– Да вроде ведет себя по-дружески, но никогда не знаешь, что у него там на уме. Мужики, к примеру, в столовке треплются между собой о разном, а он просто сидит и слушает. Скрытный он какой-то.

Тут в окошко постучался Мэттьюс, отчего оба говорящих встрепенулись, и Спаркс, торопливо убрав блокнот, попрощался с хозяином, не пожав тому руки.

– Еще увидимся, мистер Дунан, – добавил он.

Водитель извинился, что не станет подниматься его провожать.

– Просто захлопните за собой дверь! – крикнул он вслед. – И приходите еще, коли понадобится. В любое время.

Вскоре офицеры зашли в зловонный лифт и, когда двери закрылись, переглянулись:

– Джонстоун утверждает, что нет никаких записей насчет того, что в тот день после полудня Глен Тейлор выполнял какой-либо заказ, – сообщил Мэттьюс. – Обещал поискать квитанции с доставки – посмотреть, чья там подпись. А я заодно взял у него адресок Тейлора.

– Тогда к нему сейчас и съездим, – потянулся в карман за ключами Спаркс. – Проверим, правду ли сказал этот Дунан насчет записи к врачу.

Тем временем Майк Дунан пересидел часок в своей квартире, после чего медленно побрел к вешалке в прихожей и выудил из кармана куртки ключ от навесного замка. Потом вытряхнул из белой пластиковой коробочки две таблетки болеутоляющего и тут же их проглотил, запив давно остывшим кофе. Немного подождал, пока лекарство начнет всасываться, и поковылял к выходу, собираясь забрать фотографии и журналы из запирающегося шкафчика, который он хранил в соседском гараже.

– Ч‑чертова полиция, – проворчал он, облокотившись от боли о стенку лифта.

Разумеется, он сожжет потом все фотографии. Какой глупостью, в самом деле, было их хранить – но это все, что ему осталось от его маленькой страсти. Вся эта компьютерная хренотень закончилась для Дунана еще несколько месяцев назад, когда у него начал сильно сдавать позвоночник и он больше уже не мог заглядывать в свой любимый интернет-клуб.

– Куда такому-то калеке порнушкой интересоваться! – хохотнул он себе под нос. От обезболивающих таблеток ему сделалось спокойно и до головокружения легко. – Как это прискорбно!

Он отпер дверцу серого металлического шкафчика и снял с верхней полки обтрепанную голубую папку. От многократного листания уголки фотографий сильно истерлись, краски начали блекнуть. Когда-то он купил их у одного таксиста: мужик ездил по южному побережью, потихоньку продавая из багажника свой товар. Дунан знал уже все эти снимки наизусть: и лица, и позы, и этакую «домашность» обстановки – все эти гостиные, спальни, ванные.

Майк очень надеялся, что навестившие его следователи хорошенько прошмонают Глена Тейлора. «Пусть обработают как надо этого заумного сучонка, – ухмыльнулся он. – Тот, что постарше, вроде как сразу сделал стойку, когда я сказал, что Тейлор мутный тип».

Глава 13

Суббота, 7 апреля 2007 года

Следователь

Боб Спаркс приближался по дорожке к дому Тейлоров, и сердце его билось, как паровой молот, все чувства были предельно обострены. На своем веку он уже сотни раз проделывал подобный путь, однако от многократных повторений действия его реакции ничуть не притупились.

Дом у Тейлоров был симметричным, заботливо выкрашенным и вообще ухоженным, с двойными стеклопакетами и опрятными тюлевыми занавесками на окнах.

«Здесь ли ты, Белла?» – крутилось в голове у Спаркса, когда он поднял руку, чтобы постучаться в дверь.

«Тише, тише, не гони, – тут же придержал он себя. – Главное, никого не спугнуть».

И вот он предстал перед Спарксом. Глен Тейлор собственной персоной.

«С виду ничем не выделяющийся парень», – подумалось на первый взгляд инспектору. Но ведь злодеи редко имеют соответствующее обличье. Остается лишь надеяться, что удастся распознать источаемое ими зло – это бы чертовски облегчило работу полицейских, как частенько говаривал Боб. Однако он прекрасно понимал, что зло – весьма скользкая субстанция, которая может лишь случайно, на миг явиться взору, и оттого-то оно такое страшное.

Инспектор скользнул цепким взглядом за спиной у Тейлора, пытаясь разглядеть какие-либо признаки пребывания здесь малышки, однако и прихожая, и лестница в ее глубине были безукоризненно аккуратными, все лежало на своих строгих местах.

– Там все так образцово, аж до патологии, – поделился он потом с Эйлин. – Прямо как в демонстрационном доме.

Эйлин восприняла это как оскорбление, усмотрев в мужниных словах суждение о ее собственных навыках домоводства, и недовольно зашипела на Боба.

– Да черт возьми, Эйлин, что с тобой такое?! Никто вообще не говорит ни о тебе, ни о нашем доме. Речь-то сейчас о подозреваемом. Я думал, тебе это будет интересно.

Однако ущерб ее самолюбию уже был нанесен, и Эйлин ретировалась на кухню, с нарочитым шумом занявшись уборкой.

«Еще неделя молчанки», – подумал Боб и включил телевизор.

– Мистер Глен Тейлор? – тихо и с подчеркнутой учтивостью осведомился Спаркс.

– Да, это я, – ответил Тейлор. – Чем могу быть полезен? Вы что-то продаете?

Инспектор подступил к нему ближе, Иан Мэттьюс шагнул следом.

– Мистер Тейлор, я – детектив Боб Спаркс из Хэмпширского отделения полиции. Могу я войти?

– Из полиции? – удивленно переспросил Тейлор. – А в чем дело?

– Я бы хотел поговорить с вами о расследуемом мною преступлении, связанном с похищением ребенка. Речь идет об исчезновении Беллы Эллиот, – произнес Спаркс, не позволяя просочиться в свой голос каким-либо эмоциям.

У Тейлора краска отлила от лица, он отшатнулся назад, словно от удара.

Как раз в тот момент, когда прозвучало имя Беллы Эллиот, из кухни вышла жена Тейлора, вытирая руки маленьким чайным полотенцем.

«С виду вроде милая, вполне приличная женщина», – отметил про себя Спаркс.

Она резко вскрикнула, вскинув ладони к лицу.

«Странная все же бывает у людей реакция. Этот жест – попытка закрыть лицо, – должно быть, сидит на уровне инстинктов. Что это? Стыд? Или боязнь что-то узнать?» – думал инспектор, терпеливо ожидая, когда его пригласят пройти в гостиную. – И впрямь как-то странно. За все это время Тейлор ни разу даже не глянул на жену, словно ее вообще тут нет. Бедная женщина. Такое впечатление, что она сейчас свалится без чувств.

Тейлор между тем взял себя в руки и стал отвечать на вопросы следователей.

– Мы выяснили, мистер Тейлор, что в тот день, когда пропала Белла Эллиот, вы совершали в том районе доставку.

– Ну, вполне возможно.

– Ваш друг, мистер Дунан, сказал, что вы там точно были.

– Дунан? – Глен Тейлор поджал губы. – Он вовсе мне не друг. Хотя, погодите… Ну да, вроде я действительно там был.

– Постарайтесь припомнить это точно, мистер Тейлор. Именно в тот день и была похищена Белла Эллиот.

– Ну да, верно. Именно так. Если не ошибаюсь, доставка у меня была в начале второй половины дня, а потом я вернулся домой. Насколько я помню, где-то около четырех.

– Вы были дома уже в четыре, мистер Тейлор? – переспросил Спаркс. – Быстро же вы расправились с делами. Вы уверены, что это было в четыре?

Тейлор кивнул, и лоб его, словно от напряженного обдумывания, прорезали морщины.

– Да, совершенно точно, в четыре, – сказал он. – Вот Джин это подтвердит.

Джин Тейлор не сказала ни слова. Казалось, она вообще ничего не слышала, и Спарксу пришлось повторить вопрос, после чего она впервые встретилась с ним глазами и кивнула.

– Да, – произнесла она, словно на автопилоте.

Спаркс опять повернулся к Тейлору:

– Дело в том, мистер Тейлор, что ваш фургон полностью соответствует описанию транспортного средства, замеченного соседом Эллиотов перед самым исчезновением Беллы. Вы наверняка об этом читали – новость была во всех газетах, – и теперь мы проверяем все голубые фургоны.

– Мне как-то казалось, вы ищете мужчину с длинным хвостом на голове. Я же ношу короткую стрижку, да и по-любому в Саутгемптоне я не был, я ездил в Винчестер, – заявил Тейлор.

– Да, но вы точно помните, что после того, как отвезли заказ, не поехали немного прокатиться по округе?

Но Тейлор со смехом отмел такое предположение:

– Я не катаюсь больше того, нежели требуется по работе. Это вообще не мой стиль отдыха после рабочего дня. Послушайте, все это какая-то ужасная ошибка.

Спаркс задумчиво покивал:

– Уверен, вы сознаете, насколько все это серьезно, мистер Тейлор, и не станете возражать, если мы у вас тут все обыщем.

Немедленно приступив к осмотру дома, офицеры быстро прошлись по комнатам, то и дело зовя Беллу, заглядывая в каждый шкафчик, ища под кроватями и за диванами. Нигде и ничего.

И все-таки в том, как Тейлор излагал свою историю, было что-то не то. Как будто все было заранее отрепетировано. А потому Спаркс решил забрать его в отделение для более тщательного допроса, чтобы еще разок проверить все подробности. Он просто обязан был это сделать ради Беллы.

И пока полицейские заканчивали свою работу, Джин Тейлор, всеми забытая, сидела, всхлипывая, на ступенях лестницы.

Глава 14

Четверг, 10 июня 2010 года

Вдова

Мне дают малость отдохнуть, после чего мы ужинаем в номере у Кейт перед огромными, выходящими в сад окнами. Официант прикатывает к нам столик, в самом центре которого, на белой скатерти, стоит ваза с цветами. Тарелки накрыты этакими нарядными серебристыми колпаками. Кейт с Миком успели заказать и разные закуски, и основное блюдо, и десерт, и теперь все это стоит на полке под столешницей.

– Ну что, начнем наш пир горой? – призывает Кейт.

– Ну да, – кивает Мик. – Мы это честно заслужили.

Кейт тихо рыкает на него, чтобы заткнулся, но я‑то вижу, что на самом деле оба они ужасно довольны собой. Еще бы! Урвать такой чудесный приз – интервью с самой вдовой!

Беру себе цыпленка и не торопясь с ним ковыряюсь. Я совсем не голодна, да и отмечания их мне неинтересны. Они между тем налегают на вино и даже заказывают вторую бутылку, притом я знаю точно, что больше одного стакана не выпью. Нельзя терять над собой контроль.

Когда мне все это наскучивает, я притворяюсь, будто сейчас расплачусь, и говорю, что мне необходимо немного побыть одной. Кейт с Миком недоуменно переглядываются: такое в их планы явно не входило. Однако я поднимаюсь и говорю:

– Доброй вам ночи. Увидимся утром.

Они отодвигают назад стулья и неуверенно встают на ноги. Кейт препровождает меня до самой двери, убеждаясь, что я благополучно оказалась в номере.

– Ни на какие звонки не отвечайте, – предупреждает она. – Если мне понадобится с вами поговорить, я постучусь к вам в номер.

Послушно ей киваю.

В номере у меня невыносимое пекло, и я лежу на этой бескрайней кровати, открыв настежь окна, чтобы хоть как-то выпустить наружу жар от батарей. Подробности прошедшего дня снова и снова мелькают у меня в мозгу, так настойчиво, что уже начинает кружиться голова и я перестаю владеть собой, чувствую себя точно пьяной.

Чтобы комната прекратила вращаться перед глазами, я сажусь на постели и вижу свое отражение в оконном стекле.

Такое впечатление, что это кто-то совсем другой. Какая-то другая женщина, позволившая незнакомым людям себя куда-то увезти. И не просто незнакомым – а тем, что до сегодняшнего дня наверняка, как и все прочие, ломились ко мне в двери и писали про меня всякое вранье.

Я потираю ладонями лицо – то же самое делает и женщина в окне. Потому что это не кто-то чужой, это я.

Снова гляжу на себя. Поверить не могу, что я здесь!

Поверить не могу, что дала себя уболтать сюда приехать. Это после всего того, что наделала нам пресса! После всех предупреждений и увещеваний Глена!

Мне хочется объяснить ему, что я, собственно, и не припомню, чтобы на что-то соглашалась. Впрочем, он все равно сказал бы, как я должна была бы поступить. Или что мне не следовало вообще садиться к ним в машину.

Однако Глена здесь нет, и больше он ничего уже мне не скажет. Я теперь сама по себе.

Тут я слышу, как Кейт с Миком разговаривают на балконе соседнего номера.

– Бедняжка, – произносит журналистка. – Должно быть, ужасно вымоталась. Ладно, сделаем это завтра.

Что, интересно, за «это»? Надо думать, интервью.

У меня снова начинает кружиться голова, внутри разливается слабость – я вдруг понимаю, что последует дальше. Завтра уже не будет ни массажей, ни угощений. Никакой больше трепотни насчет того, что у меня на кухне какого цвета. Она захочет все узнать о Глене. И о Белле.

Я спешу в ванную, и меня вырывает съеденной курятиной. Спустя некоторое время я сижу на полу, вспоминая свой первый допрос – те показания, что я дала полицейским, когда Глена уже забрали в изолятор.

Явились они в наш дом на Пасху. Мы с Гленом планировали отправиться в Гринвичский парк посмотреть на тамошнюю охоту за яйцами. Ездили мы туда каждый год: ведь Пасхальная охота и Ночь костров[11] – самые любимые мои события в году. Забавно все же, что сильнее оседает в памяти. Мне так нравилось там бывать! Я так любила эти возбужденные личики деток, азартно ищущих шоколадные яйца, эти сверкающие под шерстяными шапочками глаза, когда ребятишки выписывали в воздухе свои имена искристыми бенгальскими огнями! Я подходила к ним поближе, на какой-то миг даже представляла, что там веселятся мои дети.

Но в то Светлое воскресение я вместо всего этого сидела дома на диване. Двое полицейских усердно рылись в наших вещах, а Боб Спаркс меня допрашивал. Ему хотелось узнать, была ли у нас с Гленом нормальная половая жизнь. Называл он это как-то иначе, но имел в виду именно ее.

Я даже не представляла, что ему ответить. Это так ужасно, когда о подобных вещах спрашивает посторонний. Боб глядел на меня в упор, рассуждая о моей половой жизни, – и я была не в силах ему помешать.

– Разумеется, нормальная, – ответила я инспектору. Я не очень понимала, что он имел в виду и почему вообще об этом спрашивал.

На мои вопросы полицейские ничего не отвечали, продолжая задавать свои. Спрашивали о том дне, когда исчезла Белла. Почему я оказалась в четыре часа дома вместо того, чтобы быть на работе? В какое точно время Глен вошел в дверь? Откуда я знала, что это было именно четыре часа? Что еще произошло в тот день? Сверяя все сказанное, они снова и снова проходились по тем же вопросам. Рассчитывали, что я где-то ошибусь, однако я не сбилась ни разу, цепко придерживаясь своей версии. Мне не хотелось как-то навредить Глену.

К тому же я точно знала, что он, мой Глен, ничего бы подобного не сделал.

– Скажите, миссис Тейлор, а вы когда-нибудь пользовались тем компьютером, что мы забрали из кабинета вашего мужа? – внезапно спросил Боб Спаркс.

Компьютер они забрали накануне, после того, как обыскали верхний этаж.

– Нет, – отозвалась я каким-то приглушенным писком, словно мое горло пыталось выдать и меня, и сидящий во мне страх.

Накануне полицейские отвели меня наверх, и один из них уселся перед клавиатурой, попытавшись запустить компьютер. Экран засветился – но больше ничего не произошло, и у меня спросили пароль. Я ответила, что вообще не знаю, что там есть какой-то пароль. Мы попытались ввести мое имя, и наши с мужем дни рождения, и «Арсенал», любимую команду Глена. В итоге они отключили компьютер и забрали с собой, чтобы «вскрыть» уже в отделении.

Стоя у окна, я глядела, как они отъезжают от нашего дома. Я знала, что они что-то там непременно найдут, – но не представляла, что именно, и даже гадать не пыталась. Как потом оказалось, я и вообразить не могла, что они увидят. Когда на следующий день ко мне вновь нагрянули с вопросами полицейские, детектив Спаркс обмолвился, что там были фотографии и видео. Какие-то жуткие изображения с детьми. Я ответила, что Глен никак не мог к себе их поместить.

Думаю, именно полицейские выболтали газетчикам имя Глена, поскольку уже на следующее утро после возвращения мужа из участка нас стала домогаться пресса.

Когда Глен появился вечером в дверях, он выглядел таким опустившимся и измученным. Я сделала ему тосты и придвинула свой стул к нему поближе, чтобы обхватить его руками.

– Это было ужасно, Джинни. Они совершенно не слушают, что я говорю, только все продолжают и продолжают давить.

Я расплакалась, не в силах себя удержать, – казалось, Глен настолько всем этим раздавлен.

– Ну, милая, не плачь. Все будет хорошо, – утер он большим пальцем мои слезы. – Мы же оба с тобой знаем, что я бы у ребенка и волоска на голове не тронул.

Я и так в этом не сомневалась, но теперь, услышав это от Глена, испытала такое облегчение, что в чувствах снова стала его обнимать и вляпалась рукавом в масло.

– Я знаю, что ни за что б не тронул. И я не выдала, что ты в тот день вернулся поздно, Глен. Я сказала полицейским, что ты был дома в четыре.

И муж искоса, как бы испытующе, поглядел на меня.

Он сам попросил меня сказать эту ложь. Вечером того дня, когда в новостях сообщили, что полиция разыскивает водителя голубого фургона, мы сидели вместе, пили чай. Я сказала, что, наверное, Глен должен бы сам им позвонить и сообщить, что в тот день, когда пропала девочка, он как раз ездил на голубом фургоне в Хэмпшир, чтобы на него не пало подозрение.

Глен посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом.

– Это означает, Джинни, накликать на себя беду.

– Что ты имеешь в виду?

– Видишь ли, когда я туда ездил, я выполнял один маленький посторонний заказ. И доставку ту я сделал вместо одного приятеля, чтобы заработать нам лишние деньги. Если хозяин об этом прознает, он меня просто уволит.

– А если твой босс сам доложит полиции, что ты ездил туда на голубом фургоне?

– Не доложит, – уверенно ответил Глен. – Он не очень-то жалует полицейских. Но даже если и доложит, мы просто скажем, что я вернулся домой к четырем. И тогда все будет в порядке. Договорились, любовь моя?

Я согласно кивнула. Да и вообще, он же позвонил мне где-то около четырех, чтобы сказать, что скоро поедет домой. Предупредил, что мобильник его «сдох» и он звонит мне из гаража.

Ведь это практически то же самое, не так ли?

– Спасибо тебе, любимая, – сказал Глен. – На самом деле это не такая уж и ложь. Я ведь уже собирался домой. Но мы же не хотим, чтоб мой босс узнал, что я делал какую-то халтурку на стороне. Мы же не хотим усложнять себе жизнь и не хотим, чтобы я потерял работу. Верно я говорю?

– Да, конечно, не хотим.

Я сунула еще хлеба в тостер, с удовольствием вдыхая потянувшийся из него уютный запах.

– А куда ты ездил с этой своей халтуркой? – поинтересовалась я. Так, просто спросила.

– Куда-то возле Брайтона, – ответил Глен, после чего мы какое-то время сидели в молчании.

На следующее утро после допроса полицейских к нам постучался первый репортер – молодой парнишка из местной газеты. С виду очень милый паренек. Весь рассыпался в извинениях.

– Простите, что вас беспокою, миссис Тейлор, но, пожалуйста, нельзя ли мне поговорить с вашим мужем?

Глен вышел из гостиной как раз в тот момент, когда я спросила парня, кто он такой. Едва услышав, что тот из газеты, муж резко развернулся и скрылся на кухне. А я осталась стоять, совершенно не понимая, что делать дальше. Напуганная тем, что, как бы я парнишке ни ответила, все будет не слава богу.

Кончилось тем, что Глен выкрикнул из кухни:

– Мне нечего вам сказать. До свиданья!

А я поспешно закрыла за ним дверь.

После этого случая мы быстро научились общаться с прессой. Мы не отвечали на дверные звонки. Сидели себе тихо в кухне, пока не слышали снаружи удаляющиеся шаги. И надеялись, что на этом все и кончится. Какое там! Газетчики топали к соседям, стучась и в ближайшие двери, и через дорогу, заглядывая и в журнальный киоск, и в паб. Короче, ломились во все двери, чтобы добыть хоть каплю лишней информации.

Не думаю, что Лайза из соседнего дома сразу стала им что-то рассказывать. А другие соседи и вовсе мало что могли сообщить. Однако газетчиков это не могло остановить. Им нравилось все то, что у них выстраивалось в целом, и спустя пару дней после того, как отпустили Глена, про нас писали уже все газеты.

«Есть ли серьезный прорыв в расследовании дела Беллы?» – гласил один из заголовков.

В другой статье помещалась расплывчатая фотография Глена, где он играл в любительский футбол со здешней командой, и сопровождала ее куча бессовестной лжи.

Мы сели с ним рядом, рассматривая первые полосы газет. Вид у Глена был как у контуженого, и я взяла мужа за руку, чтобы как-то его успокоить.

В этих газетах все было переврано: и его возраст, и работа – даже написание его имени.

Глен кисло улыбнулся:

– Оно и к лучшему, Джинни. Так меня, может, никто и не узнает.

Но, естественно, узнали почти все.

Первой отзвонилась его мать.

– Что все это значит, Джин? – недоуменно спросила она.

Глен отказался подходить к телефону – пошел принимать ванну. Бедняжка Мэри явно была вся в слезах.

– Послушайте, Мэри, это какое-то ужасное недоразумение, – стала уверять я. – Глен тут совершенно ни при чем. Просто кто-то в тот день, когда украли Беллу, видел там такой же голубой фургон, как у него. Только и всего. Простое совпадение. Полиция просто делает свою работу – проверяет каждую возможную ниточку.

– Тогда почему об этом пишут в газетах?

– Не знаю, Мэри. Прессу будоражит абсолютно все, что связано с Беллой. Стоит кому-то заикнуться, что ее где-то видели, – и газетчики несутся туда рыскать. Сами же знаете, что это за люди!

Хотя на самом деле ни ей, ни мне это было неизвестно – во всяком случае, тогда.

– Прошу вас, Мэри, не волнуйтесь понапрасну. Мы выясним всю правду. За неделю все это утрясется. Позаботьтесь лучше о себе и о любимом Джордже.

Повесив трубку, я еще долго стояла точно оглушенная. Когда Глен вышел из ванной, я так и не тронулась с места. У него были мокрые волосы, и, когда он меня поцеловал, я ощутила прикосновение его влажной кожи.

– Ну, как там матушка? – спросил он. – Наверно, вся в переживаниях. Что ты ей сказала?

Готовя Глену завтрак, я повторила весь наш разговор с ней. За те два дня, что минули после его возвращения из полицейского участка, он почти ничего не ел. Он был настолько измученным, что есть мог разве только тосты.

– Как насчет яичницы с беконом? – спросила я.

– С удовольствием, – ответил он, садясь за стол.

Я попыталась беспечно щебетать о разных обыденных вещах, но все это звучало очень фальшиво. Глен оборвал мою трескотню, поцеловал меня и сказал:

– Впереди у нас, Джинни, очень трудные времена. Люди станут говорить о нас всяческие гадости – и, возможно, даже в глаза. Мы должны быть к этому готовы. Это чудовищная ошибка, но мы не должны позволить ей разрушить нашу жизнь. Нам надо оставаться сильными и стойкими, пока не выяснится правда. Ты уверена, что сможешь это выдержать?

Я поцеловала его в ответ.

– Конечно же, смогу. Мы будем надежной опорой друг для друга. Я люблю тебя, Глен.

Вот теперь он улыбнулся от души. И тут же стиснул меня в объятиях, чтобы я не видела, насколько он растроган.

– Ну что, еще бекончик у нас найдется?

Он оказался совершенно прав насчет того, что все это разрушит нашу жизнь. После того, как его продержали, допрашивая, в участке, мне пришлось уйти с работы. Я пыталась делать вид, будто ничего не случилось, постоянно объясняя своим клиентам, что это какая-то ужасная ошибка. Однако люди стали вдруг обрывать разговор, стоило мне оказаться рядом. Постоянные клиенты перестали к нам записываться и один за другим начали перебегать в другую парикмахерскую неподалеку. И вот в один субботний вечер Лесли отвела меня в сторонку и сказала, что ей, конечно, очень нравится Глен и она не сомневается, что в газетах нет ни слова правды, – но все же «во благо салона» мне следует уйти.

Я расплакалась, поскольку теперь уже понимала, что это никогда не кончится и что больше ничто не вернется в прежнюю колею. Я сложила свои ножницы с расческами в красильный комбинезон, скатала все это вместе, сунула в сумку и ушла.

Я старалась не винить в этом Глена, понимая, что он-то в этом не виноват.

– Мы с тобой жертвы, – говорил он, всячески пытаясь меня подбодрить. – Не беспокойся, Джин, все у нас будет отлично. Когда все поутихнет, ты найдешь себе другую работу. Возможно, просто настало время перемен.

Глава 15

Суббота, 7 апреля 2007 года

Следователь

Первый допрос Глена Тейлора пришлось отложить до того момента, пока вся следственная группа вернется в Саутгемптон и соберется в душной комнатушке с дверью больнично-зеленого цвета.

Спаркс посмотрел сквозь вмонтированную в дверь стеклянную панель и увидел Тейлора, который сидел на стуле, точно выжидающий наказания школяр, положив руки на колени и тихонько притоптывая ногой в каком-то неведомом ритме.

Детектив распахнул дверь и решительно прошел к своему месту на этом крохотном пространстве. Как он читал когда-то в одной книжке по психологии, долго лежавшей на тумбочке у его кровати, все это называлось языком тела и жестов. Следовало возвышаться над допрашиваемым, делая себя крупнее и значительнее, чем он, – доминируя над ним, давя своей системой ценностей и взглядов. Как и требовалось по теории, Спаркс постоял чуть дольше необходимого, перебирая в руках бумаги, и опустился в свое кресло.

Не дожидаясь, пока инспектор усядется там поудобнее, Тейлор подал голос:

– Говорю вам, это какая-то ошибка! Да там тысячи голубых фургонов катаются! – начал возмущаться он, похлопывая ладонями по столу, усеянному пятнами кофе. – Почему б вам Майка Дунана не взять? Он вообще мужик со странностями. Живет там один, себе на уме. Вы это уже выяснили?

Спаркс сделал долгий, неторопливый вдох. Теперь он никуда не спешил.

– Давайте-ка, мистер Тейлор, мы сейчас сосредоточимся на вас и тщательно воспроизведем все ваши перемещения второго октября. Нам надо с максимальной точностью знать хронометраж ваших разъездов.

Тейлор закатил глаза:

– Мне больше нечего добавить. Я туда приехал, вручил посылку и поехал домой. Конец истории.

– Хорошо. Вы говорите, что выехали из гаража в двенадцать двадцать, однако в путевых листах ничего такого не отмечено. Почему ваша поездка нигде не значится?

Тейлор пожал плечами:

– Я сделал работу за Дунана.

– Мне показалось, вы с ним не очень ладите.

– Всего лишь услуга за услугу. Среди водителей обычное дело.

– Так, а где вы в тот день обедали? – спросил Спаркс.

– Где обедал? – переспросил Тейлор и издал хриплый смешок.

– Да. Вы останавливались где-нибудь на ланч?

– У меня наверняка с собой был какой-нибудь шоколадный батончик – «Марс» или что-то вроде того. Я обычно днем ем мало – терпеть не могу всякие сэндвичи из супермаркета. Предпочитаю с едой подождать, пока не доберусь до дома.

– А где вы тогда купили батончик «Марс»?

– Не знаю. Наверно, в гараже.

– По пути туда или обратно?

– Не помню точно.

– Вы заправляли машину?

– Уже и не вспомню – столько месяцев прошло!

– А какой был у вас километраж? Он был зафиксирован в начале и в конце рабочего дня? – спросил Спаркс, и без того хорошо зная ответ.

Тейлор моргнул:

– Да.

– То есть, если бы я совершил поездку в точности по вашим описаниям, пробег у меня должен бы получиться таким же? – заключил инспектор.

Тот снова моргнул:

– Да, но… Видите ли, перед Винчестером дорога оказалась немного загружена, и я попытался найти объездной путь. Так что пришлось потерять какое-то время, прежде чем я снова оказался на кольцевой. Да еще покружил немного, пока нашел место доставки.

– Понимаю, – молвил Спаркс, преувеличенно долго записывая ответ Тейлора к себе в блокнот. – А на обратном пути вы тоже немного заплутали?

– Нет, конечно же, нет. Был лишь небольшой затор.

– И все же вам потребовалось много времени, чтобы вернуться домой, не так ли?

– Да не совсем, – пожал плечами Тейлор.

– Почему же никто не видел, как вы пригнали фургон обратно, коли вы так быстро вернулись?

– Я же вам говорил: сперва я поехал домой. Закончил работу – и заскочил ненадолго, – ответил Тейлор.

– Зачем? Судя по вашим путевым листам, обычно вы прямиком возвращались в гараж, – заметил Спаркс.

– Мне захотелось повидаться с Джин.

– С вашей женой? Ну да, понимаю. Вы немного романтик? Типа хотели сделать ей сюрприз?

– Нет, просто хотел ей сказать, что куплю что-нибудь на второй ужин.

«Надо же – у Тейлоров бывает второй ужин! Не просто ужин или же вечерний чай! Да-а, похоже, работа в банке навсегда отпечаталась на его жизненном укладе!» – усмехнулся про себя Спаркс.

– А почему вы не могли ей просто позвонить? – спросил он.

– У меня сел мобильник, а мне все равно пришлось бы ехать мимо дома. К тому же мне очень захотелось выпить чаю.

«Целых три довода, – подумал Спаркс. – Он явно очень долго и тщательно составлял свою версию. Надо будет сразу после допроса проверить его мобильник».

– Мне казалось, водители всегда должны быть на связи с конторой. У меня, к примеру, имеется в машине зарядка от прикуривателя.

– У меня такая тоже есть, но я забыл ее в своей машине, когда забирал фургон.

– А во сколько сел у вас аккумулятор?

– Да я и не знал, что он сдох, пока не съехал с М25 и не попытался позвонить Джин.

– Скажите, у вас есть дети? – спросил Спаркс.

Тейлор явно не ожидал этого вопроса и, собираясь с мыслями, поджал губы.

– Нет, а что? – пробормотал он. – Какое это имеет отношение?

– Вы любите детей, мистер Тейлор? – с нажимом спросил Спаркс.

– Конечно, люблю. Кто же их не любит. – Он скрестил руки на груди.

– Видите ли, мистер Тейлор, бывают такие люди, которые любят детей несколько иначе, чем это полагается. Вы понимаете, о чем я говорю?

Тейлор крепко стиснул пальцы у самых плеч и на секунду прикрыл глаза – этого мгновения было достаточно, чтобы у Спаркса затеплилась надежда.

– Они любят детей в плане сексуальном, – добавил он.

– Это же звери, а не люди, – резко сказал Тейлор.

– А сами вы не любите детей таким же образом?

– Что за гадости вы говорите! Разумеется, нет! Кто я, по-вашему, такой?

– Вот это мы как раз и пытаемся сейчас выяснить, мистер Тейлор, – произнес Спаркс, наклоняясь вперед и тем самым как бы тесня свою жертву. – Когда вы начали зарабатывать водительским трудом? Странная, согласитесь, смена деятельности – у вас же была, если не ошибаюсь, хорошая работа в банке?

Тейлор нарочито нахмурился.

– Мне захотелось перемен. Я не слишком ладил со своим начальником, к тому же подумывал начать собственный бизнес, связанный с развозкой товаров. А поскольку мне надо было набраться опыта по этой части – во всех аспектах, – то я пошел водителем…

– А что там за дело было в банке, касавшееся компьютеров? – перебил его Спаркс. – Мы беседовали с вашим бывшим управляющим.

Тейлор покраснел.

– Ведь вас уволили за «недозволительное использование компьютерной техники»?

– Меня подставили, – быстро ответил Тейлор. – Начальник хотел от меня избавиться. Мне кажется, его пугало присутствие более молодого и более перспективного сотрудника. Тем компьютером воспользоваться мог кто угодно! Защита на нем была чуть ли не нулевой. Так что уход из банка был моим собственным решением.

Скрещенные руки были у него настолько крепко прижаты к груди, что едва не мешали дышать.

– Ясно, – ответил Спаркс, отклоняясь обратно к спинке кресла и давая Тейлору пространство, потребное тому для разукрашивания лжи. – А что это за «недозволительное использование компьютерной техники», в котором вас обвиняли? – спросил он как бы невзначай.

– Порнография. Кто-то смотрел порнуху на офисном компьютере в рабочее время. Вот же дебил! – воскликнул Тейлор на волне возмущенного самооправдания. – Я бы никогда подобной глупости не допустил!

– А где тогда вы сами смотрели порнуху? – спросил Спаркс.

– Я требую адвоката, – сказал допрашиваемый, уже вовсю притоптывая ногой под столом.

– Вы непременно его получите, мистер Тейлор. И кстати, сейчас мы приступаем к изучению того компьютера, что вы использовали дома. Что, по-вашему, мы там обнаружим? Вы ничего не желаете поведать нам сейчас?

Однако Тейлор весь как-то сжался, притих и уставился себе в ладони. На предложение выпить воды лишь молча помотал головой.

Дежурным адвокатом на этих выходных работал Том Пэйн. Уже через час этот мужчина средних лет в темном, явно давно не чищенном костюме деловито прошагал в комнату для допросов, неся в одной руке желтый «блокнот юриста», а в другой – незастегнутый портфель.

– Мне понадобится некоторое время, чтобы посовещаться с мистером Тейлором, – с ходу заявил он Спарксу, и полицейские не медля удалились из помещения.

Уходя, инспектор встретился глазами с адвокатом. Оба смерили друг друга взглядом, после чего Пэйн протянул руку своему новому клиенту.

– Ну-с, посмотрим, чем смогу я вам помочь, мистер Тейлор, – произнес он и щелкнул авторучкой.

Спустя полчаса следователи вновь приступили к допросу и принялись детально прорабатывать изложенную Тейлором версию, опытным нюхом чуя в ней изрядную толику вранья.

– Давайте-ка вернемся к вашему увольнению из банка, мистер Тейлор. Мы обязательно свяжемся с банком еще раз – так, может быть, вы сами расскажете нам об этой истории? – предложил Спаркс.

Подозреваемый принялся снова повторять все свои доводы, адвокат тем временем безучастно сидел рядом. Послушать Тейлора – так все вокруг были виноваты, кроме него самого!

Потом взялись за алиби. Следователи пытались пошатнуть его со всех сторон, однако стояло оно прочно и нерушимо. Уже были опрошены все соседи Тейлора, и ни один из них не видел, как он приезжал домой в тот день, когда исчезла Белла Эллиот. Никто, кроме его жены.

После двух проведенных впустую часов у Глена Тейлора взяли на анализ все полагающиеся образцы и отпечатки, и он был отправлен в камеру задержания, а полицейские стали проверять его показания. В какой-то момент, когда тот осознал, что домой его не отпускают, а сержант-охранник попросил снять ремень и опустошить карманы, на лице у Тейлора показались какая-то детская беспомощность и растерянность.

– Не могли бы вы позвонить моей жене Джин? Прошу вас, – срывающимся голосом попросил он адвоката.

В бесцветной пустоте полицейской камеры Тейлор бессильно опустился на пластиковую скамейку у стены и закрыл глаза.

Сержант-охранник глянул на него через глазок в двери.

– Выглядит вроде достаточно спокойным, – сказал он своим коллегам, – но все же не спускайте с него глаз. Как раз тихони меня обычно и тревожат.

Глава 16

Четверг, 10 июня 2010 года

Вдова

Обычно я любила воскресные обеды – с жареной курочкой со всевозможными гарнирами. От них веяло семейным духом, и когда мы с Гленом были еще молодоженами, к нам обычно приежали на обед родители. Все сидели в кухне вокруг стола, вполуха прослушивая «Пластинки Необитаемого острова»[12] и читая воскресные газеты, а я тем временем клала запекаться в духовку картошку или же разливала всем чай.

Так чудесно было ощущать себя частью этого взрослого мира, в котором мы могли пригласить своих родителей на ланч. У некоторых людей подобное чувство появляется, когда они приходят на свою первую работу или же переезжают в свой собственный дом, – но лично я именно в те наши воскресные посиделки чувствовала себя по-настоящему взрослой.

Мы с Гленом любили наш дом. Мы выкрасили гостиную в цвет магнолии (Глен сказал, это выглядит шикарно). И купили мужу в кредит зеленый костюм-тройку. В итоге мы, надо думать, выложили за него не одну сотню фунтов – но смотрелся он настолько здорово, что Глену просто обязательно надо было его иметь. На новую кухню мы копили несколько дольше, но в конце концов нам удалось ее приобрести, и мы выбрали себе гарнитур с белыми дверцами. Мы уже несколько лет захаживали в демонстрационный зал, прогуливаясь там, как и прочие парочки, взявшись за руки. Мне приглянулись шкафчики из сосны, однако Глен сказал, что хочет найти что-то «безукоризненно чистое». Потому-то мы и остановили свой выбор на белых. Если честно, когда мы соединили их на кухне воедино, смотрелось все это вместе точно в операционной, однако мы купили к ним красные ручки и множество красивых ярких баночек – и все сразу же оживилось и заиграло.

Мне очень нравилась моя кухня – «мое ведомство», как в шутку называл ее Глен. Сам он никогда и ничего там не готовил. «Только грязь разведу», – говорил он, и мы вместе над этим смеялись. Так что всей стряпней занималась я.

Глен, пока я готовила воскресный обед, накрывал на стол, сражался с моим папой «на локтях» и дразнил свою матушку насчет ее пристрастия к гороскопам:

– Ну как там, мам, на этой неделе у тебя не ожидается какого-нибудь таинственного незнакомца?

Его отец Джордж говорить особо не любил, но все же приходил к нам в гости. Пожалуй, единственное, что их, отца и сына, объединяло, – так это любовь к футболу. Однако даже в этом вопросе они не могли найти согласия. Глен предпочитал смотреть футбол по телевизору, а его папа ходил на матчи. Глену не нравилось, как на поле едва не сплющиваются при столкновениях тела игроков, он терпеть не мог этот струящийся у них по телу пот и ужасную ругань.

– Я как-то больше склонен к пуризму, Джин, – объяснял он мне. – Я люблю сам спорт, а не жизнь социума.

На что его папаша обзывал Глена слабаком.

Джордж абсолютно не понимал Глена, и нам казалось, его просто отпугивает образованность сына. Глен хорошо успевал в школе, всегда оказываясь в числе первых в классе, и потом старался изо всех сил, потому что считал – быть обычным таксистом, как его отец, – это не для него. Забавно, что в итоге пришел он к той же профессии. Я как-то раз сказала ему это в шутку, но Глен серьезно отчитал меня, объясняя, что между таксистом и водителем-экспедитором существует огромнейшая разница.

Сама я даже и не знала, кем хочу стать. Наверно, одной из тех хорошеньких девушек, которым никуда не надо пробиваться. Впрочем, я и не пыталась чего-либо добиться, да и Глен всегда говорил, что я хорошенькая, – так что все, чего мне когда-то хотелось, будто и сбылось. Для него я старалась быть красивой – главное было, не увлекаться макияжем. Глену это не нравилось. «Чересчур вульгарно, Джинни», – ворчал он.

На наши воскресные сборища Мэри обычно приносила с собой яблочный крамбл[13], а моя матушка – букет цветов. Она у меня совсем не кулинар. Всегда предпочитала консервированные овощи свежим. На самом деле это странно, но папа частенько говорил, что так уж ее воспитали и что он, мол, к этому давно привык.

Когда мы в школе осваивали домоводство, я, как правило, приносила домой те блюда, что мы там стряпали. Они и вправду были вовсе не плохи, но если нам случалось приготовить нечто «чужестранное» вроде лазаньи или чили кон карне[14], мама всякий раз распихивала содержимое тарелки по краям.

В общем, жареная курица устраивала всех и каждого, а специально для матери я всегда подавала консервированный горошек.

Хорошо помню, как много мы шутили и смеялись за столом – совершенно ни о чем. Хохотали над разными забавными ситуациями, случившимися у меня в салоне или у Глена в банке, сплетничали о соседях, обсуждали «Жителей Ист-Энда»[15]. Когда я сливала воду с капусты и моркови, вся кухня наполнялась паром, и Глен рисовал что-нибудь пальцем на запотевших окнах. Порой он изображал сердечки, и Мэри заговорщицки мне улыбалась. Она отчаянно ждала от нас внуков и, когда мы с ней мыли после застолья посуду, нередко меня спрашивала шепотом, есть ли какие новости на этот счет.

Поначалу я отвечала: «У нас еще будет масса времени, чтобы завести детей, Мэри. Мы же только поженились!» Позднее я делала вид, будто всецело поглощена загрузкой посудомойки и не слышу ее вопроса, – и она перестала меня об этом спрашивать. Думаю, она догадалась, что проблема тут у Глена. В то время я была с ней даже ближе, нежели с собственной матерью, и она знала, что, будь вопрос во мне, я бы ей об этом сказала. Я никогда не говорила ей причину, но, похоже, она и сама сообразила, и Глен стал обвинять в этом меня.

– Это никого больше не касается, кроме нас с тобой, Джинни, – возмущался он.

Мало-помалу наши воскресные обеды стали сходить на нет, поскольку Глен с его папашей не могли друг друга переносить под одной крышей.

Его отец как-то узнал о нашей проблеме бесплодия и однажды, когда мы приехали к ним на Рождество – вскоре после того, как нам сообщил об этом врач, – выдал такую шутку:

– Во, гляди-ка, – сказал он, выудив из вазы с фруктами мандарин, – прям как ты, Глен. Совсем без семян.

Джордж вообще был грубияном, но тут даже он сам понял, что зашел слишком далеко. Никто ему ничего не ответил, и это воцарившееся в комнате молчание было ужасным. Никто не знал, что тут можно сказать, и все молча уставились в телевизор, просматривая «Достойную улицу»[16]. Якобы ничего не произошло. Однако Глен побелел тогда как полотно. Он молча сел, а я даже не решалась его коснуться. «Без семян…»

В машине по пути домой он сказал, что никогда не простит этого своему отцу. И действительно не простил. Больше мы с ним к этой теме не возвращались.

Я отчаянно хотела ребенка, однако Глен не желал обсуждать ни эту «нашу с ним проблему», ни то, чтобы кого-либо усыновить. Он полностью ушел в себя, а я осталась с этим одна. Двое чужих в одном доме.

На наших воскресных ланчах Глен перестал рисовать на запотевших окнах, а просто открывал заднюю дверь, выпуская из кухни пар. И все начали расходиться раньше и раньше, а потом мы все стали придумывать какие-то предлоги, чтобы не встречаться. «Мэри, мы в эти выходные так заняты! Вы не против, если мы отложим наш обед на будущее воскресенье?» А потом стали откладывать на «через месяц», и постепенно наши семейные обеды свелись лишь к празднованию дней рождения и Рождества.

Если бы мы обзавелись детьми, у них были бы и бабушки, и дедушки. Все у нас было бы иначе. Между тем напряжение от того, что приходилось все время что-то изображать перед родителями, сделалось невыносимым. У них словно не было иных развлечений – существовали только мы. И это пристальное внимание к нашей жизни Глен воспринимал чересчур остро.

– Они хотят вмешиваться буквально во все! – возмутился он после одного из обедов, когда Мэри с моей матерью решили, что мне было бы лучше приобрести новую плиту.

– Они всего лишь хотят нам помочь, милый, – с легкостью отмахнулась я, хотя и видела, как в голове его словно сгущаются мрачные тучи. Весь остаток дня Глен оставался молчалив, предаваясь каким-то собственным мыслям.

Он не всегда, конечно, был таким. Но теперь стал вдруг на все обижаться. Какие-то совсем смешные мелочи: то продавец в газетном киоске неосторожно брякнул, как продул «Арсенал», то какой-то малыш в автобусе скорчил ему рожицу, – могли расстроить Глена аж на несколько дней. Я поначалу старалась как-то развеселить его, отвлечь, но все эти усилия только выматывали меня понапрасну, и я перестала приставать, предоставив мужу возможность самому справляться с этим состоянием.

У меня со временем даже появилось подозрение: уж не специально ли он выискивает поводы для огорчения и обид? Те люди, с которыми он у себя в банке всегда с удовольствием работал бок о бок, вдруг стали его раздражать, и он, возвращаясь домой, на них частенько жаловался. Я понимала, что он сам себя на что-то растравливает – возможно даже, на скандал, – и пыталась разговорить его, вывести из этого настроения. В прежние времена подобное, наверно, было мне под силу – когда мы были с ним моложе, ближе, – но теперь все переменилось.

Одна из дамочек у меня в салоне как-то обмолвилась: «Все браки после «искренне, безумно, сильно»[17] слегка угомоняются». Но было ли у нас это самое «угомоняются»? Было ли вообще чему угомоняться?

Подозреваю, именно тогда Глен начал все чаще уходить наверх к своему компьютеру, тем самым полностью отгораживаясь от меня. Предпочитая мне эту свою причуду.

Глава 17

Воскресенье, 8 апреля 2007 года

Следователь

Ребята-криминалисты в Саутгемптоне разобрали и тщательно, дюйм за дюймом, обследовали фургончик Тейлора, равно как и его рабочую униформу, и доставленную из дома обувь, изучили его отпечатки пальцев, мазки слюны, образцы, взятые из-под ногтей, а также с его гениталий и волос. Другие эксперты старательно копались в постыдной подноготной его компьютера.

В общем, прорабатывали Тейлора со всех сторон. Инспектор же решил попытать удачу с его супругой.

И вот однажды утром, в Светлое воскресенье, подзаправившись завтраком в отеле Premier Inn, что в Южном Лондоне, Спаркс с Мэттьюсом ровно в восемь утра постучались в дом Тейлоров.

Дверь отворила Джин Тейлор, наспех накинувшая на плечи пальто.

– О боже, – выдохнула она, увидев Боба Спаркса. – Что-то с Гленом? Адвокат его сказал, что уже сегодня все будет улажено и он сможет вернуться домой.

– Нет, это не совсем так, – осторожно сказал Спаркс. – Мне бы надо побеседовать с вами, миссис Тейлор. И, наверно, лучше сделать это здесь, а не в участке.

При упоминании полицейского участка у Джин Тейлор расширились глаза. Она шагнула назад, пропуская в дом следователей, пока их не заметили соседи, и устало стряхнула пальто с плеч.

– Вам бы лучше войти, – пробормотала она и повела полицейских в гостиную.

Там женщина неудобно пристроилась на подлокотнике дивана. Вид у нее был усталый и измотанный. От общего изнуренного состояния прежняя прическа распрямилась и обвисла, и в голосе послышалась скрипучая хрипота, когда хозяйка предложила гостям сесть.

– Я же еще вчера ответила на все вопросы полицейских. Это ошибка.

Она была крайне взволнована, без конца вскакивала с дивана и садилась назад, чувствуя себя потерянной в собственной гостиной.

– Послушайте, мне надо идти к родителям. Я всегда по воскресеньям хожу делать маме укладку. Я не могу ее подвести, – стала объяснять она. – Я ничего не говорила им о Глене…

– Может быть, вам лучше позвонить им и сказать, что вам нездоровится, миссис Тейлор? – предложил Спаркс. – Нам действительно надо с вами кое о чем переговорить.

Джин сомкнула веки, как будто вот-вот заплачет, потом все же отправилась к телефону.

– У меня только голова болит, пап, но, мне кажется, лучше я сегодня немного отлежусь. Передай маме, что я ей попозже перезвоню.

– Ну а теперь, – произнес Спаркс, когда Джин снова села, – расскажите-ка мне о вас с Гленом.

– Что вы имеете в виду?

– Как долго вы женаты? Вы оба из этих мест?

Джинни стала рассказывать детективу про знакомство на автобусной остановке, и пока женщина излагала свою жизнь от первой поры ухаживаний Глена до их сказочной свадьбы и благословенного супружества, Спаркс слушал не перебивая и был само внимание.

– Он ведь у вас работал в банке, верно? – спросил Боб. – Это ведь, должно быть, очень хорошая работа, с большими перспективами…

– Да, это так, – кивнула Джин. – И Глен очень гордился своей работой. Но потом ушел оттуда, чтобы начать собственное дело. У Глена была масса разных задумок и планов. Он всегда мыслил по-крупному. А еще он не смог ужиться со своим начальником. Нам казалось, тот сильно завидует Глену.

Спаркс задумчиво помолчал.

– А еще случилась та история с офисным компьютером. Верно я говорю, миссис Тейлор?

Джин снова воззрилась на него во все глаза.

– Это вы о чем? – с искренним недоумением спросила она. – Что там такое было с офисным компьютером?

«Вот ч‑черт! Она явно не в курсе насчет порнухи, – подумал Спаркс. – Господи, куда ж теперь деваться!»

– В его офисном компьютере, миссис Тейлор, были обнаружены непотребные изображения.

Слово «непотребные» зловеще повисло в воздухе. Джин вспыхнула, а Спаркс усилил нажим:

– Подобные изображения были найдены в компьютере у Глена на работе, а также в том компьютере, что мы забрали отсюда вчера. Скажите, вы когда-нибудь им пользовались?

Джин помотала головой.

– На обоих компьютерах, миссис Тейлор, были обнаружены порнографические снимки с детьми.

Джин резко простерла к нему ладони, словно умоляя, чтобы Боб умолк.

– Я ничего не знаю ни о каких компьютерах, ни о порнографических снимках, – сказала она, багровея аж до самой шеи. – И уверена, что Глен тоже ничего не знает. Он совсем не такой человек!

– А что он за человек, миссис Тейлор? Как бы вы могли его описать?

– Бог ты мой, ну что за вопросы? Да как все, наверное. Нормальный человек. Работяга, хороший муж…

– А в каком плане он хороший муж? – уточнил Спаркс, подавшись вперед. – Вы счастливая пара?

– Да, очень счастливая. Мы почти что никогда и не ссоримся.

– А были ли у вас с Гленом какие-либо проблемы? Может быть, денежного характера? Или, может, в интимной жизни? – Сам не зная почему, Боб постеснялся сказать «в сексе», хотя бедная женщина и без того от подобных вопросов определенно была в шоке.

– Что вы имеете в виду под нашей интимной жизнью? – выдавила Джин.

– То, что происходит в вашей спальне, миссис Тейлор, – как мог деликатнее пояснил Боб.

Вид у нее был точно оплеванный.

– Нет, никаких проблем, – еле произнесла она и тут же разрыдалась.

Мэттьюс передал ей коробку с платочками, оказавшуюся у него под локтем:

– Нате-ка, возьмите. Сейчас принесу вам стакан воды.

– Поймите, я вовсе не пытаюсь вас расстроить, миссис Тейлор, – сказал Спаркс. – Но эти вопросы я просто обязан вам задать. Я расследую чрезвычайно серьезное происшествие. Вы меня понимаете?

Джин снова замотала головой. Она явно ничего не понимала.

– А дети у вас есть, миссис Тейлор? – перешел следователь к следующей острой теме.

– Нет, ни одного.

– Вы решили их не заводить?

– Нет, мы оба хотели детей, но у нас не получилось.

Спаркс чуточку выждал.

– У Глена оказался физический недуг. Так сказал врач, – дрогнувшим голосом объяснила она. – Мы с ним любим детей. Вот почему я точно знаю, что Глен ни за что не мог быть причастен к исчезновению Беллы.

И вот теперь, когда имя девочки прозвучало в этих стенах, инспектор произнес вопрос, который давно собирался задать:

– А где находился Глен в районе шестнадцати часов в тот день, когда исчезла Белла, миссис Тейлор?

– Он был здесь, инспектор Спаркс, – немедленно ответила Джин. – Здесь и со мной. Ему захотелось меня повидать.

– А зачем ему вдруг захотелось вас повидать?

– Да просто повидать, сказать «привет». Ничего особенного. Чайку быстро попил и отправился в контору за своей машиной.

– А как долго был он дома?

– Ну… где-то минут сорок пять, – как-то слишком замедленно произнесла она.

«Что-то подсчитывает у себя в голове?» – подумал Спаркс.

– А он часто заезжал домой, прежде чем отогнать фургон в гараж? – спросил он.

– Ну, иногда случалось.

– И когда последний раз он таким образом заруливал?

– Трудно сказать… Не могу сразу вспомнить, – ответила Джин.

Предательский багрянец рваными пятнами пополз у нее аж до груди.

– Надеюсь, в покер она не играет, – усмехнулся впоследствии Мэттьюс. – Давненько я не видел, чтобы так неумело блефовали!

– А откуда вы узнали, миссис Тейлор, что это было именно в четыре часа дня? – продолжал спрашивать Спаркс.

– Меня отпустили на работе с обеда, поскольку должна была выйти в воскресенье утром, и в четыре часа я слушала по радио новости.

– Но это вполне могли быть и пятичасовые новости. Там же выпуски каждый час. Как вы узнали, что это было именно четыре?

– Да я помню, как они это сказали. Ну сами знаете: «Четыре часа пополудни. В эфире новости Би-би-си».

Она замолчала, чтобы глотнуть воды.

Тогда Спаркс спросил насчет реакции Глена на сообщение об исчезновении Беллы, и Джин сказала, что, когда они узнали об этом из новостей, Глен, как и она, был немало шокирован и расстроен произошедшим.

– И что он сказал? – уточнил Спаркс.

– Сказал: «Бедная малышка. Надеюсь, ее сумеют найти», – ответила Джин, осторожно опуская стакан рядом с собой на столик. – Еще предположил, что это, может быть, какая-то семейная пара, у которой умер ребенок, забрала себе девочку и скрылась за границей.

Спаркс подождал, пока Мэттьюс занесет все это к себе в блокнот, после чего вновь обратился к Джин Тейлор:

– А вам когда-нибудь доводилось ездить на том фургоне с Гленом?

– Всего один раз. Он предпочитает там сидеть один, чтобы сосредоточиться на дороге. Но все же на минувшее Рождество я прокатилась с ним в Кентербери.

– Миссис Тейлор, на данный момент мы тщательно обследуем фургон. Не согласитесь ли вы проехать с нами в ближайший участок и дать отпечатки пальцев, чтобы мы могли их исключить?

Она снова утерла слезы.

– Глен свой фургон содержит в полнейшей чистоте. Он любит, чтобы нигде не было ни пятнышка.

Мэттьюс помог Джин надеть пальто, открыл перед ней входную дверь.

– Скажите, ведь ее отыщут? Правда? – всхлипнула она.

Глава 18

Воскресенье, 8 апреля 2007 года

Следователь

Глен Тейлор был из тех, у кого буквально на все сразу найдется ответ. Он обладал довольно гибким умом и, оправившись от первого шока после ареста, уже чуть ли не получал удовольствие от того, с каким вызовом держался с полицией.

– Вот же наглая сволочь! – поделился с женой Спаркс. – В его положении я бы вряд ли был настолько самонадеян.

На что Эйлин, передавая мужу традиционный бокал красного вина перед ужином, сочувственно сжала его руку:

– Нет, ты бы немедленно и во всем сразу признался! Ты б оказался страшным преступником. Котлеты будешь или рыбу?

Спаркс взгромоздился на один из высоких стульев, которые настояла приобрести Эйлин, еще когда барные стойки в доме считались хорошим тоном, и положил себе из миски морковного салата. Он улыбнулся Эйлин, искренне наслаждаясь воцарившимся в кухне семейным единением. Их брак одолел уже немало положенных для него вершин и впадин совместной жизни, и все же – хотя никто из супругов не решался признаться в этом вслух, – когда их дети покинули родительский дом, это создало в нем неожиданную напряженность. Прежде они частенько обсуждали, чем смогут заняться, оставшись одни, сколько мест сумеют повидать и сколько денег на себя потратить, однако когда это случилось, оказалось вдруг, что их новоприобретенная свобода заставила их впервые за долгие годы как следует друг друга разглядеть. И, судя по всему, Боб Спаркс не оправдал надежд Эйлин.

Она всегда лелеяла честолюбивые планы в отношении мужа – и когда они еще впервые вместе выходили в люди, и когда впоследствии поженились. Именно она заставляла Боба заниматься, чтобы сдать экзамены на сержантское звание, и носила ему бесчисленные чашки кофе с сэндвичами, чтобы подкрепить его внимание и сосредоточенность.

И он послушно все выполнял, принося домой свои победы и неудачи, получая небольшие продвижения по службе, отмечая разные годовщины, юбилеи. Однако Боб подозревал, что теперь, в холодном свете поздней поры зрелости, Эйлин увидела, чего он действительно сумел достигнуть в своей жизни, и невольно спрашивала себя: «И это все?»

Эйлин протиснулась мимо мужа с замороженными котлетами, велев ему пока повременить с овощами.

– Трудный день был, дорогой? – спросила она.

День был не просто трудный, а выматывающий: приходилось дотошно разбираться в показаниях Тейлора, выискивая в них пробелы и нестыковки.

По словам подозреваемого, обнаруженные в его компьютере изображения насилуемых детей были загружены туда по ошибке и без его ведома – мол, вирус. А то, что по его кредитной карте было оплачено скачивание порнографии, Тейлор объяснял тем, что кто-то «клонировал» его кредитку.

– А то вы не знаете, сколько сейчас всякого мошенничества с картами! – пренебрежительно восклицал он. – Джин, кстати, заявляла в полицию, что у нас в прошлом году украли карту. Она сама вам подтвердит. Наверняка где-то у вас лежит это заявление.

И действительно, такое заявление нашлось.

– Любопытно, что как раз в то время в газетах появилось много статей, где пропажи кредиток связывались с распространением детской порнографии в Интернете, – заметил Спаркс, еще раз проглядывая у себя за столом протокол допроса. Однако это было лишь косвенным обстоятельством.

«Возможно, он и выкрутится, – подумал Спаркс, потягивая в перерыве кофе. – Он думает, его версия надежна и несокрушима. Но ведь и мы еще не закончили…»

Казалось, Тейлора просто невозможно пронять, пока они не приступили к новому допросу и не предъявили ему альбом с фотографиями детей, вырезанными из разных журналов и газет, который полицейские нашли у него дома за резервуаром для воды в сушильном шкафу.

Вот теперь он уж точно ничего из себя не изображал. Ясно было как божий день, что он это видит впервые. Открыв в изумлении рот, Тейлор полистал страницы с изображениями маленьких ангелочков в чудесных костюмчиках и нарядных платьицах.

– Это вообще что? – спросил он.

– Мы думали, что, может, вы, Глен, нам об этом поведаете.

Теперь к нему уже обращались просто по имени, и Тейлор нисколько не возражал. Сам же он по-прежнему величал детектива «мистер Спаркс», чтобы сохранить между ними дистанцию.

– Это не мое, – поспешно открестился Тейлор. – А вы уверены, что нашли это у меня дома?

Спаркс кивнул.

– Вероятно, это осталось от прежних хозяев, – предположил Глен и, скрестив на груди руки, стал тихонько притоптывать ногой.

– Да вряд ли, Глен. – Инспектор закрыл альбом и отодвинул в сторону. – Сколько, говорите, лет вы там прожили? Может, это все-таки принадлежит вам, Глен, или же Джин?

– Ну уж точно не мне.

– Выходит, это вещь Джин. С чего бы ей, интересно, хранить альбом таким странным образом?

– Не знаю. Спросите у нее, – резко ответил Тейлор. – Она же просто одержима детьми. Вы же знаете, у нас не получилось, и она много об этом плакала. Мне приходилось порой резко пресекать ее слезы: это грозило уже порушить нашу жизнь. Все же, как бы то ни было, мы есть друг у друга. В каком-то смысле нам очень повезло.

Спаркс покивал в ответ, сильно сомневаясь насчет везения Джин Тейлор, получившей в мужья этого типа. «Бедная женщина», – посочувствовал про себя он.

Один судебный психолог, консультировавший их по этому делу, уже предупредил Спаркса: весьма маловероятно, что альбом принадлежит педофилу.

– Делал его не насильник, – объяснил тот. – В этих снимках нет ничего сексуального. Перед нами своего рода коллекция воображения, причем сделанная вовсе не тем человеком, что как-то объективирует для себя детей. Это больше походит на список желаний – нечто похожее составляют девочки-подростки.

«Или бездетные женщины», – мысленно добавил Спаркс.

Тайный мир фантазий Джинни сильно напугал Глена – это было видно невооруженным глазом. Он погрузился в раздумья – возможно, пытался понять, чего еще он не знает о собственной жене. И это, о чем впоследствии согласились между собой Спаркс с Мэттьюсом, пустило тонюсенькую трещину в уверенности Глена, что он все держит под контролем. Секреты – самые опасные вещи.

И все же на совещании у начальства по рассмотрению дела, когда тридцатишестичасовой срок задержания Тейлора был уже на исходе, Боб Спаркс чувствовал себя побежденным. Они обшарили все что можно. Фургон был идеально чист, и им нечего было предъявить Тейлору, кроме этой интернетной дряни, а потому его невозможно было и дальше держать за решеткой.

Спустя пару часов Глен Тейлор был освобожден и вышел из полицейского участка, названивая кому-то по мобильнику. Боб Спаркс с неприязнью следил за ним из коридорного окна.

– Ты там не слишком-то расслабляйся дома. Мы к тебе еще вернемся, – пообещал он удаляющемуся силуэту Тейлора.

На следующий день Тейлор – как доложила группа, назначенная круглосуточно за ним следить, – вновь явился на работу.

Спарксу было любопытно, какой из всего этого вывод сделает его начальник.

– Держу пари, до конца месяца его оттуда турнут, – сказал он Мэттьюсу. – И это хорошо. Если он станет день-деньской слоняться по дому, у него будет время, чтобы совершить какую-нибудь промашку. Его точно потянет попроказничать.

Следователи переглянулись.

– А не звякнуть ли нам Алану Джонстоуну? Дескать, хотим их снова навестить – еще разок посмотреть путевые листы Тейлора. Может, это подтолкнет начальника в нужном направлении?

Мистер Джонстоун пригласил их к себе в кабинет, быстро убрал с потертых офисных стульев стопки документов.

– Приветствую, инспектор. Опять к нам? Глен сказал, что все, с ним связанное, благополучно прояснилось.

Детективы же принялись вновь сосредоточенно изучать путевую документацию, всякий раз отмечая у себя совершенный фургоном пробег. Джонстоун все это время беспокойно переминался рядом.

– Ваши? – Спаркс поднял со стола фотографию с двумя крохотными мальчуганами в футбольных майках. – Чудные детишки!

Сказанное словно повисло намеком в воздухе, и Джонстоун торопливо забрал у инспектора фото.

– До встречи, – бодро попрощался с ним Мэттьюс.

Не прошло и недели, как Глена Тейлора попросили уйти. И Алан Джонстоун не преминул отзвониться Спарксу, чтобы об этом сообщить:

– Вся эта история, знаете ли, нервировала других водителей. У многих из них есть дети. Когда я Глена рассчитал, он не стал устраивать скандалов – просто пожал плечами и освободил шкафчик.

Когда инспектор повесил трубку, Мэттьюс довольно ухмыльнулся:

– Ну что, теперь посмотрим, что он будет делать дальше.

Глава 19

Суббота, 21 апреля 2007 года

Вдова

После того как Глена отпустили, его матушка с отцом заехали к нам в первый же уик-энд. Мы не сразу их заметили, и родителям пришлось некоторое время постоять под дверью, отмахиваясь от газетчиков, которые пытались их сфотографировать и разговорить. Когда я открыла дверь, Джордж в бешенстве честил репортеров, а Мэри была в слезах. Приобняв, я втянула ее в прихожую, а затем повела в кухню. Джордж с Гленом тем временем отправились в гостиную.

На кухне мы сели с ней за стол, и Мэри снова расплакалась:

– Да что ж это такое происходит, Джин? Как вообще кто-то мог подумать, что мой Глен способен на такие вещи? Он никак не мог совершить подобной гнусности. Он таким чудесным был у меня мальчиком! Таким милым, таким умницей!

Я пыталась успокоить ее, что-то объяснить, но она без конца меня перебивала, снова и снова твердя: «Мой Глен не мог…» Наконец, чтобы чем-то себя занять, я заварила чаю, налила ей чашечку и понесла поднос мужчинам в гостиную.

Там царила жуткая атмосфера. Джордж с побагровевшим лицом стоял у камина, нехорошо уставившись на Глена, а тот сидел в кресле, уткнувши взгляд в ладони.

– Как поживаете, Джордж? – спросила я, передавая ему чай.

– Да я бы в сто раз лучше поживал, если б этот идиот не загремел в полицию! Спасибо, Джин. А теперь у нашей двери топчется пресса, да еще и названивают нам утром, днем и ночью. Приходится даже держать трубку снятой, чтобы обрести хоть чуточку покоя. И у твоей сестры та же история. Просто кошмар какой-то!

Глен ничего не произнес. Возможно, он уже все сказал до того, как я пришла.

Но я не могла этого так оставить.

– Для Глена это тоже сущий кошмар, Джордж, – напомнила я. – Как и для всех нас. Он ничего не совершил, а теперь еще и потерял работу. Несправедливо его в чем-то винить.

Вскоре после этого Мэри с Джорджем ушли.

– Скатертью дорожка, – злобно фыркнул Глен, когда за ними закрылась дверь.

Но ни за что не поверю, что сказал он это от души. Все ж таки это его отец и мать.

За ними нагрянули мои родители. Папе я по телефону посоветовала зайти через двор соседки Лайзы, чтобы их не донимали репортеры, а потом пройти через калитку между нашими садиками. Бедная моя матушка распахнула заднюю дверь и буквально ввалилась в дом, точно за ней собаки гнались.

Вообще, моя мама – очень милый и приятный человек, просто она с трудом справляется даже с самыми вроде бы обыденными вещами. Сесть, например, на нужный автобус, чтобы съездить к доктору, или просто пообщаться с незнакомыми людьми – для нее настоящее испытание. Папа, надо сказать, спокойно к этому относится и не ворчит из-за матушкиных «переполохов», как они оба это называют. Он просто усаживает ее рядом и гладит руку, и говорит с ней тихим ласковым голосом, пока она не почувствует себя лучше. Они по-настоящему любят друг друга – как любили всю жизнь. Меня они тоже очень любят, но маме необходимо, чтобы папа уделял внимание исключительно ей.

– Все ж таки у тебя есть Глен, – не забывает напоминать она.

Когда она, вся бледная, едва дыша, опустилась на стул в кухне, папа тут же подсел к ней поближе и взял за руку.

– Все в порядке, Эвелин, – произнес он.

– Сейчас отойду, Фрэнк.

Когда я однажды завела речь о том, что маме было бы неплохо показаться с этими «переполохами» врачу, отец ответил:

– Твоей маме просто немножко недостает уверенности, Джин.

Так что теперь я, насколько могла, попыталась ее подбодрить:

– Все будет хорошо, мам. Вот сама увидишь, все непременно прояснится. Это какая-то ужасная ошибка. Глен все им уже сообщил – и где он был, и что он делал, – так что в полиции разбираются с этими недоразумением.

Мать посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом, точно испытывая.

– Ты в этом уверена, Джин?

Конечно, я была уверена.

После этого мои родители нас уже больше не навещали. Теперь я сама ездила их повидать.

– Твоя матушка не сможет приехать: для нее все это чересчур, – объяснил мне отец по телефону.

Как правило, я каждую неделю делала маме прическу. Еще она любила где-то раз в месяц ходить в парикмахерскую для укладки «на выход», однако после первого задержания Глена выходила она куда-то все реже и реже. Он в этом был не виноват, но иногда я ловила себя на мысли, что не могу к нему испытывать даже просто симпатию.

Как в тот день, когда Глен сообщил мне, что видел мой альбом с фотовырезками. Случилось это спустя пару дней после его освобождения. Он сказал не сразу, выжидал. Я чувствовала, что он на что-то себя настраивает, уж можете мне поверить.

И вот когда он заметил, как я разглядываю в журнале фотографию малыша, Глена прорвало.

– У тебя какая-то маниакальная тяга к детям! – в ярости вскричал он.

Оказалось, полицейские нашли мои альбомы в самой глубине сушильного шкафа, куда я их прятала, за емкостью для воды. Всего лишь фотографии – что в этом плохого?

Но он принялся на меня орать. Вообще, Глен не так уж и часто повышал на меня голос – обычно, сильно разозлившись, он уходил в себя и переставал со мной разговаривать. Он вообще не очень-то любил выплескивать свои чувства. Мы могли вместе смотреть какой-нибудь фильм, и когда я плакала навзрыд – Глен сидел рядом совершенно непробиваемый. Прежде я думала, это потому, что он сильный. Считала, что держится он очень по-мужски. Но теперь я в этом уже не так уверена. Возможно, он просто чувствует все совсем не так, как другие люди.

Однако в тот день он на меня накричал. В тайнике у меня были три маленьких альбома, заполненных фотографиями, которые я вырезала из журналов, в избытке имевшихся у меня на работе, а еще из газет и праздничных открыток. На обложке каждого альбома я надписала: «Мои детки» – потому что здесь они действительно были мои. У меня было так много детей! Разумеется, среди них имелись и любимчики: Бекки, например, в полосатеньком боди и подобранной в цвет повязочке на волосах; или Тео – пухлячок-карапуз с прелестнейшей улыбкой, заставляющей меня всю трепетать.

Все это мои детки!

Я заранее подозревала, что Глен воспримет это как камень в свой огород, как откровенный намек на его бесплодность, – потому-то и прятала альбомы. Однако остановить свое увлечение уже не могла.

– Ты же ненормальная! Больная просто! – продолжал он орать.

Его слова заставили меня устыдиться. Может, я и правда больна?

Дело в том, что Глен ни за что не соглашался обсуждать со мной то, что он именовал нашей проблемой.

Никто и не предполагал, что это вообще станет проблемой. Просто единственное, что мне по-настоящему хотелось делать в жизни, – это растить детей. И Лайза, моя соседка, полностью разделяла со мной эти желания.

Она поселилась по соседству со своим парнем Энди спустя два месяца после нас. Оказалась довольно приятной в общении – не слишком назойливой, но и не безразличной ко мне. Когда они вселились, Лайза была беременна, а мы с Гленом еще только пытались зачать дитя – так что нам с ней было о чем поговорить! Каких только планов мы не строили! И как мы станем воспитывать своих детей, и в какой цвет выкрасим детские, и какие дадим малышам имена. Обсуждали все – от ближайших школ до вредных пищевых добавок.

Внешне Лайза была совсем не такая, как я. У нее были короткие, торчащие ежиком черные волосы, совершенно обесцвеченные на концах, и в одном ухе блестели три серьги. Вообще, выглядела она как одна из моделей на тех огромных фотографиях, что висели у нас в салоне. Она и вправду была очень красива – но Глен насчет нее имел иное мнение.

– Это же совсем не нашего поля ягода, Джинни! Выглядит как придурочная какая-то. Что ты ее без конца к нам приглашаешь?

Мне казалось, он просто немного ревнует меня к ней, к тому же между Гленом и ее Энди не было вообще ничего общего. Энди работал монтажником и вечно куда-то уезжал. Один раз даже в Италию! И всякий раз он в разъездах цеплял себе какую-то женщину – а Лайза оставалась одна, как-то перебиваясь на пособиях и пытаясь хоть что-то вытрясти из него на детей.

Когда Лайза стала жить одна, мы с ней сделались просто не разлей вода. А чтобы лишний раз не нервировать Глена, я чаще всего сама к ней заходила.

Обычно я делилась с соседкой услышанными в салоне историями, и она от души над ними смеялась. Она любила поболтать-посплетничать за чашкой кофе. Говорила, что это для нее единственная отдушина. Детей у Лайзы было уже двое – Кейн и Дейзи, – а я все по-прежнему ждала своей очереди.

После второй годовщины нашей свадьбы я все-таки отправилась (в тайне от мужа) к врачу, чтобы выяснить, почему мне никак не удается забеременеть.

– Вы еще так молоды, миссис Тейлор, – сказал мне доктор Уильямс. – Просто расслабьтесь и попытайтесь об этом не думать. Это самое лучшее, что вы можете сделать.

Я попыталась. Однако еще через год, так и не зачав ребенка, я убедила Глена пойти вместе. Ему я сказала, что со мной, наверное, что-то не так, и он согласился меня сопроводить – для поддержки.

Доктор Уильямс внимательно нас слушал, кивал и улыбался.

– Давайте-ка сделаем кое-какие тесты, – предложил он, и начались наши бесконечные походы в клинику.

Первой обследовали меня. Я готова была сделать что угодно, лишь бы забеременеть. Я смиренно выносила все осмотры, зеркальца, ультразвуки, бесчисленные прокалывания.

– В трубах идеально чисто, – заключил в итоге гинеколог. – Совершенно все в пределах нормы.

Следующим отправился Глен. Мне кажется, он не очень-то рвался на обследования, но поскольку я уже через все это прошла, ему было попросту не отвертеться. Ему это показалось ужаснейшей процедурой. Глена, по его же словам, заставили себя почувствовать безвольным куском мяса. Пробы, пластиковые стаканчики, старые, затертые порнографические журналы… Я попыталась мужа успокоить, сказав, насколько ему благодарна, однако это не сработало.

Потом мы стали ждать результатов.

У Глена оказалось почти что ноль сперматозоидов, и это прозвучало как приговор. Бедный Глен! Поначалу он был этим просто раздавлен. Ему казалось, теперь его будут считать неудачником, неполноценным мужчиной, и он настолько был этим ослеплен, что, похоже, даже не видел, что это означает для меня.

У меня не будет детей. Никто и никогда не назовет меня мамой. Я не испытаю радости материнства, и у меня никогда не будет внуков. Первое время, когда я начинала плакать, Глен пытался меня утешать, но потом ему, похоже, это надоело, и довольно скоро он окаменел к моим переживаниям. Это для моего же блага, сказал он. Дескать, надо жить дальше.

Лайза в этом смысле оказалась для меня просто подарком. Я старалась не слишком нервничать из-за ее материнского счастья, поскольку любила свою соседку, но мне это давалось с большим трудом. Она и сама понимала, как это тяжело для меня, и потому предложила, чтобы я стала для ее детей «второй мамой». Я восприняла это как шутку – но все равно сердечно ее обняла, силясь не разреветься. И вот я сделалась частью их жизни – а они стали частью моей.

Я уговорила Глена сделать между нашими садиками за домом калитку, чтобы ребятишки могли через нее туда-сюда ходить. А в какое-то лето я даже купила для них детский бассейн. Глен был с ними очень мил, хотя на самом деле не особо втягивался в нашу дружбу. Порой он наблюдал за их играми из окна, махал им рукой. Он нисколько не пытался помешать тому, чтобы они к нам приходили, и иногда, когда у Лайзы случались свидания (а она бродила по разным сайтам знакомств, рассчитывая найти себе идеального мужчину), детишки оставались у нас в гостевой комнате, укладываясь спать «валетом». Я готовила им на ужин рыбные палочки с горошком и томатным соусом, смотрела вместе с ними диснеевские мультики.

И когда они утихомиривались в постельке, я подолгу сидела рядом, глядя, как они засыпают. Я словно вбирала их в себя, напитывалась ими. Глену это совсем не нравилось. Он говорил, что я перед ними рассыпаюсь. Однако каждое мгновение с этими детишками было для меня особенным. Даже смена подгузника, когда они были еще совсем маленькими. Став постарше, они, приходя, радостно кричали мне: «Жижи!», поскольку их язычки еще не готовы были произносить «Джинни», и одновременно меня облепляли, так что мне приходилось идти, переставляя ноги вместе с ними.

– Горошинки вы мои сладкие! – называла я их, и они задорно смеялись.

Когда наши игры становились слишком уж оживленными, Глен уходил к себе в кабинет.

– Чересчур у вас тут шумно, – говорил он.

А я и не возражала против его ухода – я предпочитала наслаждаться ими сама.

У меня даже возникла мысль уволиться из салона и присматривать за ними целый день, чтобы Лайза могла пойти работать, однако тут Глен взорвался:

– Твоя зарплата, Джин, для нас не лишняя. И вообще, они не наши дети.

В ту пору он уже перестал чувствовать себя виноватым в том, что оказался бесплоден, и даже начал поговаривать что-то вроде:

– В конце концов, мы есть друг у друга, Джин. И мы на самом деле счастливы.

Я пыталась чувствовать себя счастливой, но у меня это не получалось.

Я всегда верила в удачу. Мне страшно нравится, как у людей в мгновение ока может поменяться вся жизнь. Взять, к примеру, «Кто хочет стать миллионером?» или Британскую национальную лотерею. В единый миг какая-нибудь самая обычная женщина с улицы превращается в миллионершу!

Я каждую неделю покупаю лотерейные билеты и порой коротаю утро в мечтаниях о выигрыше. Я уже знаю, как с ним поступлю. Куплю огромный дом на побережье – где-нибудь, где всегда солнечно, возможно, и за границей, – и усыновлю себе сирот. Глен в моих планах, если честно, как-то не фигурирует: он ничего этого не одобрит, а мне совсем не хочется, чтобы он своими недовольно поджатыми губами разрушал мои чудесные грезы. Так что Глен остается для меня всего лишь частью реальности.

Все дело в том, что нас двоих для меня недостаточно – однако Глена задевает, что мне, кроме него, нужен еще кто-то. Наверно, именно поэтому он не желал обсуждать ни вопрос усыновления («Не позволю кому-то постороннему совать нос в нашу жизнь. Никого, кроме нас с тобой, Джинни, это не касается…»), ни какие-то экстремальные меры вроде искусственного оплодотворения или суррогатного материнства. Как-то раз мы с Лайзой обсуждали это вечерком за бутылочкой вина – и все вроде бы казалось мне возможным. Потом я попыталась как бы невзначай ввернуть это в наш с Гленом разговор.

– Это отвратительная идея, если хочешь знать мое мнение, – сказал он. Вот и весь разговор.

Итак, я стала сдерживать перед ним слезы, но всякий раз, когда какая-то из моих подружек или родственниц объявляла, что она беременна, у меня разрывалось сердце. Все мои сны были наполнены детьми: как будто я их теряю и потом бесконечно пытаюсь найти, – и порой я даже просыпалась, еще ощущая в руках вес малютки.

Я стала бояться спать и быстро теряла в весе. Вновь отправилась к врачу, и он выписал мне таблетки для улучшения самочувствия. Глену я об этом не сказала. Мне не хотелось, чтобы ему было за меня стыдно.

И вот я начала потихоньку собирать свою коллекцию, незаметно вырезая на работе детские фотографии и засовывая к себе в сумочку. Затем, когда их оказалось уже слишком много, я стала вклеивать их в альбомы. Дожидалась, пока останусь в доме одна, и тогда извлекала их на свет божий, усаживалась на полу и гладила каждую, называя малышей по именам. Так я могла проводить целые часы, воображая, будто это мои дети.

Полицейские сказали, что нечто подобное Глен делал на своем компьютере.

В тот день, когда он наорал на меня из-за альбомов с вырезками, он еще заявил, будто бы это я подтолкнула его к тому, чтобы искать в Интернете порнографию. Нехорошо, конечно, было так говорить, но Глен тогда так разозлился, что у него это вырвалось само.

Он сказал, что из-за своей одержимости детьми я отгородилась от него и что ему пришлось искать успокоения в чем-то ином.

Когда же он понял, что зашел слишком далеко и когда увидел мое лицо, торопливо добавил:

– Это всего лишь порнография. Все же мужики любят немножко поглядеть порнуху. А, Джинни? От этого же никому не будет вреда. Просто капельку развлечься.

Я даже не знала, что ему и сказать. Я как-то не знала, что все мужики любят порнографию. Речь об этом никогда в нашем салоне не велась.

Когда я расплакалась, Глен заявил, что он в этом не виноват. Что в это порно-онлайн его втянул сам Интернет – и что такого вообще не следовало бы допускать в глобальной Сети. Что это ловушка для ни в чем не повинных мужчин. Очень скоро он к этому делу пристрастился и уже ничего не мог с собой поделать. «Это самая настоящая медицинская зависимость, Джинни, – аддикция называется», – уверял он. Однако порнографию с детьми Глен никогда не смотрел. Якобы те ужасные снимки просто каким-то образом попали в его компьютер – «внедрились вроде вируса».

Я больше не хотела об этом даже думать, не в силах спокойно разложить все в голове по полочкам. Как вообще связаны мой Глен и тот мужчина, о котором говорили полицейские?

Мне искренне хотелось верить мужу. Я любила Глена – он был моим миром, моей жизнью. Я принадлежала ему, говорил он. Точнее, мы оба принадлежали друг другу.

И вот во мне стала разрастаться мысль о том, что во всем виновата я сама: что именно я подтолкнула его к тому, чтобы смотреть те жуткие снимки, – и это мигом вытеснило из головы разные вопросы насчет Глена. Конечно, я и понятия не имела об этой его «аддикции», пока в Светлое воскресенье к нам на порог снова не заявились полицейские. Тогда уже поздно было что-либо обсуждать или делать.

Я должна была просто хранить его секреты, равно как и свои.

Глава 20

Пятница, 11 июня 2010 года

Вдова

В ресторане отеля на завтрак подавали круассаны и фруктовый салат. Широкие льняные салфетки и кофейник с настоящим, заварным кофе.

Кейт, естественно, ни за что не допустит, чтобы я завтракала в одиночку.

– Составлю вам компанию, – говорит она, подсаживаясь ко мне за столик.

Потом поднимается, берет с чайно-кофейного подноса под телевизором чашку и наливает себе кофе.

Нынче она сама деловитость.

– Сегодня непременно надо уладить вопрос с контрактом, Джин, – объявляет она. – Наша газета предпочла бы разрешить все формальности, чтобы мы могли спокойно напечатать интервью. Уже пятница, а пустить его намерены завтра. Я уже распечатала экземпляры контракта для подписания. Там все ясно и понятно: вы соглашаетесь за оговоренную плату дать нам эксклюзивное интервью.

Как-то мне не удается вспомнить, когда это я на такое соглашалась. Возможно, что и не соглашалась вовсе.

– Но… – начинаю я, однако Кейт тут же вручает мне несколько отпечатанных листов бумаги, и я принимаюсь их читать, поскольку просто не представляю, что мне еще делать. Там идет «часть первая», «часть вторая», куча разных пунктов. – Совершенно не понимаю, что тут понаписано.

У нас со всеми бумагами всегда разбирался Глен, он же их все и подписывал.

Кейт заметно нервничает, пытается разъяснять мне какие-то юридические термины.

– На самом деле, все это очень просто, – говорит она.

Представляю, как ей хочется, чтобы я это подписала! Будет ей, верно, от начальства хороший нагоняй, но я все равно кладу контракт на стол и мотаю головой.

Кейт испускает шумный вздох.

– Хотите, чтобы сперва их изучил какой-нибудь адвокат? – спрашивает.

Я киваю.

– А у вас есть знакомый адвокат?

Снова киваю и звоню Тому Пэйну. Он был адвокатом Глена. Времени прошло уже немало – надо думать, года два, – но у меня в мобильнике до сих пор есть его номер.

– Джин?! Приветствую! Как вы? Сильно сожалел, услышав про несчастный случай с Гленом, – говорит Пэйн, когда его секретарша нас соединяет.

– Спасибо, Том, очень любезно с вашей стороны. Послушайте, мне сейчас необходима ваша помощь. The Daily Post хочет получить от меня эксклюзивное интервью и готово подписать со мной контракт. Не могли бы вы взглянуть на него как юрист?

Последовала пауза. Могу представить, какое удивление отобразилось на его лице!

– Интервью? – переспрашивает он ошарашенно. – А вы уверены, что это надо делать, Джин? Вы хорошо все обдумали?

Истинные его вопросы остались невысказанными, и я ему за это благодарна. Я ему говорю, что все обдумала и что это единственный способ избавиться от преследования газетчиков. Я уже начинаю говорить словами Кейт. В деньгах я на самом деле не нуждаюсь. Глен получил четверть миллиона компенсации за выходку полиции (эти «грязные деньги» мы вложили поскорее в строительное общество), да еще меня ожидает страховка после его смерти – но в то же время мне, наверное, не помешали бы те пятьдесят тысяч фунтов, что готова выплатить газета.

Тома все это явно не убеждает, однако он соглашается почитать контракт, и Кейт тут же отсылает ему документ по электронной почте.

Сидим, ждем. Она пытается меня уговорить сделать маску для лица или еще что-нибудь такое. Но мне совсем не хочется, чтобы меня снова кто-то теребил, и, отказавшись, просто в ожидании сижу.

После того как завершилось дело Глена, между мной и Томом осталась некая особая связь.

Мы с ним стояли рядом, ожидая, когда Глена отпустят со скамьи подсудимых, и Том не решался на меня взглянуть. Наверное, боялся того, что может разглядеть в моих глазах.

Как сейчас, вижу нас обоих в зале суда. Вроде бы вот он, конец всем испытаниям – но на самом деле еще совсем не конец.

Я так была рада тому, как этот судебный процесс упорядочил всю мою жизнь! Каждый мой день шел по единому плану. Ежедневно я в восемь утра отъезжала от дома, элегантно одетая, словно спешила на работу в какой-нибудь офис, и каждый день в пять тридцать возвращалась домой. Моя работа состояла в том, чтобы оказывать поддержку мужу и ничего при этом лишнего не говорить.

В здании суда было точно в храме. Мне нравились эти гулкие коридоры, эхом отражающие каждый звук; нравилось, как пробегающий по залу легкий ветерок шевелит на столах листки бумаг. Нравилась даже болтовня людей в буфете.

Первый раз Том привел меня туда задолго до того, как должен был появиться в зале и предстать перед судом Глен, так что у меня было время хорошенько осмотреться. Мне уже доводилось видеть Олд-Бейли[18] по телевизору: в каких-то новостях как раз перед ним стоял корреспондент, рассказывая то ли об убийце, то ли о террористе, – а изнутри мне это здание было знакомо разве что по полицейским сериалам. В реальности же я обнаружила совсем не то, что ожидала увидеть. В помещении там сумрачно и гораздо теснее, нежели это кажется на телеэкране; повсюду стоит запах пыли, точно в школьном классе, а из-за обилия темного дерева царит ощущение дремучей старины.

Мы с Томом решили прогуляться по зданию суда, пока на весь день не затянулись слушания. В Олд-Бейли тогда было тихо и чудесно – почти нигде ни души. Совсем не то, что при появлении Глена в суде, когда еще только назначали дату заседания по делу: тут уже все было битком забито. Народ даже выстраивался в очереди, чтобы его увидеть! Люди приносили с собой сэндвичи с термосами, словно собирались сюда на торги или еще какое-нибудь долгое мероприятие. А разные газетчики плотно теснились позади меня на специальных местах для прессы.

Я сидела опустив голову, делая вид, будто разглядываю что-то в своей сумочке, пока тюремные надзиратели не привели Глена в камеру для подсудимых. Выглядел он каким-то жалким и мелким. Хотя я принесла Глену его лучший костюм «на выход», и он чисто выбрился, – смотрелся все равно ничтожно. Он оглянулся на меня и даже подмигнул – мол, ерунда все это. Я попыталась улыбнуться в ответ, но во рту у меня пересохло, губы прилипли к зубам.

В тот день все прошло настолько быстро, что я даже не успела еще разок взглянуть на Глена, прежде чем его увели. Потом мне еще позволили с ним повидаться. Он уже сменил свой парадный пиджак с брюками на тюремную форму, похожую на тренировочный костюм, снял свои лучшие ботинки.

– О! Джинни! Привет, любимая! Как же все это отдавало фарсом, а? И адвокат мой говорит, что все это чистый балаган.

«Еще бы он этого не говорил, – так и хотелось мне сказать. – За это ты ему и платишь».

Суд был назначен на февраль, через четыре месяца, и Глен не сомневался, что до той поры все уже разрешится.

– Это же все бред собачий, Джинни! – говорил он. – Ты сама же это знаешь. Полицейские врут, просто чтобы набить себе цену. Им надо было кого-то арестовать – вот я и подвернулся. Угораздило меня в тот день и в том районе прокатиться на голубом грузовичке.

Глен пожал мне ладонь, и я в ответ стиснула его руку.

Конечно же, он прав. Все это просто бред.

Я отправилась домой, делая вид, будто все у нас и впрямь нормально.

В самом доме так оно и было. Мой маленький мирок оставался в точности таким, как и прежде: те же стены, те же чашки, та же мебель. Но вот снаружи все преобразилось. На тротуаре напротив нашего дома теперь словно разворачивалась какая-то «мыльная опера»: он просто кишел людьми, которые откуда-то появлялись, туда-сюда ходили, сидели, глядя на мою дверь. И все надеялись хоть глазком меня увидеть.

Время от времени мне приходилось куда-то из дома выходить, и тогда я старалась облачиться как можно более неузнаваемо, полностью закрывалась одеждой и подолгу собиралась с духом в прихожей, прежде чем быстро и внезапно выскочить за дверь. Естественно, совсем избежать фотокамер было невозможно, но я все же надеялась, что рано или поздно им надоест делать одни и те же снимки, на которых я иду по дорожке перед домом. А еще я сообразила мурлыкать про себя какую-нибудь песенку, чтобы не обращать внимания на разные вопросы и выкрики.

Хуже всего было, когда я ездила в тюрьму навестить Глена. Это означало воспользоваться автобусом, и газетчики устремлялись за мной к остановке, фотографируя и меня, и прочих пассажиров. Досаждали там всем и каждому, и раздражение людей быстро переносилось на меня. Я была в этом не виновата, но обвиняли все равно меня. За то, что я – его жена.

Я пыталась ходить на разные автобусные остановки, но очень скоро уже «наелась» их играми и в итоге просто смирилась, дожидаясь, пока им самим все это надоест.

И вот я садилась на 380‑й автобус до Белмарша, положив на колени полиэтиленовый, с ручками пакет и делая вид, будто еду за покупками. Я дожидалась, пока кто-то нажмет звонок водителю перед остановкой у тюрьмы, и быстренько выбиралась наружу. Со мной заодно выходили и другие женщины с колясками, с орущими детьми, и я брела за ними на приличном расстоянии к залу для посещений, чтобы никто не подумал, что я такая же, как они.

Глен находился в предварительном заключении, а потому насчет свиданий с ним не так и много было правил, но одно мне понравилось больше всего: я не должна была надевать туда высокие каблуки, короткие юбки и полупрозрачную одежду. Меня это даже рассмешило. По первости я носила брюки с джемпером: и красиво, и безопасно.

Однако Глену это не понравилось.

– Надеюсь, ты не дашь себе опуститься, Джинни, – сказал он, и в следующий раз я накрасила губы помадой.

Глену полагалось три свидания в неделю, но мы с ним договорились, что приезжать я буду только дважды, чтобы хоть не так часто сталкиваться с газетчиками. По понедельникам и пятницам.

– Хоть что-то будет мне очерчивать неделю, – невесело усмехнулся Глен.

В зале для посещений было очень шумно, горел яркий свет – и мне все это резало глаза и уши. Мы сидели друг против друга и, закончив пересказывать каждый свои новости, просто слушали возле себя чужие разговоры и обсуждали их вместо собственных дел.

Мне казалось, мое дело – утешать мужа, и я без конца уверяла его, что стою на его стороне, но он, похоже, и сам сумел с этим справиться.

– Мы все одолеем, Джинни. Мы же с тобой знаем правду, и скоро ее узнают и остальные. Так что не беспокойся так, – сказал он мне в одну из наших встреч.

Я честно пыталась не беспокоиться, однако не могла не чувствовать, будто от нас навсегда ускользает прежняя жизнь.

– Почему же эта правда все никак на свет-то не выходит? – спросила я как-то раз, и Глену как будто очень не понравилось то, что я вообще такое изрекла.

– Выйдет, – упрямо произнес он. – Адвокат мой говорит, что полиция там капитально облажалась.

Когда же дело Глена так и не закрыли до суда, он сказал, что полиция просто хочет «сама выступить на слушаниях».

Всякий раз, как я его видела, Глен казался мне все мельче и мельче, словно каким-то образом сжимался изнутри.

– Не волнуйся, мой милый, – точно со стороны услышала я свой голос. – Скоро все закончится.

И он признательно глянул на меня.

Глава 21

Понедельник, 11 июня 2007 года

Следователь

Спаркс в который раз анализировал имеющиеся улики. Два месяца прошло с того дня, как он впервые появился на пороге у Глена Тейлора, – а следствие так и не продвинулось ни на шаг. И вовсе не потому, что не искали. Его коллеги дотошно изучили каждую подробность жизни Тейлора – равно как жизнь Майка Дунана и Ли Чемберса, – однако похвастаться им все равно было пока нечем.

Дунан вел, как выяснилось, совершенно невзрачное существование, и даже его разводы не внесли никаких красок в его жизнь. Любопытно было лишь то, что обе его прежних жены сделались близкими подругами и в полиции лишь подпевали друг другу, обсуждая недостатки Майка.

– Мне кажется, он самовлюбленный эгоист, – сказала Мэри Дунан.

– Именно, эгоист, – поддакнула ей Сара Дунан. – Без него нам куда лучше!

Даже детям Майка Дунана оказалось безразлично, что им заинтересовалась полиция.

– Никогда его не видел, – заявил старший. – Он ушел еще до того, как я понял, что он вообще был.

Но Мэттьюс все равно упрямо копал дальше. В какой-то момент у него аж давление скакнуло: выяснилось вдруг, что Дунан так и не явился по записи к врачу в тот день, когда пропала Белла Эллиот, – однако водитель утверждал, что у него так болела спина, что он не в состоянии был выйти из квартиры. И наблюдающий его терапевт лишь подтвердил эти слова:

– Да, он порой на ногах едва стоит. Бедняга.

И хотя полностью вывести из подозрений этого типа было нельзя, Спаркс принялся настойчиво теребить сержанта, требуя, чтобы тот переключился на Тейлора.

– Дунан полная развалина – он, вон, еле ходит. Как, по-твоему, мог он выкрасть ребенка? – раздраженно спросил Боб. – У нас вообще на него нет ничего в связи с нашим делом, кроме того факта, что он, в принципе, водил голубой фургон. Или я не прав?

Мэтьюс помотал головой:

– Правы, сэр. Но как насчет того, что о нем нарыла группа «Голд»?

– А где свидетельства того, что он вообще смотрел ту гадость? Ни одного. Вот у Тейлора нашли на компьютере порно с детьми. И на нем-то нам и надо сконцентрироваться. Мне нужно, чтобы ты тоже подключился, Мэттьюс.

Сержант не был пока уверен, что можно закрыть вопрос с Майком Дунаном, однако понял, что шеф уже принял решение.

Сам Спаркс никак не мог отделаться от интуитивной уверенности, что они нашли «своего человека», своего подозреваемого, – и теперь инспектор опасался, что, если того не остановят, он станет искать себе другую «Беллу».

Инспектор стал обращать внимание на всякого малыша одного с Беллой возраста – на улице, в магазине, в соседней машине или в кафе, – и тут же принимался искать глазами преследующего ребенка хищника. От этих навязчивых мыслей, бывало, страдал его аппетит – но отнюдь не профессиональная зоркость.

– Ты уже помешался на этом деле, Боб, – заметила однажды Эйлин. – Может, сходим куда-нибудь? Просто посидим, чего-нибудь выпьем – только чтобы ты опять не провалился с концами в свои мысли. Тебе надо расслабиться.

Он чуть не завопил: «Ты что, хочешь, чтобы еще одного ребенка увели, пока я где-то винишко попиваю?!» Однако удержался. Эйлин-то тут была не виновата. Она просто не понимала. Боб сознавал, что не способен защитить каждую малышку в городе, но все равно не мог не пытаться.

За свою полицейскую карьеру Спаркс расследовал уже немало несчастных случаев с детьми. Это и маленькая Лаура Симпсон, и младенец, обозначенный буквой В, которого до смерти затряс отчим, и мальчик по имени Вулли, утонувший в парковом бассейне в окружении других детей, и множество дорожных происшествий, побегов из дома, – однако Спаркс никогда не относился к тем детишкам так, как теперь к Белле.

Боб вспоминал то чувство беспомощности, что охватило его, когда он впервые держал в руках сына Джеймса; как подумал о том, что в мире, полном плохих людей и всяческих угроз, он единственный в ответе за благополучие и безопасность этого крохи. И вот теперь примерно то же самое он чувствовал и в отношении Беллы.

Она уже стала ему сниться по ночам, а это явно был не лучший знак.

Инспектор подумал, не отвлекает ли его этот злосчастный голубой фургон от каких-то иных зацепок. Но почему тогда водитель на голубом грузовичке до сих пор никак не проявился? Ведь все вокруг стремились помочь найти малышку. Если это был просто случайный человек, заезжавший к кому-то в один из домов по Мэнор-роуд, – он бы уже давно отзвонился в полицию. Разве нет?

«Если только это был не Глен Тейлор», – заключил Спаркс.

Искали девочку везде и всюду, следственная группа тщательнейшим образом изучала все мелочи и найденные фрагменты одежды. Вот нашли в кустах выброшенную детскую футболку, вот – одиночную туфельку. Вот сообщили, что в торговом центре заметили белокурую кроху, пытающуюся спастись от взрослого. Однако проходили часы, потом дни, потом недели, не принося ни малейшего результата. Следователи были уже на взводе, измотаны до предела – и притом никто не мог сказать, когда все это кончится.

Каждая их ежеутренняя оперативка становилась все короче и безнадежнее. Футболка оказалась размером на восьмилетку, туфелька была не Беллина, а белокурая маленькая крикунья, как выяснилось, просто устроила родителями истерику. Любые зацепки таяли, стоило на них внимательнее взглянуть.

Отчаяние Спаркс старался держать глубоко в себе: достаточно ему повесить голову – и вся группа сдастся. Каждое утро у себя в кабинете он настраивал себя соответствующим образом, а порой даже позировал перед зеркалом в туалете, убеждаясь, что ни одна живая душа не заметит признаков неудачи в его порядком опухших за последнее время глазах. После этого, исполненный энергией, он бодро шагал в оперативный штаб, заряжая своих сотрудников и сотрудниц новыми силами.

– Вернемся-ка к тому, с чего мы начали, – предложил он в тот день.

И группа вслед за ним принялась снова изучать фотографии, карты, списки имен.

– Что мы упускаем из виду? – требовательно вопросил Спаркс.

Вокруг – немые измученные лица.

– Кто бы мог похитить ребенка? – продолжал он теребить сотрудников. – Что можно предположить, исходя из других дел?

– Педофил.

– Шайка педофилов.

– Похищение с целью наживы.

– Или из мести.

– Женщина, потерявшая дитя.

– Или неспособная его иметь.

– Или «фантазер», которому нужен ребенок для завершенности сценария.

Спаркс кивнул.

– Давайте разделимся на группы по двое человек… Пардон, по два человека – и еще разок изучим всех наших свидетелей и подозреваемых на предмет того, не подпадают ли они под одну из этих категорий.

Штаб сосредоточенно загудел, и Боб оставил его на Иана Мэттьюса. Спарксу было любопытно узнать, как скоро у них всплывет имя Глена Тейлора, к тому же ему требовалось все как следует обдумать самому.

Довольно странной штучкой была эта Джин. Бобу помнилось, как он впервые встретился с миссис Тейлор: и ее совершенно потрясенное лицо, и ловкие, каверзные вопросы к ней, и незыблемые ее ответы. Спаркс с самого начала не сомневался, что она прикрывает Глена, однако тогда отнес это к слепой супружеской преданности. Но, может быть, причина в том, что она сама каким-то образом в этом замешана?

То, чтобы женщины убивали детей, случается все-таки редко, и, по статистике, в подавляющем числе случаев убивают они собственных. Но время от времени женщины крадут чужих детей.

Он знал, что бездетность может стать для женщины мощным мотивирующим фактором. В отдельных особах он разжигается донельзя, так что от горя и тоски они буквально сходят с ума. И соседи, и сотрудницы Джин по салону говорили, что она, так и не сумев зачать дитя, чувствовала себя опустошенной. А когда какая-либо из клиенток сообщала, что беременна, Джин потом горько плакала в задней комнате.

И все же в тот день, когда исчезла Белла, никто не видел Джин Тейлор в Саутгемптоне.

Размышляя, Спаркс чиркал перед собой в блокноте, рисуя пауков и паутину.

Ели Джин так сильно любит детей – почему же она живет с человеком, смотрящим на компьютере, как детей насилуют? Почему она настолько предана этому мужчине? Боб был уверен, что Эйлин на ее месте мигом бы хлопнула дверью. И он не мог бы ее за это винить. Так откуда все-таки у Глена такая власть над своей женой?

– Может, мы все это рассматривали под неверным углом? – спросил он у своего отражения, моя руки в мужской уборной. – Может быть, как раз у нее есть власть над Гленом? И это Джин толкнула его на преступление?

Естественно, когда он вернулся в оперативный штаб, имя Джин Тейлор уже было выведено на стенде. При этом следователи, поглядывая на категорию «женщин, неспособных иметь детей», активно обсуждали предыдущие полицейские дела такого рода.

– Видите ли, сэр, – сказал Спарксу один из полицейских, – обычно женщина, крадущая ребенка, действует самостоятельно. И к тому же они никогда не охотятся за двухлетками. Некоторые прикидываются перед своим партнером или семьей, будто беременны, носят одежду для будущих мам, подсовывая туда какой-то наполнитель, а потом – так сказать, для полноты обмана – крадут малыша из родильного отделения или из коляски, оставленной у магазина. Забирать же двухлетку – огромный риск. Эти малявки, перепугавшись, могут устроить настоящую бучу, а ревущее дитя непременно привлечет чье-то внимание.

Тут поднял руку Дэн Фрай – один из выпускников‑новобранцев отделения, – и Мэттьюс кивнул, давая ему слово. Совсем молоденький парнишка, только со студенческой скамьи, поднялся держать речь перед бригадой, еще не ведая, что здесь принято говорить сидя, обращаясь к собственному рабочему столу.

Прежде чем начать, Фрай быстро прокашлялся.

– А потом, ребенка более старшего возраста придется ото всех скрывать. Гораздо труднее объяснить своей семье и друзьям внезапное появление у тебя двухлетки. И если уж ты выкрал дитя такого возраста, чтобы растить как свое собственное, тебе придется тоже куда-то исчезнуть. А Тейлоры даже с места не сдвинулись.

– Совершенно верно… хм… Фрай. Это все? – произнес Спаркс, жестом веля тому садиться.

Другие команды отрабатывали версии похищения ради наживы или мести. Деньги у Доун не водились, и оперативники пропесочили ее более юные годы, выясняя насчет предыдущих бойфрендов, а также фактов применения наркотиков или занятия проституцией – нет ли у той каких-либо связей с организованной преступностью. Все оказалось чисто. Доун была простой провинциальной девушкой, которая работала себе в офисе, пока не спуталась с женатым мужчиной и не забеременела.

Кстати, отец Беллы так до сих пор и не нашелся. То имя, которым он назвался Доун, по-видимому, было ненастоящим, а номер сотового оказался типа туристического pay-as-you-go, без регистрации, и уже не отзывался.

– Обычный ходок, босс, – фыркнул Мэттьюс. – Находит себе ненадолго связь на стороне и потом исчезает. Так всю жизнь, по наезженной дорожке. В каждом городе небось потоптался.

Таким образом, в итоге на стенде остался только «Педофил».

Энтузиазм, еще недавно будораживший их оперативный штаб, мгновенно схлынул.

– И вот мы снова вернулись к Глену Тейлору, – заметил Спаркс.

– И к Майку Дунану, – тихо добавил Мэттьюс. – Что там слышно от спецов из группы «Голд»?

Однако его начальник, судя по всему, сержанта уже не слышал, будучи погружен в собственные соображения и тревоги.

Инспектор был уверен, что Глен Тейлор уже подумывает о следующей своей жертве. Подпитывает свои грязные помыслы порнографией из Интернета. Когда это превращается в психологическую зависимость, то, если верить психиатрам, завязать с этим так же трудно, как и с наркотиками.

Спарксу подробно объясняли причины того, что отдельные мужики впадают в подобную зависимость от порно: тут и депрессия, и состояние тревожности, и нехватка денег, и проблемы на работе. Были даже теории насчет своего рода «химической компенсации»: дескать, острые ощущения достигаются за счет выработки адреналина, дофамина и серотонина. В одном докладе, что он взял почитать вечерком дома, просмотр порнографии для некоторых мужчин по напряжению был сравним с первым сексуальным опытом, что заставляло их стремиться к новому достижению того же состояния путем просмотра все новых и все более разнузданных фото и видео. «Примерно так описывают свой опыт люди, зависимые от кокаина», – добавлялось в конце.

Путешествия по бескрайним просторам Интернета дарили совершенно безопасный полет фантазии, исполненный возбуждения и азарта, – этакий способ создания личного пространства, в котором можно безнаказанно грешить.

– Вот что любопытно, – сказал потом Спаркс сержанту, когда они сидели за ланчем в буфете, – отнюдь не у всех порнозависимых случается эрекция.

Иан Мэттьюс недоуменно поднял брови и опустил сэндвич с колбасой на пластиковый кафешный столик.

– А ничего, что я тут кушаю, шеф? – даже подскочил он. – Чего вы там такого начитались? Звучит как полная галиматья.

– Благодарю, профессор, за оценку, – огрызнулся Боб. – Я просто пытаюсь проникнуть в темный поганенький мирок Глена Тейлора. Путем допросов нам это сделать не удалось. Все же так вдруг избавиться от своей привычки Тейлор не сможет – и вот тут-то я его и подловлю. Мы застукаем его и сразу же повяжем.

Сержант тяжело опустился обратно на стул и вернулся к еде.

– Продолжайте. И как мы это сделаем?

– Тут ко мне заглянул Фрай – один из тех смышленых мальчиков, которых к нам присылают, дабы мы их научили уму-разуму. Так вот, он говорит, мы упускаем одну, возможно, применимую уловку. Интернет-чаты. То есть те онлайн-кулуары, где порнозависимые и сексуальные маньяки ищут себе «друзей» и отбрасывают всяческие тормоза.

Детектив констебль Фрай действительно накануне заявился в кабинет к своему начальнику, без всякого приглашения сесть вытянул себе стул и повел со Спарксом разговор словно по университетскому учебнику:

– Как мне представляется, главная наша проблема сейчас в том, чтобы Глен Тейлор сам себя разоблачил.

«Да неужели, Шерлок!» – хмыкнул про себя Спаркс.

– Продолжайте, Фрай, – сказал он.

– Так вот. Возможно, нам следовало бы внедриться в его мир и поймать Тейлора за самое для него уязвимое место.

– Извините, Фрай, а можно ближе к делу? Что вы подразумеваете под этим «его миром»?

– Я больше чем уверен, он шастает по определенным чатам – возможно даже, выискивая себе новых «клиентов». И если мы притворимся такими же участниками чатов, то он наверняка подкинет нам какие-то ключевые улики. Мы могли бы применить агентурно-оперативную разведку.

Спаркс поднял бровь:

– Простите, что?

– Сбор информации посредством агентурно-оперативной разведывательной деятельности, сэр. Чтобы проследить за действиями Тейлора. Мы проходили это в колледже, и мне кажется, что стоит попытаться, – закончил он, распрямив свои длинные ноги и резко подавшись к столу начальника.

Спаркс непроизвольно отшатнулся назад – и телом, и мысленно. Не потому, что этот Фрай оказался смышленее его. Дело в том, что нерушимая уверенность этого юнца в своей правоте его сильно уязвляла. «Вот что с вами делает этот университет», – подумалось инспектору.

– Далось вам это чертово университетское образование! – словно опять услышал он голос отца. – Столько времени коту под хвост! Если кому оно и надо – так людям с деньжищами или же тем, кому заняться нечем.

«Но уж точно не тебе», – явственно адресовалось семнадцатилетнему юноше с бланком заявления в руке.

Больше этот вопрос в семье не обсуждался. Отец его работал мелким клерком в районной управе и любил свой скромный и тесный мирок. Девизом его существования было «Уверенность и стабильность», и своего отпрыска он склонял к тем же жизненным установкам представителя низших слоев среднего класса.

– Получай свой аттестат зрелости, Роберт, и ищи хорошую работу где-нибудь в офисе. Так, чтобы сразу и на всю жизнь.

Свое заявление о поступлении на службу в полицию Боб держал в тайне от обоих родителей (забавно, он всегда воспринимал их как одного человека – «папамаму»), и когда его приняли, представил это родителям уже как fait accompli[19]. Разумеется, самого выражения fait accompli Боб перед ними не употреблял: его «папамама» как-то не дружили с иностранными словечками.

В полиции он неплохо справлялся с делами, однако его карьерный рост не был таким уж стремительным. В его время такого не было. В его аттестациях и рекомендательных отзывах обычно звучали такие слова, как «ответственный», «преданный делу», «проницательный», «методически грамотный». Новое поколение выпускников с их ускоренными темпами роста сильно покоробило бы, попытайся оценивать их рабочие качества подобным образом, подумалось Спарксу.

– Расскажите-ка мне об этих чатах, – попросил Спаркс, и Фрай, у которого с виду еще молоко на губах не обсохло, не говоря уже о том, чтобы забавляться сексом в интернете, поведал инспектору, что написал на эту тему чуть ли не целый трактат.

– Моя наставница по психологии как раз исследует воздействие порнографии на личность. Уверен, она не откажется нам помочь, – добавил Фрай.

В конце недели Спаркс, Мэттьюс и Фрай отправились в альма-матер молодого констебля в Мидланде. Доктор Флер Джонс, встретившая мужчин у дверей лифта, смотрелась настолько юной, что инспектор решил даже, что это студентка.

– Нам необходимо поговорить с доктором Джонс, – сказал ей Мэттьюс, и Флер рассмеялась, явно привыкшая к тому, что ее крашеные рыжие волосы, коротенькая юбка и пирсинг в носу создают подобный конфуз, и наверняка втайне этим наслаждавшаяся.

– Это я, – кивнула она. – А вы, должно быть, детектив Спаркс и сержант Мэттьюс. Приятно познакомиться. Привет, Дэн.

Трое мужчин втиснулись в очень тесное, сугубо утилитарное помещение, служившее для Флер Джонс рабочим пространством, и Спаркс с Мэттьюсом, усевшись, принялись по привычке внимательно изучать стены. Интерактивная доска была увешана детскими рисунками, но когда они хорошенько к ним присмотрелись, то поняли, что разглядывают порнографические картинки.

– Бог ты мой! – произнес Боб Спаркс. – Это кто ж такого навалял? Явно не детсадовское творчество.

Севшая напротив него доктор Джонс снисходительно улыбнулась, и Фрай фыркнул под нос.

– Это часть моих исследований, – объяснила она. – Возникновение у потребителей интернет-порнографии привычки рисовать то, что они видят онлайн, способно раскрывать их личностные особенности, позволяя им видеть вещи как-то иначе и, может быть, давая возможность находить за искомыми сексуальными объектами реально существующих людей.

– Очень может быть, – кивнул Спаркс, пытаясь представить, чего бы наизображали его «подопечные» сексуальные правонарушители, дай им в руки мелки. – Что же, доктор Джонс, нам бы не хотелось слишком отнимать ваше драгоценное время, а потому давайте обратимся к тому, что нас к вам привело.

Психолог скрестила свои неприкрытые ноги и медленно кивнула, не мигая глядя Спарксу в глаза. Тот попытался зеркально отобразить ее язык тела, однако не смог так же скрестить ноги, не пнув при этом Мэттьюса, и потому ему сразу сделалось немного жарко.

Поднявшись, доктор Джонс открыла окно.

– Становится душновато. Уж извините, тесноват кабинетик.

Спаркс кашлянул, прочистив горло, и заговорил:

– Мы расследуем дело об исчезновении Беллы Эллиот, о чем вас, вероятно, уже предупредил констебль Фрай. У нас имеется подозреваемый, однако мы ищем новые способы выяснить, он ли действительно забрал ребенка. Он проявляет чрезвычайный интерес к имеющим сексуальный характер фотографиям и видео с детьми, а также со взрослыми, одетыми по-детски. Подобные изображения были обнаружены на его компьютере. Однако сам он утверждает, что намеренно ничего этого туда не загружал.

Губы доктора Джонс тронула улыбка узнавания.

– Еще он прекрасно манипулирует людьми и превращает все наши допросы в настоящие мастер-классы по уверткам.

– Аддикты – блестящие лжецы, инспектор. Они врут сами себе, а потом уже и остальным. Они категорически отрицают собственную серьезную проблему и при этом мастерски выискивают поводы обвинять других людей, – сказала доктор Джонс. – Дэн говорит, вы заинтересовались возможностью пообщаться с подозреваемым через секс-чаты?

«Ей всяко не больше тридцати», – подумалось Спарксу.

Психолог выдержала паузу и понимающе улыбнулась.

– Э‑э… Да-да, это так. Но нам бы хотелось побольше узнать, что это за чаты и как нам через них добраться до нашего подозреваемого, – быстро проговорил Спаркс.

Далее последовала целая лекция о том, как на веб-сайтах находят себе сексуальных партнеров, чему оба немолодых уже детектива внимали с трудом. И не то чтобы они были компьютерными невеждами – причина крылась в непосредственной близости к ним доктора Джонс с ее неугомонными ногами, которые их слишком отвлекали от дела, совершенно не давая сконцентрироваться. В конце концов Дэн Фрай взял инициативу на себя и, воспользовавшись компьютером хозяйки кабинета, увлек своих начальников в мир кибернетических фантазий.

– Вам наверняка известно, сэр, что там происходит в основном обмен мгновенными сообщениями, – стал объяснять Фрай. – Вы входите в комнату чата, который анонсирует себя как предназначенный для одиноких девушек, скажем, или для тинейджеров, используете никнейм, чтобы скрыть свою истинную личность, – и можете общаться в этом чате со всеми сразу или же с кем-то одним. Надо лишь начать общение, что-либо там написав. Видеть друг друга вы не можете, а значит – ваш собеседник может оказаться кем угодно. И как раз это очень привлекательно для «сексуальных хищников». Они легко могут присвоить себе новое имя, или пол, или возрастную категорию. Этакие волки в овечьих шкурах, – усмехнулся Дэн. – Едва устанавливается контакт с подходящим ему субъектом – с девочкой-подростком, например, – «охотник» может уговорить ее дать свой имейл, и тогда все ухаживания будут происходить уже в частном порядке. Как только между ними возникает личный контакт, возможно все что угодно. Для взрослых, действующих по взаимному согласию, это не проблема, а вот некоторых юных особ путем обмана или манипуляции побуждают к позированию перед веб-камерой для откровенных фотосессий. А потом, шантажируя девушек этими снимками, «хищник» может склонить их и к другим действиям. И все – загублены их юные жизни, – добавил Фрай.

И вот, подытожив услышанное, Спаркс предпринял храбрый заход в чат для «восемнадцати и старше». Мэттьюс предложил ему в качестве никнейма Супержеребец и громко фыркнул, когда его шеф вместо этого назвался Мистером Дарси – любимым персонажем Эйлин. Тем не менее Мистера Дарси тут же засыпали множеством игривых сообщений от дамочек с претензией на Элизабет Беннет, что стремительно переросли в открытые интимные предложения.

– Ну ничего себе! – воскликнул Боб, когда весьма недвусмысленные послания к нему заполонили весь экран. – Кажется, для Джейн Остин это немного перебор.

За спиной у него весело рассмеялась доктор Джонс. Спаркс вышел из чата и повернулся к ней:

– И как мы найдем Глена Тейлора? Здесь же целые сотни этих чатов.

Однако у Фрая уже имелся готовый план действий.

– Да, но у нас есть его компьютер, а потому нам известно, какие он чаты посещал. Тейлор, конечно, умный тип, и когда группа «Голд» им заинтересовалась, наверняка поудалял все файлы и данные, однако на жестком диске все это осталось – и то, что кажется невидимым ему, очень даже видимо ребятам из судебной экспертизы. Они уже накопали оттуда всевозможной информации, и мы отлично знаем, где этот Тейлор ошивался.

Спаркс машинально покивал, уже прельщенный мысленным изображением изумленной физиономии Тейлора, когда он явится того арестовать. Боб почти физически ощущал этот смердящий запах Тейлоровой вины.

Опомнившись, он попытался сосредоточиться на практической стороне дела.

– А можно уточнить: «мы» – это кто? – спросил он.

– Флер и я разработали специального персонажа, придумали ему легенду и собственный «почерк» с характерными провокационными словечками, – сообщил констебль Фрай, порозовев от волнения и предвкушения настоящей детективной работы.

А доктор Джонс скромно подтвердила свое участие:

– Это был бы весьма ценный опыт для моих исследований.

Все вроде бы было решено – что называется, подписано и скреплено печатью, – но тут Мэттьюс высунулся вдруг с вопросом, которым никто еще не задался:

– А это законно?

Остальные в немом недоумении уставились на сержанта.

– Сможем ли мы предъявить это как доказательство в суде, сэр? Ведь это могут счесть за провокацию, – настаивал тот.

Спаркс подумал, что, может, Мэттьюс так реагирует на умничанье этого новенького мальчика. Сам он не знал, что ответить, но Фрай тут же предложил возможный вариант:

– Насколько я понял, сэр, у нас еще ничего такого нет, что можно испортить. Так почему бы для начала не попробовать, что из этого получится? И тогда мы вновь сможем вернуться к этому вопросу.

И хотя Мэттьюс был от всего этого явно не в восторге, Спаркс одобряюще кивнул.

Глава 22

Четверг, 12 июня 2007 года

Вдова

Забавная это штука – дни рождения. Все их как будто любят, но лично я всегда ждала их с ужасом. Для меня это долгая внутренняя подготовка, необходимость изображать перед всеми радость и весело проводить время – и неизменное разочарование оттого, что мне это не удается. Сегодня мне исполняется тридцать семь, и Глен внизу готовится принести мне поднос с завтраком. Еще достаточно рано, и я совсем не голодна, а потому еда наверняка опилками застрянет в горле, – но все равно надо будет сказать ему, как мне это нравится. И как я его люблю. Да, разумеется, я так и сделаю. Глен – мой мир, моя жизнь… И все-таки каждый свой день рождения я думаю о том, что вдруг в этот год моей жизни все-таки случится чудо, и у нас появится малыш.

Обычно я стараюсь об этом не думать – но в дни рождения все как будто обостряется. В какой-то момент ты с полной ясностью сознаешь, что вот прошел еще один год. Я понимаю, в жизни есть много чего другого, но все равно я не в силах об этом не думать.

Мы могли бы усыновить ребенка из-за границы. Я сколько раз читала в газетах заметки о малышах из Китая, но не могла об этом сказать Глену, боялась его огорчить.

Вот он заходит – слышу, как дребезжат на подносе чашки с блюдцами. Глен улыбается во весь рот, а в вазочке возле вареного яйца стоит красная роза. Торжественно начинает: «С днем рожденья тебя!..» – он обходит кровать, подступая с моей стороны постели – и таким забавным голосом, что меня едва не разбирает смех, допевает: «С днем рожденья, милая Джинни, с днем рожденья тебя!» И целует меня в лоб, в нос и в губы.

Все это меня доводит до слез, и Глен, отстранив от моих коленей поднос, садится рядом и обхватывает меня обеими руками.

– Прости, мой милый. Не знаю, что со мной сегодня такое, – бормочу я, пытаясь улыбнуться.

Ласково мне шикнув, Глен идет к шкафу и достает оттуда открытку и подарок.

Там ночная сорочка. Из белого английского шитья с розовыми бантиками. Как для маленькой девочки.

– Какая прелесть, – говорю я и целую Глена. – Спасибо, дорогой.

– Примерь-ка, – предлагает он.

– Попозже. Мне надо в туалет.

На самом деле мне совсем не хочется ее надевать. Я отправляюсь в ванную и принимаю свою спасительную «таблетку Джинни». Терпеть не могу этот день!

В апреле, перед самым днем рождения Беллы – первым после ее исчезновения – я отправилась в фирменный магазин «Смит» купить для нее открытку. Я целую вечность выбирала подходящую картинку с посланием и остановилась на одном из «телепузиков» с бейджиком «Мне 3 года» – поскольку читала в газетах, что именно «телепузиков» Белла любила больше всех.

Не зная, что написать в открытке, я пошла в парк, села на скамейку и стала думать о ней. Никакой печали я по ней не испытываю, потому что знаю, девочка цела и невредима. И ее мама, и я всем сердцем верим, что она жива. Того же мнения и Глен. Мы предполагаем, какая-то супружеская пара, у которой умер малыш, ее выкрала и тут же скрылась за границей. Странно, что до этого не додумалась полиция. Глен наверняка поделился с ними этой своей версией.

Итак, я написала в открытке: «Прелестнейшая Белла! С Днем рождения! Надеюсь, скоро ты будешь дома». Ну и полагающиеся «целую, обнимаю». И в адресе я указала ее – «мисс Беллу Эллиот».

Номера ее дома я не знала, но понадеялась, что это знает почтальон. Ее мать говорит, что каждый день получает десятки писем. Как-то в «Женском часе» она заявила, что порой ей приходят гадкие послания от разных «чокнутых», в которых говорят, будто она вполне заслуженно лишилась Беллы. Одно из этих писем, должно быть, от меня.

Я действительно писала ей еще в самом начале, когда была ужасно зла на Доун, что та бросила малышку без присмотра, в то время как сама я даже не могла обзавестись дитем. Мне хотелось, чтобы она знала, как дурно поступила.

Нынешнее свое послание я также оставила без подписи. Приклеила марку на конверт, сильно бугрящийся от вложенного внутрь бейджика, и отправилась домой мимо почтового ящика.

В день рождения Беллы, 28 апреля, Доун пришла в студию утреннего телеэфира с маленьким тортиком и тремя свечками на нем. Рядом с табличкой «Найдите Беллу!» на ней был тот самый праздничный бейджик, что послала я. Она поблагодарила всех за теплые послания и подарки, пообещав не разворачивать их до возвращения Беллы домой. У женщины, что брала у Доун интервью, от слез аж дыхание перехватило.

Я развернула купленный для нее подарок – куколку с золотистыми волосами в бело-розовом платье – и положила к себе на кровать.

Всем этим я совершенно спокойно занималась, поскольку Глена не было дома – он ездил по работе. Вернуться он должен был совсем не скоро, и до тех пор я могла проводить время с Беллой.

У меня есть ее фотографии – и простенькие, вырезанные из газет, и красивые цветные из журналов. Я решила не держать их в альбоме, поскольку это все-таки реальный человек, не такая, как прочие «мои детки», и я очень надеялась увидеться с ней однажды. Когда она вернется домой.

Я частенько представляла, как это будет. Как мы с ней встретимся в парке, и Белла поймет, что это я, помчится ко мне, смеясь и едва не спотыкаясь от быстрого бега. Как она обовьет ручонками мои ноги, и я наклонюсь к ней и подниму на руки, закружу от радости.

Это излюбленная из моих грез, и, похоже, она начинает все больше мною овладевать. Порой я ловлю себя на том, что сижу и сижу за кухонным столом, а потом смотрю на часы: прошло уже не меньше часа – а я того и не заметила. Порой я обнаруживаю, что плачу, – однако не знаю точно, почему. Я даже ходила проконсультироваться с врачом. Насчет Беллы я не упоминала, но ему известны связанные с Гленом «обстоятельства», как он это аккуратно обозначил, и из кабинета я вышла с новым рецептом.

– Вам бы немного душевного покоя, миссис Тейлор, – проговорил доктор, вырывая из блокнота предписание. – Вы не думали куда-нибудь съездить – отвлечься от того, что произошло?

Сказал он это, конечно же, из добрых побуждений, но разве какая-нибудь поездка тут поможет? Я же не смогу перестать об этом думать, просто севши в самолет! Я уже больше не способна контролировать свои мысли или вообще что-либо. Так и хочется сказать этому доктору: я пассажир, а вовсе не водитель. Но, по крайней мере, выписанные им таблетки помогут мне, когда понадобится сделаться прежней Джинни.

Мать Беллы без конца показывают по телевизору. Она светится буквально на каждом ток-шоу, везде дает интервью и долдонит все одно и то же про своего «маленького ангелочка» и как она еженощно засыпает в слезах. Ни за что не упустит возможности попасть в камеру. Интересно, может, она еще и берет за это деньги?

Этот вопрос я, кстати, как-то задала, позвонив поздним вечером на радио в прямом эфире. Тут же, следующим на линии, меня поддержал некто Крис из Кэтфорда.

– Что ж это за мать такая?! – хрипло возмутился он.

Я даже порадовалась, что и другие люди видят ее насквозь.

Выйдя «в отставку», как называет это Глен, я теперь целыми днями смотрю телевизор, разгадываю всевозможные кроссворды, участвую в прямых радиоэфирах. Забавно, я всегда считала, что эти передачи – для особых умников. Но стоило мне как-то раз позвонить на местную коммерческую радиостанцию, как я быстро втянулась. Звонит туда, похоже, определенная кучка людей: неделя за неделей одни и те же голоса. Один пожилой дядька хочет, чтобы повышвыривали из страны всех мигрантов; некая дамочка, не выговаривающая «р», считает, что всех политиков надо посадить в «тюйму»; какой-то молоденький парнишка в росте числа преступлений на сексуальной почве яростно обвиняет женщин. Звонят они уже сердитые, и по мере того, как все больше распаляются, голоса их делаются пронзительней и громче. И о чем бы ни заводилась речь в эфире, они постоянно звонят, чтобы выразить свое возмущение. Вот и я на это тоже, что называется, «подсела».

Я не выдержала и взялась за трубку в тот день, когда по радио обсуждали, возможно ли излечить педофилов. Назвавшись именем Джой, я заявила ведущему, что педофилов вообще-то надо не лечить, а вздергивать на веревке. Мнение мое приняли на ура – тут же посыпались звонки от тех, кто выражал со мной согласие. И вот тебе пожалуйста! Я сразу сделалась одной из них. Примерно каждую неделю я меняла себе имя, называясь то Энн, то Керри, то Сью, то Джой, то Дженни, то Лиз. Как же чудесно было становиться кем-то совсем другим – хотя бы на полторы минуты! И чтобы к тебе прислушивались, не осуждая, не зная, за кем ты замужем.

Внезапно для себя я обнаружила, что у меня масса всевозможных суждений, которые мне хочется высказать. Я могла выступить в эфире как миссис Фурия или же, выражаясь словами Глена, как «сердобольная либералка». Я могла быть абсолютно кем угодно!

Так я перестала чувствовать себя одинокой. Лайза к тому времени из моей жизни уже ретировалась. Первое время она мне частенько названивала, приглашала к себе. Ей хотелось побольше узнать о том, что происходит, и она была со мной очень мила. Говорила, что не верит насчет Глена ни единому слову. Однако детки ко мне больше не заглядывали, и этому вечно находилась какая-то отговорка: то у Кейна простуда, то Дейзи готовится к экзамену в балетной школе, то сестра Лайзы приехала с ними посидеть. Потом она заколотила калитку между нашими домами. Всего-то один гвоздь, на самом верху…

– Боюсь, как бы к нам никто не влез, – объяснила она. – Надеюсь, ты понимаешь, Джинни?

Я старалась ее понять.

Глава 23

Понедельник, 18 июня 2007 года

Следователь

К минувшим выходным Дэн Фрай и Флер Джонс придумали себе имя Джуди Смит. «Джуди» взяли потому, что, им показалось, это звучит по-детски, а «Смит» – для большей обезличенности. По легенде, Джуди была двадцатисемилетней женщиной из Манчестера, работавшей младшим секретарем в тамошней районной администрации. В детстве она якобы подвергалась насилию со стороны отца и теперь испытывала половое возбуждение, когда для занятий сексом наряжалась ребенком.

– Грубовато как-то сляпано, на мой взгляд, – отозвался Спаркс, когда ему представили первый вариант этой грустной предыстории. – Ему же насквозь все будет видно. Нельзя ли как-то смягчить, что ли, тона? К тому же, с чего бы вдруг женщине, над которой в детстве надругались, захочется снова переживать это во взрослом состоянии?

Фрай вздохнул. Ему не терпелось взяться скорей за дело, зубами вцепиться в настоящую полицейскую работу, а не сидеть, как суслик, в оперативном штабе, – и в то же время он не мог не чувствовать, как в кабинете начальника стремительно меняется атмосфера. Детектив заметно сдал позиции.

– Хорошее замечание, сэр, – ответил Фрай, используя свою излюбленную тактику «положительного подкрепления».

Спаркс про себя огрызнулся, что этот мелкий паршивец ему еще и покровительство выказывает, – однако решил все же того выслушать.

Тогда подчиненный подробно объяснил ему, что история Джуди смоделирована на основе исследования реального прецедента, после чего выдал подробнейший психологический анализ мотивов, привлек сюда посттравматическое стрессовое расстройство, потребность в разыгрывании фантазий, а также темную сторону человеческой сексуальности. Спарксу все это показалось как будто впечатляющим и интересным, и его сомнения до поры были задвинуты в дальний уголок сознания.

– А что говорит доктор Джонс? Готова она под этим подписаться? – уточнил Боб.

– Скажем, почти готова, сэр, – ответил Фрай. – Утром я зачитал ей по телефону окончательный вариант, и он ей как будто вполне даже понравился. Сейчас отправлю ей по электронной почте, чтобы изложила свои замечания.

– О’кей. Как получим от нее добро, пойдем представлять свою стратегию главному.

Главный детектив Брейкспир всегда поощрял новые идеи. «Инновации» было его любимым словечком, наряду с другими броскими управленческими клише – и, самое главное, он не менее решительно, чем Спаркс, был настроен прижать Тейлора к стенке.

– А что, это может нас прославить, – сказал он, потирая ладони, когда выслушал Спаркса с Фраем. – Пошли-ка с этим к старшему суперинтенданту.

Перед старшим суперинтендантом Паркером решили предстать всей следственной группой. Собрали совещание – все как полагается. Доктор Джонс явилась на него в одеянии, больше похожем на пижаму, да еще и с поблескивающим в ноздре бриллиантом, а Паркер, красуясь полным парадом и бриолином, важно водрузился за свой стол – прямо вылитый Повелитель Вселенной[20].

Молча выслушав главного детектива Брейкспира, изложившего перед ним план действий, а также оценку риска и процитировавшего необходимые пункты закона для работы под прикрытием, Паркер громко высморкался и изрек:

– А где доказательство, что это сработает? Кто-нибудь уже пытался это сделать? Очень смахивает на провокацию в мой адрес.

Брейкспир, Спаркс и Фрай принялись по очереди отвечать на его вопросы, вклинилась даже доктор Джонс, пытаясь задавить Паркера научными фактами и собственным очарованием.

И вот старший суперинтендант Паркер воздел руки и огласил свой приговор.

– Что же, рискнем – вдруг что и выгорит, – бодро сказал он. – Если даже и здесь нам не удастся добыть улики, то, похоже, вообще не с чем будет выйти перед судом. Только договоримся, ребята: работаем чисто – никаких там провокаций и подстрекательств. Все согласно букве закона. Добываем доказательства, а потом выясняем, примет ли их судья. Хотя, знаете, сказать по правде, если Тейлор приведет нас к телу – будет уже не важно, как мы этого добились.

После совещания, когда все вышли, он призвал к себе обратно Спаркса, чтобы расспросить того насчет доктора Флер Джонс.

– А она у вас там часом не с приветом, Боб? Вид у нее, вообще, такой, будто одевалась в темноте, а мы ей доверяем быть нашим научным экспертом. Она способна выдержать перекрестный допрос?

Спаркс снова опустился на стул.

– Все будет отлично, сэр. Доктор Джонс знает свое дело. У нее всяких званий и научных работ – аж из ушей сыплется.

Паркер поглядел на него с сомнением.

– Она большой специалист по сексуальным отклонениям и частенько работает с преступниками, – продолжал вспахивать неподатливую почву Спаркс. – Но только в рамках университетских изысканий.

Брошенная им в эту почву шутка явно прижилась и пустила корни.

– Ладно, – смягчился старший суперинтендант. – Допустим, она квалифицированный специалист. Но почему вы все-таки взяли ее, а не кого-то из наших людей?

– Потому что с ней успел великолепно сработаться Фрай – он ей полностью доверяет. А еще она отлично будет смотреться перед скамьей присяжных.

– На твоей будет совести, Боб. Посмотрим, конечно, что у нее выйдет, – но ты должен следить за каждым их шагом.

На этом Спаркс тихонько закрыл за собой дверь.

Флер Джонс и остальных он догнал уже в лаборатории, где они собирались пройтись по следам виртуальных развлечений Глена Тейлора. Впечатления от этого были, конечно, далеко не обогащающими, однако доктора Джонс увиденное как будто ни чуточки не задело. Они стояли за спиной у криминалиста, который «пролистывал» веб-сайты и чаты, обнаруженные на жестком диске Тейлора еще при первом изучении его компьютера, и теперь пытались выискать его любимчиков, подмечали время, когда он обычно посещал те или иные сайты, продолжительность пребывания и прочие полезные для дела привычки и предпочтения подозреваемого. Выяснилось, что на порносайтах лидером просмотров у Тейлора оказалась некая «ЛолитаХХХ» и что он чаще всего болтался в чатах «Забавы малолеток» и «Девчоночья гостиная», где использовал пять разных никнеймов, включая Чей Папочка и Большущий Мишка.

– Ну хоть не Мистер Дарси, шеф, – ехидно фыркнул Мэттьюс.

Публичное общение Тейлора с другими участниками чата было вполне невинным. Немного легкого флирта, немного шуточек – так, пустая болтовня, что можно услышать на любой подростковой вечеринке. Более откровенное общение происходило уже за пределами онлайн-кулуаров. «Входящие» на адрес его электронной почты, используемый только для «секскурсий», как называл это Глен в своей переписке, открывали куда более богатое представление о его тайной жизни. Здесь Тейлор настойчиво склонял остальных присоединиться к его утехам. На присланных ему фотографиях оказалось всего несколько малолеток, остальные были вполне взрослыми женщинами – но все без исключения выглядели на снимках по-детски.

Спаркс попросил распечатать все беседы Тейлора в чатах, а также личную переписку, и Фрай забрал все это с собой, чтобы посовещаться с доктором Джонс.

– Думаешь, мальчишка справится? – спросил Боба Мэттьюс. – Он же только к нам пришел, у него нет никакого оперативного опыта.

– Верно, но у него зато есть знания… К тому же мы будем отслеживать каждый его шаг, – ответил Спаркс. – Дадим мальчишке шанс.

Когда Фрай с его наставницей вновь явились к Спарксу в кабинет, Мэттьюс, выслушав их, хохотнул:

– Вы что, в самом деле собираетесь назваться Златовлаской?[21] Вы серьезно?

Фрай невозмутимо кивнул.

– Мы считаем, это имя должно затронуть его нездоровый интерес к детям и пробудить определенные фантазии, – объяснил Дэн.

– Черт бы побрал его интерес! Но все-таки, держу пари, на это он не клюнет.

Однако Тейлор клюнул. Не прошло и недели, как Златовласка познакомилась с Большущим Мишкой и стала сдержанно с ним флиртовать. Фрай с Мэттьюсом часами просиживали перед экраном компьютера. Вся их служба теперь сконцентрировалась в отделе криминалистики, в крохотной каморке, освещенной тихо жужжащей люминесцентной лампой, с наклеенной за спиной у них на стену «легендой» Джуди Смит. Еще Фрай нашел у себя фотографию девушки из Фейсбука, которой он восторгался в колледже, и прилепил над самым монитором ее сильно увеличенное лицо.

«Привет, Кудряшка моя золотая, – сыпались сообщения от «Большущего Мишки». – Как дела? Как нынче себя чувствуешь?»

В продолжение этого ежевечернего танго с Гленом Тейлором Спаркс, периодически поглядывавший Фраю через плечо, испытывал странную смесь азарта и отвращения.

Флер Джонс провела с Дэном Фраем подробный инструктаж и теперь, в случае надобности, всегда была на связи. И все равно – даже учитывая то, что при констебле все время находился Мэттьюс, – Спаркс волновался, что их новоиспеченный сослуживец сейчас чувствует себя чересчур самостоятельным. Инспектор шел на огромный риск. Это, конечно, могло продвинуть его по служебной лестнице, но если все пойдет не так, это будет означать конец его карьеры.

– Ничего, еще получится, – настойчиво говорил Фрай всякий раз, как остальные после очередной, впустую проведенной ночи теряли надежду.

Время от времени в дверях возникал кто-то из следственной группы.

– Ну что, еще не прижопили поганца? – спросил один у Фрая.

– А он поинтересовался, какого цвета у тебя глаза? – сострил другой.

Мэттьюс рассмеялся, с готовностью поддержав шутку, но Спаркс понял, что молоденький детектив уже становится всеобщим скоморохом.

Как-то вечером он на мгновение увидел отразившегося в окне за столом Фрая. Откинувшись назад от клавиатуры, тот развалился в кресле, выгнув спину и растопырив ноги. И, вероятно, сознавая в этот миг, что является зеркальным отражением намеченной жертвы, Фрай непроизвольно подобрался и распрямился.

Помимо Большущего Мишки, Златовласке приходилось общаться в чате и с другими парнями, дабы Тейлор не почувствовал, что его как-то особо выделяют. И этот полудетский юмор общения, и бесконечные сальные намеки уже начали порядком бесить Дэна. Он поделился, что уже чуть не воочию видит своих собеседников – в футболках «хеви-метал» и с бритыми залысинами.

Спаркс даже забеспокоился, не слишком ли трудное испытание для парня – эта его роль наживки.

Вообще, Фрай проявлял столь редкостную самоотдачу, что к нему даже придраться было не за что. Спаркс не раз заставал констебля за просмотром женских глянцевых журналов, помогавших тому влиться в образ, а еще, к большому неудовольствию Мэттьюса, Дэн стал частенько заговаривать о ПМС.

Все это затянулось, похоже, надолго. После пятнадцати ночей в чате Мэттьюсом овладело беспокойство, и он высказал шефу, что все это напрасная трата времени.

– А ты что скажешь, Дэниел? – спросил Спаркс. Он впервые обратился к юному констеблю по имени, и тот понял, что именно ему сейчас доверили контроль над ситуацией.

– Мы выстраиваем с ним долгие взаимоотношения, поскольку не нацелены на мимолетную секс-сессию. Нам же надо его разговорить. Так почему бы не потратить на это еще одну неделю?

Спаркс дал согласие, и Фрай, весь сияя от ощущения собственной значимости, позвонил своей университетской наставнице, чтобы убедить ее в целесообразности поднять ставки. Та поначалу засомневалась, но потом они все же сошлись на том, что Джуди следует притвориться, будто забросила этот чат, и затихариться на пару дней, после чего покрепче поднажать на Глена.

«Ты где пропадала? – тут же спросил Большущий Мишка, когда Златовласка после перерыва вновь появилась в чате. – Уж думал, заблудилась где-то в лесах».

«Мой папочка сказал, я слишком много времени просиживаю за компьютером. И он меня наказал».

Оба они помнили, что Джуди двадцать семь – однако игра пошла.

«Как?»

«Не хочу рассказывать. Не то меня опять накажут».

«Ну же…»

И она рассказала. БМ, как теперь называла его Джуди, был на крючке.

«Послушай, почему бы нам не пообщаться с тобой где-нибудь в Сети, где твой папочка ни за что нас не найдет?» – предложил Тейлор.

Глава 24

Вторник, 10 июля 2007 года

Следователь

Глен Тейлор написал своей новой подружке, что старается потише стучать по клавиатуре: дескать, в доме все, кроме него, спят.

Кудряшка, как он с некоторых пор ее звал, наконец послала Тейлору свое фото, где она предстала в эротичной «кукольной» пижамке с короткими штанишками, и теперь он пытался уговорить ее все это снять.

Детектив Спаркс попросил Флер Джонс присутствовать при этой частной электронной переписке, и они оба сидели за спиной у Дэна Фрая, едва освещаемого сиянием монитора.

«Какая ты прелестная, Кудряшка. Чудная моя малышка».

«Твоя плохая малышка. Знаешь, я сделаю все, что ты захочешь».

«Именно, моя плохая малышка».

Далее последовала целая серия разных повелений от БМ, которые Златовласка, по ее словам, послушно и с удовольствием исполнила. После этого Дэн Фрай предпринял следующий шаг. Такого не было в сценарии у доктора Джонс, но парнем явственно овладело жгучее нетерпение.

«А у тебя когда-нибудь уже была плохая малышка?» – спросил Фрай, и в отражении окна Спаркс увидел, как Флер вскинула ладонь, призывая Дэна к осторожности.

«Да».

«Настоящая? Или такая, как я?

«Мне нравится и так и так, Кудряшка».

Доктор Джонс знаками настойчиво призывала его вернуться на оговоренную стезю. Все понеслось уж слишком быстро, однако Тейлор как будто бы вполне готов был открыться.

«Расскажи мне о других плохих малышках. Что ты с ними делал?»

И Глен Тейлор все поведал ей в подробностях. И о ночных своих похождениях в Сети, и о невероятных знакомствах, и о победах и разочарованиях.

«Но по-настоящему-то, наверно, ты этого еще не делал? В реальной жизни?» – задал вопрос Дэн, и все трое затаили дыхание.

«А тебе приятно было бы это узнать, Кудряшка?»

Спаркс собрался поднять руку, но Фрай уже вовсю печатал ответ.

«Да. Это очень возбуждает».

И Тейлор ответил, что было у него такое и в реальной жизни. Что однажды он действительно нашел себе настоящую девочку.

Спаркс яростно замахал руками. Все происходило настолько быстро, что не было времени хорошенько подумать. Он глянул на Флер Джонс – та поднялась с кресла и встала за спиной у своего подопечного.

Фрай едва был в состоянии стучать по клавишам – так его трясло.

«М‑м‑м, как я распалилась… Расскажи-ка мне об этой настоящей детке».

«Ее имя начинается с Б, как и мое в чате. Может, угадаешь?»

«Нет. Сам лучше скажи».

Секунды летели одна за другой, и все даже перестали дышать, ожидая последнего элемента признания. Пауза затянулась.

«Прости, Кудряшка, надо идти. Кто-то в дверь стучится. Поболтаем позже…»

– Блин! – выдохнул Фрай и бессильно опустил голову на стол.

– Мне кажется, он все же наш, – произнес Спаркс, взглянув на доктора Джонс, и та утвердительно кивнула:

– По мне, так он сказал достаточно.

– Пойдемте-ка доложим наверху, – поднялся с кресла инспектор. – Отлично сработано, Фрай. Просто блестяще.

Восемь часов спустя все трое следователей сидели в кабинете главного детектива, излагая доводы для ареста Глена Тейлора и предъявления ему обвинений.

Главный детектив Брейкспир внимательно все выслушал, прочитал распечатки бесед, сделал кое-какие пометки, после чего откинулся назад в кресле, излагая свое мнение:

– Он ведь ни разу не упомянул имя Белла.

– Нет, имени он не упомянул… – начал Спаркс.

– А не переусердствовал ли Фрай в своих подначиваниях?

– Мы уже обсудили это с юристами, и, на беглый взгляд, их все устраивает. Тут вообще очень хрупкая грань, вы не находите?

– И все-таки, – перебил Боба Брейкспир, – он сам проболтался нам о том, что забрал где-то реальную малютку, чье имя начинается с Б. Допустим, мы вернем его обратно в изолятор и предъявим ему это. Скажем, что у нас имеются свидетельские показания от Златовласки.

Следователи дружно закивали.

– У нас есть очень веские причины следовать именно этой линии. Он был замечен в день совершения преступления в том самом районе; у него голубой фургон; у него в компьютере обнаружено детское порно; в его интернетных откровениях наглядно проявилась хищническая природа насильника; его обеспеченное женой алиби довольно шатко. И главное – налицо риск дальнейших преступлений такого рода.

Все опять согласно кивнули.

– Ты уверен, Боб, что это он сделал? – спросил Брейкспир.

– Да, уверен, – хрипло ответил Спаркс, у которого в предвкушении поимки злодея пересохло горло.

– И я вот уверен. Но чтобы крепко прижать его к ногтю, нам нужно больше фактов. Гребень надо взять почаще, Боб, и прочесывать все снова и снова, пока он нам не попадется. Должно быть нечто, непосредственно связывающее его с местом преступления.

Следственную группу снова отправили по трассе М3 к южному лондонскому предместью, чтобы начать поиски заново.

– Доставьте сюда все, что он когда-либо носил, – распорядился Спаркс. – Абсолютно все. Буквально вытряхните все из шкафов.

По чистой случайности вместе с вещами Глена к ним попала дутая черная куртка Джин Тейлор. Она оказалась втиснута в шкаф между зимней курткой мужа и его белой сорочкой и заодно со всем прочим была упакована и доставлена в лабораторию судебной экспертизы.

Принявший пакеты лаборант разложил все по видам одежды и принялся исследовать, начиная с уличной экипировки, поскольку она, вероятно, в первую очередь получила бы следы контакта с жертвой преступления.

Опустошив карманы черной куртки, криминалист упаковал содержимое опять же по пакетам. Точнее, в пакетик: обнаружился там один-единственный предмет. Обрывок красной упаковочной бумаги размером не шире ногтя на большом пальце лаборанта. В тишине лаборатории он проделал всю процедуру исследования образца на предмет выявления отпечатков пальцев и каких-либо волокон, каждую отдельную улику поднимая с клочка липкой лентой и все скрупулезнейшим образом каталогизируя.

Отпечатков не оказалось, на образце были выявлены частицы грязи и волосок, похожий на шерсть животного. Он был явно тоньше человеческого волоса, но, чтобы точнее определить его цвет, а также вид и породу носителя, требовалось рассмотреть его под микроскопом.

Лаборант снял перчатки и прошел к висевшему на стене телефону.

– Детектива Спаркса, пожалуйста.

Боб Спаркс стремительно спускался по лестнице, перескакивая через две ступени. Хоть лаборант и сказал ему, что приходить лично смысла пока нет («Еще рано говорить что-либо определенное, сэр».), но инспектору хотелось своими глазами увидеть этот обрывок бумажного пакетика. Чтобы убедиться, что это совершенно реальный предмет и не развеется через минуту в воздухе, точно облачко дыма.

– Мы сравниваем сейчас найденные частицы грязи с теми образцами, что были взяты из фургона Тейлора при его первичном обследовании, – невозмутимым голосом доложил ему лаборант. – Если они совпадут, значит, мы сможем заключить, что сам пакетик находился в фургоне. А еще сможем сказать точно, что это за упаковка, сэр.

– Готов поспорить, это клочок от пакетика «Скиттлз», – нетерпеливо сказал Спаркс. – Ты глянь на цвет. Давай, дружище, управляйся с ним скорее. А ты уже выяснил, от какого животного волос? Он случайно не кошачий?

Криминалист поднял ладонь.

– Кошачий он или нет, я скажу довольно быстро – достаточно сунуть его под микроскоп. Но вот насчет какого-то конкретного животного – так сразу не определить. Там не так, как с человеческими волосами. Даже если у нас есть образцы шерсти для сравнения, мы все равно не можем точно сказать, что это именно от какого-то конкретного животного. Большее, что мы в силах определить – и то если повезет, – так это соответствие какой-то определенной породе.

Спаркс взволнованно провел обеими руками по волосам.

– Возьмите образцы от Тимми, питомца мисс Эллиот, и сравним.

Тут Боб замешкался, не зная, что сказать еще, и лаборант жестом отправил его восвояси.

– Дайте нам какое-то время. Я позвоню, как только будут какие-то результаты.

Вернувшись в свой кабинет, Боб призвал Мэттьюса, и вдвоем они принялись рисовать диаграмму Венна[22], помещая все новополученные потенциальные улики во взаимопересекающиеся круги, дабы понять, к чему приводят их свежие, хотя и неподтвержденные пока что, факты.

– Если этот обрывок – от пакетика «Скиттлз», а волосок – от кота той же породы, что и Тимми, это будет означать, что Джин Тейлор была на месте преступления, – сказал Мэттьюс. – Это же ее куртка? Наверняка ее – для Глена Тейлора она слишком мала.

– Значит, поеду теперь за миссис Тейлор, – сказал Спаркс.

Глава 25

Четверг, 12 июля 2007 года

Вдова

Естественно, полицейские и не думают складывать руки. Они мертвой хваткой вцепились в Глена с его фургоном, в его якобы «детскую порнографию» и «ненадлежащее поведение» на бывшей работе. Ни за что не оставят человека в покое! Так и будут пытаться преследовать его за те жуткие снимки, раз уж больше не за что, – так говорит его адвокат.

Постоянные визиты и звонки детектива Спаркса уже сделались частью нашей жизни. Полицейские явно строят новое дело, а мы просто наблюдаем за этим со стороны.

Я все говорю Глену, что ему следовало бы сообщить полиции о том «частном заказе», объяснив, где он был в тот самый день, но муж упирается, настаивая, что от этого будет только хуже.

– Ну а они скажут, что мы с тобой врем им сплошь и рядом, Джинни.

И я все боялась, что сделаю нечто такое, что еще больше осложнит нам жизнь, или просто брякну что-нибудь не то. Но в итоге именно Глен все испортил, а не я.

Сегодня полицейские снова явились за Гленом, чтобы устроить ему новый допрос. Опять увезли его в Саутгемптон. Перед отъездом муж поцеловал меня в щеку и велел не волноваться.

– Ты же знаешь, все будет хорошо, – уверил он, и я кивнула. И стала его ждать.

С собой полицейские увезли еще много вещей Глена – всю ту одежду и обувь, что не забрали в прошлый раз. Взяли даже то, что он только что себе купил. Я пыталась им это объяснить, но мне ответили, что должны забрать абсолютно все. Даже прихватили по ошибке мою куртку: я повесила ее в мужниной половине шкафа, поскольку моя уже забилась.

На следующий день приехал Боб Спаркс и попросил меня проехать с ним до Саутгемптона, ответить на кое-какие вопросы. В машине он ничего мне не сказал – только то, что надеется, я сумею помочь следствию.

Однако, когда мы приехали в участок, он усадил меня в комнате для допросов и зачитал мне мои права. Потом стал задавать вопросы: не я ли похитила Беллу? Не помогала ли я Глену похитить Беллу?

Я ушам своим не верила, что он меня об этом спрашивает!

– Нет. Разумеется, нет! – решительно ответила я. – И Глен ее тоже не похищал.

Но Спаркс, толком даже не дослушав, перешел к следующим вопросам.

Точно фокусник, он извлек откуда-то полиэтиленовый пакетик, в котором я поначалу ничего и не заметила. Потом различила на дне кусочек красной обертки.

– Мы обнаружили это в кармане вашей куртки, миссис Тейлор. Это обрывок от пакетика «Скиттлз». Скажите, вы часто употребляете эти конфеты?

Я сперва даже не поняла, о чем он толкует, но потом вспомнила. Это, должно быть, тот самый клочок от конфетного пакетика, что я вытащила из-под коврика в мужнином грузовичке.

Спаркс, судя по всему, заметил, как я изменилась в лице, и стал настойчиво на меня давить. И все называл при этом имя Беллы. Я ответила, что не могу ничего вспомнить, – но он уже понял, что я вспомнила.

В итоге я ему это рассказала – просто чтобы он перестал допытываться. Сказала, что это, наверное, кусок бумажки, что я нашла в фургоне. Просто мелкий мусор, грязная и задрипанная бумажка. Сунула в карман, чтобы потом выбросить, и забыла это сделать.

Я сказала, что это всего лишь пакетик от конфет, но мистер Спаркс сообщил, что в лаборатории у них обнаружили приставшую к бумажке кошачью шерстинку. Точнее, шерстинку серого кота. Я ответила, что это все равно ничего не доказывает. Что шерсть могла взяться там откуда угодно. Но тем не менее мне пришлось дать официальные показания.

Я надеялась, они ничего не скажут Глену до того, как у меня появится возможность ему все объяснить. Когда мы с мужем оба вернемся домой, я скажу, что меня просто заставили им это рассказать. И что это все равно ничего не значит.

Однако возможность такая мне не представилась. Домой Глен не вернулся.

Похоже, он так и продолжал искать себе порно в Интернете. Я и поверить не могла, что он настолько глуп, пока мне не рассказал об этом адвокат Глена, Том Пэйн. Глен вроде бы всегда был самым смышленым в семье.

Полиция, естественно, изъяла его компьютер, но Глен купил себе дешевый маленький нетбук и Wi-Fi-роутер («Для работы надо, Джинни».) и, усевшись в свободной гостевой комнате, бродил по секс-чатам, или как там это у них называется.

Сработано все было очень хитро: взяли офицера полиции, которая, прикинувшись в Интернете молодой женщиной, разговорила Глена в чате. Назвалась она Златовлаской. Кто бы на такое повелся? Ну, по всей видимости, Глен.

Но это тоже была все ж таки не просто болтовня. Том хотел подготовить меня к тому, что наверняка напечатают в газетах, и рассказал, что в конечном итоге у этой Златовласки был с Гленом так называемый киберсекс. Это, дескать, секс без каких-либо прикосновений, сказал Глен, пытаясь мне это объяснить, когда я в первый раз навестила его в тюрьме.

– Это одни лишь слова, Джинни. Причем слова написанные. Мы друг с другом ни разу не разговаривали и вообще даже не виделись. Это как будто происходило у меня в голове. Всего лишь фантазии. Разве ты этого не понимаешь? Я постоянно в таком стрессе из-за всех этих обвинений! Ничего не могу с собой поделать.

Я пытаюсь понять. И мне это, на самом деле, удается. У Глена нездоровая зависимость, все время говорю я себе. И он в этом не виноват.

Теперь велю себе сосредоточиться на настоящих негодяях. Мы с Гленом ужасно злы на то, что сделала нам полиция.

Мне все никак не верилось, что кто-то может этим заниматься по работе. Прям как проститутка! Глен, кстати, тоже так говорил. Пока не обнаружил, что Златовласка – мужчина. Ему это очень трудно было принять – он даже считал, что полицейские нарочно так говорят, чтобы выставить его педиком или чем-то вроде того. Я ему ничего не ответила. Мне вообще было не постичь этот его интернетный секс, не говоря уже о том, чтобы волноваться из-за того, с кем Глен этим занимался. Да и по-любому навряд ли это была самая большая его проблема.

Глен якобы слишком много наговорил этой Златовласке. Мне он признался, что рассказал «ей», будто кое-что знает об одном нашумевшем полицейском деле, только чтобы произвести на «нее» впечатление. Что «она» чуть ли не сама велела ей об этом рассказать.

На сей раз Боб Спаркс предъявил Глену обвинение в похищении Беллы. Говорили, будто бы мой муж увез ее куда-то и убил. Однако обвинения в убийстве ему не предъявляли. Том Пэйн объяснил, что они дожидаются, когда найдется тело. Мне страшно не понравилось, что он подобным образом высказывается о Белле, но я промолчала.

Домой я вернулась одна. И вот тут ко мне вновь нагрянула пресса.

Я на самом деле не большой любитель газет. Предпочитаю журналы. Мне нравится читать в них так называемые истории из реальной жизни. Ну, сами знаете: о женщине, воспитавшей сотню детей, или о женщине, что отказалась лечиться от рака, чтобы спасти свое дитя, или о женщине, которая выносила ребенка для своей сестры. Газеты у нас всегда были «по ведомству» Глена. Ему, к примеру, нравится The Daily Mail – там есть кроссворд на последней странице, а еще ее любил читать его бывший банковский начальник.

– Хоть что-то, Джинни, есть у нас с ним общее, – обмолвился как-то муж.

Однако теперь и в газетах, и по телевизору – и даже на радио – только и говорят что о нас. Глен теперь сенсация, и журналисты всех мастей опять ломятся в наши двери. Я случайно узнала, что на их языке это называется «дежурить у дверей» – и некоторые из репортеров действительно ночами даже спят у себя в машинах перед нашим домом, надеясь улучить возможность перекинуться со мной хоть словом.

Я же сижу у окна нашей спальни, выходящей как раз с фасада, и сквозь занавеску потихоньку наблюдаю за журналистами. Все они ведут себя примерно одинаково. На самом деле это очень даже смешно! Сперва они проезжают мимо, проверяя, тот ли это дом, и выясняя, кто перед ним уже толчется. Потом они где-нибудь паркуются и пешком, с блокнотом в руке, возвращаются обратно к калитке. Остальные при этом тут же выскакивают из своих машин, спеша перерезать новичку путь, пока он или она не добрались до дверей. Точно звериная стая, все кружат, принюхиваясь, вокруг новоприбывшего.

Спустя пару дней они уже все друзья не разлей вода – то и дело посылают кого-нибудь за кофе и сэндвичами с беконом в кафешку, что стоит неподалеку. «Сахар надо? – слышится порой. – Кому на бутер соуса?» Кафе, поди, уже изрядно на этом приподнялось!

Еще я замечаю, что журналисты сбиваются в одну кучку, а фотографы – в другую. Странно, что они не толкутся вместе. Причем различить их довольно легко. Фотографы совсем иначе одеваются, более по-современному. Любят ходить в обтрепанных курточках и бейсбольных кепках. Многие из них выглядят так, будто уже несколько дней не знали бритвы – мужчины, я имею в виду. Впрочем, женщины-фотографы одеваются почти что как мужчины – в свободные брюки и мешковатые блузы. А еще эти фотографы ужасно шумные. Поначалу мне было неловко перед соседями, что тем приходится днем и ночью слушать их хохот и все прочее. Но потом эти соседи стали выносить подносы с напитками, стоять болтать с говорливыми фотографами, пускать их к себе в туалет. Устроили перед моим домом чуть ли не уличную вечеринку!

Журналисты – те куда спокойнее. Большую часть времени они или говорят по сотовому, или сидят по машинам, слушая радионовости. Многие из них – совсем молоденькие парнишки в своих первых деловых костюмах.

Однако спустя несколько дней, поскольку я так ни с кем и не соглашаюсь говорить, пресса пускает в ход тяжелую артиллерию. Ко мне выдвигаются грузные «пивные» дядьки и женщины с энергичным лицом и в шикарных одеждах. Они подкатывают к моей калитке на дорогих сияющих авто и с королевским видом ступают на тротуар. При некоторых из них даже фотографы прекращают свой шум и гам.

Вот один мужчина, словно сошедший с витрины бутика, важно шествует сквозь расступившуюся толпу и подходит по дорожке к дому. Громко барабанит в дверь и кричит:

– Миссис Тейлор, а каково, скажите, быть женой детоубийцы?!

Я сижу у себя на кровати, сгорая от стыда. Такое ощущение, будто меня видно всем и каждому – хотя, разумеется, это не так. Чувствую я себя совершенно незащищенной.

Надо сказать, он далеко не первый, кто меня об этом спрашивает. Один из журналистов кричал мне примерно то же самое, когда Глена вновь арестовали. Мне тогда понадобилось пойти в магазин. Этот репортер только появился и, вероятно, пошел за мной следом, подальше от других журналистов. Он всячески старался меня разозлить, вынудить меня что-нибудь сказать – что угодно, лишь бы он мог представить это как «интервью с женой». Но я ни на что не велась. Мы с Гленом уже это обсуждали.

– Джинни, просто молчи в ответ, – сказал он, когда звонил мне из полицейского участка. – Не дай им до тебя добраться. Ничего перед ними не показывай и вообще с ними не говори. Это же сволота, всего лишь грязная пена! На пустом месте они ничего не напишут.

Но, естественно, они очень даже написали. И то, что вылезло у них из-под пера, было просто омерзительно.

Иные дамочки заявляли, будто бы имели с Гленом в Интернете «киберсекс», и чуть ли не в очередь выстраивались, дабы продать свои россказни прессе. Ни за что бы не поверила, что хоть капля из этого было правдой! Якобы в этих чатах его звали Большущим Мишкой и другими, не менее смешными, прозвищами. Навещая его в тюрьме, я порой глядела на него, пытаясь представить мужа с таким именем – аж дурно делалось от такой мысли.

Появилось больше подробностей насчет его «хобби» – в смысле, тех изображений, что он покупал в Сети. Как сообщили одной из газет «информированные источники», Глен приобретал эти фото и видео по своей кредитной карте, а когда полиция устроила настоящую облаву на педофилов, выслеживая их по карточным данным, Тейлор запаниковал. Вот почему, думаю, он и заставил меня подать заявление в полицию о пропаже его кредитки. Но откуда у газеты взялась такая информация? У меня была мысль спросить об этом одного из журналистов – но я не могу этого сделать без того, чтобы самой ничего не выболтать.

Когда я при нашем следующем свидании спросила об этом Глена, он стал все отрицать.

– Все они сочиняют, Джинни. Пресса и не такое состряпает, сама же это знаешь, – сказал он, держа меня за руку. – Я люблю тебя.

Я ничего ему не ответила.

Журналистам я тоже ничего не говорила. За продуктами стала ходить в разные супермаркеты, чтобы им трудно было меня подстеречь. Начала носить укрывающие лицо шляпки, чтобы другие люди не могли меня узнать. Соседка Лайза, точно Мадонна в одной песне, стала говорить, что она по-прежнему моя подруга. Но это было неправдой. Никто больше не хотел с нами знаться. Теперь все хотели лишь побольше про нас узнать.

Глава 26

Понедельник, 11 февраля 2008 года

Следователь

За четыре месяца до суда оперативный штаб уже был свернут. Стены и стенды опустели, еще недавно пестревшая на них мозаика фотографий и карт была разобрана и тщательно разложена по картонным коробкам для передачи стороне обвинения.

Когда последнюю коробку вынесли, Спаркс встал посреди комнаты, оглядывая слабо проступающие прямоугольнички, местами оставшиеся на стенах.

– Еле заметный след того, что здесь когда-то расследовалось преступление, – задумчиво произнес он.

Как он однажды признался Эйлин, такой момент в любом его расследуемом деле отчасти походил на посткоитальную грусть.

– На «пост» что? – переспросила жена.

– Ну, знаешь, это такое чувство печали после соития оттого, что все закончилось, – объяснил Боб и тут же смущенно добавил: – Я читал об этом в журнале.

– Это, наверное, у мужиков такие заморочки, – хмыкнула Эйлин.

Последние допросы Тейлора получились довольно долгими, но в итоге не принесли ничего, кроме разочарования. Кусок конфетной упаковки он категорически отверг как улику, отнеся это к простому совпадению.

– Как вы можете быть уверены, что Джин тут не ошиблась? Она вполне могла подобрать эту бумажку и на улице, и где-нибудь в кафе.

– Она утверждает, что нашла ее в вашем рабочем фургоне, Глен. С чего бы она стала так говорить, не будь это правдой?

Тейлор сурово поджал губы.

– На нее, похоже, сильно надавили.

– А кошачья шерстинка на этой бумажке? Причем от кота той же самой породы, что и питомец, с которым перед похищением играла Белла.

– Бог ты мой! Сколько в нашей стране таких серых котов? Это ж вообще смешно!

Тейлор развернулся к адвокату:

– Такая шерстинка могла прилететь откуда угодно… Верно я говорю, Том?

Спаркс помолчал, смакуя столь редкую для Тейлора нотку паники в его голосе. После чего перешел к тому, что, как он предвкушал, явится для Глена смертельным ударом. К тому мгновению, когда подозреваемый поймет, что полицейские его обнаружили и разыграли.

– Так что вы у нас, значит, Большущий Мишка, мистер Тейлор?

Тот в изумлении отвесил челюсть, но, опомнившись, резко сомкнул рот.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– О том, как вы бродили по лесам, ища себе подружек. И ведь находили подружек, верно? Однако нам тоже посчастливилось встретиться со Златовлаской.

Тейлор принялся пристукивать подошвой, уставясь себе в колени. «Провальная» его поза.

Сидевший рядом с Гленом Том Пэйн, явно озадаченный таким поворотом допроса, вклинился в разговор:

– Я бы хотел на несколько секунд выйти поговорить со своим клиентом.

Через пять минут парочка уверенно выложила Бобу свой ответ.

– Это только обмен сексуальной фантазией двух взрослых лиц по обоюдному согласию, – заявил Тейлор. – У меня тогда был сильный стресс.

– А что это за девочка, чье имя начинается с Б, Глен?

– Это обмен сексуальной фантазией двух обоюдносогласных взрослых.

– Это была Белла?

– Это обмен сексуальной фантазией…

– Что вы сделали с Беллой?

– Это обмен сексуальной фантазией…

Когда Тейлору предъявили обвинение, он перестал бубнить о своей «сексуальной фантазии» и посмотрел инспектору в глаза:

– Вы совершаете ужасную ошибку, мистер Спаркс.

Это было последнее, что он сказал, прежде чем его увели за решетку дожидаться суда.

* * *

Проведенная в предварительном заключении зима ничуть не убедила Тейлора сотрудничать со следствием, и 11 февраля 2008 года в Олд-Бейли он поднялся со скамьи подсудимых и твердым, уверенным голосом заявил о своей невиновности в похищении девочки. После этого он сел обратно, почти не замечая стоящих по бокам от него надзирателей, и вперил взгляд в детектива, что торопливо двигался к свидетельской трибуне.

Спаркс почти физически ощутил, как взгляд Тейлора сверлит ему затылок, и постарался хорошенько собраться с мыслями, прежде чем принести присягу свидетеля. Когда Боб начал произносить слова с выданной ему карточки, в его голосе появилась еле заметная дрожь, однако затем он совладал с собой и спокойно, со знанием дела стал излагать свои показания, отвечая на вопросы ясно, коротко и без эмоций.

Долгие месяцы пеших хождений, выслеживаний, упорных монотонных трудов, обысков и досмотров, бесконечных допросов и собирания улик уместились в коротенькое представление перед небольшой и специально отобранной аудиторией, а также целой дивизией критиков. Предводительствовал ими барристер[23] Глена Тейлора – этакий аристократичный, упитанный «боевой конь» весьма почтенных лет, в видавшей виды мантии и сильно поношенном парике, поднявшийся устроить инспектору перекрестный допрос.

Коллегия присяжных из восьми мужчин и четырех женщин, старательно «процеженная» защитой ради обеспечения лояльности и сопереживания к мужскому полу у заметного большинства заседателей, дружно повернула головы к инспектору, точно подсолнухи на клумбе.

Барристер, королевский адвокат Чарльз Сандерсон, стоял, одну руку сунув в карман, а в другой держа бумаги. Он весь лучился самонадеянной уверенностью, пытаясь подкопать отдельные элементы доказательств и посеять сомнения в умах присяжных.

– А когда свидетель мистер Спенсер сделал в своем дневнике запись о голубом фургоне? Это было до того, как он сфальсифицировал наблюдение насчет длинноволосого незнакомца?

– Мистер Спенсер в этом своем наблюдении ошибся, в чем сам же нам и признался, – ровным невозмутимым голосом ответил Спаркс.

– Принято.

– Его свидетельство будет заключаться в том, что, когда он делал записи днем второго октября, то зафиксировал в дневнике, что видел голубой фургон, который ошибочно принял за машину Питера Тредвелла.

– И он совершенно уверен, что не сфальсифицировал… простите, не ошибся насчет того, что действительно видел там голубой цельный фургон?

– Да, совершенно уверен. И он сам вам об этом сообщит, когда будет давать показания.

– Принято.

– А как далеко находился свидетель, когда увидел голубой фургон?

– Мистер Спенсер носит очки?

– Принято.

– Сколько таких голубых цельнометаллических фургонов, инспектор, ездит по дорогам Соединенного Королевства?

– Принято.

И все эти «принято» постепенно разрушали обвинение. Каждое «принято» означало: «Ну, уважаемый, изложите-ка нам еще чего-нибудь…»

Тюк! Тюк! Тюк!.. Спаркс терпеливо парировал удары защиты. За свои годы он повидал уже немало таких Сандерсонов – этих выпендривающихся перед залом старичков – и знал, что далеко не всегда их игра на публику приходится по душе присяжным.

Когда дошли до куска конфетной упаковки, Сандерсон стал гнуть вполне ожидаемую линию о возможном загрязнении найденной улики.

– Детектив, а как долго пролежала эта конфетная бумажка в кармане у Джин Тейлор?

– Семь месяцев, как мы полагаем, – таким же твердым голосом ответил Спаркс и даже для убедительности взглянул в сторону присяжных. – В своем заявлении миссис Тейлор сообщила, что обнаружила ее в фургоне семнадцатого декабря. Это был единственный раз, когда ей довелось ездить с мужем на доставку, поэтому она хорошо запомнила дату.

– Семь месяцев? Не достаточно ли это долгий срок, чтобы на бумажку налипла разная грязь и волоски?

– Шерстинка от серой гибридно-бурманской кошки – точно такой же, как питомец семьи Эллиот? Мы предоставим вам заключение эксперта, что, по статистике, такое совпадение крайне маловероятно. И еще куда меньше вероятность совпадения в том, что шерстинка эта обнаружена именно на пакетике «Скиттлз». Оба этих факта – и серый гибридно-бурманский кот, и конфета «Скиттлз» – были обнаружены на месте преступления в день похищения Беллы Эллиот.

Спаркс заметил, что присяжные сделали у себя какие-то пометки, и Сандерсон поспешно перешел к следующему пункту доказательств. Инспектор сделал глоток воды из стоявшего у его локтя стакана, понимая, что его оппонент готовится к решительному финалу: к разговорам Тейлора со Златовлаской.

К этому вопросу Спаркс особенно тщательно подготовился, задействовал весь отдел юристов. Он знал теперь все нюансы «Закона о правовом регулировании следственных полномочий» от 2000 года применительно к каждому шагу полиции – и в процедуре авторизации, и в тщательной подготовке агентурно-оперативной работы в Интернете, и в сохранении полученных данных, и в выстраивании сведений в единую цепочку доказательств.

Целая команда юристов весьма долгое время настраивала Спаркса на то, чтобы на суде он особо подчеркнул активное пользование Тейлором интернет-чатами и его порнозависимость.

– Присяжных не заинтересует ни подпункт 101 закона, ни то, кто конкретно дал на это разрешение. Наша задача – убедить их в огромном риске того, что Тейлор станет снова удовлетворять свое нездоровое влечение к маленьким девочкам, – увещевал Боба глава Службы уголовного преследования[24], и Спаркс соглашался, что он абсолютно прав.

И вот, когда барристер двинулся по минному полю порнозависимости обвиняемого, на каждом шагу оспаривая действия полиции и ставя их правомочность под сомнение, инспектор был к этому полностью готов. Целью Сандерсона было вынудить Спаркса признать, что Тейлор вполне мог неумышленно, по неосторожности загрузить в свой компьютер те «более экстремальные» изображения, что обнаружились на его жестком диске.

– Вы подразумеваете изображения детей, подвергающихся сексуальному насилию? – сурово переспросил Спаркс. – Мы абсолютно уверены, что подсудимый вполне намеренно загрузил их в свой компьютер, что он никак не мог сделать это случайно, – и готовы подтвердить это соответствующими заключениями экспертов.

– У нас также имеются специалисты, готовые заявить, что это могло произойти случайно, инспектор.

Спаркс понимал, что защите очень на руку тот факт, что Глен Тейлор совершенно не похож на тех извращенцев, что обычно оказываются на скамье подсудимых. Ребята из Службы преследования успели поведать Бобу, как Сандерсон показывал фотографию своего клиента у себя в адвокатской конторе младшим юристам и поверенным, и при требовании описать человека на фото от этих импровизированных «фокус-групп» чаще всего слышались слова «ясный», «четкий», «аккуратный».

«Разобравшись» таким образом с детскими снимками, Сандерсон бросил вызов главе следственной группы насчет отсутствия самой Беллы Эллиот:

– Детектив Спаркс, правда ли, что Беллу Эллиот так до сих пор и не нашли?

– Да, совершенно верно.

– И что подчиненная вам группа не сумела найти ни единой зацепки к ее нынешнему местонахождению?

– Нет, это неправда. Расследование ее исчезновения привело нас к подсудимому.

– Ваше дело держится лишь на подозрениях, предположениях и косвенных уликах. Никаких фактов вы привести не можете. Верно я говорю, инспектор?

– У нас имеется явное доказательство, связывающее обвиняемого с исчезновением Беллы Эллиот.

– Ах, ваше доказательство! Сомнительные догадки криминалистов да ненадежные свидетели? Все это, знаете ли, довольно хлипко и неубедительно. А все потому, что, похоже, ваши подозрения с самого начала пали не на того человека. И с отчаяния вы решили прибегнуть к тому, чтобы втянуть моего клиента в насквозь лживые, фиктивные отношения.

Судя по лицам присяжных, они вряд ли знали, о каких именно «лживых, фиктивных отношениях» идет речь, однако сам спектакль их явно заинтересовал.

«Четыре ярких звезды и их убедительные речи», как наверняка напишут назавтра в The Telegraph, подумалось Спарксу, когда он уже в районе полудня покинул свидетельскую трибуну и вернулся на свое место в зале.

Однако в тот же день случилось выступление и еще одной «звезды».

Размякнув и осоловев от казенного ланча, присяжные заседатели вернулись на свою скамью и поплюхались на прежние места. Впрочем, уже ненадолго.

В свидетельскую трибуну зашла мать Беллы, одетая в простое черное платье с горящим на ее груди ярко-красным бейджем «Найдите Беллу!».

Спаркс подбодряюще ей улыбнулся, хотя был очень недоволен, что Доун решила нацепить этот бейджик в суд, и уже заранее беспокоился из-за скользких вопросов, что наверняка вызовет такая надпись.

Женщина-обвинитель, тонкая тростинка в сравнении со своим массивным оппонентом, бегло опросила Доун Эллиот, дав молодой матери возможность просто и вместе с тем впечатляюще изложить свои показания. Дойдя до того момента, когда она поняла, что дитя пропало, Доун разрыдалась. Присяжных это проняло, и кое-кто из них тоже едва не пустил слезу. Судья спросила, не желает ли свидетельница выпить воды, и пристав тут же подал ей стакан, а барристеры зашуршали бумагами, готовясь возобновить спектакль.

И вот настала очередь Сандерсона задавать вопросы.

– Скажите, мисс Эллиот, Белла часто выходила играть наружу? Я имею в виду перед домом, где вы не могли бы ее видеть?

– Такое иногда случалось, но лишь на пару минут.

– И минуты эти пролетают очень быстро, вы не находите? Маме ведь столько всего надо переделать!

Доун улыбнулась в ответ на это проявление сочувствия.

– Может, дел у меня и много, но я точно знаю, что она пропала из виду лишь на считаные минуты.

– Почему вы в этом так уверены?

– Как я уже говорила, я варила тогда пасту, а это не занимает много времени.

– А что еще вы делали?

– Ну, попутно я вымыла посуду. Еще вынула из сушилки кое-какую одежку Беллы и ее сложила, чтобы потом не гладить.

– Да, похоже, занятой у вас тогда выдался денек. А еще в придачу и пара звонков вам на мобильный. Тут, пожалуй, недолго забыть, что Белла на улице.

Доун принялась снова громко всхлипывать, но Сандерсона это нисколько не поколебало.

– Я понимаю, как это тяжело для вас, мисс Эллиот, но мне всего лишь требуется установить точный временной промежуток, когда исчезла Белла. Вы ведь понимаете, насколько это важно?

Женщина кивнула и высморкалась.

– И чтобы это определить, мы целиком полагаемся на вас, ибо последний раз, когда кто-то еще видел Беллу, – это в одиннадцать тридцать пять в газетном киоске. Не так ли, мисс Эллиот?

– Мы покупали там конфеты.

– Ну да, «Смартис», если верить чеку. Но это означает, что временной промежуток исчезновения Беллы на самом-то деле с одиннадцати тридцати пяти до пятнадцати тридцати. Почти что четыре часа. Потому что за это время девочка больше никому не попалась на глаза.

– Нет, больше мы никуда не выходили, – упавшим голосом произнесла Доун, вцепившись в поручень свидетельской трибуны. – Но моя мама слышала голос Беллы, когда звонила мне. И просила за нее поцеловать.

– Мисс Эллиот, прошу вас, говорите громче, дабы уважаемый суд и господа присяжные могли услышать ваши показания.

Доун прочистила горло и пробормотала судье «извините».

– Ваша матушка слышала голос девочки где-то на заднем фоне. Это вполне могло быть и по телевизору, мисс Эллиот, не так ли? Ваша мать сообщила полиции, что с Беллой она тогда не говорила.

– Белла не стала подходить к телефону – побежала за какой-то игрушкой.

– Принимаю. А потом, через час или чуть позже, вышла на улицу.

– Она осталась без присмотра всего на несколько минут.

– Да, благодарю вас, мисс Эллиот.

Доун хотела было сойти с трибуны, но Сандерсон ее остановил:

– Это еще не все, мисс Эллиот. Я вижу, вы носите табличку с надписью «Найдите Беллу!».

Доун непроизвольно тронула рукой свой бейдж.

– Вы верите, что Белла еще жива, не так ли? – спросил барристер.

Доун Эллиот кивнула, не понимая, к чему такой вопрос.

– И вы примерно то же самое высказывали, продавая свои интервью в газеты и журналы.

Когда прозвучало обвинение, что мать делает деньги на пропаже своей дочки, скамьи для прессы задрожали, и авторучки застыли в ожидании ответа Доун.

– Да, я действительно верю, что она жива, – неожиданно громким голосом произнесла, защищая себя, Доун. – Но ее у меня украли. И вот этот человек, что ее забрал, – указала она на Тейлора.

Тот, опустив глаза, принялся что-то писать в желтом линованном блокноте.

– А все деньги идут в фонд «Найдите Беллу!», – уже тихо добавила она.

– Принято, – ответил барристер и сел на свое место.

Еще целая неделя ушла на показания соседей, на заключения полицейских экспертов, на замену заболевших присяжных и всякую правовую аргументацию. И вот для дачи свидетельских показаний перед судом предстал детектив констебль Дэн Фрай.

Для Фрая это был настоящий звездный час, и несмотря на то, что он многократно отрепетировал это перед своими шефами, ноги у него от волнения тряслись.

Обвинитель красочно описала, как молодой и преданный делу офицер при поддержке старших сослуживцев и правового порядка взялся предотвратить еще одно похищение маленького ребенка. При этом она особо задержалась на использованных Гленом Тейлором выражениях, выразительно глядя на присяжных и рассчитывая подчеркнуть всю весомость представленной улики. Заседатели начали нехорошо посматривать на подсудимого. Все как будто двигалось как надо.

Когда в свою очередь с места поднялся Сандерсон и принялся задавать вопросы, он уже не держал руки в карманах, не протягивал вальяжно гласные. Настал его момент славы.

Молоденькому полицейскому предложено было вновь, до последней мерзопакостной фразы, обсудить его переписку с Тейлором под видом Златовласки. В прокуратуре Фрая заранее готовили к тому, что на него станут давить, однако того, что пришлось испытать юноше на суде, никто не мог даже предположить.

Его попросили зачитать свои игривые ответы на непристойные подкалывания Большущего Мишки, и в суровом зале суда его слова приняли какой-то ирреальный оттенок нездорового веселья.

– «А что ты надела нынче на ночь?» – вопросил барристер с пятнистым, как у пьяницы, лицом и обсеянными перхотью плечами.

И Дэн Фрай, ростом чуть не под два метра, с невозмутимым видом ответил:

– «Пижамку, как у куколки. Голубенькую такую, с кружавчиками».

Со скамьи для прессы донесся с трудом подавленный низкий смешок, однако Дэн, не потеряв самообладания, продолжил:

– «Мне что-то жарковато. Наверное, мне лучше ее снять».

– «Да, сними свою пижамку, – томным голосом зачитал барристер. – А теперь потрогай-ка себя».

– Отдает каким-то подростковым сексом, как по-вашему? – добавил он уже от себя. – Полагаю, на вас тогда не было детской голубенькой пижамки с кружевами, детектив-констебль Фрай?

С мест для публики грянул смех. Дэн вздрогнул, однако справился с собой и, глубоко вздохнув, ответил:

– Нет.

Порядок в зале быстро восстановили, и все же обвинению был нанесен серьезный урон. Решающее свидетельство Фрая грозило превратиться всего лишь в грязную непристойную шутку.

Насладившись этим мгновением, барристер перешел к наиболее опасной части перекрестного допроса: к его последнему диалогу через имейл с Гленом Тейлором. Тут Сандерсон задал вопрос в лоб:

– Детектив-констебль Фрай, скажите, Глен Тейлор, он же Большущий Мишка, вам говорил, что он похитил Беллу Эллиот?

– Он сказал, что у него уже была настоящая маленькая девочка.

– Я задал вам другой вопрос. И не вы ли под видом Златовласки его побудили вам это сказать?

– Нет, сэр.

– Он спросил вас: «А тебе приятно было бы это узнать, Кудряшка?» – и вы ответили, что вас это «очень возбуждает». Сказали, что от этого вы «распалились».

– В любой момент он мог ответить «нет», – заметил Фрай. – Но он этого не сделал. Он сообщил, что однажды нашел настоящую малышку и что ее имя начинается с Б.

– Он когда-либо в вашем общении упоминал имя Беллы?

– Нет.

– Это был всего лишь обмен сексуальными фантазиями между двумя взрослыми людьми по их взаимному согласию, детектив-констебль Фрай. Это не было признанием.

– Он сказал, что нашел настоящую девочку и что ее имя начиналось с Б, – упрямо повторил Дэн, у которого явно начали пробиваться наружу эмоции. – Разве так много за последнее время пропало девочек, чье имя начинается с Б?

Барристер проигнорировал его вопрос, демонстративно проглядывая свои записи.

Боб Спаркс взглянул на Джин Тейлор, застывшую на самом краешке скамьи, невдалеке от сидевшего на возвышении супруга, этого «фантазирующего по взаимному согласию взрослого», и заметил, что та просто оцепенела. Она, должно быть, только сейчас впервые услышала всю версию целиком.

Интересно, кому сейчас было хуже: ему, у которого прямо на глазах разваливалось дело, – или ей, перед которой это дело как раз срасталось воедино?

Фрай уже начал сильно запинаться, и Спаркс мысленно пожелал ему собраться с духом.

Сандерсон между тем продолжил свою тактику нападения:

– Разве не вы, констебль Фрай, вынудили Глена Тейлора высказать подобные слова? Вы действовали как агент-провокатор, выдавая себя за женщину, желающую с ним секса. Вы полны были решимости обработать его так, чтобы он все же сделал эти мерзкие заявления. Вы готовы были на все – даже на секс с ним в Интернете. Так, получается, на самом деле работает наша полиция? А где же предупреждение о полицейском вмешательстве? Где право на адвоката?

Сандерсон, вволю расхаживавший перед судьями, едва не с сожалением посмотрел, как его жертва, униженная и вконец вымотанная допросом, покидает свидетельскую трибуну.

Защита немедленно потребовала сделать перерыв и, когда заседателей благополучно убрали из зала в комнату присяжных, привела доводы к тому, чтобы разбирательство было прекращено.

– Все это обвинение держится на косвенных уликах и провокации. Это просто невозможно продолжать, – заявил Сандерсон. – Свидетельство Златовласки должно быть расценено как недопустимое.

Слушая последовавший ответ обвинителя, судья нетерпеливо постукивала по столу карандашом.

– Действия полиции были во всех отношениях абсолютно корректны. На каждом шагу они следовали букве закона, искренне полагая, что их приемы вполне обоснованны. Что это единственный способ получить последний недостающий фрагмент доказательства, – проговорила обвинитель и села на место.

Судья положила карандаш и в молчании взглянула на свои записи.

– Я удаляюсь, – заявила она.

Зал поднялся на ноги, и судья отправилась в свои покои.

Спустя двадцать минут секретарь призвала: «Прошу всех встать!» – и судья, вернувшись в зал, вынесла свое решение. Она отстранила свидетельство Златовласки, осудив храброе побуждение Фрая и попеняв его начальству на якобы имевшее место подстрекательство и подставление в весьма сомнительном деле столь молодого младшего офицера.

– Это ненадежное доказательство, на которое нельзя полагаться, – заключила она.

Спаркс понимал, что для стороны обвинения признать себя побежденной, не предоставляя дальнейших доказательств, – всего лишь обычная формальность, и принялся складывать портфель.

Тейлор со скамьи подсудимых внимательно выслушал судью. Постепенно на него снизошло озарение, что вот-вот его должны освободить. Чуть ниже его, на скамье в зале, сидела оцепеневшая Джин Тейлор.

– Интересно, о чем она сейчас думает, – пробормотал Спаркс Мэттьюсу. – Ей же теперь возвращаться домой с этим порнозависимым типом, занимавшимся киберсексом с незнакомками, рядящимися под маленьких девочек. К тому же еще и детоубийцей.

Как-то внезапно все закончилось. Судья велела присяжным огласить формально их оправдательный вердикт, и Тейлора увели обратно в камеру готовиться к выходу на волю.

В зале суда началась куча-мала: журналисты кинулись наперегонки «ловить момент», устремляясь к главному своему призу – Джин Тейлор.

Окруженная со всех сторон репортерами, она неуверенно привстала со своего места, с побелевшим лицом, не в силах что-либо сказать, в то время как Том Пэйн посреди царившей в зале суматохи пытался увести ее со скамьи. Наконец толпа газетчиков чуть разделилась, и Джин, точно убегающий краб, стала бочком пробираться к проходу, натыкаясь коленями на скамью впереди и цепляясь ремешком сумки за края сидений.

Глава 27

Понедельник, 11 февраля 2008 года

Вдова

Естественно, она тоже дает показания. Вот они, ее «пять минут славы». Она целиком в черном, с красным бейджем «Найдите Беллу!». Я всячески стараюсь избегать ее взгляда, но она проявляет настойчивость, и глаза наши встречаются. Меня бросает в жар, краска заливает лицо, и я быстро отвожу взгляд. Больше такого повториться не должно. Она в упор таращится на Глена, но тот благоразумно на это не реагирует, глядит прямо перед собой.

Непроизвольно я начинаю вслушиваться в ее изложение произошедшего, о чем я сотни раз уже слышала и читала с тех пор, как пропала ее крошка. Дневной сон, потом время поиграть, пока мама готовит чай. Потом Белла, смеясь, выбегает из дома в садик вслед за котом Тимми. А потом Доун понимает, что девочки больше не слышно. Наступает тишина.

В зале суда сразу делается тоже очень тихо. Мы все как будто слышим эту страшную тишину. Это мгновение, когда исчезла Белла.

Тут Доун начинает рыдать и со стаканом воды возвращается на свое место. Очень эффектно! Присяжные сидят, явно расчувствовавшись, и пара женщин постарше как будто тоже готовы в любой момент заплакать. Я же возмущена: все идет не так, как надо! Как они не понимают, что это ее вина! Мы с Гленом оба так считаем. Это она бросила малышку без присмотра. Это она мало о ней заботилась.

Глен между тем сидит невозмутимо, происходящее в зале как будто прокатывается мимо него, словно все это творится с кем-то другим.

Когда мамашка приходит в себя, судья разрешает ей сидя закончить дачу показаний, и Глен склоняет голову набок, слушая, как та сперва несется по соседям, потом звонит в полицию и все ждет новостей, пока везде идут поиски.

Обвинитель даже говорит с ней каким-то особым тоном – словно та сделана из хрупкого стекла:

– Большое вам спасибо, мисс Эллиот. Вы очень мужественно держались.

Меня так и подмывает закричать: «Вы были очень плохой матерью!» – но знаю, что не должна этого делать. По крайней мере, не здесь.

Настает черед нашего адвоката – пожилого дядьки довольно пугающей наружности, который при каждой встрече крепко пожимал мне руку, но ничем больше не выказывал, что знает, кто я вообще такая.

Едва вопросы делаются жестче, мамашка снова принимается рыдать, однако в голосе у барристера никакой отзывчивости не слышно.

Доун Эллиот настойчиво твердит, что ее детка пропала у нее из виду на какие-то считаные минуты, – но все мы знаем, что это не так.

Присяжные начинают поглядывать на нее куда суровее. Давно уже пора.

– Вы верите, что Белла еще жива, не так ли? – спрашивает барристер.

По залу пробегает шепоток, и мамашка опять начинает всхлипывать. Наш защитник особо подчеркивает, что она вовсю продает свои россказни прессе, отчего Доун заметно обозляется и говорит, будто деньги эти нужны для ее кампании.

Один из журналистов быстро снимается с места и уходит, зажав в руке блокнот.

– Торопится скорее вписать эту фразу в свою новостную колонку, – шепчет мне на ухо Том и подмигивает. Видимо, это, значит, гол в нашу пользу.

Когда все вроде бы приходит к концу, когда полиции велят прекратить наконец фокусничать с Гленом и его освобождают, я как будто совершенно деревенею. Теперь моя очередь чувствовать, словно это все происходит с кем-то другим.

Когда мы с Томом Пэйном скрываемся в одной из комнат для свидетелей, он отпускает наконец мою руку, и мы стоим, пытаясь выровнять дыхание. Какое-то время ни один из нас не способен что-либо сказать.

– Теперь он может вернуться домой? – спрашиваю я адвоката.

Голос у меня вдруг делается не таким, как всегда: после этого шума в зале суда он звучит как-то незнакомо и безжизненно.

Том кивает и принимается возиться со своим портфелем. А потом ведет меня по лестнице вниз – туда, где камеры, – чтобы я могла повидать Глена. Моего Глена.

– Я всегда говорил, что правда непременно выплывет наружу! – торжествующе восклицает он, замечая меня у двери. – Наша взяла, Джинни! Черт возьми, мы это сделали!

Добравшись до мужа, крепко обхватываю его руками. Я долго стою так, держа его в объятиях, и благодаря этому мне ничего не надо говорить – потому что на самом деле я даже не знаю, что ему сказать. Он такой счастливый – сияет как мальчонка! Даже порозовел от радости и все посмеивается. Явно не очень себя контролирует. У меня же в голове единственная мысль: мне предстоит с ним вернуться домой. Остаться наедине. Что будет дальше, когда за нами закроется входная дверь? Я слишком много узнала о человеке, за которым замужем, чтобы в нашей жизни все оставалось как прежде.

Глен пытается меня приподнять и даже покружить, как он любил делать, когда мы были помоложе. Но сейчас в помещении слишком много людей: адвокаты, барристеры, тюремные надзиратели. Все они плывут передо мной по кругу, становится очень трудно дышать. Заметив это, Том поскорее выводит меня в прохладный коридор, усаживает, приносит стаканчик воды.

– У вас сейчас столько переживаний, Джин, – мягко произносит он. – Все так неожиданно. Впрочем, все мы очень надеялись, что рано или поздно это произойдет. Вы так долго ждали этого момента.

Я поднимаю голову, однако Том избегает моего взгляда. Больше мы об этом не заговариваем.

Я все думаю о том молоденьком полицейском, который прикинулся женщиной, чтобы попытаться добыть правду. Когда Том рассказывал мне об этом новом «доказательстве», я думала, парень разыгрывал из себя проститутку. Но, поглядев на него в суде, увидев, как он держится на свидетельской трибуне, когда вокруг все от его показаний покатываются со смеху, – я прониклась к нему сочувствием. Парень на все был готов пойти, лишь бы найти маленькую Беллу.

В коридор выходит Глен. Том тут же торопится к нему, снова пожимает руку. И мы уходим.

На тротуаре у здания суда Доун Эллиот рыдает перед многочисленными камерами.

– Поосторожней бы она там болтала, – роняет Том, когда мы вынужденно останавливаемся у дверей позади сгрудившейся толпы.

Доун откровенно купается во внимании, в свете фотовспышек и многочисленных телекамер, а снующие вокруг журналисты то и дело спотыкаются о тянущиеся под ногами кабели, пытаясь подобраться к ней поближе. Доун говорит, что никогда не сложит руки и не перестанет искать свою девочку, что та непременно где-то ее ждет, что она, мать, обязательно выяснит, что же на самом деле случилось с ее крошкой. Когда она заканчивает, друзья уводят Доун к поджидающей машине, и она уезжает.

Наступает наша очередь. Глен решает, что вместо него адвокат Том должен зачитать заявление. Впрочем, барристер сам это предложил и сам же его и написал. Мы выходим к толпе – и тут поднимается такой шум, что меня в буквальном смысле потрясает. Гул сотен голосов, одновременно что-то выкрикивающих, закидывающих нас вопросами, не дожидаясь ответов, требуя со всех сторон внимания.

– Сюда, Джин! – выкрикивает голос совсем рядом со мной.

Я поворачиваюсь посмотреть, кто это, и чуть ли не в лицо мне загорается вспышка.

– Обнимите-ка его, – требует кто-то еще.

Некоторых я даже узнаю – видела на тротуаре напротив дома. Непроизвольно хочу улыбнуться, но тут понимаю, что они мне вовсе не друзья. Что они – нечто совсем иное. Это – пресса. СМИ.

Том с многозначительным видом выступает чуть вперед, и вокруг делается тихо.

– Я намерен зачитать заявление мистера Тейлора. Он не станет отвечать ни на какие вопросы.

Тут же над головами вырастает целый лес диктофонов.

– Я ни в чем не повинный человек, который был схвачен полицией и лишен свободы за то деяние, коего никогда не совершал. Я очень благодарен суду за его оправдательное решение. Но сегодня я вовсе не собираюсь праздновать свое освобождение. Белла Эллиот по-прежнему числится среди пропавших, и тот, кто ее похитил, все так же на свободе. Очень надеюсь, что теперь полиция сможет вернуться к поиску истинно виновного. Хочу поблагодарить семью за поддержку и выразить особую признательность своей замечательной жене Джинни. Все, спасибо за внимание. И впредь прошу уважать нашу частную жизнь, которую нам во многом теперь придется восстанавливать.

Я все это время разглядываю свою обувь, заполняя в голове возникшие пробелы. Замечательная жена. Вот моя нынешняя роль. Замечательная жена, что горой стоит за мужа.

Еще мгновение тишины – и гул поднимается снова.

– Кто, по-вашему, похитил Беллу?

– Что вы думаете, Глен, насчет предпринятой полицией тактики?

Тут какой-то прохожий выкрикивает:

– Молодец, дружище!

Глен улыбается в ответ – и такой снимок на следующий день наверняка появится во всех газетах.

Между фоторепортерами ко мне просовывается чья-то рука и вручает открытку. На ней написано: «Поздравляем!», и изображена бутылка шампанского с выскакивающей пробкой. Пытаюсь выяснить, кому принадлежит эта рука, однако ее тут же поглощает толпа, и я, быстро сунув открытку себе в сумочку, двигаюсь куда-то рядом с Томом и Гленом в окружении небольшой охраны. Пресса тоже перемещается за нами – точно пчелиный рой в каком-то мультике.

Возвращение домой ясно дает нам отведать того, что теперь нас ждет. Журналисты и фотографы перекрывают проход к такси, что поймал для нас Том, и мы не можем продвинуться ни на шаг. Толпящиеся люди толкают друг друга и заодно нас, выкрикивают нам в лицо какие-то глупые вопросы, раскачивают перед нами камерами. Глен крепко берет меня за руку и резко прорывается сквозь толчею, утягивая за собой. Том придерживает дверцу такси, и мы быстро плюхаемся на заднее сиденье.

Камеры мигом облепляют окна машины, вспыхивая и брякая металлом по стеклу. Мы же просто тихо сидим внутри, точно рыбы в аквариуме. Таксист заметно нервничает, но в целом зрелище ему, похоже, нравится.

– Черт бы их побрал! – беззлобно ворчит он. – Вот же цирк устроили.

Журналисты, не унимаясь, все выкрикивают:

– Как чувствует себя человек, вышедший на волю, Глен?

– Что бы вы сказали матери Беллы?

– Обвиняете ли вы в чем-то полицейских?

Естественно, он еще как их обвиняет! Глен тут же взвинчивается: мол, столько унижений из-за них перенес, с их дурацкими пижамками.

Странно, что он вообще способен об этом думать, когда его обвиняли в убийстве маленькой девочки, – и все же мысль о том, чтобы расквитаться с полицией, явно становится его новой аддикцией.

Глава 28

Среда 2 апреля 2008 года

Вдова

Меня все время разбирало любопытство: что я почувствую, если раскрою-таки секрет? Порой я начинаю грезить об этом и почти даже слышу, как говорю кому-то: «А знаете, мой муж видел Беллу в тот день, когда она пропала». И ощущаю почти физическое раскрепощение, мне словно кровь ударяет в голову, и я готова на что угодно.

Но я ведь не могу этого сделать. Я виновна не меньше, чем он. Какое это странное чувство, когда прячешь тайну! Будто у меня внутри тяжело ворочается какой-то камень, и всякий раз, как я об этом думаю, мне становится нехорошо. Моя подружка Лайза так описывала свои ощущения, когда была беременной: дитя толкалось в животе, словно пытаясь расчистить себе место, норовя заполнить собою все ее нутро. Вот так же и мой секрет. Когда от него меня распирает слишком сильно, я на какое-то время переключаюсь на «Джинни», делая вид, будто тайна эта принадлежит не мне, а кому-то другому.

Впрочем, это нисколько не помогало, когда во время следствия меня допрашивал Боб Спаркс. Все тело у меня охватывало жаром, лицо краснело, а лоб покрывался капельками пота.

Боб Спаркс без труда проникал во все мои измышления. Первый раз это случилось, когда он спросил:

– Так что, говорите, вы делали в тот день, когда пропала Белла Эллиот?

Я невольно задышала чаще, но попыталась как-то выровнять дыхание, взять под контроль. И тут мне изменил собственный голос. Он превратился в какой-то сдавленный писк, так что я резким залпом выдала полпредложения, вторую половину просто проглотив. Мое тело предательски показывало, что я лгу.

– А, с утра – на работе, вы же знаете. У меня на тот день было два мелирования, – ответила я, надеясь, что правдоподобность моего вранья сумеет его убедить. В конце концов, я действительно в тот день ходила на работу.

И так вот раз за разом. Точно как в суде: принято, принято, отклонено, отклонено… Вроде бы должно становиться легче, однако этого не происходит, поскольку каждая новая ложь кажется все кислее и жестче, точно незрелое яблоко. И на зуб не поддается, и во рту першит.

Причем, как ни странно, самая простенькая ложь оказывается самой трудной. Та, что покрупнее, легко слетает с языка: «Глен? А, так он ушел из банка, потому что у него были совсем другие в жизни планы. Он хочет создать собственную транспортную компанию. Хочет быть самому себе хозяином». Вот и все – легко и просто.

А вот мелкое вранье – типа «Я не смогу пойти с тобой выпить кофе, потому что мне надо ехать к маме», – словно застревает в глотке, заставляя запинаться и краснеть. Лайза поначалу этого как будто не замечала, а если и замечала, то у нее хорошо получалось это скрывать.

Теперь все мы стали жить по-добрососедски с моим враньем.

В детстве, надо сказать, я никогда не была лгуньей. Мама с папой немедленно бы меня раскусили, а брата или сестры, с кем я могла бы разделить какую-то тайну, у меня не было. С Гленом, как оказалось, это было легко. После того как к нам нагрянула полиция, мы с ним стали, по его словам, одной командой.

И вот что забавно: за все прежние годы нашей совместной жизни я никогда не воспринимала нас как одну команду. У каждого из нас были, так сказать, «свои ведомства». Однако исчезновение Беллы свело нас воедино. Сделало настоящей парой. Я же всегда говорила, что нам необходимо дитя.

В том-то и ирония на самом деле. Понимаете, я ведь даже собиралась его бросить – после того, как его оправдали на суде. После того как узнала обо всей этой интернетной дребедени. О его «секскурсиях», как он это называл, по разным чатам. О всей той дряни, что он собирался оставить позади.

Глен, знаете ли, вообще любит оставлять что-то позади. Когда он так о чем-то говорит, это означает, что мы никогда больше не станем это обсуждать. И он легко умеет отсекать некую часть своей жизни, давая ей навсегда уплыть куда-то прочь.

– Нам надо думать о будущем, Джинни, а не о прошлом, – терпеливо внушал он мне, притянув к себе поближе и целуя в макушку.

Когда Глен так говорил, я воспринимала это как разумное решение и научилась никогда не возвращаться к тем вопросам, что оставлены им позади. Это вовсе не означало, что я не думала о них, но понятно было, что я никогда больше об этом Глену не заикнусь.

Одним из таких вопросов была неспособность иметь детей. Другим – его потеря работы. А теперь добавились еще и эти чаты и все те мерзости, связанные с полицией.

– Давай, дорогая, оставим все это позади, – сказал он на следующий день после того, как закончилось судебное следствие.

Мы лежали в постели. Было еще так рано, что фонари на улицах не погасли, их было видно в просвет между занавесками. Ни он, ни я в эту ночь особо и не спали. «Слишком оба переволновались», – объяснил Глен.

Он сказал, что у него уже есть кое-какие задумки, что он решил как можно скорее вернуться к нормальной жизни – к нашей с ним нормальной жизни, – чтобы все вновь стало таким, как прежде.

На словах это казалось очень просто, я даже попыталась выкинуть из головы все те гнусные вещи, что недавно услышала, – однако они не желали уходить. Они прятались по уголкам сознания и ехидненько косились на меня. Несколько недель я кипела и мучилась, потом приняла решение. В итоге именно фотографии детей заставили меня однажды сложить чемодан.

С того момента, как мужа стали обвинять в убийстве Беллы, я стояла за него горой, потому что верила в него. Я знала, что мой Глен просто не способен совершить нечто столь ужасное. Теперь все это, слава богу, закончилось, и он признан невиновным.

Но как раз теперь-то мне и пришлось внимательнее присмотреться к тому, чем он на самом деле занимался.

Когда я заявила, что не могу жить с человеком, любующимся подобными картинками, Глен решительно стал все отвергать.

– Это же не по-настоящему, Джинни. Наши эксперты на суде сказали, что на тех фотографиях нет настоящих детей. Там женщины, которые просто очень молодо выглядят и наряжаются в девочек, зарабатывая этим себе на жизнь. Некоторым из них на самом деле уже за тридцать.

– Но выглядят-то они все равно как дети! – закричала я. – И делают они это для тех людей, которым нравится смотреть, как мужчины занимаются этим с детьми!

Тут он заплакал.

– Ты не можешь меня бросить, Джинни. Ты нужна мне.

Я помотала головой и пошла наверх за чемоданом. Меня всю трясло, потому что я еще ни разу не видела Глена таким. Он, казалось, относился к тому разряду людей, что всегда умеют владеть собой. К людям сильным и стойким.

И когда я спустилась по лестнице, Глен уже ждал меня, чтобы своим признанием поймать меня в ловушку.

Он признался, что кое-что сделал ради меня. Дескать, он очень меня любит и понимает, что желание иметь ребенка меня попросту изводит и из-за этого мучится он сам. И потому, когда он ее увидел, то понял, что может сделать меня по-настоящему счастливой. И он сделал это для меня.

Глен сказал, что это было как во сне. Он остановил машину в каком-то тихом переулке, чтобы перекусить и просмотреть газету, как вдруг у самой калитки увидел ее. Она была там совсем одна и смотрела на него. И он не смог удержаться.

При этих словах Глен крепко обхватил меня руками, так что я не могла и шевельнуться.

– Я хотел привезти ее тебе домой. Представляешь, она стояла там одна, а я ей улыбнулся – и она протянула свои ручки ко мне. Хотела, чтобы я взял ее на руки. Тогда я вылез из фургона… и больше ничего уже не помню. Следующее, что возникает в памяти, – это как я еду в фургоне домой, к тебе. Я ей ничего не сделал, Джинни, – уверял он. – Это было точно сон. Думаешь, мне это приснилось, Джинни?

Рассказ его так меня шокирует, что при мысли о подробностях я начинаю задыхаться.

И вот мы с мужем стоим в прихожей, и в зеркале я вижу наше отражение. Кажется, будто это происходит в каком-то фильме. Глен наклоняется ко мне, так что головы у нас соприкасаются, и рыдает мне в плечо. Я же стою с мертвенно-бледным лицом. Глажу его по волосам, пытаюсь утешить. Но при этом мне совсем не хочется, чтобы он перестал плакать: меня пугает то молчание, что последует. Я столько всего хочу у него спросить… Однако столько всего мне знать не хочется.

Через некоторое время Глен как будто унимается, и мы садимся вместе на диван.

– Может, надо бы сообщить об этом полиции? Сказать, что ты видел ее в тот самый день? – Мне просто необходимо произнести что-то вслух, иначе у меня вот-вот взорвется голова.

Глен возле меня напряженно замирает.

– Они тогда сразу скажут, что я ее увез куда-то и убил. А ты сама знаешь, Джинни, что я этого не делал. Даже тот факт, что я просто ее увидел, превратит меня в виновного, которого тут же бросят за решетку. Мы не должны ничего говорить, Джинни. Ничего и никому.

Я молча сижу, не в состоянии что-либо сказать. Впрочем, да, он прав. В понимании Боба Спаркса увидеть Беллу будет равносильно тому, чтобы ее похитить.

Я просто стараюсь думать, что Глен никак не мог ее забрать.

Он ведь только ее увидел – и все. Только лишь увидел. Он не сделал ничего плохого.

Глен все еще всхлипывает от рыданий, лицо у него красное и мокрое.

– Я все думаю, что, может, мне это приснилось? Все это было как-то не по-настоящему. И ты сама знаешь, я бы не причинил ребенку зла, – говорит Глен.

И я киваю. Вроде бы и знаю… Хотя на самом деле я ничегошеньки не знаю об этом человеке, с которым прожила столько лет. Он для меня незнакомец, но связаны мы с ним сейчас куда теснее, чем когда-либо прежде. И он знает меня. Знает, в чем моя слабость.

Он знает, что я сама бы захотела, чтобы он забрал ее и привез к нам домой.

И я понимаю, что именно я со своей одержимостью стала причиной всех этих бед.

Уже потом, заваривая ему в кухне чай, я сознаю, что Глен ни разу не назвал имя Беллы, словно для него она не существует в реальности. Я забираю чемодан, несу его обратно наверх и раскладываю вещи. Глен же тем временем лежит на диване, смотрит футбол. Словно все как всегда. Словно ничего и не случилось.

О Белле мы с ним больше не заговариваем. Глен со мною очень мил, без конца говорит, как он меня любит, и постоянно проверяет, все ли со мной в порядке. И вообще контролирует. «Что сейчас собираешься делать, Джинни?» – спрашивает он всякий раз, звоня мне на мобильный. Вот так мы и живем теперь.

И все ж таки Белла постоянно присутствует рядом с нами. Мы не говорим о ней, не упоминаем ее имени. Мы просто живем дальше, а мой секрет начинает разрастаться во мне, пихая меня в сердце и желудок, выворачивая меня на лестнице на полпути к туалету, когда я вдруг проснусь и о нем вспомню.

К Белле его потянуло из-за меня. Он хотел найти для меня малыша. Интересно, что бы я делала, если бы он и в самом деле привез девочку ко мне? Любила бы ее, заботилась – вот что бы я делала. Просто бы очень ее любила! Только ради этого она и стала бы моей.

И ведь она уже почти была моей.

После всего произошедшего мы с Гленом по-прежнему делим супружескую постель. Моя матушка никак не может в это поверить.

– Как ты только можешь выносить его рядом, Джин? После всего, что он проделывал с теми женщинами, да еще и с тем мужчиной?

Обычно мы с мамой никогда не говорили о сексе. О том, откуда берутся дети, и об особых женских днях мне поведала моя лучшая школьная подруга. С матушкой было очень непросто беседовать о подобных вещах. Как будто это было что-то скверное и неприличное. Подозреваю, лишь тот факт, что об интимной жизни Глена растрезвонили во всех газетах, позволил ей заговорить об этом вслух. В конце концов, в нашей стране уже, наверно, все до единого об этом знали. Все равно что говорить о ком-то постороннем, с кем в действительности незнаком.

– Все это не делалось по-настоящему, мама. Это было понарошку, – отвечаю я, стараясь не встречаться с ней взглядом. – Психолог мне объяснил, что все мужчины проделывают подобное у себя в голове.

– Отец твой этого не делает, – возразила она.

– Как бы то ни было, мама, мы решили оставить все это позади и глядеть только в будущее.

Она воззрилась на меня с таким видом, будто собирается сказать нечто чрезвычайно важное, но тут же передумала.

– Это твоя жизнь, Джин. Ты должна поступать так, как лучше для тебя.

– Наша жизнь, мама. Моя и Глена.

Глен сказал, что мне пора бы присматривать себе какую-нибудь небольшую тихую работу. И лучше в другом районе.

Меня, конечно, теперь очень пугала перспектива общения с незнакомыми людьми, но мы с Гленом сошлись на том, что все-таки надо чем-то себя занять, причем за пределами дома.

Глен поведал, что решил осуществить давнюю свою идею начать собственный бизнес. Только теперь это никак не будет связано с транспортом. Он задумал что-то делать в Интернете. Будет оказывать там какие-то услуги.

– Сейчас все этим занимаются, Джинни. Легкие деньги, да и навык у меня уже имеется.

Я бы много чего ему сказала по поводу этого навыка, но сочла за лучшее промолчать.

Наша попытка смотреть только в будущее длилась чуть больше месяца. По пятницам и субботам я стала работать в городе, в одном крупном салоне красоты. Достаточно крупном, чтобы оставаться незнакомой для множества посетителей и избегать разных нескромных вопросов. Салон оказался куда шикарней, нежели «Волосы сегодня», и все средства для волос были там очень дороги. Казалось, они стоили целое состояние, поскольку пахли миндалем. В свои рабочие дни я садилась в подземку, доезжала до Бонд-стрит, а дальше шла пешком. И все было отлично – куда лучше, чем я ожидала.

Глен же оставался дома перед монитором – «созидая собственную империю», как он это называл. Он покупал и продавал на eBay какие-то штуки для автомобилей. Теперь вся наша прихожая была забита доставленными по нашему адресу свертками. Но Глен, по крайней мере, был при деле. Я даже немного ему помогала – упаковывала эти штуки и ходила за него на почту. Жизнь как будто входила в привычную колею.

И все же ни один из нас не смог оставить это дело позади. Я не могу запретить себе думать о Белле. О почти что моей малышке. У меня невольно возникают мысли, будто бы это мы ее забрали. Будто она здесь, рядом с нами. Наша маленькая крошка! Порой я даже ловлю себя на том, что жалею, что в тот день он ее к нам не увез.

Впрочем, Глен думает вовсе не о Белле. Он не может просто так забыть подлость полицейских. И эти мысли его беспокоят. Я вижу, как он вынашивает какие-то замыслы, к чему-то себя готовит, и всякий раз, как по телевизору идет речь о полиции, Глен аж кипит от злости, ругаясь, что они порушили ему жизнь. Я попыталась уговорить его плюнуть на все это и думать о будущем, но он, похоже, меня не услышал.

Вероятно, он даже взялся за телефон, потому что однажды в четверг к нам с утра явился Том Пэйн, чтобы подробно объяснить, как предъявить иск Хэмпширскому отделению полиции. Он сказал, что за все, что перенес из-за них Глен, нам полагается компенсация.

– Да-да, с них приходится! – подхватил Глен. – Из-за их фокусов я несколько месяцев проторчал за решеткой.

Я отправилась на кухню заварить чай. А когда вернулась – они вдвоем что-то там высчитывали в желтом блокноте Тома. Глен у меня всегда был силен по части цифр. Он такой умный! Когда они сделали последние подсчеты, Том сказал:

– Я полагаю, вы должны получить что-то около четверти миллиона.

И Глен завопил в восторге так, будто выиграл в Британской лотерее. Я хотела было сказать, что нам не надо этих денег, что я не хочу этих грязных денег… Однако просто улыбнулась, подошла к мужу и взяла его за руку.

Процесс этот, конечно, долгий, но это дало Глену новое поле деятельности. Посылки с eBay к нам уже не прибывают – вместо этого муж сидит за кухонным столом, ковыряясь с бумагами. Он читает и перечитывает заявления, что-то перечеркивает, что-то выделяет разноцветными маркерами, прокалывает документы дыроколом и рассовывает по разным папочкам. Время от времени он зачитывает мне разные куски, желая узнать, что я об этом думаю.

– «Воздействие на мистера Тейлора как самого расследования, так и оставленного им пятна позора столь тяжело, что теперь мистер Тейлор, выходя из дома, подвергается частым приступам паники».

– Правда, что ли? – усмехаюсь я. Что-то я такого не замечала. Во всяком случае, ничего похожего на матушкины панические приступы.

– Ну, может, у меня внутри все переворачивается, – объясняет он. – Думаешь, им понадобится справка от врача?

Мы вообще не так уж часто покидаем свой дом. Бываем разве что в магазинах, да один разок сходили в кино. И хотя за покупками мы теперь стараемся ездить пораньше и в крупные супермаркеты, где никто никого не знает и где не приходится ни с кем говорить, Глена все равно почти всегда узнают. Пока шел суд, изображения моего мужа что ни день появлялись во всех газетах, – так что девушки на кассах вычисляют его сразу. Я предлагала ему, что стану одна ходить по магазинам, но Глен и слышать об этом не хочет. Дескать, не допустит, чтобы я одна это расхлебывала. Он держит меня за руку и ведет себя довольно вызывающе. Я же научилась решительно затыкать всякого, кто осмелится только сунуться к нему с вопросом или косо посмотреть.

Куда труднее, когда я встречаю тех людей, с которыми знакома. При виде меня некоторые торопливо переходят дорогу, будто меня не заметили. Другие, напротив, начинают обо всем расспрашивать. Поймала себя на мысли, что снова и снова повторяю им одно и то же:

– Все у нас отлично. Мы знали, что правда непременно выплывет наружу, что Глен ни в чем не виновен. А вот полиции еще много за что предстоит ответить.

Большей частью люди за нас радуются – хотя и не все. Одна из моих давних клиенток с прежнего салона заявила:

– Хмм… Среди нас нет никого, кто был бы абсолютно ни в чем не виновен. Вы так не считаете?

Я быстро проговорила, что рада была ее увидеть, но сейчас, мол, спешу по поручению Глена.

Однажды, заранее настроившись его переубедить, я все же сказала:

– Это будет означать новый суд. Опять примутся все это выкапывать, вытаскивать наружу, зачитывать при всех. И я не уверена…

Тут Глен встает и крепко меня обнимает.

– Я понимаю, для тебя это очень тяжело, дорогая, но это будет моя реабилитация перед обществом. Это гарантированно даст людям понять, через что мне довелось пройти. Через что мы с тобой прошли.

Это мне кажется разумным, и я даже пытаюсь ему помогать строить доказательства, припоминая даты и неприятные столкновения с людьми в общественных местах.

– А помнишь того парня в кинотеатре? Он кричал, что не желает находится в одном помещении с педофилом, и указывал на тебя пальцем.

Еще бы Глен этого не помнил! Нас пришлось выводить из кинозала в сопровождении охранника – как объяснил тамошний менеджер, ради нашей же безопасности. Парень не на шутку разошелся, выкрикивая: «Эй, ты что там сделал с Беллой?!» – а его спутница безуспешно пыталась усадить его на место.

Мне хотелось им что-нибудь возразить – типа что мой муж совершенно ни при чем, – но Глен крепко ухватил меня за руку, шепнув:

– Не надо, Джин, будет только хуже. Он же просто псих.

Ему совсем не нравится об этом вспоминать, но тем не менее он подробно расписывает в своем заявлении тот инцидент, бросая вскользь:

– Спасибо, милая.

Полиция до последнего отбрыкивается от компенсации по его иску. Том говорит, это потому, что платить-то им придется из налогов.

И вот в один из дней я облачаюсь как некогда на судебное заседание, Глен уже ждет меня в своем парадно-выходном костюме и ботинках, и тут ему звонит Том Пэйн.

– Все позади, Джинни! – кричит мне муж с лестницы. – Они расплатились! Четверть миллиона!

Все газеты вместе с Доун Эллиот назвали эту компенсацию «грязными деньгами, сделанными на страданиях малышки». Журналисты вновь принялись нас преследовать и писать о Глене разные ужасные вещи. Так и подмывает ему сказать: «А ведь я тебе говорила!» Только что хорошего это даст?

Глен снова становится тише воды ниже травы, а я складываю на работе свои вещички, пока меня оттуда не попросили.

Мы возвращаемся туда, откуда начали.

Глава 29

Понедельник, 21 июля 2008 года

Следователь

После того как развалился судебный процесс, Боба Спаркса снедала досада совсем иного рода. Его охватили горечь и уныние, к которым добавилась еще и злость. И злился он главным образом на самого себя. Он сам позволил себя втянуть в эту заведомо гибельную стратегию. О чем он только думал?!

Проходя однажды по «начальскому» этажу мимо открытой двери, Боб своими ушами слышал, как один из старших офицеров назвал его «охотником за славой». Спаркса тогда аж передернуло. Ему-то казалось, он думает только о Белле, но, может, все и впрямь вертелось лишь вокруг него?

– Уж чем-чем, а славой я точно не покрылся, – сказал он сам себе.

Спустя пять месяцев после завершения суда был представлен официальный рапорт. Сухим дистиллированным языком, обычным для подобных документов, там упоминалось, кроме всего прочего, и о том, что решение использовать офицера под прикрытием, чтобы заполучить свидетельство против подозреваемого «было принято на основе экспертных оценок и в полной мере согласовано со старшими офицерами, однако означенная стратегия оказалась в конечном итоге ошибочной по причине ненадлежащего контроля над малоопытным сотрудником».

«В общем, облажались по уши», – читался подтекст, как сказал Спаркс по телефону Эйлин, позвонив ей после весьма немногословного совещания у главного констебля.

На следующий день Боб, со всем своим начальством, был обличен и пристыжен в прессе как «один из полицейских шишек, разваливших дело Беллы». Тут же помещались призывы разных политиков и прочих игроков общественной арены к тому, чтобы немедленно «полетели головы виновных». Когда посыпались все эти заштампованные фразы, инспектор повесил нос и мысленно стал готовить себя к посткоповскому периоду своей жизни.

Эйлин его мысль о том, чтобы оставить службу, похоже, даже пришлась по душе. Она тут же предложила ему устроиться в охрану какой-нибудь компании. «То есть найти себе чистенькую работенку», – тут же подумал Боб.

У него были замечательные дети, которые звонили ему постоянно, чтобы подбодрить, рассказывали разные повседневные новости и заставляли его лишний раз улыбнуться. Но все равно к концу каждого дня он был уже совсем выжатый.

Боб попытался опять начать бегать, припомнив, какое облегчение давало это занятие еще в его бытность молодым отцом – когда хотя бы на час сознание заполнялось лишь ритмом его бегущих ног. Однако теперь он возвращался домой весь посеревший и потный, с мучительно ноющими коленями пятидесятилетнего мужчины. Эйлин вскоре сказала, чтобы он с этим делом завязывал, иначе вообще сляжет, а ему, мол, сейчас вот только этого и не хватает.

В итоге провели слушание о его дисциплинарной ответственности, прошедшее в вполне цивилизованной форме, где все вопросы задавались Спарксу исключительно вежливо, но твердо. Ответы на эти вопросы и без того всем были известны, но процедуру все же требовалось соблюсти. Боб был временно отстранен от работы до принятия окончательного решения и потому звонок от профсоюзного представителя принял еще в пижаме. Полиция решила возложить на Спаркса более высокую ответственность, и он получит выговор с занесением в личное дело, но не уволен. Боб даже не знал, радоваться ему или плакать.

Эйлин расплакалась, крепко его обняла.

– О Боб, ну наконец-то все позади! Слава богу, в них проснулся здравый смысл.

На следующий день он вернулся на работу, занялся новыми служебными заданиями.

– Для всех нас это новый старт, – сказала Спарксу, устроив ему нечто вроде воспитательной беседы, главный детектив Хлоя Веллингтон, которая заняла кресло посрамленного Брейкспира. – Я понимаю, для вас это искушение, и все же оставьте Глена Тейлора кому-нибудь другому. После такой широкой огласки вы по-любому не сможете вернуться к тому делу. Это все равно будет выглядеть как гонение, и любые новые нити следствия будут этим окрашены.

Спаркс покивал, стал убедительно обсуждать с ней новые дела, попавшие к нему на стол, а также бюджеты, реестры, даже некоторые служебные сплетни. Однако, когда он вернулся в свой кабинет, главным в его списке оставался все же Глен Тейлор. Точнее, это было единственное имя в его списке.

Мэттьюс уже его поджидал, и они закрыли поплотнее дверь, чтобы обсудить тактику действий.

– За нами будут следить, шеф, чтобы убедиться, что мы не крутимся опять возле него. Из Бейзингстока сюда перевели старшего детектива, чтобы он заново оценил ситуацию и разработал дальнейшие шаги полиции в расследовании дела Беллы Эллиот. Это хоть и женщина, однако свой парень. Джуд Даунинг. Знаете такую?

В тот же день детектив Джуд Даунинг постучалась в кабинет Спаркса и предложила сходить выпить кофе. Тоненькая, рыжеволосая, она села напротив него в ближайшей кафешке («А то ваш буфет точно медвежья яма».) и, заказав обоим по латте, стала ждать, что скажет Боб.

– Он все так же на свободе, Джуд, – произнес Боб.

– А что с Беллой?

– Не знаю, Джуд. Она мне не дает покоя.

– Это означает, что она мертва? – спросила женщина, и Боб даже не знал, как на это ответить. Пытаясь думать об этом с точки зрения копа, он понимал, что девочки нет в живых. Но никак не мог с этим смириться.

По-прежнему в прессе – при отсутствии более горячих новостей – печатали беседы с Доун Эллиот, и ее полудетское лицо осуждающе взирало с газетных страниц. Спаркс продолжал позванивать ей где-то раз в неделю.

– Ничего нового, Доун, – говорил Боб. – Просто проверяю, как у вас дела. Как поживаете?

И она рассказывала, как поживает. Благодаря кампании «Найдите Беллу!» Доун познакомилась с мужчиной, который ей вроде бы понравился, и теперь ей стало легче переживать тягостную пору.

– В нашем браке явно трое, – сказала однажды Эйлин и рассмеялась отвратительным, сухим, фальшивым смехом, который точно специально готовила, чтобы его получше наказать.

Боб никак на это не отреагировал, однако перестал упоминать дома имя Беллы, а еще пообещал жене окончить ремонт в их спальне.

Джуд Даунинг сказала, что хорошенько изучит каждое имеющееся свидетельство на случай, если вдруг где-то что-то упустили.

– Такое с каждым из нас бывает, Боб. Случается, настолько втянешься в подобное расследование, что глаз замыливается и ничего прочего уже не видишь. Так что это не ради критики, а просто ради дела.

Спаркс сидел, вперившись взглядом в пенку на кофе, на которой тертым шоколадом искусно напорошили сердечко.

– Вы правы, Джуд. Всегда необходимо глянуть на все свежим взглядом. Но ведь я могу вам помочь?

– Будет лучше, Боб, если вы все же ненадолго отстранитесь. Только без обид: нам надо начать следствие с самого начала и распутывать лишь собственные нити.

– О’кей. Благодарю за кофе. Не пора ли нам в контору?

Вечером Эйлин, наливая Бобу пиво, терпеливо выслушала, как он изливает свой гнев и ярость, и спокойно сказала:

– Так и пусть она с этим разбирается, милый. Ты ж себе так язву наживешь. Поделай-ка ты лучше дыхательные упражнения, что тебе доктор прописал.

Он отхлебнул пива и попробовал успокоиться, настраивая себя пустить все на самотек и не вмешиваться больше в это дело, но почувствовал лишь, будто при этом что-то начинает от него безвозвратно ускользать.

Спаркс попытался с головой внедриться в прочие дела, но это была лишь, так сказать, поверхностная активность. Еще и Иан Мэттьюс через месяц объявил, что переходит служить в другое отделение.

– Нужно сменить обстановку, Боб, – объяснил он. – Всем нам это нужно.

«Отвальная» у Иана Мэттьюса была как полагается. Напутственные речи старших, потом, с хорошего подпития, целый всплеск ужасных анекдотов, слезливые воспоминания о совместно расследованных преступлениях.

– Все, Иан, это конец эпохи, – сказал ему Спаркс, не без труда высвободившись из медвежьей хватки сержанта. – Ты был у нас великолепным копом.

«Последний продержавшийся[25], – с грустью подумал Боб. – Если не считать Глена Тейлора».

Вскоре на место Мэттьюса к нему заступил новый сержант – тридцатипятилетняя, пугающе смышленая девчонка («Женщина, Боб, – тут же поправила его Эйлин. – Девчонки с косичками ходят».).

Косичек она, конечно, не носила – у нее были блестящие каштановые волосы, собранные на макушке в такой тугой пучок, что на висках тонкими волосками даже оттягивало кожу. Это была крепкая и явно выносливая молодая женщина, у которой звание и карьерный путь явственно отметились синеватыми узорами на веках.

Детектив‑сержант Зара Зальмонд («Мать, должно быть, подбирала что поцарственнее», – подумалось Бобу) переведена была к ним из «полиции нравов», чтобы, по ее же словам, «упростить ему жизнь», и тут же рьяно взялась за работу.

Расследуемые им дела быстро продвигались и одно за другим утекали прочь сквозь дверь кабинета: это и смерть тинейджера от передозировки наркотиков, и серия высокопрофессиональных грабежей, и поножовщина в одном из ночных клубов. Спаркс их потихоньку одолевал, но ни одно из этих дел не могло отвоевать его внимание от человека, с которым он уже давно делил свой кабинет.

Глен Тейлор со своей обезьяньей ухмылкой перед зданием Олд-Бейли с утра до ночи маячил у Боба на периферии его трудов. Втихаря Спаркс кропотливо изучал все до единого полицейские рапорты начиная с того дня, как пропала Белла, приговаривая точно мантру: «Он где-то здесь», и от настойчивости стирал отдельные буквы на своей клавиатуре.

Как-то раз среди буфетной болтовни Спаркс прослышал, что Ли Чемберса снова вызвали в участок, чтобы еще разок на него взглянуть. Тот уже отбыл свои три месяца за «непристойное обнажение», потерял работу и вынужден был переехать, однако, по всей видимости, ничуть не растерял своего привычного бесстыдства.

Чемберс заметно ерзал на стуле, твердо заявлял о своей невиновности, однако на сей раз поведал поподробнее о своей торговле порнопродукцией, включая часы работы и любимые места взамен на иммунитет от дальнейшего судебного преследования.

«За этим надо приглядеть», – таков был вердикт новой следственной группы, хотя никто из них не полагал, что это возможный подозреваемый. Чемберса отправили спокойно восвояси, однако полученная от него информация дала новый толчок поискам по автостанциям, и система видеонаблюдения выдала им отдельных клиентов Ли. Спаркс ожидал услышать, что среди них окажется и Глен Тейлор.

– Пока не засветился, сэр, – доложила ему Зальмонд. – Хотя там просмотрели еще не все.

И поиски продолжились.

Это было настолько захватывающе, словно Боб смотрел инсценировку собственного расследования, где следователей играли актеры.

– Точно в партере сидишь! – сказал он Кейт, когда та позвонила.

– А кто играет там тебя? Роберт Де Ниро? Ах нет, совсем забыла – Хелен Миррен! – хохотнула она.

И все же это нетерпеливое подпрыгивание на краешке зрительского места вместо погружения в бурлящий водоворот расследования открыло Бобу такой обзор, какого он не знал прежде. Теперь он, точно бог, мог со стороны наблюдать за охотой – и именно тогда Спаркс и начал замечать и серьезные прорехи в следствии, и фальстарты.

– Мы слишком быстро сосредоточились на Тейлоре, – сказал он детективу-сержанту Зальмонд. Чего ему только стоило признаться в этом самому себе – но это надо было сделать! – Давайте-ка еще разок разберем тот день, когда исчезла Белла. Только тихо и между собой.

И вот, втайне от всех, они принялись скрупулезно восстанавливать события 2 октября 2006 года с того момента, как дитя проснулось, и расклеивать фрагменты своего «хронометража» на внутренних поверхностях спешно освобожденного металлического шкафчика в самом углу кабинета Спаркса.

– Прямо настоящий арт-проект, – пошутила Зальмонд. – Прилепить еще немного голубого пластика на липучке – и получим эмблему «Blue Peter»[26].

Она еще хотела было сделать на компьютере временную шкалу, но Боб испугался, что тогда их точно сразу засекут.

– Тут, по крайней мере, если придется, мы сможем все легко вычистить, не оставив никаких следов.

Он не мог припомнить, когда Зара попросилась ему в помощницы. Все произошло как-то само собой. Она не подтрунивала над ним, как некогда Мэттьюс, и сейчас Бобу сильно не хватало того чувства локтя и эмоционального облегчения, что дарило их обоюдное подшучивание с Ианом. Однако с женщиной подобное общение ему казалось совсем уж неуместным. Это выглядело бы скорее как заигрывание. Впрочем, по чему он точно не скучал – так это по густо промазанным кетчупом Мэттьюсовым сэндвичам с колбасой, от которых Боба просто воротило, и по его выпячивающемуся из-под разъехавшейся рубашки пузу.

Детектив-сержант Зальмонд оказалась исключительно смышленой, но Спаркс пока что не был уверен, может ли он ей доверять. Но деваться было некуда. Бобу как никогда требовалась ее лишенная эмоций прозорливость, чтобы он снова не срулил куда-нибудь с верного пути в сомнительные заросли.

Итак, если верить Доун, проснулась Белла в семь пятнадцать. Немного позже обычного – но накануне девочка поздновато легла спать.

– А почему поздновато? – тут же спросила Зальмонд.

Пролистали показания Доун Эллиот.

– Они ходили в «Макдоналдс», после чего им пришлось дожидаться автобуса до дома, – озвучил Спаркс.

– С чего вдруг? Какое-то поощрение? – спросила Зальмонд. – У нее не день рождения – родилась Белла в апреле. К тому же, мне показалось, Доун была постоянно стеснена в деньгах. Она получала пособие всего около пятисот фунтов, и соседка говорила, что они вообще редко куда-то выбираются.

– Судя по протоколам, об этом мы ее не спросили, – ответил Спаркс.

Тут же в списке вопросов у Зальмонд появилась соответствующая запись.

«Девочка явно любит составлять списки, – отметил про себя Боб. – Пардон, женщина».

– Далее, в газетном киоске купили конфеты, – продолжала Зара. – Еще одно поощрение. Интересно, что такое происходило у них в жизни?

На новом листке бумаги Зальмонд вывела: «Смартис» – и приклеила его в шкафчик к прочим запискам.

Они уселись в противоположных концах его стола, причем Зальмонд оказалась в начальническом кресле. Между ними лежал прощальный подарок Мэттьюса – распечатка мастер-файла, их главной картотеки. У Спаркса даже зародилось ощущение, будто он находится под допросом, однако его новый сержант так ловко выискивала все новые, доселе никем не затронутые моменты, что он быстро сосредоточился на деле.

– Может, в ее жизни появился новый парень? Что, кстати, известно о Мэтте, от которого она забеременела? С ним хоть раз побеседовали?

Казалось, все эти зияющие дыры в расследовании начинают осуждающе пялиться на Спаркса.

– Значит, этим и займемся, – быстро сказала Зальмонд, видя, как на глазах мрачнеет ее шеф.

В свидетельстве о рождении Беллы отец не был указан: как незамужняя мать, Доун не имела права вписать туда отца, если он лично не присутствовал на регистрации. Однако женщина сообщила полиции, что звали его Мэтт Уайт, что проживал он где-то в районе Бирмингема и работал в какой-то фармацевтической компании.

– Мог, наверно, при желании в любой момент добыть себе «виагру», – заметила Зальмонд.

При поиске найти в Бирмингеме Мэттью Уайта, что подходил бы по всем статьям, не удалось, а потом на горизонте нарисовался Глен Тейлор, и всех остальных попросту задвинули в дальний ящик.

– Вполне возможно, что Мэтт – его прозвище или никнейм. А еще – он же мог просто назваться выдуманным именем. Женатые мужчины частенько так делают. А потом внезапно, без объяснения причин, перестают общаться с новой подружкой. Особенно когда добиваются своего, – вслух размышляла Зара.

Со спокойной деловитостью она стала совмещать свои новые поиски с прочими заданиями, и Спаркс выдохнул, почувствовал себя даже немного не у дел. Зара имела обыкновение с тихим шорохом проскальзывать в его кабинет и, получив нужный документ или ответ на вопрос или согласовав с шефом какое-то действие, так же тихо исчезать, вызывая лишь легкую рябь на поверхности его рабочей сосредоточенности.

Боб всерьез начал верить, что им удастся обнаружить новую ниточку следствия. И все же этот проблеск надежды сильно отвлекал Спаркса, вселяя в него непривычную беспечность и ослабляя бдительность. Так что тот факт, что инспектор параллельно ведет собственное расследование, рано или поздно, но неминуемо должен был выплыть наружу.

И вот однажды, заторопившись к телефону, Боб оставил дверцу шкафчика открытой. В этот момент к нему без стука заглянула детектив Даунинг, чтобы предложить Спарксу сходить съесть по сэндвичу. Увидев перед собой доказательства альтернативного расследования дела Беллы Эллиот, тайно расклеенные в шкафчике, точно в логове какого-нибудь серийного убийцы, Даунинг забыла вообще, зачем пришла.

Заметив, как резко посуровел взгляд коллеги, Боб поспешно объяснил:

– Джуд, просто кое-что осталось от первоначального расследования.

Он и сам почувствовал, как жалко и неубедительно это прозвучало, и уже ничто не могло отвратить надвигающуюся катастрофу.

Впрочем, вместо гневной тирады он получил от нее лишь мину сочувствия, и почему-то от этого ему стало только хуже.

* * *

– Тебе необходим небольшой отпуск, Боб, – непрекословным тоном сказал ему старший суперинтендант Паркер на следующий день при их официальной беседе. – А еще – помощь специалиста. Мы бы тебе порекомендовали проконсультироваться у психотерапевта. У нас имеются на примете отличные доктора.

Спаркс еле сдержал смех. Он забрал распечатку с несколькими именами и приказ об отпуске на две недели и, уже сев в свою машину, позвонил сержанту:

– Больше даже не приближайтесь к этому делу, Зальмонд. Они понимают, что вы-то на нем зациклиться, как я, не могли, так что в следующий раз такими благодушными не будут. Пусть лучше его расследует новая бригада.

– Ясно, – коротко отозвалась Зара.

«Похоже, с ней рядом кто-то из начальства», – понял Спаркс.

– Перезвоните мне, как сможете говорить, – попросил он.

Глава 30

Четверг, 16 сентября 2008 года

Мать

Доун предприняла еще одну попытку. Она купила себе дорогой пиджак, надела туфли на высоких каблуках и новые колготки с юбкой. Редактор устроил из ее появления целую шумиху, встретил Доун у лифта и провел через отдел новостей перед всеми журналистами. Все они улыбались и приветственно кивали ей, не отходя от своих компьютеров, а тот мужчина, что каждый день присутствовал в суде, мигом отложил телефон и подошел к ней пожать руку.

Секретарша – невероятно шикарная женщина с прической и макияжем, точно из журнала мод, проводила их в святая святых – кабинет редактора и осведомилась, не желает ли Доун чая или кофе.

– Чай, пожалуйста. Без сахара.

Вскоре прибыл поднос с чаем, и на этом светские беседы кончились. Редактор был очень занятой человек.

– Ну а теперь, Доун, обсудим нашу совместную кампанию по привлечению Тейлора к правосудию. Чтобы ее запустить, нам понадобится большое интервью с вами. И некий новый ракурс.

Доун Эллиот прекрасно поняла, чего хочет от нее редактор. Почти два года неустанного внимания прессы ее неплохо подковали и закалили. Новый ракурс означал и больше места на первой полосе, и перепечатки в других газетах, и интервью в утренних информационно-развлекательных программах ТВ и в прямом эфире на Radio 5 Live, и участие в «Женском часе» на Radio 4, и статьи во всевозможных журналах. Это было так же ясно и неотвратимо, «как смена дня и ночи». Все это выматывало, конечно, до предела, однако ей необходимо было все это делать, потому что практически каждый день Доун встречала с уверенностью, прочно сидящей где-то глубоко внутри, что ее крошка еще жива. В остальные дни она на это просто уповала.

Но сейчас, сидя в редакции на небесно-голубом пуфике, который кажется странной попыткой дизайнера оживить пространство, – успокоенная свежестью хорошо кондиционируемого кабинета, Доун также понимала и то, что в этой газете хотят, чтобы она впервые публично заявила, будто Белла убита. Должен был получиться, по словам редактора, «совершенно потрясный материал», который как раз и требуется, чтобы призвать Тейлора к ответу.

– Но я не собираюсь говорить, что Белла мертва, Марк, – возразила Доун. – Поскольку это не так.

Марк Перри кивнул, и на лице его мигом застыла маска сочувствия. Он решил осторожно надавить:

– Послушайте, я вас полностью понимаю, Доун, но согласитесь, трудно кого-то обвинять в убийстве, когда утверждаешь, что его жертва жива. Я представляю, как это тяжело признать, но ведь полиция уверена, что Беллы уже нет. Разве не так?

– Боб Спаркс так не считает, – отозвалась она.

– Считает, Доун. Все так считают.

В наступившем молчании Доун мучительно пыталась разрешить дилемму: пойти на поводу у газеты или же действовать в одиночку. Утром она уже успела поговорить с бесплатным консультантом по PR-кампаниям, и тот предупредил, что ее наверняка поставят перед «выбором Софи»[27].

– Стоит вам сказать во всеуслышание, что Белла мертва, – и обратного пути уже не будет. А тогда вы рискуете тем, что поиски девочки тут же прекратятся.

Этого никак нельзя было допустить.

– Думаю, нам лучше оставить этот вопрос открытым, – произнесла Доун. – Почему бы нам не продолжать по-прежнему обвинять его в похищении? Потому что, когда я все-таки ее найду, вам вряд ли захочется оказаться той газетой, что объявила ее мертвой. Ведь все тогда станут говорить, что именно вы остановили ее поиски.

Перри молча прошел к своему рабочему столу, взял с него один из отпечатанных листов формата А3 и, переместив поднос на свободный куб, положил бумагу на столик перед Доун. Это был макет передней полосы The Herald – один из нескольких возможных вариантов горячего эксклюзива. Текста на полосе никакого не было. Только семь слов, отчаянно взывающих: «Вот он, тот человек, что выкрал Беллу!» – и фотография Глена Тейлора.

Перри, конечно, больше пришелся бы по вкусу заголовок «Убийца!», – но ничего, думал он, настанет однажды и его черед, когда этого ублюдка наконец припрут к стене.

– И как оно вам? – спросил он Доун.

Та взяла в руки лист и, точно въедливый профи, стала внимательно его изучать.

Поначалу ей невыносимо было видеть физиономию Тейлора, буквально в каждой газете соседствующую с личиком ее малышки. И все же она заставила себя однажды взглянуть в эти глаза, она хотела найти в них чувство вины, посмотреть на этот рот в поисках признаков безвольной зависимости или похоти. Однако не обнаружила ничего подобного. Он выглядел как обычный, ничем не примечательный мужчина, который вполне мог бы сидеть рядом с ней в автобусе или стоять в очереди в магазине. Может, и впрямь она его где-то встречала? Может, именно поэтому-то он забрал ее дитя?

Этот вопрос сверлил ее мозг каждое утро, стоило ей только проснуться. Ей постоянно снилась Белла: девочка то и дело возникала перед матерью, но дотянуться, добраться до нее было невозможно. Доун или вообще не в силах была двинуться с места, или не могла приблизиться к своему ребенку, с каким бы упорством ни бежала. И всякий раз, пробуждаясь, она, как в первый раз, вдруг ясно сознавала, что Беллы нет.

Первое время женщину настолько переполняло обрушившееся на нее горе и ощущение собственной беспомощности, что Доун вообще не способна была проявлять хоть мало-мальский интерес к жизни. Но когда она стала приходить в себя после горстей седативных препаратов, мама уговорила ее побольше наполнять свои дни разными мелкими будничными делами.

– Тебе, несмотря ни на что, Доун, надо каждый день вставать, одеваться и себя занимать, – увещевала мать. – Пусть даже чем-то совсем незначительным.

Такой же точно совет она давала дочери, когда только родилась Белла, когда Доун с трудом справлялась с хроническим недосыпом и постоянными криками мучимой коликами новорожденной.

И она заставляла себя вставать и одеваться. Потом прогуливалась по дорожке к калитке и подолгу стояла там в саду, как некогда Белла, глядя на живущий своею жизнью мир.

Кампания «Найдите Беллу!» началась с того, что на своей странице в Фейсбуке Доун стала писать небольшие посты о Белле или о том, как она все это переживает. Мощная волна откликов сперва просто захлестнула ее, а потом и вдохнула в нее жизнь. Она собрала тысячи, а вскоре и сотни тысяч новых друзей и лайков, к ней потянулись матери и отцы со всего мира. Это позволило Доун отвлечься от тоски, сфокусировав на чем-то внимание, а когда на нее вышли денежные люди, предлагая ей наличность для поисков ее маленькой дочки, Доун отказываться не стала.

Детектив Спаркс обмолвился, что у него есть кое-какие замечания к отдельным направлениям кампании «Найдите Беллу!», но поскольку это ничуть не отвлекало его подчиненных от поставленной задачи, в итоге дал добро.

– Кто знает, – сказал он тогда Доун, – может, вашей кампании удастся кого-то пристыдить, и он сам явится с повинной.

«Кейт взбесится, когда узнает, что я связалась с The Herald, с их главным конкурентом, – сказала она себе, когда к ней только подкатили с этим вопросом. – Однако ее лот и близко не лежит к нынешнему предложению. Так что она должна меня понять».

Сказать по правде, она бы предпочла, чтобы ее материалом занимались Кейт и Терри – но что поделать, The Daily Post упустила свою возможность.

Это был не такой уж легкий выбор, поскольку за долгие месяцы Доун и Кейт успели порядком сблизиться. Каждую неделю они созванивались, о чем-то болтали, частенько куда-нибудь выбирались вместе на обед, чтобы посидеть посплетничать. Порой, когда мисс Эллиот надо было съездить на день в Лондон, газета присылала за ней машину. Взамен Доун обо всем первой сообщала Кейт.

Тем не менее в последнее время The Daily Post заметно выдохлась в освещении дела Беллы.

– Что, надоела я вашей газете? – спросила Доун у Кейт при их последней встрече, после того как очередное интервью так и не вышло в свет.

– Да ну, какая чушь! – отмахнулась журналистка. – Просто в последнее время еще много чего другого стряслось.

При этом Кейт явно избегала встречаться с ней взглядом.

Доун к тому времени была уже не той несчастной девчонкой, потерянно сидевшей на своем диване. Она все поняла.

И когда ей позвонили из The Herald с предложением развернуть новую кампанию с целью привлечь Тейлора к ответу, пообещав при этом щедрое пожертвование в фонд «Найдите Беллу!», Доун, недолго думая, согласилась.

Она тут же позвонила Кейт, чтобы известить ее о своем решении, считая это собственным долгом. Ее звонок привел журналистку в неистовую панику.

– Господи, Доун, ты серьезно?! И ты уже успела что-то подписать?!

– Нет, но собираюсь сегодня с ними встретиться.

– О’кей, дай мне минут двадцать.

– Послушай…

– Умоляю, Доун!

Когда спустя некоторое время журналистка ей перезвонила, Доун сразу по голосу поняла, что той крыть нечем.

– Мне жаль, Доун, но начальство не согласилось. Считают, что слишком уж рискованно обвинять Тейлора. И, в общем-то, они правы. Это, конечно, эффектный трюк, Доун, но он может выйти тебе боком. Не делай лучше этого.

Доун вздохнула.

– Мне тоже очень жаль, Кейт. Сама знаешь, тут ничего личного – ты блестяще делала свою работу, – но я не могу сейчас все бросить только потому, что одной из газет это стало неинтересно. Все, мне надо идти, не то я опоздаю. Поговорим позже.

И теперь она сидела в редакции, изучая контракт и старательно перечитывала многочисленные подпункты, нет ли там каких-то коварных лазеек. Адвокат Доун уже с ним ознакомился, но посоветовал перед подписанием еще разок все просмотреть – «вдруг подпихнули туда что-нибудь в последний момент».

Марк Перри внимательно за ней наблюдал, всякий раз подбадривающе кивал, стоило ей открыть рот. Когда Доун наконец подписала бумаги, он расплылся в улыбке.

– Отлично, приступаем! – сказал он, поднимаясь на ноги, и выпроводил Доун из кабинета к поджидающему ее обозревателю, которому и предстояло подготовить «Грандиозное интервью».

Готовясь к вполне вроде бы ожидаемому обвинительному вердикту присяжных, газета уже много чего успела написать о Тейлоре. Еще до суда вовсю публиковались интервью с его бывшими коллегами по банку и транспортной фирме. Они собрали кучу непотребных россказней от любительниц секс-чатов и даже выведали от одного из детективов следственной группы в неофициальной, «не для печати», беседе о найденной у Глена детской порнографии. Еще они успели подкупить соседку Тейлоров, получив от нее эксклюзивные фотографии Глена с ее детьми, одной из которых оказалась маленькая светловолосая девочка.

Соседка рассказала, как заметила, что Тейлор наблюдает за ее детками из окна, и даже заколотила калитку между их участками.

Теперь-то ничто из уже нарытого материала не пропадет даром!

– Она не соглашается пока на заголовок «Убийца», но все равно сегодня день великого начала! – сказал Марк своему помощнику, накидывая пиджак на спинку кресла и засучивая рукава. – Поработаем-ка теперь над передовицей. И еще пригласи сюда юристов. А то мне как-то не очень улыбается угодить в Уормвуд-Скрабс[28].

Свой материал The Herald раскинула аж на девять полос, отчаянно взывая привлечь Глена Тейлора к правосудию и требуя, чтобы министр внутренних дел все же передал дело Беллы на повторное рассмотрение.

И вот могущественная, всесильная газетная журналистика стала тревожным молотом стучаться в каждый дом, пробуждая реакцию людей, – и читатели откликнулись. В раздел комментариев на сайте газеты тут же посыпались спонтанные язвительные выкрики, полились потоки сквернословия и призывы к возобновлению смертной казни.

– Обычные психи, как всегда, – подытожил на утреннем совещании редактор новостей. – Только теперь их слишком много.

– Надо проявлять уважение к нашим читателям, – назидательно произнес главный редактор, и все рассмеялись. – Итак, что у нас там на сегодня?

Глава 31

Среда, 17 сентября 2008 года

Журналистка

Кейт Уотерс чуть не кипела от ярости, завтракая прямо за рабочим столом.

– Вот это все могло быть нашим, – злобно сказала она во всеуслышание, переворачивая страницы The Herald.

Сидевший наискосок от нее в новостном отделе Терри Дикон, естественно, услышал ее слова, однако невозмутимо продолжил стучать по клавиатуре, набирая список новостей.

Тогда Кейт отложила свои сильно подрумяненные тосты с медом и подошла к нему.

– Все это могло быть нашим, – повторила она, нависнув над Терри.

– Конечно, могло быть, Кейт, – спокойно отозвался тот. – Но она запросила слишком много денег, а у нас и без того есть три больших интервью с ней.

Терри отодвинул назад стул, состроив страдальческую мину.

– И вообще, если честно, – что тут такого нового? Если не считать фотографию с соседскими детьми – так про этих интернетных шалав и детское порно уже где только не писали.

– Дело не в этом, Терри. Теперь The Herald стала официальным глашатаем дела Беллы Эллиот. И если Тейлора снова станут судить и признают виновным, они честно смогут заявить, что именно они привлекли похитителя Беллы к правосудию. И где тогда окажемся мы? Останемся трясти голым задом на ступеньках?

– Тогда найди сюжет получше, Кейт, – сказал неожиданно возникший у них за спиной редактор. – И не трать драгоценное время на перепевы этого старья. Я на встречу с маркетологами, так что поговорим позже.

– О’кей, Саймон, – сказала Кейт его быстро удаляющейся спине.

– Ну ни черта себе! Тебя только что вызвали к директору школы! – хохотнул Терри, когда шеф оказался уже за пределами слышимости.

Кейт вернулась на свое место, к остывшим тостам, и принялась искать этот призрачный «сюжет получше».

В привычных обстоятельствах она бы тут же позвонила Доун Эллиот или Бобу Спарксу, но теперь эти два варианта исключены. Доун перебежала в другой лагерь, а Боб как-то таинственно исчез вдруг с экранов радаров – уже несколько недель от него не было ни слуху ни духу. От своего коллеги из криминальной хроники она слышала, что у инспектора были какие-то проблемы из-за вмешательства в перерасследование дела Беллы, а у самого Спаркса телефон, похоже, был постоянно выключен.

Безо всякой надежды Кейт сделала еще одну попытку ему позвонить – и непроизвольно вскрикнула, услышав в телефоне гудки.

– Привет, Боб, – сказала она, когда Спаркс снял трубку. – Как поживаешь? Уже вовсю работаешь? Наверняка ты видел последний выпуск The Herald?

– Привет, Кейт. Видел. Довольно смелый для них шаг, скажу я, учитывая принятый вердикт. Надеюсь, у них есть хорошие адвокаты. А вообще – очень рад тебя слышать. У меня все отлично. Был в небольшом отпуске, теперь вот вернулся к работе. Я в Лондоне, работаю со Столичной полицией. Пытаюсь тут свести кое-какие концы. Недалеко от тебя, между прочим.

– Да ну! А как насчет ланча?

Когда она вошла в маленький, дорогой французский ресторан, Боб уже ее ожидал. На фоне белых скатертей особенно резко выделялись его темный костюм и такое же темное, мрачное настроение.

– Отлично выглядишь, Боб, – соврала она. – Прости, что опоздала. Кругом пробки.

Спаркс поднялся и протянул ей руку через стол.

– Сам только что приехал.

На этом светская беседа как-то замялась и возобновилась, когда официант принес меню, предложил им воды и блюдо дня, помаячил рядом для порядка и разлил по бокалам вино. Когда перед ними уже стояли тарелки с magret de canard[29], Кейт начала терять терпение.

– Хочу помочь тебе, Боб, – сказала она, воздевая вилку. – Наверняка есть еще одна нить следствия, к которой можно присмотреться.

Ничего не говоря, Боб принялся аккуратно отрезать кусочек нежного розового мяса.

Кейт ждала.

– Послушай, Кейт, мы совершили ошибку, и этого уже не исправить, – молвил он наконец. – Посмотрим, что выйдет у The Herald с их кампанией. Думаешь, он подаст на них в суд?

– Опасная это игра – судиться за клевету, – заметила она. – Я уже это проходила. Если Тейлор на это пойдет, ему придется топать к свидетельской трибуне и давать там показания. А оно ему надо?

– Он умный тип. И очень скользкий. – Спаркс задумчиво скатывал пальцами тугие шарики из хлеба. – И я уже не у дел.

– Бог ты мой, Боб! Ты же просто фантастический сыщик! Чего это ты складываешь лапки?!

Он поднял голову и тяжело посмотрел на журналистку.

– Прости, не хотела тебе капать на мозги. Просто не выношу, когда ты в таком настроении.

В воцарившемся за столиком затишье, пока оба потягивали вино, Кейт мысленно обругала себя за спешку.

«Оставила бы ты пока беднягу в покое», – сказала она про себя. Но как раз этого она сделать не могла: это было совсем не в ее стиле.

– Так и чем ты занимался нынче в столичной полиции? – спросила Кейт.

– Я же сказал: подвязывал концы. Разбирался с разными вопросами по нашим совместным расследованиям – по угонам автомобилей и всякому тому подобному… Кстати, было кое-что по мелочи, оставшееся и от дела Беллы. Из самого раннего, когда мы еще только вышли на Глена Тейлора.

– Что-нибудь интересное?

– Да нет, ничего особенного. Ребята из Скотленд-Ярда съездили убедиться, что другой водитель из «Вмиг-Доставки» будет дома, когда мы к нему заедем из Саутгемптона.

– Другой водитель?

– Ты же знаешь, в тот день в Хэмпшире побывали два водителя.

Кейт этого не знала. Или просто запамятовала.

– Другим был некий мужичок по имени Майк Дунан. Его мы навестили тогда первым. Возможно, в ту пору его имя нигде даже не упоминалось. Он инвалид с больным позвоночником – едва в состоянии ходить, – и мы тогда ничего не нашли, чтобы взять его в разработку.

– А его допрашивали?

– Да. Он нам как раз и сообщил, что у Тейлора тоже в тот день была в том районе доставка. И вряд ли бы мы вообще узнали об этом, кабы не он. Тейлор катался туда с посылкой в порядке услуги, и это в документах не записано. Группа по перерасследованию тоже к нему ездила и, судя по всему, ничего нового не узнала.

Извинившись, Кейт поднялась из-за стола и поспешила в дамскую комнату. Там она быстренько записала услышанное имя и созвонилась с коллегой по газете, попросив выяснить адрес Дунана. На всякий случай. На потом.

Когда она вернулась к столику, инспектор уже засовывал свою кредитку обратно в бумажник.

– Боб, это же я тебя пригласила, – возмутилась она.

Но тот лишь с улыбкой отмахнулся.

– Не стоит благодарностей. Рад был увидеть тебя, Кейт. Спасибо за ободряющие слова.

«Так мне и надо», – с грустью подумала журналистка, когда они по одному вышли из ресторана на улицу. На тротуаре Боб опять пожал ей руку, и они разошлись.

Стоило Кейт поймать такси, как мобильник ее завибрировал, и ей пришлось дать отмашку таксисту, чтобы принять звонок.

– Исходя из выборных списков, есть Майкл Дунан в Пекхаме. Сейчас эсэмэской вышлю адрес и имена соседей, – сказал их криминальный хроникер.

– Молодчина! Спасибочки! – сказала она, поднимая руку, чтобы поймать следующее такси.

Почти сразу же телефон зазвонил вновь.

– Кейт, где тебя черти носят? Нам удалось перекупить бывшую жену этого футболиста! Это в Йоркшире, возле Лидса, так что давай садись в ближайший поезд, а я по электронке тебе вышлю информацию. Позвони, когда будешь на вокзале.

Глава 32

Среда, 17 сентября 2008 года

Вдова

Кто-то сегодня подсунул под дверь The Herald. Они опять там взялись обвинять Глена, и он сразу же отправил газету в мусорное ведро. Я ее вытащила и спрятала за коробками с отбеливателем под раковиной, чтобы почитать потом.

Мы уже знали, что нас ждет, поскольку вчера приходили из The Herald, звонили и стучались, выкрикивали разные вопросы и пихали в почтовый ящик записки. Говорили, что начинают новую кампанию, требуя пересмотра дела в суде, чтобы восстановить справедливость.

– Не поискать ли и мне справедливости в суде? – обмолвился Глен.

Для нас это, конечно, новый удар, но Том тут же позвонил, сказал, что у газеты достаточно толстый кошелек, чтобы подолгу тратиться на судебные тяжбы, и, что самое важное – у них нет ни малейших доказательств. А потому он посоветовал нам просто «задраить люки» и сидеть не высовываясь.

– The Herald наступает на нас вроде бы во всеоружии – но все это лишь пустые перетолки и рассчитано на сенсацию, – сказал он Глену, который слово в слово передал все это мне.

– Так говорит, будто у нас война, – обронила я и тут же умолкла. Как предсказывает Том, ожидание куда хуже, чем то, что будет на самом деле, и я надеюсь, он полностью прав.

– Нам надо с тобой затихариться, Джинни, – объясняет мне Глен. – Том, конечно, инициирует против газеты судебные разбирательства, но нам с тобой он советует устроить себе отпуск – как он говорит, «на время удалиться из кадра», – пока все не отбушует. Так что залезу-ка я в Интернет и на сегодня же нам что-нибудь забронирую.

Меня он даже не спросил, куда бы мне хотелось поехать, но, если честно, мне все равно. Мои маленькие помощники начинают терять свое влияние, и я чувствую себя настолько уставшей, что готова плакать даже по пустякам.

В итоге он подбирает для нас местечко во Франции. В прежней жизни меня бы непременно охватило радостное возбуждение, но теперь трудно сказать, что я чувствую, когда Глен сообщает, что нашел нам загородный коттеджик в скольких-то там милях от чего-то.

– Наш рейс завтра в семь утра, Джинни, так что отсюда мы выедем в четыре. Надо заранее все упаковать, и в аэропорт отправимся на своей машине: не хочу, чтобы таксист выболтал о чем-то прессе.

Все-то он знает и предвидит, мой Глен! Слава богу, что он у меня есть и обо мне может кто-то позаботиться.

В аэропорту мы стараемся держать головы пониже, нацепив солнечные очки, и, лишь дождавшись, пока очередь рассосется чуть ли не до последнего человека, подходим к стойке регистрации. Проверяющая девушка, едва окидывая нас взглядом, спрашивает: «Вы сами паковали свои вещи?» – но даже не дожидаясь ответа, отправляет чемодан на ленту конвейера.

Я за годы уже позабыла, какие бывают очереди в аэропорту, и за то время, что мы добираемся до выхода на посадку, успеваем настолько переволноваться, что я готова уже вернуться назад, к прессе.

– Идем, дорогая, – говорит Глен, уже ведя меня за руку к самолету. – Еще немного – и мы на месте.

По прилете в Бержерак, Глен отправляется взять в аренду машину, а я тем временем жду у «карусели» наш чемодан, завороженная медленно проезжающим мимо багажом. Естественно, я пропускаю нашу кладь – мы так давно уже не пользовались этим чемоданом, что я даже забыла, какого он цвета, и просто ждала, пока не разберут все остальные.

Я выбираюсь наружу, на яркое солнце – и тут же замечаю Глена в крохотной красной машинке.

– Я решил, вряд ли стоит брать что-то побольше, – говорит муж. – Мы же не собираемся где-то особо разъезжать, верно?

Забавно, но оказаться наедине друг с другом во Франции – совсем не то, что остаться вдвоем у себя дома. В отсутствие привычного быта мы даже не знаем, что друг другу сказать. Поэтому не говорим ничего. Это молчание вроде как и должно было стать для нас настоящим отдыхом от постоянного шума, от беспрерывных звонков и стуков в дверь, но почему-то получается только хуже.

И вот я подолгу гуляю по дорожкам вокруг арендованного коттеджа, брожу по окрестным лесам, в то время как Глен сидит во внутреннем дворике в шезлонге, читая детективы. Я чуть даже не вскрикнула, увидев, что он сунул с собой в чемодан. Как будто ему в жизни недостаточно полицейских расследований!

Решив оставить Глена наедине с его «идеальными убийствами», я усаживаюсь с журналами подальше, в противоположном конце дворика. Ловлю себя на том, что невольно поглядываю на Глена, наблюдаю за ним, постоянно о нем думаю. Когда он поднимает голову и замечает мой взор, я делаю вид, будто всматриваюсь во что-то позади него. Хотя, может, так оно и есть? Я на самом деле не знаю, что я пытаюсь увидеть. Какой-то признак неизвестно чего – то ли его невиновности, то ли некой дани, взятой его недавними мытарствами, то ли скрывающегося за ним реального человека. Трудно сказать.

Единственный раз, когда мы покидаем свое тихое местечко, – это поездка в ближайший супермаркет за едой и туалетной бумагой. Я не собираюсь заморачиваться тем, чтобы покупать здесь нормальную снедь. Искать, к примеру, все то, что понадобится для спагетти болоньезе, просто выше моих сил, а потому на ланч мы едим хлеб с ветчиной и сыром, а по вечерам – холодную жареную курицу с капустным салатом или же снова ветчину. На самом деле обычно мы не так уж и голодны – просто надо же что-то кидать в тарелки.

На пятый день мне вдруг кажется, что я вижу, как кто-то бродит по дорожке в самом конце участка. Это первый человек, которого я вообще замечаю в этом владении. А появление машины здесь – целое событие.

Впрочем, не придаю этому особого значения – однако на следующий день вижу мужчину, направляющегося к нам по подъездной дороге.

– Глен! – кричу я находящемуся в доме мужу. – К нам идет какой-то парень!

– Быстро сюда, Джин! – шипит он, и я мигом прошмыгиваю мимо него. Глен тут же запирает дверь и бросается задергивать шторы. Потом сидим ждем, когда начнут стучаться в дверь.

Итак, молодцы из The Herald нас нашли. И нашли, и даже сфотографировали. «Похититель ребенка с женой нежатся на солнце в первоклассном укромном местечке в Дордони, в то время как Доун Эллиот отчаянно продолжает поиски своей малышки».

Том на следующий день зачитывает нам по телефону заголовки новостей.

– Мы же сюда уехали только потому, что там нас преследуют, – возмущаюсь я. – И Глен был полностью оправдан судом.

– Я знаю, Джин. Но газеты решили созвать собственное судилище. Пройдет немного времени, и они переключатся на что-нибудь другое. Они прям как дети – легко отвлекаются на новенькое.

Еще он говорит, что газетчики из The Herald нашли нас, вероятно, отследив кредитную карту Глена.

– А им разве такое дозволено? – удивляюсь я.

– Нет. Но разве их это остановит?

Я кладу трубку и принимаюсь складывать вещи. Мы вновь превратились в злодеев.

Когда мы возвращаемся домой, нас уже с нетерпением поджидают, и Глен тут же созванивается с Томом, чтобы обсудить, как сделать так, чтобы о нас прекратили говорить все эти жуткие вещи.

– Это грязная клевета, Джинни. Том говорит, нам надо подать на них в суд – или пригрозить, что подадим в суд, – иначе они так и будут нам досаждать, копаясь в нашей жизни и выставляя нас на первой полосе.

Я, конечно же, хочу, чтобы это прекратилось, поэтому соглашаюсь. Глен ведь знает, как лучше.

Спустя некоторое время адвокаты составляют исковое письмо. Им надо объяснить, почему в газетных статьях сплошное вранье, и все это занимает какое-то время. Мы с Гленом опять отправляемся в Холборн, садимся в тот самый поезд, на котором я ездила в суд.

– Прямо «День сурка» у нас с тобой, – шутит Глен, пытаясь поднять мне настроение, за это я его и люблю.

На сей раз барристер у нас не Чарльз Сандерсон – у нового адвоката явно ровный, выдержанный характер. Уверена, что у него-то парик точно еще не разваливается. Выглядит он довольно состоятельным – при виде его сразу представляется дорогая спортивная машина и загородный дом, – а кабинет его сплошь сияет стеклом и металлом. Клевета, очевидно, весьма прибыльное дело для защиты. Любопытно, мистер Сандерсон об этом знает?

Нынешний наш защитник – умный и добросовестный зануда. Он так же несведущ в деле, как и прокурор, и задает все те же вопросы с самого начала. Я украдкой пожимаю Глену руку, чтобы показать, что я на его стороне, и он стискивает мне пальцы в ответ.

Въедливый мистер Умник между тем старательно пережевывает каждую подробность.

– Я должен тщательно проанализировать наше с вами дело, мистер Тейлор, поскольку по сути своей это повторное судебное расследование дела Беллы Эллиот. Из-за некорректных действий полиции дело было отклонено, однако The Herald настаивает на том, что именно вы похитили ребенка. Мы утверждаем, что все это ложь и диффамация. Между прочим, The Herald сбросит на вас все – начиная с фактов по уже рассматривавшемуся делу и заканчивая свидетельствами, собранными ими самостоятельно, которые не могли быть допущены в уголовном суде. Это вы понимаете?

Вид у нас, надо думать, сильно озадаченный, поскольку Том сразу принимается объяснять нам все это на более понятном языке, а Умник устремляет взгляд в окно, терпеливо обозревая пространство.

– Они нарыли кучу всякой грязи, Глен. И если вы подадите на них иск за клевету, они все это тут же вывалят на вас. Нам надо доказать, что вы, Глен, невиновны, и настроить присяжных против The Herald.

– Я невиновен, – заметно психует Глен.

– Мы знаем. Но нам предстоит эту невиновность доказать, и мы должны быть уверены, что тут не возникнет никаких неприятных сюрпризов. Так что без обид, Глен. И еще: вы должны идти на это с широко открытыми глазами, потому что подобный процесс – весьма дорогостоящее мероприятие. Это может вылиться в тысячи фунтов стерлингов.

Глен глядит на меня, я же пытаюсь напустить на себя бравый вид, хотя в душе уже готова бежать за дверь. Я предлагаю использовать для этого полученные нами «грязные деньги».

– Никаких не будет неожиданностей, мистер Тейлор? – снова спрашивает Умник.

– Никаких, – отвечает Глен.

Я молча гляжу себе в коленки.

Письмо с иском отправляется уже на следующий день, и вскоре The Herald вопит об этом со всех своих полос, по радио и телевидению.

Один из заголовков: «Тейлор хочет заставить The Herald заткнуться!» Терпеть не могу слово «заткнуться».

Глава 33

Пятница, 26 сентября 2008 года

Мать

При виде фотографий Тейлора во Франции Доун просто рассвирепела. «В бешенстве», – так указала она свой статус в Фейсбуке в связи с главным фото в прессе, на котором Глен Тейлор с обнаженным торсом и в плавках полеживает себе в шезлонге, читая триллер «Книга мертвых»[30].

От столь дикой бестактности ей захотелось немедленно пойти и вытрясти из него правду. Эта мысль все утро не давала ей покоя. Раз за разом она мысленно проигрывала сцену, где вынуждает Тейлора пасть перед ней на колени и в слезах просить прощения. Она была настолько уверена, что это сработает, что позвонила Марку Перри в The Herald и потребовала устроить очную ставку между ней и похитителем.

– Я могла бы пойти к нему домой и посмотреть ему в глаза. Тогда он наверняка во всем признается, – говорила она, будучи на сильном подъеме от страха и волнения при перспективе встречи с человеком, укравшим ее ребенка.

Перри заколебался. И вовсе не от каких-то угрызений совести в связи с голословными обвинениями в адрес Тейлора – нет, слушая Доун, он в уме уже сочинял новые громкие заголовки, – просто ему хотелось, чтобы эта полная драматизма встреча была экслюзивным материалом, а крыльцо Тейлоров было теперь слишком публичным местом.

– Совсем не факт, что он вообще вам откроет, Доун, – заметил Перри. – И мы останемся как дураки стоять там, перед дверью. Устроить это надо там, где он не сможет скрыться. К примеру, на улице, где он нас не ожидает. Надо выяснить, когда у него очередная встреча с адвокатами, и там его подловить. Только это между нами, Доун.

Она поняла и никому больше об этом не сказала. Она знала, что мать непременно попытается ее отговорить. Мол, «он же подонок, Доун, и не станет ни в чем признаваться тебе на улице. Это только лишний раз тебя расстроит и унизит. Пусть им лучше занимаются в суде». Но Доун не хотелось внимать здравому смыслу. Она вообще не хотела слушать никаких советов. Она жаждала действий. Хоть каких-нибудь, ради Беллы.

Долго ждать не пришлось.

– Доун, вы не поверите, но встреча у него назначена на следующий четверг с самого утра – как раз в годовщину исчезновения Беллы, – сообщил ей по телефону Перри. – Это просто идеально.

Несколько секунд она вообще не способна была что-либо сказать. Ничего идеального в этой годовщине не было. Едва эта дата замаячила на горизонте, страшные сны стали вновь набирать силу. Она как будто переигрывала те дни, что предшествовали роковому второму октября: и походы по магазинам, и прогулки до садика и обратно, и просмотр с Беллой мультиков на DVD. Два года, проведенные без ее чудесной малышки, казались Доун целой жизнью.

Перри все еще что-то говорил в трубку, и Доун попыталась настроить себя на прежний лад, вновь вызывая в себе ярость.

– Тейлор предпочитает выходить на улицу, когда вокруг никого нет. Так что он будет только наш.

– Зайдите лучше к нам, Доун. Разработаем наш МО[31].

– Что означает МО?

– Это по-латыни то, как мы собираемся обработать Глена Тейлора.

На совещании, устроенном в кабинете редактора, они обсудили все детали, предусмотрев любую возможную случайность.

Приезд на такси – есть. Прибытие общественным транспортом – есть. Черные выходы – есть. Слаженность по времени – есть. Место, где укроется Доун, – есть.

Доун лишь моргала и получала распоряжения. Ей предстояло сидеть в черном такси на той улице, где находится адвокатская контора, и по сигналу репортера – после двух «гудков» и сброса на его сотовом – быстро выскочить на тротуар.

– Скорее всего, времени у вас будет лишь на пару вопросов, Доун, – наставлял ее шеф-корреспондент по имени Тим. – Так что сделайте их покороче и по существу.

– Я просто собираюсь спросить его: «Где моя дочь?» Вот и все.

Редактор и собравшиеся журналисты переглянулись. Должно было выйти что-то совершенно сногсшибательное.

* * *

В назначенный день, как ей и предписывалось, Доун не стала особо наряжаться.

– Вы же не хотите выглядеть на снимках телекорреспонденткой, – объяснял ей Тим. – Вам надо выглядеть скорбящей матерью. Как это и есть на самом деле, – поспешно добавил он.

Штатный водитель забрал ее из дома и довез до места встречи в одном из кафе на улице Хай-Холборн. Тим, еще два репортера, два фотографа, а также видеожурналист уже сидели там за пластиковым столиком с составленными в центре грязными тарелками.

– Готовы? – спросил Тим, стараясь не выказывать чрезмерного волнения.

– Да, Тим, я готова.

Чуть позже, когда Доун уже сидела рядом с ним в машине, нервы у нее начали сдавать, однако Тим все говорил с ней о газетной кампании, чтобы поддержать в матери кипящий гнев. Его мобильник дважды прозвонил.

– Начали, Доун, – скомандовал Тим, беря с сиденья экземпляр The Herald, которым она должна была ткнуть Тейлору в лицо, и резко открыл дверцу.

Доун увидела, как они идут по улице – Глен Тейлор и Джин, его вечно глупо улыбающаяся жена, – и на дрожащих ногах отступила подальше от такси.

На улице было тихо. Офисный персонал, что вскоре должен был заполонить ближайшие здания, пока что теснился в подземке. Доун застыла посредине тротуара, ожидая, когда Тейлоры подойдут ближе, внутри у нее все будто сжалось. Однако парочка ее совсем не замечала, пока между ними не осталась какая-то сотня ярдов. Тут Джин Тейлор принялась возиться с мужниным портфелем, пытаясь засунуть туда какие-то документы, но вдруг подняла глаза и замерла как вкопанная:

– Это она, мать Беллы.

Глен Тейлор внимательно всмотрелся в стоящую посреди улицы женщину.

– Господи, Джин, это засада. Ничего не говори, что бы она там ни сказала, – прошипел он и, взяв покрепче жену за руку, повел к дверям конторы.

Но было уже слишком поздно, чтобы бежать.

– Где моя дочь?! Где Белла?! – выкрикнула Доун в лицо Тейлору, попав брызнувшей слюной ему у рта.

На какую-то долю секунды Тейлор вперился в нее взглядом – и тут же скрылся за непроницаемым мертвенным взором.

– Где она, Глен? – повторила Доун, норовя схватить его за руку и хорошенько тряхнуть.

Возникший рядом оператор запечатлевал каждое мгновение, суетливо кружа возле троицы и пытаясь получить лучшие кадры, а репортеры тем временем, рявкая разные вопросы, старательно оттягивали Джин Тейлор от мужа, отчего она начала себя чувствовать точно отбившаяся от стада овца.

Неожиданно Доун накатила и на нее:

– Что он сделал с моим ребенком, миссис Тейлор?! Что сделал с ней ваш муж?!

– Ничего не сделал. Он вообще невиновен! Суд его оправдал! – выкрикнула в ответ Джин, шокированная столь яростными нападками.

– Где мое дитя?! – снова вскричала Доун, не в состоянии спрашивать что-либо иное.

– Мы этого не знаем, – огрызнулась в ответ Джин. – Как вы вообще могли оставить такую кроху одну, чтобы ее мог кто-нибудь украсть? Вот о чем вас надо бы спросить!

– Хватит, Джин, – бросил Тейлор и решительно рванул мимо камер, вслед за собой утягивая жену.

Тим в это время принялся успокаивать Доун.

– Она говорит, это я во всем виновата, – выдохнула та, аж посерев лицом.

– Это паршивая сучка, Доун. Только такие, как она, да всякие придурки способны думать, что это ваша вина. Пойдемте. Вернемся в редакцию, запишем интервью.

«Выйдет просто потрясающе!» – думал он, пробираясь через многочисленные пробки на запад Лондона.

Доун стояла возле одной из опорных стоек отдела новостей, наблюдала, как полученные после их вылазки фотографии раскладывают вдоль задней скамьи и все сотрудники подходят ими полюбоваться и восхититься.

– Чертовски классные снимки с Тейлором! Только гляньте, каким леденящим душу взглядом зыркнул он на Доун! – изумлялся фоторедактор, кружа как ястреб над добычей.

– Эта пойдет на передовицу, – решил Перри. – А на третью страницу – та, где Доун вся в слезах, а Джин Тейлор кричит на нее, как базарная баба. Кстати, не такая уж она и робкая мышка. Вишь, сколько ярости в лице! Так, где у нас подписи под фото?

На следующее утро везде – во всех поездах, автобусах, на столах, за которыми завтракали рядовые британцы, – с первой полосы газеты зазывающе трубили: «ПОХИТИТЕЛЬ ДЕВОЧКИ И ЕЕ МАТЬ».

Шеф-корреспондент Тим позвонил ее поздравить:

– Отличная работа, Доун. Хотел бы я хоть одним глазком глянуть, как там нынче Тейлоры. У нас все просто вне себя от радости.

О чем он не стал распространяться – так это о том, что продажи газеты тут же скакнули вверх, равно как и его годовая премия.

Глава 34

Четверг, 2 октября 2008 года

Вдова

Когда мы зашли в контору, меня всю колотило. Уж не знаю, то ли от злости, то ли от нервов – а может, от всего понемногу, – но даже наш мистер Умник меня сочувственно приобнял.

– Ну и выходки у этих продажных тварей, – сказал он Тому Пэйну. – Надо бы напустить на них Совет по прессе или что-нибудь в этом роде.

Теперь у меня вся сцена вновь и вновь всплывала в голове – с того самого момента, как до меня дошло, что это она. Как же я сразу-то ее не узнала – я ведь столько раз наблюдала ее и по телевизору, и в суде! Хотя это совсем другое – встретить кого-то на улице, где его никак не ожидаешь увидеть. Видишь-то на самом деле обычно не лица идущих рядом людей, а просто их очертания. Разумеется, взглянув на нее в упор, я сразу поняла, что это она – Доун Эллиот. Мать девочки. Стоит рядом с этими придурками из The Herald, которые всячески ее науськивают и пытаются обвинять моего Глена, в то время как его официально признали невиновным. И это неправильно. Это нечестно.

Надо думать, я была в шоке, раз так накричала на нее.

Глен очень рассердился, что я высказала ей все, что думаю.

– Теперь это еще дольше протянется, Джин, – ворчал он. – Она будет считать, что должна защищаться, и продолжит давать интервью. Я же велел тебе ничего не отвечать.

Я, конечно, сказала, что очень сожалею, что не сдержалась, – но это не так. Я готова подписаться под каждым своим словом. И нынче же ночью позвоню в прямой эфир и снова это скажу. Мне доставляет удовольствие говорить это вслух, во всеуслышание. Пусть все знают, что это ее вина! Это она несла ответственность за нашу крошку, и именно из-за ее безответственности Беллу украли.

Меня усадили с горячим чаем в канцелярии, а сами отправились в кабинет посовещаться. Я по-любому была не в состоянии заниматься юридическими вопросами, а потому сидела тихонько в уголке, слушая негромкую болтовню секретарей, и в который раз вспоминала уличную сцену. Я снова стала невидимкой.

Кажется, прошла целая вечность, пока их переговоры закончились, и теперь мы стали обсуждать, как же нам выйти из конторы, чтобы не наткнуться на газетчиков. В итоге мы выбрались черным ходом и заторопились по тихому проулку с мусорными баками и оставленными велосипедами.

– Вряд ли они еще тут ошиваются, – сказал Том, – но рисковать все же не стоит. Наверно, сейчас они все это выложат на сайте, а уже завтра разнесут по газете. Это, конечно, повысит размер ущерба – если только говорить о деньгах.

Глен молча пожал ему руку, я просто махнула рукой в ответ. Мне не надо этих денег. Я лишь хочу, чтобы все это прекратилось.

Когда мы вернулись домой, Глен был со мной на редкость заботлив. Помог мне снять пальто, заставил усесться поудобнее, сам же пошел ставить чайник.

Сегодня годовщина. У себя в календаре я пометила эту дату точкой. Маленькой точечкой, которая вполне может сойти за пятнышко от соскользнувшей ручки, чтобы никто, ежели туда заглянет, этого не заметил.

Уже два года с того дня, как ее украли. Малышку так до сих пор и не нашли – должно быть, забравшие ее люди всех сумели убедить, что она их ребенок, и сама она уже считает их мамой и папой. Она совсем кроха и, наверное, вряд ли помнит свою настоящую мать. Надеюсь, она счастлива и они любят ее так же сильно, как любила бы я, случись ей оказаться здесь, со мною.

На какое-то мгновение я даже вижу, как она садится у нас на лестнице, смеется, сползает вниз, плюхаясь попкой по ступенькам. Представляю, как она зовет меня, чтобы я пришла и посмотрела на ее развлечение. Ведь она и впрямь могла быть здесь, если бы в тот день Глен привез ее ко мне.

После того как мы вернулись, Глен становится немногословен. Держит на коленях свой нетбук, а стоит мне подсесть к нему поближе – тут же его закрывает.

– Что ты там смотрел такое, милый? – спрашиваю.

– Да просто пролистывал спортивные страницы, – отмахивается он и тут же отправляется залить в машину из канистры бензин.

Я беру его нетбук, открываю. Компьютер говорит, что заблокирован, и я сижу, глядя на экран – на заставку, где наше с Гленом фото.

Вот и я теперь так же заблокирована, как этот компьютер.

Когда муж возвращается домой, я пытаюсь поговорить с ним о будущем.

– Почему бы нам не переехать куда-нибудь, Глен? Начнем все заново, с новыми силами – сделаем-таки то, о чем так долго говорим. Ведь, пока мы не уедем, нам от этого всего не скрыться.

– Никуда мы не переедем, Джин, – резко отвечает он. – Это наш дом, и я не желаю никуда уезжать. Пересидим как-нибудь здесь. Вместе. Рано или поздно пресса о нас забудет, переключится на какого-нибудь другого бедолагу.

«Ничего она не забудет», – так и хочется мне сказать. Каждую годовщину исчезновения Беллы, каждый раз, как где-то пропадет ребенок или когда просто не хватает свежих новостей, они будут к нам возвращаться. А мы будем просто сидеть тут и ждать невесть чего.

– Ведь столько замечательных есть мест, где мы могли бы с тобой жить, Глен. Помнишь, мы как-то говорили о том, чтобы поселиться у моря? Теперь бы мы вполне могли это сделать. Или даже уехать за границу.

– За границу? Что вообще ты несешь?! Я не хочу жить там, где я не знаю языка. Я остаюсь на месте.

И вот мы остаемся. Поскольку в своем маленьком домике мы полностью изолированы от мира, в итоге это равносильно тому, как если бы мы перебрались куда-нибудь на тихий необитаемый остров, – вот только акулы время от времени кружат рядом. Друг для друга мы составляем какую-никакую компанию. Вместе на кухне разгадываем кроссворды: Глен зачитывает определения, и пока я еще гадаю над ответами, он уже их вписывает. Вместе мы смотрим в гостиной разные фильмы: я – учусь вязать, а Глен – обкусывает ногти. Прям как два пенсионера. А ведь мне еще нет и сорока!

– Похоже, пудель у Мэннингов все ж таки сдох. Уже несколько недель как на нашем крыльце не видно собачьего дерьма, – с непринужденностью говорит Глен. – Он был уже совсем старым.

Граффити между тем упорно держится. Эту краску очень трудно вывести, а ни одному из нас не хочется стоять у всех на обозрении, оттирая надписи, поэтому они и остаются. Слова «ГАД» и «ПИДАФИЛ» огромными красными буквами рдеют на нашей садовой ограде.

– Детишки, судя по правописанию, – отмахивается Глен. – Наверняка из местной средней школы.

Чуть не каждую неделю приходят письма от «бригады зеленых чернил»[32] – их мы уже давно стали прямиком отправлять в мусорку. Различаешь эти письма аж за милю! Никогда не видела, чтобы где-то продавались такие махонькие конверты и зеленые ручки, что они используют для письма. У этой ядовитой братии наверняка имеется собственный источник, где они добывают себе и ручки, и конверты, и грубую почтовую бумагу. Надо думать, обходится им это очень дешево.

Раньше я частенько разглядывала почерк на конверте, пытаясь угадать натуру отправителя. На некоторых письмах сплошь завитки и петельки – прям как приглашение на свадьбу! – и, мне кажется, написаны они людьми пожилыми. Теперь уже так никто не пишет.

Надо сказать, не все письма анонимны. Некоторые даже пишут витиеватым почерком наверху адрес – этакие прелестные названия вроде «Домик Роз» или «Долина Ив» – и ниже бесцеремонно извергают свою желчь. Порой у меня так и тянется рука написать им ответ, высказать все, что я о них думаю, – всадить им крепкую дозу их же собственного лекарства. Делая вид, будто смотрю телевизор, я мысленно даже составляю им ответные послания. Но этим я и ограничиваюсь, иначе рискую накликать еще бо€льшие беды.

– Они же просто больные на голову, Джинни, – говорит мне Глен всякий раз, как подобный конвертик шлепается в наш почтовый ящик. – И на самом деле их бы даже стоило пожалеть.

Порой мне становится любопытно, что же все-таки за люди их пишут. Наверное, такие же, как мы с Гленом. Очень одинокие люди. Люди, дошедшие до края. Узники в своих же собственных домах.

В местной благотворительной лавке покупаю себе большущий пазл. На картинке – морское побережье со скалами и чайками. Теперь мне будет чем заняться вечерами. Впереди еще долгая-предолгая зима.

Глава 35

Пятница, 18 декабря 2009 года

Журналистка

Неделька выдалась тишайшей. Стремительно приближающееся Рождество заполонило газету всякой предпраздничной дребеденью и греющими душу историями о преодолении всевозможных невзгод.

Кейт полистала свой рабочий блокнот – скорее по привычке, нежели в надежде что-либо найти, – однако ничего интересного оттуда не выцепила. Газету уже успели наводнить субботним чтивом: пространными очерками, визгливыми фельетонами, целыми страничками от шеф-поваров, посвященными рождественским вкусностям, а также разными послепраздничными диетами. Терри, во всяком случае, ходил очень довольный. Чего не скажешь о криминальном хроникере, который, проходя мимо ее стола по пути в уборную, чуть задержался, дабы спустить свой гнев.

– А мой рождественский кусок просто взяли и выкинули.

– Бедняжечка. Это который?

Парень пользовался в газете нелестной славой, раз за разом «перешивая» старые истории. «Мой зеленый бачок с новостями», – называл он шутливо свою рубрику.

– С Беллой. У Доун третье Рождество без дочки. Может, сходим тяпнем по чуть-чуть за ланчем?

– Белла! Совсем-то я о тебе, девочка, забыла! – сказала она детской фотографии, приклеенной к картотечному шкафчику. – Мне очень совестно.

Кампания газеты The Herald развернулась почти одновременно с тем, как иск Тейлора о клевете был подан, и теперь оба лагеря ненадолго отступили к себе за линию фронта.

До Кейт дошел слух, будто главный юрист той газеты вместе с редактором получили хороший нагоняй по поводу первого же материала кампании, и она уболтала Тима – своего оппонента из The Herald и давнего приятеля – рассказать ей это поподробнее за стаканчиком, другим и третьим вина. Поначалу он очень настороженно касался каких-то деталей дела, однако сама история была уж слишком хороша, чтобы не рассказать ее как следует. В итоге Тим засел возле стойки в пабе напротив здания Высокого суда и рассказал ей, как их юрисконсульт разругал Марка Перри за то, что тот не внял его рекомендациям и использовал в номере голословные утверждения и «злобные комментарии».

– Подозреваю, «глаза Тейлора, глаза хладнокровного убийцы» как раз одни из них, – хохотнула Кейт. – На очень зыбкую, по-моему, почву вы шагнули.

– Ну да, это один из лучших перлов Перри. В общем, юрист сказал, что каждой подобной выходкой Марк лишь наращивает потенциальную сумму ущерба.

– А у Тейлора даже и денежки имеются, чтобы эту тяжбу финансировать, – усмехнулась Кейт. – Он же получил компенсацию от полиции.

– Короче, редактор согласился воздерживаться впредь от прямых обвинений и преследования. И пока дело о клевете на рассмотрении, не лезть так откровенно на рожон.

– И все же он не собирается сворачивать кампанию, верно? – предположила Кейт. – Если так, ему явно придется раскошелиться – а это равносильно тому, чтобы признать, что он ошибся.

Тим поморщился, глядя в бокал мерло.

– Он уже и сам не рад, на самом деле. Вернувшись, врезал по своему монитору кулаком, потом ринулся обратно в новостной отдел – кричит, мол, «дилетанты хреновы». Он вообще у нас любит перекладывать с больной головы на здоровую. Называет это «инклюзивностью».

Кейт сочувственно похлопала ладонью по его руке и засобиралась домой.

Как и предсказывал Тим, The Herald затихарилась, а дело о клевете быстро застопорилось в адвокатских кулуарах по обе стороны «фронта».

И все же Кейт настроилась сделать еще один заход. И для этого ей требовалось отыскать свой блокнот с записями годичной давности. Там, на обложке, был второпях записан один адресок в Пекхаме – некоего Майка Дунана.

– Я тут отлучусь кое к кому по наводке, – сказала она Терри. – Если понадоблюсь – звони на мобильный.

Едва ли не целая вечность ушла на то, чтобы проехать Вестминстерский мост и проползти в пробке по Олд-Кент-роуд, однако в конце концов таксист высадил ее в тени мрачного пережитка передовой архитектуры 1960‑х. Серая бетонная коробка, усеянная замызганными окнами и спутниковыми тарелками.

Поднявшись на этаж, Кейт подошла к нужной двери, нажала на звонок. Она уже знала, что собирается ему сказать – в такси у нее было предостаточно времени, чтобы подготовиться, – однако никто не ответил. Единственный звук, эхом разносившийся по квартире, – это был звук дверного звонка.

– Он вышел, – послышалось из-за соседней двери. Голос женский.

– Вот черт, я так надеялась его застать. Мне казалось, он не выходит из дома, – ответила она.

Из-за соседней двери высунулась голова. Доисторический, мелким бесом, перманент, ниже – фартучек.

– Он пошел к букмекерам. Бедный Майк сейчас никуда почти что не выходит – с его-то спиной много не побегаешь. Но хоть раз в день старается куда-то выбраться. А он вас ждал?

Кейт широко улыбнулась соседке.

– Не совсем. Я зашла скорее наугад. Дело в том, что я пишу материал о человеке, с которым он работал, еще будучи водителем. О Глене Тейлоре. В связи с делом Беллы.

Соседка открыла дверь пошире.

– С делом Беллы? А он что, и правда работал с тем парнем? Он никогда о том не говорил. Может быть, вы зайдете и подождете его у меня?

Первые минут пять миссис Миден посвящала Кейт в медицинское состояние Майка Дунана («У него дегенеративный остеоартрит, который становится все хуже и хуже».), рассказывала о его пристрастии к ставкам, о бывших женах, детях и сомнительной диете («Чуть не каждый вечер – фасоль на тосте, совсем ему это не на пользу.»).

– Я каждую неделю покупаю ему кое-какую еду, да детишки из нашего дома иногда за чем-нибудь бегают.

– Как это мило с вашей стороны. Ему очень повезло, что у него такая соседка!

Миссис Миден была явно польщена:

– Ну что вы, так бы поступал любой христианин. Хотите чаю?

Вскоре Кейт осторожно пристроила блюдце с чашечкой в цветочках на подлокотник кресла и взяла из жестяной коробочки покупной пирожок.

– Странно, согласитесь, что он ни разу не упоминал, что знает этого самого Глена Тейлора? – произнесла миссис Миден, стряхивая крошки с колен.

– Они вместе работали. Во «Вмиг-Доставке», – подсказала Кейт.

– Он вообще много лет проработал водителем. Говорит: «Вот что эта работа сделала с моей спиной». У него почти что нет друзей. Во всяком случае, кого я называю друзьями – людей, что приходили бы его проведать. Раньше он все ходил в какое-то компьютерное заведение тут неподалеку – говорил, это что-то вроде клуба. Пока на пенсию не вышел, регулярно ходил. Странное занятие для мужчины его лет, как мне всегда казалось. Хотя живет-то он один – наверное, скучно делается.

– А я и не знала, что здесь есть поблизости компьютерный клуб. Вы знаете, как он называется?

– Кажется, он на Принцесс-стрит. Довольно захудалое с виду местечко, еще и с затемненными окнами… О, а вот и Майк!

Снаружи послышался тяжелый звук волочимых ног и постукивание палочки в бетонный пол галерейного балкона.

– Привет, Майк! – воскликнула миссис Миден, открыв свою дверь. – А тебя тут дожидается леди из газеты.

Едва увидев Кейт, Дунан состроил кислую гримасу:

– Уж простите, милочка, но спина меня просто добивает. Не могли бы вы зайти как-нибудь в другой разок?

Кейт подступила к нему ближе, взяла за руку:

– Позвольте я хотя бы помогу вам войти.

И естественно, помогла, войдя вместе с ним.

Запах в квартире Дунана ничего общего не имел с царящими в квартире по соседству ароматом жареной капусты и всепроникающим духом освежителя. Здесь пахло одиноким мужчиной. Потом, застарелым пивом, окурками, ногами.

– О чем вы собираетесь меня расспрашивать? Я уже все, что знал, сообщил полиции, – сказал Дунан, когда Кейт уселась напротив него на жестком стуле.

– О Глене Тейлоре, – коротко ответила она.

– А, о нем.

– Прежде вы работали вместе.

Дунан кивнул.

– Я пишу о нем очерк. Пытаюсь нарисовать более точную картину того, кто он на самом деле.

– Ну тогда вы пришли не по адресу. Он мне не был другом. Это я уже говорил полиции. Самодовольный мерзавец, если хотите знать.

«Еще как хочу», – подумала она.

– Вечно считал себя лучше всех нас. Якобы прозябал там с нами в ожидании лучшей жизни.

Кейт быстро поняла, в чем больное место Майка Дунана, и стала осторожно его расцарапывать.

– Я слышала, он был слегка заносчив?

– Заносчив? Это мягко сказано! Так фордыбачился перед нами в столовке, рассказывая, как он там правил у себя в банке! А еще подставил меня с моей спиной. Сказал начальнику, будто я парю их там всех, что мне так плохо. Дескать, прикидываюсь.

– У вас, должно быть, из-за этого были неприятности?

Дунан горько улыбнулся.

– Вся шутка в том, что именно я и устроил его во «Вмиг-Доставку».

Кейт тут же за это ухватилась:

– В самом деле? Так вы, получается, знали его и раньше? А где вы познакомились?

– В Интернете. Общались там на каком-то форуме, – уже не столь уверенно заговорил Майк.

– И в клубе на Принцесс-стрит?

Дунан метнул взгляд на Кейт.

– В каком еще клубе? Послушайте, мне надо бы срочно принять обезболивающее. Вам лучше все-таки уйти.

Кейт положила возле него свою визитку, пожала Дунану руку:

– Спасибо, что поговорили со мной, Майк. Для меня это невероятно ценно. Я сама найду выход.

Оттуда она прямиком направилась на Принцесс-стрит.

Вывеска интернет-клуба была маленькой и какой-то кустарной. Витринное окошко изнутри было закрашено черным, а над дверью располагалась камера видеонаблюдения. «Смахивает больше на секс-шоп», – подумалось Кейт.

Дверь оказалась заперта, никакой таблички с часами работы не висело. Кейт вернулась к овощной лавке в верхнем конце улицы и подождала, пока из магазина вышел продавец в шапочке Санта-Клауса, чтобы обслужить ее с лотка на тротуаре.

– День добрый! Знаете, мне срочно нужен Интернет, а заведение на вашей улице почему-то закрыто. Вы часом не знаете, когда оно открывается?

Продавец, молодой парень, прыснул смехом.

– Вряд ли вам захочется там посидеть, уважаемая. Оно для мужиков.

– Это в каком смысле?

– Порнушное, знаете ли, местечко. Туда вообще не особо публику пускают. Это что-то вроде клуба для озабоченных старперов.

– Ой, да-а. А кто ж у них там главный?

– По правде, и не знаю. Менеджер там парень по имени Ленни, но открываются они, как правило, ближе к ночи, так что мы нечасто его видим.

– Спасибо. Можно мне вон те четыре яблока?

Что ж, значит, вернется сюда попозже.

В вечерней тьме вход в означенный на вывеске «Интернет-инкорпорейшн» казался еще менее привлекательным. Два с половиной часа Кейт просидела в грязном пабе с закопченными стенами, потягивая один за другим теплые фруктовые соки и слушая Перри Комо[33] с его чарующим исполнением «Снеговика», и пребывала уже совсем не в том настроении, чтобы получить в итоге от ворот поворот.

Когда она подергала за дверь интернет-заведения, там оказалось заперто, однако после стука в зачерненное окошко изнутри послышался голос:

– Привет! Это кто там?

– Мне нужно поговорить с Ленни, – сказала Кейт и, подняв лицо, улыбнулась в камеру своей самой что ни на есть неотразимой улыбкой.

Тишина.

Дверь открылась, и в проеме появился высокий мускулистый парень в тренировочном жилете и джинсах.

– А я вас знаю? – осведомился он.

– Здравствуйте, вы, должно быть, Ленни? Я – Кейт. Не могли бы мы с вами немножко переговорить?

– О чем?

– О статье, что я сейчас пишу.

– Вы, значит, журналистка? – Ленни шагнул обратно в помещение. – У нас есть лицензия, и все абсолютно легально. Не о чем тут вообще писать.

– Нет, статья вовсе не о вас. Она о Белле Эллиот.

Это имя было как волшебный талисман. Оно словно приковывало к себе людей, втягивало вглубь.

– О Белле Эллиот? О той самой малышке Белле? – переспросил он. – Послушайте, давайте-ка пройдем ко мне в кабинет.

Кейт вошла в узкий полутемный зал, освещенный лишь светодиодными дисплеями десятка компьютеров. Каждый компьютер располагался в отдельной кабинке со стулом. Никакой другой мебели там не имелось, но в самой середине, в знак сезонного праздника, с центральной люстры свисал длинный кусок мишуры.

– Клиентов пока что нет. Обычно они приходят чуть попозже, – объяснил Ленни, проводя гостью в служившую ему кабинетом каморку, где по стенам сплошняком шли полки с DVD-дисками и журналами. – Не обращайте внимания, – обронил он, заметив, как Кейт скользит взглядом по их названиям.

– Ладно, – отозвалась она и села.

– Вы ведь пришли ко мне поговорить о Глене Тейлоре, верно?

На какое-то мгновение Кейт даже лишилась дара речи. Он перешел прямо к делу, не дав ей и возможности задать первый вопрос.

– Да.

– А я все думал: когда уже хоть кто-то ко мне явится. Уверен, это будет полиция. А пришли вы.

– А он что, сюда приходил? То есть Глен Тейлор был членом вашего клуба?

Ленни задумался в нерешительности.

– Послушайте, я вообще никогда и никому не рассказываю о наших членах – иначе никто не стал бы к нам ходить. Однако у меня есть дети…

– Понимаю, – кивнула Кейт. – Но мне ни до кого из ваших членов, кроме него, нет ни малейшего дела. Меня интересует только он. Вы мне поможете? Прошу вас.

На несколько секунд растянулась пауза: в сознании менеджера явственно шла борьба между «кодексом чести» их секс-шопа и его собственным желанием сделать поистине доброе дело. Он даже стал обгрызать ноготь, и Кейт дала Ленни вдоволь потомиться, не торопя с ответом.

Он поднял на нее глаза и сказал:

– Да, он периодически сюда заглядывал. Последние два-три года. Когда я увидел его фото в газете, то сразу поднял его учетную карточку. Никто у нас не пользуется своим настоящим именем – так предпочитают сами клиенты. Но лицо-то его мне известно. Первый раз он пришел в 2006 году. Его привел другой член клуба.

– Майк Дунан?

– Вы сказали, никто другой вас не интересует, – напомнил Ленни. – Впрочем, мы по-любому, как я уже сказал, не используем реальных имен. Хотя, мне показалось, они вместе работали.

– Это невероятно полезная информация, спасибо огромное, – улыбнулась ему Кейт. – А вы не припомните, в последнее время он к вам не приходил? Может, у вас есть какие-то записи?

– Погодите… – сказал Ленни и отпер видавший виды картотечный шкаф. – Зарегистрирован он у нас как «007». Хитро€, ничего не скажешь! С 6 сентября 2006 года вплоть до нынешнего августа – ни одного визита.

– Нынешнего? То есть он приходил к вам опять?

– Да, всего несколько сеансов – значит, периодически заходил.

– А чем он у вас занимается? Вам это известно, Ленни?

– Достаточно вопросов. Все это конфиденциальная информация. Хотя, не надо быть особо гением, чтобы это угадать. Мы не мониторим посещаемые клиентами сайты – мы решили, что лучше нам этого не знать. Но, как правило, наши клиенты приходят сюда просматривать «взрослые» сайты.

– Простите за прямоту, но вы имеете в виду порносайты?

Тот кивнул.

– И вы не пытались посмотреть, куда он лазает, после того как поняли, что это он?

– Видите ли, когда я сообразил, что это он, он уже столько месяцев здесь не появлялся. К тому же он пользовался разными компьютерами. Тут надо изрядно покопаться, а мы и так очень заняты.

– А почему вы не сообщили насчет Глена Тейлора в полицию?

На мгновение Ленни отвел глаза в сторону.

– Я подумывал об этом, но разве станешь приглашать сюда полицию? Народ к нам приходит, потому что это приватное заведение. Это означало бы конец нашему бизнесу. К тому же его и так арестовали, так что в этом уже и не было необходимости.

Тут беседу их оборвал громкий стук во входную дверь.

– Вам пора. У меня посетитель.

– О’кей, очень благодарна вам за все, что вы сказали. Вот моя визитка – вдруг вам вспомнится что-нибудь еще. А можно я перед уходом по-быстрому воспользуюсь вашей уборной?

Ленни указал на дверь в углу комнатушки:

– Там, конечно, страшновато, но пользуйтесь на здоровье.

Едва Ленни вышел, оставив ее одну, Кейт достала телефон и сфотографировала членскую карточку Тейлора, по-прежнему лежавшую на столе. После чего открыла дверь в туалет и, задержав дыхание, спустила в унитазе воду.

Ленни уже ждал ее на выходе. Открыв дверь, он загородил собою съежившегося посетителя от любопытных взоров Кейт.

Оказавшись на улице, она тут же позвонила Бобу Спарксу.

– Боб, это Кейт. Мне кажется, он снова взялся за свое.

Глава 36

Пятница, 18 декабря 2009 года

Следователь

Спаркс молча выслушал все то, что рассказала ему по телефону Кейт, время от времени записывая упомянутые ею адреса и имена, но не имея возможности что-либо спросить или прокомментировать. Рядом с ним трудился его новый начальник, разделявший многочисленных жертв уличных грабежей по полу, возрасту и расе.

– Хорошо, – произнес Боб, когда Кейт перевела дыхание. – Я сейчас немножко занят. Ты мне не вышлешь этот самый документ? Может, мы могли бы завтра встретиться?

Кейт уловила его профессиональный тайный код.

– Давай в десять утра возле паба у тебя в конце улицы, Боб. А фотографию я скину тебе на мыло.

Он вновь повернулся к монитору, изображая перед коллегой недовольство, что его оторвали от дел. Дождавшись, пока они оба закончат работу, заглянул в телефон.

При виде снимка с членской учетной карточкой Спарксу сделалось нехорошо. Последний визит туда Тейлора был отмечен всего три недели назад.

По пути к подземке он позвонил Заре Зальмонд.

– Сэр? – удивилась она. – Как поживаете?

– Отлично, Зальмонд. Придется нам все же вернуться к тому делу. – К какому именно делу, уточнять не требовалось. – Надо еще раз все досконально изучить и найти-таки возможность прижать его к ногтю.

– Хорошо, согласна. А можете мне объяснить, с чего вдруг?

Он прекрасно представлял недоумение на лице сержанта.

– В данный момент я затрудняюсь это объяснить, Зальмонд. Но у меня появилась информация, что он опять рыщет на порносайтах. Больше пока что ничего не могу сказать, но если что-нибудь узнаю, обязательно с вами свяжусь.

Зара вздохнула. Он даже как будто подслушал ее мысли: «Нет, только не это опять», – и Боб не мог ее в том винить.

– Я на Рождество уезжаю, сэр. В отпуск. Но второго января вернусь. Это может подождать до моего возвращения?

– Да, конечно. Извините, что беспокою во внерабочее время, Зальмонд. И счастливого вам Рождества!

Он сунул телефон в верхний карман пальто и стал спускаться по ступенькам, чувствуя, как внутри у него будто снова стягивается тугой узел.

Поскольку предпринятое инспектором Даунинг долгое и тщательное перерасследование похищения Беллы Эллиот не выявило ни новых зацепок, ни другого фургона, ни какого-либо иного подозреваемого, дело было отложено. Джуд Даунинг уже расчистила рабочий стол и вернулась к более насущной работе, а Хэмпширское отделение полиции выпустило пресс-релиз, в котором утверждалось, что «следствие по делу продолжается». В реальности это означало, что его повесят на команду из двух человек, которым придется реагировать на уже сильно поредчавшие звонки о том, что где-то кто-то видел пропавшую девочку, и проверять новые наводки. Никто, конечно, вслух о том не говорил – но следствие по этому делу просто умерло.

Даже всеобщий интерес к устроенной Доун Эллиот довольно патетической газетной кампании начал заметно угасать. Не было в ней, по сути, ничего, кроме заявления: «Хочу, чтобы мне вернули мою дочь», растиражированного во всех возможных вариантах. Да и The Herald, предприняв свою первичную массированную атаку, вдруг как-то попритихла в освещении этой темы.

С уходом Спаркса в отделении исчез и ежедневный стимул для охоты за похитителем Беллы. Старший детектив Веллингтон, со своей стороны, сделала все, чтобы сержант Зальмонд была достаточно нагружена другой работой и просто физически не могла заняться этим делом по собственной инициативе. Зара слышала, что Спаркс уже вернулся из отпуска по болезни, но в отделе он так до сих пор и не показался. Его неожиданный звонок незадолго до Рождества всколыхнул в ней самые противоречивые чувства.

Сержант Зальмонд скучала по сдержанному юмору и редкостной целеустремленности Спаркса куда больше, нежели признавалась своим коллегам.

– Если я хочу чего-то достичь на полицейском поприще – долой все сантименты, – как-то заявила она ему.

Вернувшись из отпуска, Зальмонд в тот же день достала собственную папочку с делом Беллы, где было хоть отбавляй так и оставшихся невыясненными вопросов, и в ожидании звонка от Спаркса составила список оставшихся «хвостов».

Пролистывая бумаги, она обнаружила запрос на Мэтта Уайта. Тоже незаконченное дело. Зара тут же занесла его в столбец «Приоритеты», но потом отвлеклась на последнюю новость Спаркса. «Нет, все же не сейчас, – остановила она себя. – Сперва надо этого типа найти».

Она вышла в Интернет, пытаясь отыскать нужное имя в реестре избирателей. Там оказались десятки Мэттью Уайтов – но ни один не соответствовал сообщенной Доун Эллиот информации о возрасте, семейном положении и месте проживания.

Ей необходимо было установить подлинную личность этого мистера Уайта, а потому Зара обратилась к основной имеющейся информации об отношениях с ним Доун. Большей частью встречались они в ночном клубе «Тропикана», а потом – всего однажды – в номере отеля.

– Где бы мог он использовать свое настоящее имя, Зара? – спросила она себя вслух и, чуть подумав, ответила: – Когда пользовался своей кредиткой. Уверена, что в том отеле, где он овладел Доун, он расплачивался кредитной картой.

Этот отель являлся звеном единой цепи, и Зальмонд мысленно скрестила пальцы, набирая номер гостиницы, чтобы узнать, сохранились ли у них записи о постояльцах с той поры, когда Доун встречалась с Мэттом Уайтом.

Спустя пять дней у Зальмонд в руках имелся другой список. Администратор отеля оказалась в своем деле столь же энергичным и профессиональным специалистом, что и детектив‑сержант, и оперативно выслала по электронной почте соответствующие данные.

– Мэтт Уайт нашелся, сэр, – доверительно сообщила Зара Спарксу, совершив коротенький звонок ему на мобильный, и весь оставшийся день ни с кем больше не говорила.

Положив трубку, Спаркс наскоро оценил свои возможности. Его новый шеф был человеком нетерпеливым и раздражительным, и Бобу следовало обязательно закончить порученный доклад «о влиянии этнической принадлежности и пола на эффективность работы по охране общественного порядка». Что бы это ни означало.

Последние пять месяцев явили для него нечто совсем ирреальное.

По указанию старшего по званию и настоятельному совету профсоюзного начальника Боб все ж таки связался с одним из психологов, что были указаны во врученном ему списке, и провел шестьдесят невероятно долгих, тягостных минут с дамочкой, страдающей избыточным весом и явно недостаточной квалификацией, которая всячески пыталась побороть его демонов.

– Они сидят на плече у вас, Боб! Неужели вы их не ощущаете? – с горячностью восклицала дамочка, напоминая скорее развлекающего туристов медиума с одного из пирсов Блэкпула[34], чем профессионального психолога.

Спаркс как мог вежливо ее выслушал, но про себя решил, что у нее самой этих демонов куда больше, чем у него, и уже к ней не возвращался. Эйлин такое развлечение куда бы больше подошло.

Его вынужденный перерыв в работе, по сути, был частью основного отпуска. В ожидании, когда его вновь призовут к службе, Боб вынашивал идею записаться на курс психологии в Открытый университет. Он распечатал список необходимой литературы и принялся тихонько заниматься дома в столовой.

Когда Спаркс вернулся к полицейским делам, его стали то и дело гонять по другим отделениям в краткосрочные командировки. Он заполнял разные пробелы в расследованиях, писал доклады и рапорты – а тем временем в Хэмпширском отделении пытались придумать, что же с ним делать дальше. В Отделе по расследованию убийств в нем по-прежнему видели человека с подмоченной репутацией, однако выходить на пенсию – как многие того желали – он был еще не готов. Боб просто не мог пока уйти – у него были неоконченные дела.

Зальмонд понадобилось около недели, чтобы проработать имена и даты. Вновь и вновь она просматривала список гостей отеля, сверяя их с реестром избирателей, ища в полицейской базе данных и соцсетях. Заре нравилась такая работа: рыскать среди данных, зная, что, если нужная информация и впрямь здесь есть, то она ее непременно найдет и вычислит нужное имя, испытав при этом мгновение подлинного торжества.

В четверг, уже во второй половине дня, Зальмонд его нашла. Мистер Мэттью Эванс, женатый мужчина, живущий со своей женой Шан в Уолсолле и ездивший в Саутгемптон как раз в пору свиданий с Доун. Подходили и возраст, и работа.

Зара тут же снова связалась с администратором отеля, попросив проверить это имя по их собственной базе, чтобы узнать, был ли он в городе в тот день, когда пропала Белла Эллиот.

– Нет, с июля 2003 года никакого Мэттьюса Эванса тут не значится. Он провел одну ночь в двухместном номере люкс, после чего сразу же выписался, – доложила администратор.

– Отлично, большое спасибо, – сказала ей Зара, уже набивая Спарксу послание с новостью.

Потом она вдохнула поглубже и отправилась выше этажом в кабинет к главному детективу Веллингтон, чтобы доложить о новой ниточке следствия. Прежде она едва ли вообще замечала Зару – разве что в связи с тем геморроем, что доставил начальству Боб Спаркс, – но это требовалось немедленно изменить. Пусть все теперь узнают о существовании детектива-сержанта Зары Зальмонд!

Но если она ожидала, что ее встретят со всей пышностью, осыпая конфетти и серпантином, то глубоко ошибалась. Внимательно ее выслушав, Веллингтон пробормотала себе под нос:

– Хорошая работа, сержант. Составьте рапорт и немедленно мне его передайте. Пусть там, в Вест-Мидлендсе, съездят навестят этого Эванса.

И Зальмонд разочарованно побрела обратно к своему кабинету, тяжело спускаясь по ступеням лестницы.

Глава 37

Суббота, 16 января 2010 года

Следователь

Мэттью Эвансу сильно не повезло. Полицейские нагрянули к нему без всякого предупреждения, и дверь им открыла жена с младенцем на руках и цепляющейся за ее бок девочкой-двухлеткой.

На пороге стоял любезно улыбающийся Боб Спаркс, рядом с ним беспокойно переминалась Зальмонд. Молодая коллега согласилась отправиться с бывшим шефом нанести визит Эвансу, хотя и знала, что тем самым подставляет себя под огонь. Если руководство о том узнает, ей, конечно, мало не покажется, – однако Спаркс сумел убедить Зару, что делают они все же правое дело.

– Я знаю, что это уже не мое дело.

– Вас сместили, сэр.

– Да, спасибо, что мне напомнили об этом, Зальмонд. Но я все равно должен там быть. Я знаю это дело насквозь и сразу смогу учуять вранье.

Зара понимала, что он совершенно прав, и даже вызвалась позвонить в полицию Вест-Мидлендса – известить, что будет работать на их территории. Но стоило положить трубку, как Зальмонд сразу почувствовала себя сдутым шариком.

Сержант поехала туда на машине, а Спаркс, дабы бывшие коллеги не видели их вместе, отправился на поезде. Когда Боб прибыл, Зара уже ждала его возле железнодорожного вокзала, и вид у нее был насупленный и нервозный.

– Бросьте, Зальмонд, все будет хорошо, – невозмутимо сказал ей Спаркс. – Никто и не узнает, что я тут был. Я буду человеком-невидимкой. Обещаю.

Зара храбро улыбнулась в ответ, и парочка двинулась в путь на встречу с Мэттью Эвансом.

– Мэтт, тут к тебе двое полицейских пришли! – позвала его жена. – А что случилось? – тут же спросила она застрявших на пороге копов.

Однако Спаркс и Зальмонд ничего не стали говорить, пока перед ними не появился ее супруг. «Пусть все будет честь по чести», – подумал Боб.

Сам Эванс отлично понимал, почему к нему явились полицейские. Едва увидев по телевизору Доун и фотографию Беллы, он произвел в уме нехитрые подсчеты и понял, что рано или поздно полиция к нему придет. Однако шли недели, месяцы и даже уже годы – и у Мэттьюса появилась надежда, что его это минует.

«Она, может, и не мой вовсе ребенок, – говорил он себе поначалу. – Наверняка Доун и с другими мужиками спала». Но где-то под ложечкой – неким более внушающим доверие органом, нежели его сердце, – Мэттью чувствовал, что Белла его дочь. Она настолько была похожа на «настоящую» его дочь, что он дивился, как это никто до сих пор не позвонил на телевидение в «Crimewatch».

Однако никто не заметил, не позвонил – и он продолжал жить дальше, благополучно разрастаясь семьей и «снимая» на своем пути других таких же Доун. Впрочем, больше он уже никогда не занимался на стороне сексом без презерватива.

Старший из полицейских предложил ему тихо перемолвиться парой слов, и Мэттью с признательностью увел их в столовую комнату, которой обычно никто не пользовался.

– Мистер Эванс, вам знакома Доун Эллиот? – спросила его Зальмонд.

Мэттью, разумеется, предпочел бы соврать – уж он-то был дока в этом деле, – однако он хорошо понимал что, ежели до этого дойдет, Доун его сразу опознает.

– Да, у нас с ней несколько лет назад был небольшой роман. Я тогда ездил представлять интересы нашей фирмы на южном побережье. Ну, понимаете, когда долгие часы крутишься на работе, хочется потом как-то развлечься, немного отдохнуть…

Зальмонд окинула его ледяным взглядом, попутно отметив небрежно отпущенную челку, большие карие глаза и наглую доверительную улыбку, и продолжила:

– А вы знали, что после вашего романа у Доун родился ребенок? Она как-то связывалась с вами?

Эванс словно проглотил тугой комок.

– Нет, я ничего не знал насчет ребенка. Видите ли, я сменил мобильный номер, поскольку она стала вести себя назойливо, а я…

– А вы не хотели, чтобы об этом узнала ваша жена, – закончил за него Спаркс.

Взглянув на него с благодарностью, Мэтт решил говорить дальше с ним, рассчитывая, что тот поймет его как мужчина мужчину.

– Ну да. Понимаете, Шан, моей жене, вовсе не следует обо всем этом знать. Верно?

После того как в последний раз Шан Эванс случилось пообщаться с очередным завоеванием своего супруга, она заявила, что у того не будет больше шансов получить ее прощение, и потребовала, чтобы они завели еще одного ребенка, третьего.

– Это еще больше нас сблизит, Мэтт, – уверяла она.

Увы. Бессонные ночи и послеродовой запрет на интимную жизнь вновь погнали его на поиски «развлечений и отдыха» на стороне. В тот момент ему как раз подвернулась одна секретарша в Лондоне. Мэттью не смог устоять.

– Уж это вам решать, сэр, – обронил Спаркс. – А после того, как вы сменили номер телефона, между вами еще были какие-либо контакты?

– Нет, я держался от нее подальше. Возвращаться, знаете ли, опасная штука. Они-то сразу думают, что ты вернулся, чтобы жениться.

«Вот же бессердечный ублюдок», – подумала Зара Зальмонд, записав на полях блокнота «БУ». Потом, мысленно ругнувшись: «Гребаный ублюдок», – переделала пометку в «ГБУ». У нее имелся собственный, юный опыт общения с охочими до клубнички женатыми мужчинами.

Эванс неуютно заерзал на стуле.

– Вообще-то, знаете – забавная штука! – я однажды наткнулся на нее в одном из интернетных чатов. Просто, как любой из нас, просматривал разные странички, и вдруг – оппаньки! – она. Если не ошибаюсь, звали ее там Маленькая Мисс Солнышко – как в детской книжке[35], у моей старшей такая есть, – но фотографию она там зачем-то вывесила свою. Доун вообще умом не шибко блещет.

– А вы раскрыли себя этой Маленькой Мисс Солнышко?

– Естественно, нет! Смысл всех этих чатов в том, что там все анонимно. Так ведь куда увлекательнее!

Детектив‑сержант Зальмонд все это записала, попросив мистера Эванса обстоятельно перечислить названия интернет-чатов, которым он отдавал предпочтение, а также сообщить его собственные никнеймы в чатах.

Спустя двадцать пять минут Мэттью стал нетерпеливо приподниматься с места, давая понять, что «гостей» пора бы уже и проводить, однако Спаркс еще не закончил.

– Нам требуется, чтобы вы сдали кое-какие образцы, мистер Эванс.

– Для чего? Я и так полностью уверен, что Белла – моя дочь. Она удивительно похожа на остальных моих детей.

– Ну это, конечно, хорошо. Но и мы должны быть в этом уверены. И должны иметь возможность вывести вас из-под подозрений.

Эванс пришел в ужас:

– Из-под подозрений?! Но я вообще не имею никакого отношения к исчезновению той малышки!

– Вашей малышки.

– Ну да, хорошо. Пусть так. Но с чего бы мне вдруг похищать дитя? У меня своих трое! Порой я и сам даже готов заплатить, чтобы их кто-нибудь похитил.

– Не сомневаюсь, – кивнул Спаркс. – Однако, чтобы вас исключить, мы должны все тщательнейшим образом проверить. Поэтому не могли бы вы сейчас надеть куртку и сказать жене, что вам надо немного прогуляться.

Офицеры подождали Эванса на улице.

Зальмонд так несказанно была довольна собой, что готова была лопнуть от радости.

– Он засек Доун в чатах для «восемнадцати плюс». И она там тоже тусит – по-дилетантски, конечно, но все же тусит.

Спаркс пытался сохранять невозмутимость, однако адреналин в нем тоже еще как взыграл.

– Это и может быть искомая связь, Зальмонд. Связь между ней и Гленом Тейлором. – И Боб непроизвольно хохотнул.

Ни один из них не слышал последнего обмена репликами между мужем и женой, но, когда Эванс сел с ними в машину, Зальмонд почувствовала, что у того осталась позади одна большая нерешенная проблема.

– Давайте с этим покончим поскорее, – бросил он и умолк.

В местном отделении полиции Мэттью Эванс сдал образцы ДНК. Он даже пытался со свойственной ему развязностью пошучивать перед офицерами-женщинами помоложе, но ни одну так и не сумел очаровать. «Аудитория тут повыносливее будет, нежели сопливые девчонки на танцполе», – подумал Спаркс, а Зальмонд с несколько большей силой, чем того требовала необходимость, принялась вдавливать пальцы Эванса в чернила.

– Уж извините, сэр, надо нажать как следует, чтоб получить хороший отпечаток.

После Зара Зальмонд сказала Спарксу, что немедленно поспешит обратно, в их отделение, чтобы самой, лично донести до нового шефа интересные вести. Ей требовалось хорошенько сосредоточиться и сложить такую историю, чтобы и Спаркса не подвести, и про себя при этом не забыть.

– Я скажу, что в Вест-Мидлендсе не хватает кадровых ресурсов, поэтому я отправилась сюда лично – и убедилась, что это именно он, отец Беллы Эллиот. Серийный юбочник из Брума, как мы и предполагали, – некий Мэттью Эванс. Работает торговым представителем некой компании, женат, имеет троих детей. Что вы об этом думаете, сэр?

Спаркс одобрительно улыбнулся, добавив:

– И вполне может быть, что он является связующим звеном между Гленом и Беллой.

«Тут слышатся хлопки шампанского…» – подумал Боб, скорее с надеждой, чем в ожидании.

В итоге, как потом рассказала ему Зара, сама важность нового прорыва в деле Беллы отбросила любые вопросы насчет того, почему Зальмонд взяла это на себя и отправилась навестить Эванса в одиночку.

– Обсудим это позже, Зальмонд, – молвила главный детектив Веллингтон, снимая трубку, чтобы позвонить старшему суперинтенданту Паркеру и снискать свою порцию славы.

Четыре дня спустя Спаркса вновь призвали в Хэмпширское отделение. Старший суперинтендант Паркер высказался коротко и по существу:

– У нас тут появились свежие нити по делу Беллы, Боб. Наверняка ты об этом уже слышал. Мы хотим, чтобы ты снова подключился. Со столичной полицией я все уже утряс. Как быстро ты сможешь вернуться?

– Уже спешу, сэр.

Его возвращение прошло с обычной сдержанностью.

– Приветствую, Зальмонд. Ну что, посмотрим, что у нас там с этим Мэттью Эвансом, – сказал он, снимая пальто.

И скользнул в свое кресло с таким видом, будто отлучался куда-то всего на пару минут.

Ни у Зальмонд, ни у специалистов по информационным технологиям лаборатории судмедэкспертизы не было никаких обнадеживающих новостей. Едва получив новую информацию, криминалисты принялись в поте лица шерстить все материалы с домашнего компьютера Тейлора, пытаясь выудить Маленькую Мисс Солнышко, однако таковой там не нашлось.

– Нет ни в чатах, ни в электронной почте, сэр. Мы уж смотрели и так, и эдак, во всевозможных комбинациях, с разными подстановками, – но такого имени, похоже, там вообще не фигурирует.

Спаркс, Зальмонд и детектив-констебль Дэн Фрай, которого тоже вернули в следственную группу, неровным полукругом стояли за спиной у сидевшего в кресле компьютерщика и внимательно глядели на монитор с мелькающими там именами, горячо желая, чтобы эта Солнышко скорее там появилась. Список пролистали уже в четвертый раз, и настроение в комнате было невеселым.

Спаркс вернулся к себе в кабинет и взялся за телефон.

– Здравствуйте, Доун. Это Боб Спаркс… Нет, не то чтобы новости, но у меня возникла к вам пара вопросов. Мне необходимо с вами переговорить, Доун. Могу я сейчас к вам приехать?

Разумеется, после всего, что довелось испытать Доун, эта женщина заслуживала крайне деликатного обращения, однако эти вопросы все же требовалось задать ей напрямик.

Глава 38

Четверг, 13 июля 2006 года

Мать

Доун Эллиот любила, что называется, выходить в люди. Она обожала предшествующий этому ритуал с полной душистой ванной, с влажными, пахнущими кондиционером волосами, с сушкой их феном перед зеркалом. Любила под громкую танцевальную музыку густо красить ресницы тушью. И – последний критический взгляд на себя в высокое зеркало в прихожей, цоканье высоких шпилек к ожидающему такси и покалывающее волнение, шипуче поднимающееся в груди, точно шампанское. Когда она так отправлялась погулять, Доун казалось, будто ей вновь и навеки чудесные семнадцать.

Появление Беллы на время прервало эти удовольствия. Конечно же, чертовски глупо было тогда залететь, но это была лишь ее досадная оплошность. Уж слишком Доун хотелось ему угодить. Он был невероятно сексуальным! Когда в первый раз они увидели друг друга, он повел ее танцевать, прижал к себе. Потом взял за руку и кружил, кружил, пока у нее, смеющейся от счастья и безудержного веселья, не поплыло все перед глазами. А потом они, как и прочие курильщики, вышли на балкон подышать, прихватив с собой напитки. Звали его Мэтт, и он уже был занят, но Доун это мало волновало. В Саутгемптон он приезжал только раз в месяц по работе, но по первости звонил ей и слал эсэмэски каждый день, в то время как жена его считала, что он пошел забрать что-то из машины или же прогуляться с собакой.

Длилось это шесть месяцев. А потом он сообщил, что его контора переезжает с южного побережья на северо-восток. Последнее их свидание было столь пылким и насыщенным, что после она чувствовала себя точно пьяной. Он тогда уговорил ее заняться любовью без презерватива – мол, «Доун, это совсем другие ощущения, это будет нечто совершенно особенное». Ну да, это действительно было потрясающе – однако, когда дошло дело до последствий, Мэтт больше рядом не появлялся.

– Женатым мужчинам эти последствия неинтересны, – сказала ей мать в отчаянии от такой наивности Доун. – У них есть супруги, дети. От таких глупышек, как ты, им нужен только секс. Ну и что ты решила насчет ребенка?

Поначалу она даже не знала, что делать, отложив пока принятие какого-либо решения на тот случай, если Мэтт вдруг вновь возникнет перед ней, точно рыцарь на белом коне, и унесет ее прочь, к новой жизни. Ну а когда он так и не появился, она стала почитывать глянцевые журналы Baby и постепенно, как будто во сне, переступила в пору материнства.

Она нисколько не жалела, что решила выносить ребенка, – ну разве что изредка, когда Белла просыпалась чуть не каждый час начиная с трех ночи, или у нее резались зубки и она ужасно орала, или просто протекал подгузник. Оказалось, что этот младенческий этап совсем не такой уж радужный, как рекламировалось в журналах, однако вместе они одолели все трудности ранней поры, и когда Белла сделалась уже маленькой личностью и какой-то даже собеседницей для Доун, жизнь вроде бы стала налаживаться.

Она поверяла дочурке все свои помыслы и тайны, будучи полностью уверена, что Белла ее ни в чем не осудит. Малышка смеялась вместе с матерью, когда та чему-то радовалась, и жалась к ее коленям, когда Доун случалось плакать.

И все же никакие часы, проведенные за просмотром ее любимого детского канала Cbeebies, ни совместные игры на телефоне не могли наполнить жизнь Доун. Она по-прежнему оставалась одинокой. А ей всего-то было двадцать шесть. Теперь она уже не могла жить, как прежде, сама по себе, – а кому интересно связываться с матерью-одиночкой?

Влекло ее больше к женатым мужчинам: она где-то читала, что мужчина постарше являет собою образ отца, внушая волнующую притягательность запретного плода. Библейской аллюзии она не поняла, но очень хорошо уловила эту возбуждающую смесь надежности и риска. Ей очень хотелось найти себе другого «Мэтта», но нянь она себе позволить не могла, а матушка совсем не одобряла ее гуляний допоздна.

– Где ты болтаешься? По ночным клубам? Господи, Доун, посмотри, до чего тебя это в прошлый раз довело. Ты у нас теперь мамаша. Почему б тебе просто не сходить, к примеру, поужинать с кем-то из друзей?

Так Доун и поступила. Они, конечно, славно посидели со своей старой школьной подружкой Кэрол в ресторанчике за гавайской пиццей, однако домой она, увы, вернулась отнюдь не со звенящей от музыки и водки головой.

* * *

Про интернет-чаты Доун вычитала в журнале, пока сидела как-то в комнате ожидания у врача. У Беллы тогда был жар и сыпь по телу, а Доун знала, что доктор Джон, как он предпочитал именоваться, непременно с ней поговорит, уделит ей какое-то внимание. «А глядишь, и западет», – сказала себе Доун, решив в последнюю минуту все же сделать макияж. Ей, как и всякой женщине, необходимо было кому-то нравиться.

И вот, листая замусоленные десятками пальцев странички какого-то подросткового журнала, Доун прочла о новом местечке знакомств – Интернете. Она так зачиталась, что не услышала, как назвали ее номер. Регистраторше пришлось даже выкрикивать ее имя – лишь тогда Доун вскочила с места и подхватила Беллу с площадки «Лего», сунув журнал к себе в сумочку на потом.

Нетбук у нее был старый и потрепанный, несмотря даже на то, что держала его Доун на верхней полке шкафа, подальше от шаловливых пальчиков Беллы. Отдал ей этот компьютер парень с работы, когда купил себе новый. Поначалу она им пользовалась, но потом у него перестала работать зарядка, а купить себе новую у Доун не было денег, – и она утратила к нему всякий интерес.

По пути домой от врача она купила себе новое зарядное устройство, воспользовавшись кредиткой, хранящейся на всякий экстренный случай.

В чате оказалось просто замечательно! Доун наслаждалась тем вниманием, что оказывали ей новые друзья – мужчины, желавшие узнать о ней буквально все. Они спрашивали о ее жизни, о мечтах, они хотели увидеть ее фото, и их нисколько не отталкивал тот факт, что у нее есть ребенок. Напротив, отдельные собеседники даже хотели побольше узнать о ее маленькой дочурке.

Об этом своем новом увлечении Доун никому не рассказывала. Ни одной живой душе за пределами чата. Это была ее тайна.

Глава 39

Четверг, 21 января 2010 года

Следователь

В доме на Мэнор-роуд стало как будто чище и аккуратнее. Игрушки Беллы телевизионщики сложили в большую коробку, гостиная превратилась в штаб кампании «Найдите Беллу!». Рассевшиеся за столом волонтеры деловито разбирали корреспонденцию.

– В иные дни к нам аж до сотни писем приходит, – с гордостью сказала Доун, сортируя почту на три стопки: «возможное местонахождение девочки», «доброжелатели» и «чокнутые». Стопка с «чокнутыми» казалась несколько больше остальных, но Спаркс не стал ничего говорить на этот счет.

– Куча людей посылают деньги, чтобы помочь нам найти Беллу, – похвасталась Доун. – Наш фонд размещает объявления в газетах по всему миру, а еще платит отдельным частным сыщикам, что порой берутся проверить какие-то наводки.

– Пройдемте куда-нибудь, где потише, – предложил Спаркс и, выведя хозяйку под локоток в кухню, плотно закрыл за ними дверь.

При упоминании о Мэтте Доун разразилась плачем.

– Как же вы его нашли? Что он обо мне сказал? А насчет Беллы?

– Сказал, что считает, он является ее отцом. Мы же ждем результатов теста на ДНК.

– У него есть другие дети?

– Да, Доун.

– И они похожи на нее?

– Да.

Она разрыдалась еще пуще.

– Перестаньте, Доун. Мэтт Эванс сообщил нам кое-что еще, и как раз об этом-то нам и надо с вами потолковать. Он наткнулся на вас в одном из интернет-чатов для взрослых.

Слезы мигом оборвались.

– Мэтт видел меня в чате?! Я его не видела.

– Но вы все-таки посещали подобные интернет-чаты?

– Да, но это, согласитесь, не то место, о котором следует распространяться на суде. Там не было чего-то непристойного и вообще не шла речь о сексе.

Спаркс выдержал паузу.

– Почему вы не сообщили, что посещали чаты?

Доун покраснела.

– Я постеснялась. Когда я увлеклась чатами, то никому о том не говорила: мне казалось, все подумают, что я ищу там, с кем переспать. Но это не так, инспектор Спаркс. Мне просто было очень одиноко. Это была всего лишь пустая болтовня. Всякая ерунда насчет того, что там новенького в «Ист-Энде» или на шоу «Я – знаменитость». В реальной жизни я ни с кем ни разу не встречалась. Мне, честное слово, даже в голову не приходило, что об этом стоит где-то упоминать.

Подавшись вперед, Спаркс мягко похлопал ее по лежащей на столе ладони.

– А о Белле вы с кем-нибудь говорили в этих чатах, Доун?

Она вскинула на него глаза, сперва даже не в силах что-либо сказать.

– Н‑нет… То есть да, немножко. С другими девчонками. Но только, знаете, о всяких пустяках – типа того, что Белла не дала мне выспаться или сделала что-то очень забавное. Мы просто о том болтали.

– Но и другие люди тоже могли это читать, верно я понимаю?

Доун резко побледнела, словно падая в обморок, и Спаркс метнулся к ней вокруг стола, отодвинул назад стул и осторожно наклонил женщину головой к коленям. Через пару секунд она уже распрямилась, но была все так же мертвенно бледна.

– Вы имеете в виду его? – в ужасе спросила она. – Он подслушивал мои разговоры о Белле? И так он ее и нашел?

Называть его имя не было ни малейшей надобности – оба они знали, о ком шла речь.

– Мы не можем быть в этом так уж уверены, Доун, но необходимо, чтобы вы воспроизвели все это в памяти и вспомнили, с кем именно вы общались в чатах. А еще мы обследуем ваш ноутбук.

В этот момент в кухню зашла с вопросом одна из волонтеров, но, увидев заплаканное лицо Доун, тут же попятилась назад.

– Нет-нет, пожалуйста, останьтесь! – задержал женщину Спаркс. – Не могли бы вы побыть немножко с Доун? Она сейчас в шоковом состоянии, и, наверное, ей было бы неплохо выпить чаю.

Оставив Доун под присмотром волонтера, Спаркс поспешил наружу позвонить сержанту Зальмонд.

Боб упаковал в сумку потрепанный компьютер Доун и привез его в оперативный штаб, а Зальмонд осталась записывать показания безутешной матери. Спаркс горел желанием скорее заняться поисками по сайтам. Ему хотелось засечь тот момент, когда Большущий Мишка – или какую там еще нездоровую детскую аллюзию использует Тейлор – вновь проявится в каком-то чате.

Воздух в Отделе криминалистики был тяжелым и зловонным – этакое сочетание спертого духа с запахом застарелой пиццы. Компьютерщики, забравшие нетбук для выемки и каталогизации данных, казались уже измученными до предела. К счастью, в ближайшие часы они не были особо загружены другими делами – но все равно на то, чтобы составить перечень посещавшихся чатов и контактов Доун Эллиот, потребовалось время.

В долгожданном списке была все та же знакомая белиберда из выдуманных аляповатых имен. Спаркс быстро пробежал их взглядом, ища уже знакомые никнеймы Тейлора.

– Должно быть, он использовал какое-то другое имя, – сказал он Фраю.

– У нас имеются все учетные записи, которыми он пользовался со своего ноутбука, сэр.

– А где уверенность, что он выходил в Сеть с одного только ноутбука?

– Насчет других нет ни малейших признаков. Однако он совершенно точно пользовался как минимум одним интернет-кафе. Возможно, были и другие.

Компьютерщик вздохнул.

– Придется еще поработать. Надо исключить из них все те, что можно, – тогда несколько сузится зона поиска.

Взяв с собой список, Спаркс снова отправился к Доун Эллиот.

Она все так же плакала. Зальмонд держала ее за руку, тихонько говоря:

– Давайте продолжим, Доун. Крепитесь, вы такая умница.

– Она держится молодцом, сэр, – доложила Спарксу сержант.

Доун подняла глаза на стоящего в дверном проеме инспектора – точно так же он стоял в тот день, когда пропала Белла. На лице у нее читалось совершенно неподдельное дежавю.

– У меня есть список людей, с которыми вы тут общались. Давайте просмотрим его вместе – вдруг вы что-нибудь да вспомните.

Весь остальной дом погрузился в тишину. Волонтеры давно уже ушли, словно их прогнало охватившее Доун чувство обреченности и отчаяния.

Страницу за страницей она проводила пальцем по списку имен.

– Но я не разговаривала с таким количеством людей, – недоумевала она.

– Вы – возможно, и нет, Доун. Люди могут просто зайти в чат, сказать всем «привет» – а потом просто читать, что пишут другие.

На нескольких именах она запнулась, заставив резко участиться пульс у Спаркса, но всякий раз пускалась пояснять Заре какие-то всплывшие в памяти мелкие подробности:

– Чайка. Она жила в Брайтоне и хотела побольше разузнать о ценах на жилье у нас здесь… Билли Джин. Огромный поклонник Майкла Джексона. Все время нам о себе рассказывал. Рыженькая100. Эта все искала себе любовь. Интересно, нашла ли?..

Но большинство участников чата были настолько заурядными, что никаких воспоминаний у Доун не вызывали.

Дойдя до Таинственного Незнакомца, Доун остановилась.

– Вот этого я помню. Когда увидела его имя, то очень смеялась. Такой штамп! Кажется, мы с ним обменялись даже парой сообщений по имейлу, уже вне чата. Никакого романа не было – просто один раз, когда мне было очень плохо, с ним оказалось приятно поболтать. Но постоянно мы с ним не общались.

Спаркс вышел из комнаты и позвонил Фраю:

– Поищи-ка ты Таинственного Незнакомца. Возможно, это он. Они переписывались за пределами чата. Если что найдешь, пиши.

Прошло какое-то время, и телефон пикнул. В пришедшем Спарксу сообщении говорилось: «Нашли».

Когда Спаркс приехал, один из криминалистов‑компьютерщиков уже ждал его у кабинета.

– Мы нашли электронную переписку между Доун Эллиот и Таинственным Незнакомцем. Там всего три сообщения, однако имеется упоминание о Белле.

Боб был не из тех людей, что любят в победном жесте выбрасывать кулак в небо, но сейчас он готов был это сделать.

– Следующий наш шаг, сэр, – продолжил компьютерщик, – это установить привязку адреса электронной почты к Тейлору.

Попутно они перешерстили страницу Доун в Фейсбуке. На ней были, конечно, сотни фотографий Беллы, однако Дэн Фрай старался выбрать те, что были опубликованы до похищения, а также просматривал друзей Доун – не проявится ли среди них подозреваемый.

«Новое движение пешим строем», – устало подумал Спаркс, глядя на работу своей группы.

На исходе рабочего дня к Бобу явился измученный компьютерщик.

– У нас проблема, сэр. Пока девочка не пропала, Доун на своей странице в Фейсбуке не ставила никакой защиты, а это значит, что совершенно кто угодно мог просматривать ее инфу и фотографии, не добавляясь в друзья.

– О господи… Но его-то все равно поискали?

– Разумеется. Ни на Глена Тейлора, ни на один из его никнеймов мы не наткнулись. Но вот что странно – там обнаружилась Джин Тейлор. Она числится в друзьях кампании «Найдите Беллу!».

– Джин?! Вы уверены, что это именно она?

– Ну да. К тому моменту на странице была уже поставлена защита. Джин не только лайкнула эту страницу, но и запостила пару сообщений.

– Сообщений?! – не верил своим ушам Спаркс.

– Да, она сказала Доун, что молится о благополучном возвращении Беллы, а позднее отправила послание в день рождения Беллы – на четыре годика.

Спаркс был весьма заинтригован. С чего бы вдруг Джин Тейлор набиваться в друзья к Доун Эллиот?

– А это точно она, а не кто-то себя за нее выдает?

– Адрес электронной почты – как раз тот, которым она пользуется. IP-адрес тоже совпадает с тем районом Лондона, где она живет. Конечно, нельзя быть уверенными на сто процентов, но все как будто указывает на нее.

Спаркс прикинул в уме возможные варианты. За именем Джин мог бы, конечно, скрываться ее муж – но произошло-то это уже после похищения девочки. Или, может, он таким образом пытается узнать что-то новенькое насчет следствия?

– Отличная работа. Продолжайте копать, – напутствовал он компьютерщика, а сам заперся у себя в кабинете, чтобы немного подумать в уединении.

Теперь ему необходимо было поговорить с Гленом и Джин. Причем по отдельности.

Глава 40

Пятница, 22 января 2010 года

Вдова

Когда пришел Боб Спаркс, я что-то стирала в раковине. Я быстро сунула руки под кран, чтобы смыть мыло, и, на ходу стряхивая с них воду, поспешила к двери. Я никого к себе не ждала, но Глен установил перед входом маленькую видеокамеру, чтобы мы у себя на экранчике могли видеть, кто там на крыльце.

– Теперь не придется лишний раз открывать дверь газетчикам, Джинни, – пояснил он, заворачивая в держатель последний винтик.

Мне такая идея не понравилась. Через эту камеру все, даже его матушка, выглядели как преступники – искаженные, точно на наружной стороне блестящей ложки. Но Глен на своем настоял.

Глянув, кто пришел, я увидела детектива Спаркса – его нос занимал чуть не весь экранчик.

– Кто там? – спросила я, нажав кнопку интеркома. Пусть не думает, что попадет сюда так запросто.

Спаркс усмехнулся. Он явно понял мои выкрутасы и громко ответил:

– Миссис Тейлор, это детектив Боб Спаркс. Не могли бы мы с вами немножко кое о чем поговорить?

Я открыла дверь – и увидела лицо инспектора, вновь приобретшее нормальные пропорции. На самом деле очень даже приятное лицо.

– Вот уж не думала, что после требования о компенсации и всего прочего я увижу вас опять.

– Ну а я вот тут как тут. Давненько это было. Ну и как вы оба поживаете? – бесстыже интересуется он.

– Прекрасно, хоть и не вашими стараниями. Боюсь, инспектор, Глена вам сегодня застать не удалось. Может, когда соберетесь зайти в следующий раз, вы загодя нам позвоните?

– Нет, так оно даже и лучше. Я хочу задать вам пару вопросов.

– Мне?! О чем таком вы можете меня спросить? Дело против Глена уже давно закрыто.

– Я знаю, знаю. Но мне все равно кое о чем надо вас спросить, Джин.

Он с такой дружеской теплотой внезапно назвал меня по имени, что я тут же потеряла бдительность и велела ему вытереть ноги.

Войдя в дом, Спаркс сразу отправился в гостиную – ну прямо член семьи! Он сел на свое привычное место, я же осталась стоять в дверях. Не было ни малейшего желания создавать ему тут уютную атмосферу. Ему не следовало к нам являться. Это было совсем неуместно.

Впрочем, инспектор вовсе не испытывал никакой неловкости от того, что сюда пришел и пытается нас преследовать после того, как суд постановил, что все закончено. Внезапно мне сделалось страшно. Его приход означает, что все начинается сначала. И снова на нас посыплются разные вопросы. И я испугалась. Испугалась, что он нашел что-то такое, чем сможет снова нас травить.

– Джин, я хочу спросить вас: зачем вы добавились в друзья к Доун Эллиот на Фейсбуке?

Такого вопроса я никак не ожидала. Даже сперва не знала, что сказать.

Я начала пользоваться Интернетом, когда Глену предъявили обвинения и забрали в изолятор. Мне захотелось понять, как это все работает – может, даже поставить себя на место Глена. И вот я купила себе маленький нетбук, а мужчина в магазине помог мне установить электронную почту и зарегистрироваться в Фейсбуке. Далеко не сразу я смогла во всем этом освоиться, но я купила руководство «для чайников» – а времени там разбираться у меня было хоть отбавляй. Это занятие помогало мне коротать вечера, будучи какой-никакой заменой телевизору. Пока Глен сидел в Белмарше, я ничего ему не говорила. Боялась, он подумает, что я пытаюсь вывести его на чистую воду. Подумает, что я его предала.

Впрочем, я не так уж много пользовалась Интернетом, и когда Глен вышел на волю, он был, конечно, очень этим удивлен, но вовсе не рассержен. Подозреваю, на него и так слишком много чего свалилось, чтобы придавать серьезное значение тому, чем я тут занимаюсь.

Но, разумеется, Глен не знал, что я была среди друзей Доун на Фейсбуке – а теперь к нам заявился Боб Спаркс, чтобы доставить этим новые неприятности. С моей стороны это, конечно же, была глупость – «беспечность», как попенял бы Глен, знай он об этом. Сделала я это однажды вечером, увидев Доун в новостях. Мне тогда просто захотелось приобщиться к кампании «Найдите Беллу!», сделать хоть что-нибудь ради помощи – потому что я верила, что Белла жива.

Вот уж никак не думала, что полицейские заметят меня там, среди многих сотен имен, – но, естественно, они видят все и вся. «Ты вообще ни о чем не думаешь, Джин», – отчитал бы меня Глен, окажись он сейчас рядом. Да уж, мне не следовало этого делать хотя бы потому, что из-за этого полиция может вновь обратить на нас внимание. И у Глена возникнут новые проблемы.

Детектив Спаркс выжидательно глядит на меня – но я, пожалуй, ничего ему не скажу, прикинусь дурочкой. Пусть сам выясняет как хочет.

И он начинает выяснять:

– Вы действительно подписывались под ее кампанией, Джин? Или под вашим именем это сделал кто-то другой?

Надо думать, он имеет в виду Глена.

– Откуда же мне знать, инспектор Спаркс?

Надо держать его на расстоянии – никаких обращений по имени. Где же Глен? Сказал, что отлучится минут на десять.

К счастью, я слышу, как в замке проворачивается ключ.

– Мы здесь, Глен! – кричу ему из гостиной. – У нас детектив Спаркс.

Глен заглядывает в комнату, еще не сняв пальто, и кивает инспектору. Боб Спаркс поднимается с места и идет в прихожую, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. Я остаюсь сидеть в гостиной, готовясь к тому, как взбесится Глен из-за этого Фейсбука, – однако из прихожей не слышно, чтобы кто-то даже повысил голос, и очень скоро доносится щелчок дверного замка.

– Он ушел, – сообщает мне из прихожей Глен. – Не следовало бы ему к нам приходить. Я ему сказал, что с его стороны это необоснованное полицейское преследование, и он ушел. Что он тебе сказал?

– Ничего. Хотел узнать, когда ты вернешься.

Ну да, в принципе, так оно и было.

Я отправилась наверх, чтобы повесить постиранные колготки на сушилку над ванной, а потом достать свой нетбук и попробовать удалить себя с фейсбуковской страницы о Белле. Хотя какой смысл, на самом деле, если полицейские это уже видели?.. Но Глен-то не видел. Не думаю, что инспектор Спаркс ему об этом доложил. Очень мило с его стороны.

И все же мне кажется, он к нам еще вернется.

Когда я спускаюсь вниз, Глен шарит по холодильнику в поисках того, что можно бы засунуть в сэндвич, и я шутливо отпихиваю его в сторонку, чтобы самой приготовить ему поесть.

– Тебе чего лучше? Сыра или тунца?

– Тунца, пожалуйста. А у нас к нему есть какие-нибудь чипсы?

Я накладываю ему в тарелку еду, добавляю немного зеленого салата, помидорку. Ему надо бы есть побольше овощей. С этим постоянным сидением дома Глен выглядит каким-то нездорово‑бледным и заметно прибавляет в весе.

– А куда ты ходил? – спрашиваю, ставя перед ним тарелку. – Сейчас вот?

Глен делает такую мину, что обычно появляется на его лице, когда я его сильно раздражаю.

– Ходил к газетному киоску, Джин. Хватит меня все время контролировать.

– Я просто поинтересовалась, только и всего. Ну как сэндвич? А можно я пока что просмотрю газету?

– Забыл купить. Дай ты мне поесть спокойно!

Я выхожу в другую комнату и пытаюсь не нервничать, но мне кажется, у него все начинается опять. Эта его причуда. Он снова принялся куда-то от меня исчезать. Причем не дома – иначе я бы это знала. Временами он уходит куда-то на час или на два, а вернувшись, не в состоянии мне объяснить, где он был и что делал, и ужасно раздражается, если я задаю слишком много вопросов.

На самом деле мне не очень-то и хочется это знать – но я вынуждена знать. И если честно, мне кажется, Боб Спаркс именно поэтому сегодня к нам и приходил. Наверное, Глена опять застукали за какой-нибудь пакостью на компьютере.

Я всячески заставляю себя в нем не сомневаться, однако случаются такие дни – вроде сегодняшнего, – когда мне это уже не удается. И я невольно начинаю представлять, что может случиться. «Не стоит думать о худшем», – говорит обычно моей матушке отец, когда она впадает в свое паническое состояние. Однако очень трудно об этом не думать. Особенно когда это худшее приближается. Когда оно уже чуть ли не за дверью.

И мне необходимо что-то сделать, чтобы это остановить. Потому что, если я этого не сделаю – оба мы пропали.

Глава 41

Пятница, 11 июня 2010 года

Вдова

Том Пэйн перезванивает мне в отель, говорит, что с контрактом как будто все в порядке, но он, мол, беспокоится, что конкретно они в итоге напишут. В одной комнате с Кейт мне трудно с ним разговаривать, и, чтобы хоть немного уединиться, я иду в ванную.

– СМИ вам вовсе не друзья, Джин, – увещевает он. – Что им захочется, то они и состряпают. В этом контракте и речи нет о каких-либо контрольных экземплярах, и если все это закрутится – назад ничего уже не отзовешь. И мне не нравится, что вы все это делаете в одиночку. Хотите, я к вам туда подъеду?

Том мне тут совсем не нужен. Ему захочется меня переубедить, но я и сама знаю, что делаю. Я к этому готова.

– Нет, все в порядке, Том, спасибо. Я дам вам знать, как все пойдет.

В комнате Кейт снова хватается за контракт.

– Давайте, Джин, все это подпишем – и займемся нашим интервью.

Она непреклонна, а мне уже очень хочется домой, поэтому я все же беру отпечатанный листок бумаги и вписываю свое имя над пунктирной чертой.

Кейт улыбается, плечи у нее расслабляются, и она вольготно усаживается в одно из мягких кресел.

– Ну что, с формальностями покончено, Джин, – говорит журналистка и, достав со дна своей сумочки обтрепанный диктофон, кладет его прямо передо мной. – Не возражаете, если я запишу наше интервью? На случай внезапного склероза, – добавляет с улыбкой.

Я тупо ей киваю и пытаюсь придумать, с чего же начать. Однако голову ломать мне долго не приходится: Кейт берет инициативу в свои руки.

– Когда вы первый раз услышали, Джин, что Белла Эллиот пропала?

Ну насчет этого-то я – пожалуйста! Мысленно возращаюсь в тот октябрьский день 2006‑го, когда о происшествии рассказывали по радио, а я стояла слушала об этом в кухне.

– В то утро я работала, – отвечаю я Кейт. – Но с полудня меня отпустили, чтобы я вышла в воскресенье с утра. Я не торопясь копошилась по дому, прибиралась, чистила к ужину картошку. Глен заскочил ненадолго домой выпить чаю, а я как раз собралась на занятия в спортзал. Когда по радио сообщили эту ужасную новость, я только успела вернуться и разжигала духовку. Сказали, что полиция ведет широкие поиски маленькой девочки, исчезнувшей в тот день в Саутгемптоне. Девчушки, пропавшей из собственного сада. У меня аж мороз по коже пробежал – такая крошечка, совсем еще малышка! Страшно даже представить!

Меня снова пробирает озноб. Каким для меня потрясением было смотреть в это маленькое личико со светлыми кудряшками и пластырем на глазу.

Кейт чем-то явно встревожена, и я вновь начинаю говорить:

– На следующий день в газетах только об этом и писали. Была масса ее фотографий, высказывания бабушки – какое это милое и чудное дитя. На самом деле просто сердце разрывалось! В салоне мы тоже все об этом только и говорили. Все были одновременно и расстроены, и заинтригованы произошедшим – ну, люди всегда так реагируют.

– А Глен? – спрашивает Кейт. – Какова была его реакция?

– Его тоже все это сильно потрясло. У него в тот день была в Хэмпшире доставка – вам это, разумеется, известно, – он еле пришел в себя от этой жуткой новости. Мы с ним оба так любили детей! Ужасно были расстроены.

По правде, мы не особо-то с ним и разговаривали об исчезновении девочки – только насчет такого совпадения, что он тоже в тот день был в Хэмпшире. Мы с ним попили чаю, держа блюдца на коленях, пока он смотрел по телику новости, а потом Глен отправился наверх, к своему компьютеру. Помнится, я сказала: «Надеюсь, они найдут эту малышку, Беллу», – и не помню, чтобы он что-нибудь сказал в ответ. Тогда мне это вовсе не показалось странным – Глен был в своем репертуаре.

– А потом нагрянула полиция, – продолжает Кейт, сильно подаваясь ко мне и напряженно в меня вглядываясь. – Представляю, как это было ужасно.

Я принимаюсь ей рассказывать, как сильно была шокирована их визитом – так, что не могла даже и говорить, и еще целый час после ухода полицейских в полном ступоре стояла в коридоре, точно изваяние.

– А у вас, Джин, были какие-то сомнения насчет того, причастен ли к этому ваш муж?

Я проглатываю очередной большой глоток кофе и мотаю головой.

Я ждала, что она об этом спросит – в полиции у меня раз за разом это спрашивали, – и заранее приготовила ответ:

– Как я вообще могла подумать, что он замешан в таком ужасном деле?! Глен всегда любил детей. Мы оба с ним любили.

Хотя, как выяснилось, совсем по-разному.

Видимо, я опять умолкла, задумавшись: Кейт снова беспокойно взглядывает на меня.

– Джин, – спрашивает, – о чем вы сейчас думаете?

Так и хочется ответить, что думаю я о том, как Глен признался мне, что видел Беллу. Но этого я не могу ей рассказать. Это уже будет чересчур.

– Так, о разном, – отвечаю ей. А потом добавляю: – О Глене и о том, хорошо ли я его на самом деле знала.

– Что вы имеете в виду, Джин?

И я пускаюсь рассказывать ей, каким чужим и отрешенным было его лицо в тот день, когда его арестовали.

– Его лицо сделалось совершенно пустым, отстраненным. Я несколько секунд не могла даже его узнать. Меня тогда это очень напугало.

Она все это торопливо записывает, то и дело взглядывая на меня, чтобы кивнуть и посмотреть в глаза. Потом я еще что-то ей рассказываю – и тут выплескивается эта пакостная история с порнографией. Кейт все так же сидит, быстро строча в своем блокноте, но уже почти не отрывая от меня глаз, без конца кивая и будто подбадривая взглядом, – вся такая сочувствующая, понимающая.

Все последние годы я принимала на себя вину за то, что делал Глен, говоря себе, что именно моя болезненная одержимость желанием иметь дитя толкнула его на все эти ужасные вещи. Однако теперь-то его нет рядом, чтобы я видела это в таком свете. Теперь я могу позволить себе быть злой и уязвленной тем, что он проделывал в гостевой комнате. В то время как я лежала в супружеской постели буквально через коридор, он впустил в наш дом всю эту скверну.

– Вот скажите, Кейт, что это за порода мужчин, что смотрят подобные вещи? – спрашиваю я журналистку.

Она беспомощно пожимает плечами. Ее-то «старикан» небось не любуется на то, как домогаются детишек. Счастливица.

– Глен говорил мне, что это не по-настоящему. Что на тех снимках – женщины, одетые как дети. Но это не так. По крайней мере, не везде. Полицейские сказали, что все это делалось на самом деле. А еще Глен говорил, что это своего рода зависимость. Аддикция. И что он никак не может с собой совладать. Началось, как он сказал, с «нормальной порнухи» – но я не понимаю, что тут считается нормальным. Может, вы знаете?

Кейт вновь мотает головой:

– Нет, Джин, не знаю. Может быть, обнаженные женщины?

Я киваю – именно так я сама и считала. Нечто вроде того, что можно увидеть в отдельных журналах в газетном киоске да в фильмах для взрослых.

– Но у него-то это вовсе не было нормальным. Он объяснял, что, просматривая это, все время пытается найти что-то для себя новенькое и никак не может себя остановить. Уверял меня, будто бы случайно нашел в компьютере всю эту гадость. Но ведь такое невозможно, верно?

Кейт неуверенно пожимает плечами, потом качает головой.

– Ведь за это надо заплатить, – разошлась я. – Надо ввести номер своей кредитки, свое имя и адрес. В общем – все. На такие сайты ведь просто так не натыкаются. Это совершенно осмысленное действие, требующее времени и некой концентрации. Так, во всяком случае, говорил на суде свидетель от полиции. И этим-то мой Глен занимался часами, одну ночь за другой, выискивая что-то, все более дрянное – новые снимки, новые видео, – собирая их сотнями, как сказали в полиции. Вы представляете? Сотнями! Причем на многие из них, наверно, и смотреть-то невозможно. Глен говорил, что все это терпеть не может, но что-то в них все же заставляло его смотреть на них снова и снова. Он объяснял: это болезнь. И он, мол, ничего не может с собой поделать. И в этом он обвинял меня.

Кейт опять взглядывает на меня, желая, чтобы я продолжала, а я уже и сама вошла в раж и не могу остановиться.

– Он мне заявил, что это я втянула его туда. Но он меня предал. Он все время притворялся нормальным мужчиной, который ходит на работу, пьет с приятелями пиво и помогает мне мыть посуду, а сам каждую ночь в гостевой комнате превращался в чудовище. Это был уже не Глен. Так что это он был болен, а не я. И если он мог всем этим заниматься, то, думаю, он был способен на что угодно.

Тут я замираю, потрясенная звучанием моего же собственного голоса. Кейт пристально глядит на меня. Перестав писать, она подается вперед и накрывает мою руку своей. Ладонь у нее сухая и теплая, и я разворачиваю кисть, чтобы пожать ей руку.

– Представляю, как это было тяжело для вас, – говорит Кейт и глядит на меня так, будто и правда это понимает.

Я хочу остановиться, но она снова сжимает мне ладонь.

– Для меня такое облегчение, что я могу теперь все это высказать, – говорю я и вдруг разливаюсь слезами.

Кейт достает мне бумажный платочек, и я долго в него сморкаюсь. Рыдая, я продолжаю говорить:

– Я знать не знала, что он это делает. Действительно не знала. Если бы я это знала, то непременно бы от него ушла. Я бы не осталась жить с таким монстром.

– И тем не менее вы остались, когда все это обнаружилось, Джин.

– Мне пришлось остаться. Он мне все так объяснил, что я больше уже не понимала, где правда, а где нет. И он заставил меня чувствовать себя виноватой в том, что я поверила полицейским, будто он всем этим занимался. Все у него выходило кем-то выдуманным – то полицией, то банком, то интернет-компаниями. А потом еще стал обвинять меня. Глен заставил меня признать, что это моя вина. Он говорил настолько убедительно! Он заставил меня ему поверить.

Да, так оно и было. Но теперь-то его рядом нет, и меня больше некому заставить.

– А Белла? – как я и ожидала, спрашивает Кейт. – Что насчет Беллы? Это он ее украл, Джин?

Я уже слишком далеко зашла, чтобы теперь остановиться.

– Да, – отвечаю. – Думаю, что он.

В номере делается убийственно тихо. Я на миг закрываю глаза.

– Он сам вам признался, что ее украл? Что, вы думаете, он с ней сделал, Джин? Куда он ее дел?

Она буквально долбит меня вопросами, и я уже не в состоянии думать. Я больше не должна ничего говорить, иначе я потеряю все.

– Я не знаю, Кейт, – отвечаю ей.

Я с таким усилием сдержалась, чтобы не выболтать большего, что теперь меня всю трясет озноб, и я обхватываю себя руками. Кейт поднимается с места, пересаживается на боковинку моего кресла и меня приобнимает. Так чудесно, когда тебя кто-то обнимает, – такие же чувства я испытывала, когда в минуты переживаний меня обнимала мама, чтобы помочь мне взять себя в руки. «Не плачь, детка», – приговаривала она, прижимая меня к груди, и я чувствовала себя в безопасности, ничто больше не могло меня задеть. Теперь, естественно, совсем другое дело. Кейт Уотерс не в силах защитить меня от того, что неминуемо надвигается, – и все же я какое-то время тихо сижу, приклонившись к ней головой.

– А Глен вам что-нибудь говорил насчет Беллы? Перед смертью? – вкрадчиво возвращается она к разговору.

– Нет, – буквально выдыхаю я.

Тут слышится стук в дверь. Явно условный сигнал – должно быть, это Мик. Кейт что-то бормочет под нос. Я даже чувствую, как в ней происходит внутренняя борьба: то ли его впустить, то ли крикнуть через дверь что-то типа: «Отвали!» Она высвобождает руку и, выразительно подняв брови – мол, эти чертовы фотографы! – идет к двери. Разговор между ними проходит в яростном шипении. До меня доносятся слова: «Не сейчас!» – однако Мик все равно не уходит. Говорит, что ему срочно надо сделать кое-какие «завершающие фотки», поскольку фоторедактор «уже икру там мечет». Я поднимаюсь с кресла и тороплюсь в ванную, чтобы к моменту его появления в номере успеть собраться с духом.

Вижу в зеркале свое лицо – раскрасневшееся, с опухшими и порядком отекшими глазами.

– Ну и на кого я теперь похожа?! – громко спрашиваю я.

Признаться, я частенько говорю себе нечто вроде этого, а в последнее время почти всякий раз, глядя на себя в зеркало. Выгляжу я сейчас просто ужасающе, а поскольку ничем тут уже не поможешь, наполняю себе ванну. И все то время, пока льется вода, я не слышу ничегошеньки, что происходит в соседнем помещении.

Я закрываю краны. Оказывается, Кейт кричит. Мик кричит тоже.

– Ну, и где она?! – вопит он.

– В этой чертовой ванной, где ж еще! Придурок, у нас только все пошло как надо – и тут ты приперся!

А я лежу себе в душистых пузырьках гостиничного шампуня, вокруг меня тихонько плещется вода. И думаю: пожалуй, наговорила я уже достаточно – как раз столько, сколько и собиралась рассказать. Разумеется, сейчас я сяду и сфотографируюсь – потому что уже пообещала, – но сразу после этого отправлюсь домой.

Вот так вот! Это от начала и до конца мое собственное решение! Так-то вот, Глен! Всё, отвали!

И я расплываюсь в улыбке.

Минут через пятнадцать я выхожу из ванной, вся порозовевшая от жара, с закудрявившимися от пара волосами. Кейт с Миком сидят в номере, даже не глядя друг на друга и не разговаривая.

– Джин, – тут же подхватывается Кейт, – вы в порядке? А то я очень волновалась. Вы слышали, как я вам кричала через дверь?

На самом деле, мне ее даже немножко жаль. Наверно, я чуть не довожу ее до помешательства – однако мне все же следует в первую очередь подумать о себе.

Мик выдавливает дружескую улыбку.

– Классно выглядите, Джин, – врет он, пытаясь подольститься. – Вы не возражаете, если я сделаю несколько снимков, пока хороший свет?

Кивнув, я ищу свою расческу. Кейт подходит помочь мне прибрать волосы, говоря тихонько:

– Уж извините, но надо побыстрей закончить. Обещаю, не сделаю слишком больно. – И легонько пожимает мне плечо.

Нам приходится выйти из отеля: Мик говорит, так будет естественней. «Естественней, чем что?» – хочется спросить, но я этим не заморачиваюсь. Надо скорее отделаться от этого, тогда я смогу вернуться домой.

Мик снимает, как я прогуливаюсь по пригостиничному скверику – то туда, то сюда, то к нему, то от него.

– Вглядитесь в даль, Джин, – требует он, и я послушно выполняю. – А вы не можете надеть что-нибудь другое? Хочется внести разнообразие.

Ничего не говоря, я покорно возвращаюсь к себе в номер и надеваю свой новый голубенький джемпер, позаимствовав у Кейт бусы, и спускаюсь обратно по лестнице. Девушка на ресепшене, наверно, думает, что я какая-то знаменитость. Хотя, впрочем, так оно и есть. Теперь я – знаменитость.

Когда даже Мику наскучивает щелкать меня то приникшей к дереву, то сидящей на скамейке, то подпирающей собой ограду, то идущей по дорожке – «Не улыбайтесь, Джин!», – мы все вместе возвращаемся в отель.

Кейт, по ее словам, надо садиться писать статью, а Мику необходимо скинуть фотографии в компьютер. Мы останавливаемся в коридоре возле наших дверей, и Кейт велит мне пару часиков отдохнуть, заказать себе что-нибудь в номер. Как только она скрывается в своем номере, я возвращаюсь к себе и принимаюсь складывать вещи в дорожную сумку. Тут я начинаю колебаться: смею ли я забрать себе купленные за счет газеты вещи? Но ведь многие из них я успела поносить, да и переодеваться я не собираюсь. На этом я нерешительно сажусь все в то же кресло. На какой-то момент меня покидает уверенность, что я могу так вот взять да и уехать.

Но ведь это же просто смешно! Мне скоро сорок – и я могу делать что хочу! А потому я беру в руки свои вещички и спускаюсь по лестнице. Администратор расплывается в улыбке, все еще думая, наверно, что я какая-то звезда. Я прошу ее вызвать мне такси, чтобы отвезли до ближайшей станции, и в ожидании машины сажусь в одно из кресел прямо перед вазой с яблоками. Тут же беру одно и хорошенько от него откусываю.

Глава 42

Пятница, 11 июня 2010 года

Журналистка

Кейт устало плюхнулась за стол, сделанный под английский ампир, отпихнула в сторону подделку под старинное кожаное пресс-папье. Ее обожаемый и вечно обругиваемый ноутбук лежал на кровати – там, где она оставила его утром, печатая наброски к статье под первую в этот день чашку кофе. Провод от компьютера вилял по широкому простору белых простыней к розетке, спрятанной за прикроватной тумбой. Кейт выпростала оттуда шнур, воткнула в другом месте, скинула жакет и включила компьютер. В голове у нее вовсю звенел голос Джин Тейлор, и статья уже обретала свои очертания.

Когда доходило дело до написания материала – по сути, до настоящей ее жизни, – Кейт целиком погружалась в это занятие, не тратя время на какие-то предварительные разработки. Некоторые ее коллеги подолгу сидели с рабочими блокнотами, отмечая звездочками цитаты, подчеркивая особо важные моменты. Некоторые даже нумеровали абзацы, словно боясь, что часть заметок вдруг куда-то испарится или что, начав писать, они тем самым разрушат какое-то хитрое заклинание. Другие журналисты – истинные таланты, к которым Кейт причисляла и себя, – за чашкой кофе или же за пивом от начала до конца создавали статью в голове, чтобы потом единым текучим потоком излить ее на странице. Она делала и то, и другое понемногу, в зависимости от ситуации вокруг. Что-то Кейт сразу после интервью набрасывала в уме, а потом, перед компьютером, уже с головой уходила в материал – облекала этот поток в слова, постоянно что-то подправляла и перефразировала.

И ведь вот что забавно: хотя все они без исключения работали на компьютерах, журналисты ее поколения, судя по их высказываниям, по-прежнему переводили массу макулатуры и все так же передавали свои творения из загаженных телефонных будок бесстрастным «копитейкерам»[36]. Она пришла в мир прессы уже в самом конце эпохи Флит-стрит[37], но сразу успела полюбить этот непростой, полный острых граней мир журналистики. Новостной отдел тогда аж трещал и гудел от трудившихся в поте лица газетчиков и газетчиц. Нынешний ее отдел, имевший теперь открытую, облагороженную дизайнерами планировку, заметно попритих. Теперь он казался уже скорее каким-то страховым офисом, нежели редакцией национальной газеты, и под воздействием этой тишины и скандальное поведение, и вся колоритность отдельных редакционных деятелей быстро потускнели. Теперь это был самый обычный, унылый, серый мир.

Ей следовало бы отзвониться редактору новостей, но Кейт пока что не хотелось слышать его мнение насчет интервью. Терри имел обыкновение вмешиваться в написание статьи, указывая ей, что и как надо писать, притом что знал от силы пару фраз из интервью. После чего он шагал в кабинет главного редактора и сообщал, что нашел сенсацию. Это и была его награда – редко, впрочем, оплачиваемая – за все то дерьмо, что ему вечно приходилось принимать на себя. Кейт это понимала, но сейчас ей хотелось самой насладиться моментом. У нее ведь имелось признание Джин насчет Глена и Беллы! Конечно, это не было в полном смысле признанием – но все-таки Джин сказала, что считает: именно Глен украл ребенка. Этого вполне достаточно. Первые признания вдовы. Кейт принялась быстро печатать.

Время от времени она отрывалась от текста, поднимая глаза, чтобы переосмыслить какую-то фразу, – и в огромном зеркале над столом видела женское лицо. Причем лицо это казалось незнакомым – очень серьезным, сосредоточенным на чем-то отдаленном и даже, пожалуй, более молодым. Там Кейт вовсе не смотрелась ни чьей-то женой, ни матерью. Из зеркала на нее глядела лишь журналистка.

Только она дописала раздел с высказываниями убийцы, как зазвонил телефон, и Кейт сразу сняла трубку.

– Привет, Терри. Только вот покончили с интервью. Она выдала нам просто изумительную строчку!

Через пятнадцать минут Терри позвонил опять. В газете для этого материала расчистили аж три полосы, не считая передовицы, планируя еще и на второй день продолжить публикацию. Все, что требовалось сейчас от Кейт, – это закончить текст.

– Надо две с половиной тысячи слов на внутренние полосы, Кейт. А подноготную их брака и все такое прочее оставим на второй день. Главное – дать хорошего разгону для передовицы. О’кей?

Серьезная женщина в зеркале задумчиво покивала.

Ей вдруг стало любопытно: а чем занимается сейчас Джин Тейлор в соседнем номере, пока она тут пишет про нее статью?

«Ну и странную же работенку я себе выбрала», – сказала она себе, принимаясь за настоящую операцию на теле будущей статьи – вырезая нужные цитаты насчет семейной жизни Тейлоров и отправляя их в файл последующей публикации.

Несмотря на весьма расхожее мнение, обычные мужчины и женщины, в чьей жизни случилась какая-то трагедия или развернулась некая драма, после общения с журналисткой Кейт Уотерс оставались очень благодарны за все ее внимание к ним и за те статьи, что она написала. И знаменитости, и скандально известные личности, и прочие критики любят восклицать, как же всем ненавистна пресса – поскольку лично им есть за что ненавидеть газетчиков, – однако очень многие люди, у которых Кейт брала интервью, после этого годами поддерживали с ней связь. Она становилась частью их существования, частью того события, что для большинства из этих людей все переменило в жизни.

– За то время, что мы разговариваем, между нами по-настоящему возникает некая задушевная, глубинная близость, – говорила она Стиву еще в раннюю пору их романа. – Даже если это общение длится всего несколько часов. Это все равно как встретить в дальнем поезде хорошего попутчика и рассказать ему все как на духу. Потому что можешь себе это позволить. Потому что это – всего лишь момент времени.

Стив тогда рассмеялся над ее серьезностью.

Их познакомили друзья на совершенно ужасной вечеринке, точнее «Званом обеде с Загадочным Убийством» на севере Лондона. Они быстро понравились друг другу, поскольку оба прыскали смехом в самые неподходящие моменты, тем самым смертельно обижая хозяев.

Потом они взяли на двоих такси до дома. Стив взгромоздился на сложенное сиденье напротив Кейт, чтобы лучше ее видеть, и они, в изрядном подпитии, стали рассказывать друг другу о себе.

Стив был студентом-медиком уже с последнего курса, работал с раковыми больными и считал, что журналистика – нечто несерьезное и легковесное. Кейт смогла его понять: это было довольно расхожее предубеждение – и просто попыталась объяснить Стиву, почему так важно для нее газетное дело. Потом она ждала, станет ли развиваться их роман, и когда между ними закрутились серьезные отношения, Стив постепенно стал иначе смотреть на вещи.

Он оказался свидетелем и частых телефонных звонков спозаранку от вконец расстроенных людей, и долгих ночей, когда Кейт корпела над судебными документами или гоняла по автостраде, чтобы добыть какое-то ключевое свидетельство для статьи. Журналистика оказалась на поверку весьма серьезным занятием, и подтверждением тому был ежегодный ее «улов» рождественских открыток, которые она развешивала рядом с открытками, присланными доктору Стиву от благодарных пациентов. Ей приходили праздничные поздравления от родителей убитых, от жертв изнасилования, от выживших в автокатастрофах, от похищенных и вызволенных детей, от людей, выигравших судебные процессы. Всем этим открыткам неизменно находилось место на длинных гирляндах, украшавших их дом уже с начала декабря. Напоминания о ее удачных днях…

Спустя пару часов Кейт уже вовсю наводила лоск: читала и перечитывала статью, выискивая повторяющиеся определения, там и сям заменяя словечки, пытаясь взглянуть свежим глазом на вступление. Оставалось каких-то пять минут до того, как Терри станет с воплями требовать срочный материал, и ей придется нажать кнопочку «отправить», – и все же ей никак не хотелось отпускать эту статью. В волнении она все пыталась найти рукам занятие, когда вдруг поняла, что не обсудила с Миком статью в номере «второго дня», – и взяла сотовый, чтобы с ним связаться.

Когда Мик снял трубку, голос у него был очень расслабленный – возможно, он как раз и расслаблялся в постели, смотря на платном телеканале кино для взрослых.

– Мик, извини за беспокойство, но в редакции говорят, что материал разгонят на два номера. Просто хотелось убедиться, что ты доволен сделанными фотками.

Естественно, доволен он не был.

– Давай-ка высвистаем Джин сделать еще одну серию снимков, – предложил Мик.

Кейт позвонила к ней в номер, готовясь жизнерадостно призвать: «Надо, Джин, еще парочку фоток сделать! Это займет не больше минуты».

Однако на телефон никто не реагировал. Кейт даже слышала, как он трезвонит за стенкой номера.

– Ну же, Джин, сними трубку, – пробормотала она.

Потом, сунув ноги в туфли, дошла до соседней двери и постучала.

– Джин! – позвала она, едва не прижимаясь губами к дверному полотну.

С камерой в руке подтянулся из своего номера и Мик.

– Не отвечает. Чем она там занимается, к чертям собачьим?! – снова застучала в дверь Кейт.

– Да успокойся ты. Может, она отправилась в спа? Ей же понравился в тот раз массаж.

Кейт чуть не бегом поспешила к лифту, потом вдруг развернулась и помчалась по коридору к своему номеру. Сперва ей надо было отправить статью.

– Это займет наши «верхи», пока мы ее ищем! – крикнула она оставшемуся позади Мику.

Косметолог в спа-салоне, пропитавшемся ароматом иланг-иланга, ничем им не смогла помочь. Она лишь виновато кивала головой с туго стянутыми в пучок волосами, водя пальцем перед собой по экрану и тихо произнося имена. Нет, такая не записывалась.

Тогда газетчики отступили в номер и перегруппировались. Мик взял на себя скверик перед отелем, а Кейт стала пытаться дозвониться Джин на сотовый. От осознания грядущей катастрофы внутри у нее застыл леденящий страх. А вдруг ее засекла какая-то другая газета и умыкнула прямо у Кейт из-под носа. Что она теперь скажет начальству? Что она теперь им скажет?!

Через двадцать минут парочка стояла в фойе отеля, выглядывая сквозь стеклянные двери и в отчаянии раздумывая над следующими своими действиями. В этот момент вторая администраторша вернулась с кофейного перерывчика и выглянула из-за стойки:

– Вы, случайно, не свою подругу ищете?

– Да, – хрипло отозвалась Кейт. – А вы ее видели?

– Она выписалась пару часиков назад – даже, пожалуй, три часа. Я сама ей вызвала такси до станции.

Тут у Кейт зазвонил мобильный.

– Начальство, – бросила она Мику.

Фотограф сделал кислую мину и решил сходить пока на улицу за сигаретами.

– Привет, Терри, – сказала она в трубку чересчур приподнятым голосом человека, движимого гиперкомпенсацией. – Нет, все отлично… Ну, почти. Послушай, у нас тут появилась маленькая закавыка. Джин утопала куда-то. Смылась, пока я писала статью. Я больше чем уверена, что она отправилась домой, так что мы тоже уже почти в пути… Я знаю… Знаю… Позвоню, как только что-то узнаю… Как тебе материал?

Глава 43

Пятница, 11 июня 2010 года

Вдова

Когда я оказываюсь дома, то после всех этих ворсистых ковров да пышных люстр он кажется мне маленьким и убогим. Я молча прохожу по нему, открываю все двери и включаю везде свет. Обещаю себе, что при первой же возможности его продам. Глен здесь присутствует везде – точно едва уловимая, но невыводимая вонь. В гостевую комнату я не захожу. В ней пусто: все, что не забрала полиция, мы просто повыбрасывали. «Начнем сначала», – сказал тогда Глен.

Вернувшись в прихожую, слышу какой-то вибрирующий звук и в первую минуту не могу даже понять, что это. Потом до меня доходит, что это мой мобильник, который я, похоже, уже давно поставила на беззвучный режим. Роюсь в сумке, пытаюсь его найти. Эта чертова штуковина почему-то оказывается на самом дне, и, чтобы ее достать, приходится вытряхнуть все содержимое на ковер. Оказывается, у меня уже десятки пропущенных вызовов. И все от Кейт. Дожидаюсь, пока телефон перестанет жужжать, потом делаю глубокий вдох и перезваниваю.

Кейт снимает трубку после первого же гудка.

– Джин, вы где?! – Голос ее не предвещает ничего хорошего. Какой-то очень жесткий и скрипучий.

– Дома, Кейт, – спокойно отвечаю я. – Села на поезд и поехала домой. Мне показалось, что со мной вы уже работать закончили, и меня очень потянуло домой. Мне что, разве нельзя вернуться домой?

– Я еду к вам. Никуда из дома не выходите. Мы будем где-то через сорок минут. Просто оставайтесь на месте до моего прибытия, – сурово говорит она и, немного подумав, добавляет: – Пожалуйста.

Ставлю чайник и в ожидании ее приезда наливаю себе чашечку. Уж теперь-то что ей может от меня понадобиться? Мы два дня проговорили, сделали целую кучу фотографий. Свой материал она получила. Вдова заговорила.

Ждать ее приходится чуть не целую вечность, и мне это ожидание успевает поднаскучить. Мне хочется пройтись по магазинам, купить себе продуктов на неделю – а то как-то у нас почти все вышло. У меня почти все вышло.

Я слышу стук в дверь и, подскочив с места, иду открывать. Однако там не Кейт. На пороге стоит мужик с телевидения.

– О‑о, миссис Тейлор, как я рад, что вас застал! – говорит он, вне себя от радости.

Интересно, кто это ему успел свистнуть, что я дома? Бросаю взгляд на дом миссис Гранж напротив и вижу в окне какое-то шевеление.

– Не могли бы мы с вами минутку переговорить? – спрашивает телевизионщик, явно желая войти.

Тут я вижу, как по дорожке приближается Кейт, вся раскрасневшаяся, – надвигается на нас, точно грозовая туча. Я ничего мужику не отвечаю – стою тихонько в ожидании скандала.

– Здравствуйте, Джин, – выдыхает она и решительно проталкивается мимо мистера Телика, увлекая меня с собой вовнутрь.

Бедняга даже не понял, что произошло.

– Миссис Тейлор! Джин! – взывает он у захлопнувшейся перед его носом дверью.

Мы с Кейт стоим в прихожей, глядя друг на друга в упор. Я начинаю объяснять, что, мол, решила, это она стоит за дверью, но Кейт меня перебивает, буквально перекрикивая:

– Джин, вы подписали с нами контракт. Вы дали согласие на полное с нами сотрудничество и теперь своим поведением ставите все дело под угрозу. О чем вы только думали, когда вот так скрылись, никому и ничего не сказав?!

Ушам своим не верю, что она так со мной разговаривает! Да как она смеет отчитывать меня, как девочку, в моем же собственном доме?! Но тут во мне что-то не выдерживает, я чувствую, как начинаю краснеть, – и ничего не могу с собой поделать. Ох, не играть мне в покер, как частенько говаривал Глен.

– Если вы собираетесь ругаться и хамить, то можете немедленно идти отсюда прочь, – отвечаю я немного громче, чем это следует. Мой голос даже отражается от стен, и мистер Телик за дверью наверняка все прекрасно слышит. – Приходить и уходить я могу, когда мне заблагорассудится, и никто мне тут указывать не станет. Я дала вам это ваше чертово интервью и сделала с Миком все, какие надо, фотографии. Я выполнила совершенно все, что вы просили. Дело сделано. И вы мне не хозяева только потому, что я подписала вам какую-то бумажку.

Кейт глядит на меня так, будто я влепила ей пощечину. Еще бы! Маленькая тихонькая Джинни вдруг решила за себя вступиться! Дамочка в шоке, однозначно.

– Джин, извините, что была немножко с вами резка, но я так переволновалась, когда вы вдруг исчезли. Послушайте, давайте еще хоть на одну ночь вернемся в отель – пока не выйдет материал. Ведь, как только это всплывет, у вашей двери соберутся все кому не лень.

– Вы говорили, что, если я дам вам интервью, все это сразу прекратится, – возражаю гостье. – Я остаюсь здесь.

На этом я разворачиваюсь и иду в кухню.

Кейт следует за мной, как-то сразу попритихнув. Видимо, раздумывает.

– Ладно, – говорит она, – я тогда остаюсь с вами.

Этого мне бы хотелось в самую последнюю очередь, но вид у нее настолько удрученный, что я соглашаюсь.

– Но только на одну ночь, а потом вы уедете. Мне хочется побыть одной.

Я ухожу в уборную и сижу там, пока Кейт отзванивается Мику и своему шефу. Мне слышно каждое ее слово.

– Никто пока что до нее не добрался. Нет, Терри, она ни с кем еще не разговаривала, но в отель ехать отказывается… Я пыталась… Бог ты мой, разумеется, я пыталась ее уговорить, но она не хочет. Ей не нужно больше никаких массажей, Терри. Она хочет остаться дома. Разве что ее похитить – но тут я категорически против. Нет, это совсем не вариант. Послушай, все будет нормально. Я гарантирую, что никто ее не перехватит.

Тут следует долгая пауза, и я живо представляю, как бесится этот Терри на другом конце линии. Кейт говорила, что его вовсе не боится, что он чуть ли не душка, но я как-то в это не верю. Видела я, как она, сжав руку в кулак, кладет ее на солнечное сплетение и тихонько ею ворочает, когда шеф начинает разносить ее по телефону. И эта ее скупая напряженная улыбка сама обо всем говорит.

– Как там материал? – спрашивает Кейт, чтобы сменить тему. Она имеет в виду свою статью. Вот, я уже начинаю понимать их язык!

Я отправляюсь к себе наверх, чтобы немного отдохнуть в тиши и уединении.

Спустя немного времени Кейт тоже поднимается и стучится ко мне в спальню.

– Джин, я завариваю чай. На вас приготовить?

Итак, мы возвращаемся к тому, с чего начали. Забавно, как все у нас движется по кругу! Я отвечаю, что молока все равно нет, и тогда Кейт предлагает организовать нам доставку кое-каких продуктов.

– Может, составим список? – спрашивает она из-за двери.

Я спускаюсь в гостиную и сажусь с ней рядом. Кейт начинает записывать все то, что нам понадобится.

– Что бы вы сегодня хотели на ужин? – спрашивает она, и меня даже разбирает смех. Можно подумать, мы тут, как нормальная семья, станем обсуждать, что приготовить – рыбные палочки или курицу карри!

– Мне все равно, – отвечаю. – Смотрите сами. Я не голодна.

Кейт отвечает «ладно» и заносит в список хлеб, масло, чай, кофе, жидкость для мытья посуды и бутылку вина.

– Зашлю в магазин Мика, он закинет нам все это по пути, – говорит Кейт и тянется за телефоном.

Она зачитывает Мику список, и, похоже, он очень медленно во все это включается, поскольку ей приходится каждый пункт повторять дважды. К концу Кейт уже начинает раздражаться и, вешая трубку, испускает шумный вздох.

– Ох уж эти мужики! – восклицает она и даже выдавливает смешок. – Что же это они беспомощные-то такие?!

Я говорю, что Глен никогда в одиночку не ходил в магазин. Даже со списком на руках.

– Терпеть не мог ходить по магазинам и вечно покупал что-нибудь не то. С чтением этикеток он вообще не заморачивался и по ошибке притаскивал домой то джем для диабетиков, то кофе без кофеина. Мог купить лишь половину ингредиентов для какого-то блюда – и уже ему все надоедало. То забывал купить банку томатов для спагетти болоньезе, то мясо для кассероли. Может, он специально это делал, чтобы я больше не просила?

– Вот и мой «старикан» – совершенно то же самое. Прямо тяжкая повинность! – Она скидывает туфли и начинает шевелить большими пальцами на ногах. Так по-домашнему, как будто совсем тут обжилась. – Вся ирония в том, что, когда с Гленом произошел несчастный случай, он как раз ездил за покупками.

Кейт уже называет его Гленом. Поначалу это был исключительно «ваш муж», но теперь ей кажется, будто она хорошо его знает. Достаточно знает, чтобы так о нем говорить. Как же она ошибается!

– Вообще, он вовсе не имел обыкновения таскаться со мной за покупками, – объясняю я. – И до того, как все это произошло, он никогда со мной и не ходил. Обычно, пока я затаривалась продуктами, гонял в футбол с командой таких же, как и он, любителей. А после того как побывал в тюрьме, некоторое время ходил везде со мной, чтобы мне не приходилось в одиночку сталкиваться с людьми. Говорил, что тем самым хочет меня защитить.

Спустя какое-то время он передумал меня сопровождать: люди вокруг вроде бы перестали говорить в лицо гадости. Хотя вряд ли они перестали мысленно называть его детоубийцей. Просто оскорбления в наш адрес, наверное, уже не вселяли в них азарт и чувство новизны.

– В день гибели Глен сам настоял, чтобы пойти со мной. И в самом деле, странно.

– А почему настоял? – спрашивает Кейт.

– Мне кажется, он просто не хотел упускать меня из виду.

– Но почему? Вы что, планировали в «Сейнсбери» совершить побег? – усмехается она.

Я пожимаю плечами:

– В ту неделю все у нас как-то стало напряженней.

«Напряженней», на самом деле, очень мягко сказано. Мне казалось, атмосфера у нас сгустилась настолько, что я не могла нормально дышать. Я то и дело садилась на стул, стоявший в садике у задней двери, пытаясь найти какое-то облегчение, но ничего не помогало. Я задыхалась от собственных мыслей. Я все время пыталась их прогнать. Закрывала глаза, чтобы их не видеть. Включала погромче радио, чтобы не слышать их. Но они все время меня преследовали – только держась вне досягаемости, дожидаясь, когда я ослабею.

В последний понедельник перед смертью Глен принес мне в постель чашку чая. Иногда он это делал. Сел на постель и уставился на меня. Еще не до конца проснувшись, я стала подкладывать себе за спину подушки, чтобы сесть поудобнее.

– Джин, – произнес он глухим, бесцветным голосом. Совершенно мертвым. – Мне плохо.

– А что с тобой? – спросила я. – Снова болит голова? У меня там в шкафчике в ванной есть очень сильные обезболивающие.

Но он замотал головой:

– Нет, не голова. Я просто весь измучился. Всю ночь не мог заснуть.

А то я не знала! Он всю ночь за спиной у меня ерзал и ворочался, и я слышала, как он несколько раз за ночь поднимался.

Вид у него и правда измотанный. И сильно постаревший. Кожа посерела, под глазами пролегли темные круги. Бедный Глен.

– Может, тебе следует сходить к врачу? – предлагаю я.

Но он снова качает головой и отворачивается, глядя на дверь.

– Всякий раз, как закрою глаза, вижу ее.

– Кого? – спрашиваю я, хотя и без того прекрасно знаю, кого он имеет в виду. Беллу.

Глава 44

Понедельник, 1 февраля 2010 года

Следователь

Пока Фрай с помощниками дотошно прорабатывали дату преступления, Боб Спаркс вновь вплотную занялся фургоном. У Тейлора имелись регулярные маршруты к южному побережью, и Спаркс принялся сопоставлять другие даты и часы, указанные в документации по доставке, с показаниями Тейлора, сводками дорожной полиции и материалами камер слежения на автомагистралях. Работа предстояла кропотливая, причем проделывалась она уже второй раз – однако теперь у детектива открылось второе дыхание.

Он сделал официальные запросы в столичную полицию, в отделения графств Суррей, Сассекс и Кент, в чьем ведении были отдельные участки автострад и дороги, предположительно использовавшиеся подозреваемым. В каждом отделении Спарксу обещали еще раз поискать, не засветились ли где номерные знаки Тейлора в ближайшие к дню похищения даты. Теперь ему оставалось только ждать.

Однако, когда поступил первый звонок, речь зашла вовсе не о Тейлоре.

Бобу позвонил полицейский из его же собственного отделения, патрулировавший автостраду.

– Детектив Спаркс? Извините, что беспокою, но мы тут на станции автотехобслуживания «Флит Сервис» по трассе М3 взяли Майкла Дунана и Ли Чемберса. Оба этих имени фигурируют в деле Беллы Эллиот. Вам знакомы эти люди?

Спаркс тяжко сглотнул.

– Да, причем оба. Вот черт! Еще можно было ожидать, что где-то вновь объявится Ли Чемберс. Но Майк Дунан?! Вы уверены, что это он? У нас сложилось представление, что он настолько разбит недугом, что вообще не способен покидать квартиру.

– Ну, тем не менее он сумел добраться до автостанции, чтобы купить себе разных омерзительных картинок. Мы только что арестовали пять человек за распространение порнографии.

– И куда вы их везете?

– К вам в обезьянник, сэр. Будем там где-то через тридцать минут.

Спаркс сел за рабочий стол, пытаясь оценить новую информацию и ее значение. Это что – получается, Дунан, а не Тейлор?

Сраженный жуткой догадкой, что он три года гонялся не за тем человеком, Боб прокрутил в памяти разговор в квартире Дунана, каждому произнесенному тогда слову давая совершенно новую оценку.

Что же он тогда упустил? Может, даже саму Беллу?

Часы на стене кабинета отсчитывали минуту за минутой, а Боб сидел неподвижно в кресле, борясь со страхом узнать истину и в то же время горя желанием скорей все прояснить. Чей-то голос из-за двери вывел его из оцепенения. Спаркс сорвался с места и устремился вниз по лестнице к лаборатории криминалистики.

– Зальмонд, Фрай, задержали Майка Дунана – попался на приобретении экстремальной порнографии. Покупал ее с багажника у Ли Чемберса на автостанции «Флит Сервис».

Оба офицера уставились на него, разинув рты.

– Что? Этот тот самый водитель с чуть ли не парализованной спиной? – спросила Зальмонд.

– Ну, очевидно, он не настолько обездвижен болезнью, как нам это говорил, – усмехнулся Спаркс и деловито распорядился: – Надо достать материалы видеонаблюдения на «Флит Сервис» за тот день, когда пропала Белла.

Все трое с мрачной серьезностью стали наблюдать, как техники-криминалисты принимаются за поиски в Сети, и растущее в кабинете напряжение вскоре погнало Спаркса в коридор. С отчаяния он решил позвонить Иану Мэттьюсу, и когда стал искать его номер, из-за двери высунулась голова Зары Зальмонд:

– Вам лучше самому взглянуть на это, сэр.

Спаркс уселся напротив крупнозернистого изображения на экране.

– Это он. Вон он – у багажника машины Чемберса, роется среди журналов. Кстати, сильно наклонившись. Со спиной у него, судя по всему, не так уж и плохо, – сказала Зара.

– Какое число, Зальмонд? Он там был в тот день, когда исчезла Белла?

Зара Зальмонд чуть помолчала.

– Да, это тот самый день, когда ее украли.

Спаркс чуть не подскочил на стуле, однако сержант упреждающе подняла ладонь:

– Но это как раз выводит его из-под подозрения.

– Что вы хотите этим сказать? Мы застали Дунана в районе места преступления, притом что он соврал нам насчет своей недееспособности, а сам по пути домой заскочил купить экстремального порно.

– Это так, но на пленке он прокручивает сделку с Чемберсом как раз в то время, когда умыкнули Беллу. Пятнадцать ноль две. Время не сходится. Он никак не мог ее украсть.

Спаркс закрыл глаза, надеясь, что лицо не выдаст огромного облегчения, охватившего инспектора.

– О’кей, отличная работа. Как быстро все определилось. Двигаемся дальше, – сказал он, не поднимая век.

Вернувшись в тихое уединение своего кабинета, Боб от души вметелил кулаком по столу, после чего отправился на улицу проветрить мозги.

Вернувшись, Спаркс вновь обратился к «Дню первому», призвав свое интуитивное чутье в ведении дела. Так вышло, что они – точнее, он все время расценивал похищение Беллы как преступление, совершенное под влиянием момента. Дескать, похититель увидел девочку, взял ее на руки и унес. Все прочее как будто казалось лишенным смысла. Между Доун и Тейлором никакой связи выявлено не было, и, если сбросить со счетов выдуманного Стэном Спенсером «длинноволосого мужика», не было ни единого сообщения, чтобы кто-то болтался по улице или как-то подозрительно себя вел в том микрорайоне перед исчезновением Беллы. Никаких эксгибиционистских выходок или сексуальных преступлений в том районе тоже не совершалось.

Да и не было у потерпевших никакой характерной схемы поведения, чтобы похититель мог бы заранее их выследить. Да, ребенок ходил в садик и обратно в сопровождении Доун – однако ходил туда не каждый день. А перед домом девочка выходила одна играть, и вовсе от случая к случаю. Если бы кто-то планировал ее украсть, за ней пришли бы ночью, когда им точно известно, где именно она находится в определенный момент времени. Никто не засел бы наугад в переулке жилой застройки при столь малой вероятности, что девочка выйдет одна погулять. Его бы непременно засекли.

Согласно полицейской версии, ребенка выкрали в пределах двадцати минут. Весьма произвольный период для реализации возможности. Во время первого расследования, на основании имевшихся тогда улик, они вполне закономерно исключили вариант запланированного похищения.

Однако теперь, что называется, в холодном свете дня, когда минуло три с лишним года, Спаркс подумал, что, пожалуй, они слишком поторопились исключить такую версию, и внезапно решил заново пересмотреть эту возможность.

– Пойду спущусь в дежурную часть, – сказал он Зальмонд. – Попрошу об одной услуге.

Дежурил как раз Рассел Лайнс, ближайший его приятель в отделении, с которым они вместе сюда и поступили.

– Привет, Расс, может, по кофейку?

Они уселись в столовой, помешивая перед собой непонятную коричневую жидкость и не испытывая особого желания ее пить.

– Ну ты как там, Боб?

– В порядке. Возвращаясь к настоящей работе, сразу чувствуешь разницу. К тому же появились новые ниточки, так что есть на чем сосредоточиться.

– Хм-м… От того-то ты и разболелся в последнее время, Боб. Побереги-ка ты себя.

– Поберегу. Но я вовсе не был болен, Расс. Просто очень устал. Послушай, мне надо бы кое-что проверить, что я, возможно, в тот раз упустил.

– Так ты ж начальник. Тебе по-любому нет надобности идти к нам с поклоном. Направь кого-нибудь из своей следственной бригады, пусть проверят.

– У них и без того работы по горло, руки до этого могут не дойти еще очень долго. А вот если бы ты помог мне с тихим помощником, я бы уже за пару дней все выяснил.

– Хорошо. И что должен делать твой тихий помощник? – спросил Рассел Лайнс и, с брезгливостью отпихнув кружку с кофе, ненароком плеснул на стол.

– Спасибо, друг. Я знал, что всегда могу на тебя рассчитывать.

И вот двое мужчин обосновались в кабинете Спаркса, разложив перед собой документацию о доставках Тейлора, и составили схему его поездок в Саутгемптон и близлежащие города.

– Мы проглядели буквально каждый кадр записей видеонаблюдения вблизи места проживания Доун Эллиот в день похищения, – сказал Спаркс. – Но единственное, где нам попался фургон Тейлора, – это по адресу доставки в Винчестере, да еще на съезде с трассы М3 на М25. Я уже все глаза проглядел, но не нашел никакой привязки этого фургона к месту преступления.

Ему тут же очень живо вспомнилось то волнующее предвкушение открытия, охватывавшее его с каждым новым отрезком пленки, и горькое разочарование, когда никакого голубого фургона на ней так и не проявилось.

– Надо просмотреть записи с других дат, – сказал Спаркс. – Тех самых, когда Тейлор возил заказы в Хэмпшир. Ты мне не напомнишь, где в районе Мэнор-роуд установлены камеры?

Лайнс неоново‑зеленым маркером отметил на карте соответствующие места. На автозаправке в двух улицах от места происшествия имелась на заправочной площадке камера, чтобы фиксировать нерасплатившихся беглецов. На крупном перекрестке установили видеослежение, чтобы ловить любителей проскочить на красный. Да еще некоторые лавки, включая и газетные киоски, поставили у себя дешевенькие камеры, чтобы отвадить магазинных воришек.

– У садика Беллы тоже имеется снаружи видеокамера, – заметил Спаркс. – Но в тот день она в садик не ходила. Мы со всех этих камер все досконально просмотрели, но так ничего интересного и не нашли.

– Что же, взглянем еще разок. Может, что-то все-таки вы там и упустили.

Через четыре дня у Спаркса зазвонил телефон, и как только в трубке раздался голос Лайнса, стало ясно, что он что-то все же нашел.

– Сейчас буду, – бросил Боб и помчался к коллеге.

– Вот, гляди, – указал Лайнс на появившееся в видеокадре транспортное средство.

Спаркс прищурился на экран, стараясь приспособить глаза к зернистому разрешению записи.

И точно! Фургон был тут как тут. Друзья с торжеством взглянули друг на друга и вновь обратились к экрану, чтобы еще раз насладиться открытием.

– А это точно он? – вдруг усомнился Спаркс.

– Это совпадает с указанными в путевых листах датой и временем его доставки в Фархэм, а криминалисты получили частичное изображение номерного знака – три цифры на нем совпадают с номером машины Тейлора.

– А теперь смотри, – сказал Рассел, нажимая кнопку воспроизведения.

Фургон остановился, едва попав в поле обзора видеокамеры, направленной в сторону от садика. Тут же, как по сигналу, у ворот садика, позади толпы детей и родителей, появились Доун с Беллой. Мать некоторое время возилась с молнией на курточке дочки, а та сжимала в руке большущий кусок бумаги. Парочка прошла мимо фургона и скрылась за углом, не ожидая никаких опасностей в своей привычной жизни. В считаные секунды фургон тронулся в том же направлении.

Спаркс понял, что наблюдает тот самый момент, когда Глен Тейлор принял свое роковое решение, и у инспектора глаза заволокло слезами. Пробормотав, что пойдет сходит за блокнотом, Боб поспешил в свой кабинет, чтобы хоть недолго побыть одному.

«Мы уже совсем близко, – сказал он себе. – Теперь главное все не испортить. Так что никакой спешки, будем все делать по порядку».

Он посмотрел на Тейлора, ухмыляющегося на него со стены, и усмехнулся ему в ответ:

– Надеюсь, Глен, ты никуда там в отпуск не намылился.

Когда Боб вернулся в лабораторию, Лайнс вовсю писал на белой маркерной доске.

– Запись эта сделана в четверг 28 сентября, за четыре дня до похищения Беллы, – сообщил он.

Спаркс на мгновение закрыл глаза, прежде чем смог положиться на собственный голос.

– Он это спланировал, Расс. Это не было спонтанным похищением. Тейлор следил за ними. А где-то еще отметился в тот день его фургон?

– На автозаправке в Хуке. Залился на обратном пути. По времени совпадает.

– Надо до конца проработать найденные изображения, чтобы извлечь как можно больше деталей. Ну а потом я снова отправлюсь навестить Глена Тейлора, – сказал Спаркс.

Вдвоем они снова уселись к монитору, на котором компьютерщик прокручивал туда-сюда изображения фургона, давая увеличение на лобовое стекло.

– Там все чертовски размыто, – сказал криминалист, – но можно с полной уверенностью заявить, что это белый мужчина с темными короткими волосами, без очков и без растительности на лице.

Вот за лобовым стеклом вновь проявилось его лицо. Белый овал с темными пятнами глаз.

Глава 45

Понедельник, 2 октября 2006 года

Муж

Впервые Глен Тейлор увидел Беллу Эллиот на Фейсбуке еще летом – после знакомства с Доун (она же Маленькая Мисс Солнышко) в одном из чатов. Та рассказывала целой группе незнакомцев о своей дочурке и об их совместной вылазке в зоопарк.

Один из ее новых друзей спросил, есть ли какая-то фотография с той поездки – с обезьянками, к примеру, что так понравились малышке. Глен тогда праздно почитывал их переписку, и когда Доун дала всем ссылку на свою страничку в Фейсбуке, заглянул и туда. На странице не было никакой защиты, и он принялся просматривать фотографии Доун.

Когда на экране возникла фотография Беллы, Глен вгляделся в это маленькое смелое личико и отложил его в памяти, чтобы потом оживить этот образ в своих тайных фантазиях. Белла примкнула к его галерее лиц, однако не осталась там тихо существовать, как все остальные. Вскоре, останавливаясь где-нибудь на улице или в парке по пути перекусить, он стал ловить себя на том, что всякий раз, видя белокурое дитя, высматривает именно ее.

Первый раз его фантазии переместились с экрана в реальную жизнь, и это в равной степени и напугало его, и взбудоражило. Ему захотелось немедленно что-то предпринять. Глен сперва не знал, с чего конкретно начать, но, долгими часами колеся в своем фургоне, он начал разрабатывать способ повстречаться с Беллой.

Ключом к тому являлась Маленькая Мисс Солнышко, и специально для контакта с ней Глен сделал себе новый аватар. Вездесущая группа «Голд» уже научила его не оставлять за собой следов, а потому он не стал заглядывать в интернет-кафе у гаража по пути с работы, чтобы проникнуть в мир Доун. Он решил ее саму втянуть в свой мир.

Назвавшись теперь Таинственным Незнакомцем, он осторожно подобрался к Маленькой Мисс Солнышко, включившись в групповую беседу, зная, что она в чате. Сам он говорил совсем немного, дабы не привлекать к себе нежелательного внимания, лишь иногда вставлял проникновенные вопросы, стараясь ей польстить, и постепенно сделался одним из постоянных ее собеседников. Уже через две недели Маленькая Мисс Солнышко отправила Таинственному Незнакомцу первое личное мгновенное сообщение.

Маленькая Мисс Солнышко: Привет, как дела?

Таинственный Незнакомец: Хорошо. А ты? Вся в заботах?

Маленькая Мисс Солнышко: Сижу сегодня дома с дочуркой.

Таинственный Незнакомец: Не самое худшее занятие. Звучит чудесно.

Маленькая Мисс Солнышко: Это точно. Я правда счастлива.

Он далеко не каждый день заходил в чат. С Джин да с его работой особо не позаходишь! Однако ему удавалось какое-то время поддерживать с Доун контакт, используя тихое местечко, куда его однажды затащил Майк Дунан, когда они еще общались. И когда еще посещали одни и те же чаты и форумы. Это было до того, как Глен донес начальству, что Майкл Дунан водит того за нос, прикидываясь нетрудоспособным. Он собственными глазами видел, как Майк прытко выскочил из фургона возле «Интернет-Инкорпорейшн», точно был вдвое моложе своих лет, и тогда Глен почувствовал, что его долг раскрыть этот обман.

– По-моему, это бы сделал каждый здравомыслящий человек, – сказал он тогда жене, и Джин с ним согласилась.

В этом-то самом клубе Глен и стал по кусочкам выстраивать для себя жизнь Доун. По странице в Фейсбуке он узнал, каково ее настоящее имя и когда день рождения у Беллы. Из обсуждения в чате ресторанов, куда приятно ходить с детьми, он выяснил, что живут они где-то в Саутгемптоне. Доун тогда отдала предпочтение «Макдоналдсу»: мол, «никто там не станет на тебя цыкать, когда кричит ребенок, и к тому же там все дешево», – и особо даже упомянула ближайший к ее дому ресторан.

Он зашел туда, когда в следующий раз делал доставку в том районе. «Просто чтобы посмотреть», – объяснил он себе, разворачивая бургер и оглядывая расположившиеся вокруг семейства.

Выйдя из «Макдоналдса», он сел в машину и прокатился по ближайшим улицам. «Просто чтобы посмотреть».

Прошло еще какое-то время, и Доун сболтнула однажды название дочкиного садика, со свойственной ей беззаботностью общаясь с другой мамашкой в чате. Вообще, Доун каждый обмен репликами расценивала как приватную беседу, – это как люди в автобусах, болтая по мобильному, во всеуслышание рассказывают о том, как они разводятся, или о генитальных бородавках. Глен одними губами произнес: «Есть» – и крепко ухватился за эту информацию.

Вечером, сидя за столом напротив Джин за куриной запеканкой, которую она именовала «кассероль», Глен поинтересовался, как у нее прошел день.

– Лесли сказала, что я сделала сегодня Еве отличную прическу. Она захотела боб с рыжими прядями, как у Киры Найтли. Я знала, что ей это совсем не подойдет: у нее ничего общего с Кирой Найтли – с таким-то круглым и большим лицом! Но ей очень даже понравилось.

– Вот и молодчина.

– Мне вот интересно, что сказал ее муж, когда она вернулась домой. Положить тебе оставшийся кусочек курицы? Давай, а то пропадет ведь.

– Ладно, давай. Не знаю, чего это я такой голодный – вроде бы сегодня огроменный сэндвич съел на ланч. Но у тебя это просто нечто восхитительное! Что у нас там нынче по ящику? «Топ Гир»? Давай-ка по-быстрому перемоем посуду и пойдем смотреть.

– Да ладно, иди уж. Разберусь я как-нибудь с тарелками.

Пробираясь в гостинную, Глен поцеловал вставшую перед раковиной жену в макушку. Пока раковина наполнялась горячей водой, Джин успела поставить чайник.

И только усевшись перед телевизором, он позволил себе извлечь из памяти новую информацию и толком ее обдумать. Теперь он знал, где найти Доун с Беллой. Он мог бы туда поехать, подождать где-нибудь возле садика и выследить. Но что потом?..

О чем он только размечтался? Ему совсем не хотелось думать об этом здесь, у себя в гостиной, рядом с женой, свернувшейся на диване. Он подумает об этом потом, когда останется один. Что-нибудь наверняка придумает. Ему хотелось просто их увидеть.

Хотя бы просто взглянуть.

С Доун он беседовать не собирался. Он соблюл все предосторожности, чтобы она не знала, как он выглядит в реальности, и теперь не мог рисковать, заговаривая с ней. Ему следует держать ее на почтительном расстоянии. По ту сторону экрана.

До следующей выпавшей ему доставки на южное побережье пришлось ждать не одну неделю. Как же это было изнурительно – волноваться и мучиться подробностями своих тайных фантазий, исполняя в то же время дома роль преданного мужа. Однако ему требовалось сохранять супружеские узы. Промашки он тут допустить не мог.

На семнадцатилетнюю годовщину свадьбы Глен устроил жене большое празднество с цветами и ужином в ресторане. Но на самом деле он отсутствовал за столиком в их любимом итальянском заведении. Джин этого как будто не заметила. Во всяком случае, он очень на то надеялся.

Когда он ехал по трассе в сторону Саунтгемптона, от предвкушения встречи ему даже сделалось нехорошо. В Интернете он отыскал этот детский садик и узнал его адрес. Теперь оставалось лишь где-нибудь на улице припарковаться и следить.

Глен приехал, когда детишки уже выскальзывали из дверей, сжимая одной рукой творение, нарисованное макаронами, а другой – держась за мам. Он испугался, что, может быть, приехал слишком поздно, но все же встал так, чтобы во внутреннее зеркало мог следить за происходящим на улице и никто при этом не видел его лица.

Он едва их не упустил. Доун на деле выглядела намного старше и потрепаннее, чем на фотографиях в Фейсбуке, с туго стянутыми на затылке волосами и в старом джемпере, в котором она попросту тонула. Первой он как раз узнал Беллу, беззаботно скачущую по тротуару. Глен смотрел на них в зеркало, пока они не миновали фургон, – и вот тут впервые увидел их непосредственно перед собой. Достаточно близко, чтобы заметить размазавшуюся тушь под глазами у Доун и золотистый блеск Беллиных волос.

Они свернули за угол, и он тут же завел двигатель.

«Просто хочу посмотреть, где они живут, – сказал он себе. – Только и всего. Что в этом плохого? Они ведь даже не узнают, что я здесь был».

По пути домой он съехал на обочину, пристроившись за фермерским трактором, отключил телефон и занялся мастурбацией. Он попытался думать при этом о Доун, но как раз она-то все время выскальзывала из его воображения. Закончив, он выпрямился на сиденье, пораженный яркостью и силой этого нового опыта. И испугался того человека, которым он оказался так неожиданно для себя.

Он обещал, что такого никогда больше не случится, что он перестанет лазить по сайтам и бросит смотреть порно. Что это всего лишь недуг, и он непременно от него излечится.

Однако на второе октября ему назначили доставку в Винчестер, и он понял, что сумеет вновь проехать по улице, где живет Белла.

По пути он включил погромче радио, надеясь отвлечься, но не мог ни о чем больше думать, кроме золотистого блеска ее волос.

«Я просто взгляну, дома ли они», – объяснил он себе.

Тем не менее, остановившись заправиться у автострады, он купил по дешевке спальный мешок и конфеты.

Он был настолько охвачен фантазиями, что проехал нужный съезд и вынужден был развернуться обратно к гаражу. Точно во сне он общался с заказчиком, передавая ему посылку, много шутил и интересовался его работой, старательно оберегая свой секрет. Мысленно он был уже на пути к Мэнор-роуд, и уже ничто не могло его остановить.

Отчасти причиной того, что он решился на этот поступок, был изрядный риск. Глен Тейлор, бывший банковский сотрудник и образцовый любящий муж, не мог не видеть, каким позором и бесчестьем грозят обернуться его действия. Однако Таинственный Незнакомец стремился приблизиться вплотную к опасному пламени, коснуться его, даже опалиться.

– До скорого, Глен! – крикнул ему на прощанье парень со склада запчастей.

– Ага. Пока! – ответил Тейлор.

Он прошел к фургону, забрался внутрь. Еще можно было передумать, вернуться домой и снова стать самим собой. Но он уже знал, что предпримет дальше, и решительно включил поворотник.

На Мэнор-роуд оказалось пустынно. Все или были на работе, или сидели по домам. Он медленно поехал по улице, словно искал незнакомый адрес для доставки, старательно разыгрывая эту роль. И увидел ее.

Девочка стояла за низенькой оградой, глядя, как в пыли на тротуаре катается игриво серый кот. Время замедлило ход, и Глен, сам того не сознавая, остановил фургон. Рокот двигателя отвлек малышку – теперь она глядела на водителя и улыбалась.

Где-то позади хлопнула входная дверь, и это мигом вернуло Тейлора к реальности. В боковое зеркало он увидел вышедшего на крыльцо пожилого мужчину. Глен тут же двинулся дальше, почти сразу свернул влево в переулок и объехал квартал.

Интересно, заметил ли его этот старикан? Разглядел ли лицо? А если даже и заметил – так что с того? Он же не сделал ничего дурного. Просто припарковался.

Он знал, что обязательно туда вернется. Эта маленькая девочка ждала его.

Фургон снова свернул на Мэнор-роуд, и Глен увидел, что никого на улице уже нет. Единственными живыми созданиями там были серый кот и малышка, все так же стоявшая перед домом и махавшая ему рукой.

Он не сознавал, как вылез из фургона и подошел к ней. Впрочем, помнил, как подхватил малышку на руки и, крепко держа ее, вновь забрался в машину, как пристегнул ее к пассажирскому сиденью. Все это заняло не более минуты, и девочка не подняла ни малейшего шума. Взяв конфетку, она тихонько сидела рядом, в то время как Тейлор увозил ее подальше от дома.

Глава 46

Пятница, 11 июня 2010 года

Вдова

Доун прямо не сходит с экранов. Ей нравится говорить всем и каждому, что Белла жива, что кто-то забрал ее себе, потому что они не могли иметь детей, но ужасно хотели ребенка. Что кто-то о ней заботится, ее любит, обеспечивая ей хорошую жизнь. Доун теперь уже замужем – вышла за одного из волонтеров кампании, мужчину заметно старше себя, которому, похоже, все время хочется ее полапать. У нее уже есть другая маленькая дочка. И где тут справедливость? Появляясь в утренних телепрограммах, она крепко держит свою новую малышку на руках, чтобы показать всем, какая она хорошая мать. Но меня-то этим не проведешь!

До того как Глена не стало, если он оказывался в эту пору в гостиной, то сразу выключал телевизор, будто невзначай, притворяясь, что ему все это безразлично, и тут же выходил. Однако если его рядом не было, я обычно смотрела. И покупала газеты и журналы, где писали о Белле. Мне нравилось смотреть на фотографии и видео с ней. Как она играет, смеется, как разворачивает рождественские подарки, как что-то по-детски напевает, коверкая слова, как толкает перед собой кукольную колясочку. У меня уже собралась целая коллекция вырезок из журналов и газет, которым давала интервью Доун. Ей всегда по душе была такая известность. Ее пять минут славы.

И вот очень скоро они ждут и меня.

Когда в дверях появляется Мик, он несет пакеты с продуктами и китайскую еду на вынос.

– Хоть не придется париться с готовкой, – со смехом говорит Кейт. – Пожалуй, мы лучше вместо этого себя побалуем.

Мик явно тоже намерен остаться, и я пытаюсь вспомнить, где у меня лежат простыни и одеяло для дивана.

– Из-за меня не хлопочите, Джин, – говорит он с мальчишеской улыбкой. – Я человек не привередливый, могу поспать и на полу.

Я лишь пожимаю плечами. Я уже настолько всем этим наелась, что мне совершенно все равно. Когда-то я бы ринулась стелить постели, повесила бы чистые полотенца, выложила новый кусок мыла. Но теперь мне неохота суетиться. Я сажусь в кресло, ставлю на колени тарелку с китайской лапшой и блестящей ярко-красной курицей и думаю лишь о том, хватит ли мне сил поднять вилку.

Кейт с Миком садятся напротив меня на диван и безо всякого энтузиазма едят лапшу.

– Ужаснейшая гадость, – говорит Мик и отставляет свою тарелку.

– Сам выбирал, – отвечает Кейт и смотрит на мою нетронутую порцию. – Простите, Джин. Может, я принесу вам что-нибудь другое?

Я мотаю головой.

– Разве что чашку чая.

Мик, справившись, есть ли у меня на кухне какие-нибудь консервы, уходит готовить себе тост с фасолью. Я поднимаюсь с кресла, чтобы пойти спать, но Кейт включает новости, и я сажусь обратно. В телевизоре говорят что-то про солдат, про Ирак, и я устало откидываюсь на спинку кресла.

Следующим пунктом новостей иду я. Глазам своим мне верю! Там мое лицо с одной из снятых Миком фотографий.

– Мик! Быстро сюда! На телевидении твои материалы! – кричит Кейт в сторону кухни.

Мик бежит в гостиную и плюхается на диван.

– Прославились, – ухмыляется он, слушая, как ведущий распространяется об эксклюзивном интервью, которое я дала The Daily Post, и о моем «откровении» насчет того, что именно Глен ответственен за похищение Беллы. Я хочу что-то сказать, но тут вдруг показывают заплаканную, с опухшими глазами Доун, которую спрашивают, что она думает об этом интервью.

– Она ужасный, подлый монстр! – кричит та, и я далеко не сразу понимаю, что речь идет обо мне. Что это меня так называют! – Она все знала! – завывает Доун. – Она наверняка знала, что ее муж сделал с моей бедной крошкой!

Я встаю и разворачиваюсь к Кейт.

– Что вы там понаписали? – гневно вопрошаю я. – Что вы там такого обо мне сказали, что меня считают подлым монстром? Я вам доверилась, я все вам рассказала…

Кейт с трудом глядит мне в глаза, однако пытается объяснить, что Доун, дескать, не так все поняла.

– Ничего такого в статье не говорится, – уверяет она. – Там сказано, что вы – еще одна жертва Глена и что вы только догадались, причем с огромным опозданием, что он мог ее украсть.

Мик в поддержку ей тупо кивает – но я им больше не верю. Я сейчас настолько зла, что сперва даже выскакиваю из комнаты. Я не могу снести такого предательства! Тут же я возвращаюсь назад.

– Сейчас же уходите! – говорю им. – Убирайтесь, или я вызову полицию, и вас отсюда выдворят.

Наступает пауза, потом Кейт спрашивает, не может ли она еще раз мне все объяснить.

– Как же ваши деньги, Джин… – пытается она сказать.

Но я перебиваю ее, выпроваживая их с Миком в прихожую:

– Оставьте их себе!

И открываю входную дверь. Мистер Телик по-прежнему топчется в конце дорожки со своей командой.

Когда Кейт доходит до калитки, он что-то ей говорит, но она уже вызванивает Терри, объясняя, что все пошло не по плану.

Я же кивком зову к себе телевизионщиков. Теперь мне есть что им сказать.

Глава 47

Пятница, 14 мая 2010 года

Следователь

Пролетали дни, а потом и недели, но решение о повторном аресте Глена Тейлора так и не принималось. Новые начальники определенно не желали оказаться на той же скользкой дорожке, что и их предшественники, и упорно отстаивали собственное бездействие.

– Где конкретные свидетельства, доказывающие, что на этих записях с камер слежения именно Тейлор? Или свидетельства насчет интернет-клуба? – спрашивала главный детектив Веллингтон, просматривая видео. – Все, чем мы располагаем, – это попавшая в камеру часть номерного знака и сомнительные показания некоего порнодельца.

Спаркс уже готов был подать рапорт об отставке, но он не мог так просто отказаться от Беллы. Ведь они были уже так близко! Криминалисты в поте лица трудились над номерным знаком фургона с видеозаписи, пытаясь извлечь на свет еще хоть какую-нибудь цифру или букву. Эксперты-компьютерщики старались соотнести особенности речи в электронных сообщениях Таинственного Незнакомца и Большущего Мишки. Он почти уже схватил Глена Тейлора за руку!

Поэтому, когда ему сообщили, что Тейлор мертв, Боб воспринял это почти что как физический удар.

– Мертв?!

Едва эта новость поступила в оперативный отдел столичной полиции, Спарксу сразу же позвонил знакомый офицер.

– Я подумал, тебе бы в первую очередь надо об этом знать, Боб. Увы.

Это его «увы» сразило Спаркса окончательно. Повесив трубку, инспектор опустил голову на руки. Оба они понимали, что теперь уже не будет ни признания, ни мгновения торжества. И Беллу будет уже не найти.

Внезапно он вскинул голову. Джин! Теперь-то она полностью свободна от него – она может и заговорить, поведать всю правду о том роковом дне.

Спаркс выкрикнул к себе Зальмонд и, когда та высунула голову из-за двери, хрипло сообщил:

– Глен Тейлор погиб. Сбит автобусом. Мы едем в Гринвич.

Сперва Зальмонд как будто была даже готова заплакать, но быстро совладала с собой, вновь превратившись в этакую суперледи, всегда собранную и придирчивую.

Уже в машине Спаркс изложил ей все в деталях. Зара и без того знала материалы дела не хуже его, однако Бобу необходимо было их озвучить, чтобы самому еще раз все проверить.

– Я всегда считал, что Джин покрывает Глена. Она весьма достойная женщина, но полностью ему подвластна. Поженились они совсем еще молодыми. Он был видным парнем, который прекрасно успевал в учебе, а потом нашел себе хорошую работу. А она была его прелестной маленькой женушкой.

Зальмонд изумленно уставилась на шефа:

– Прелестной маленькой женушкой?!

Он едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

– Я хочу сказать, что, когда они встретились, Джин была еще совсем юной, и он пленил ее своим дорогим костюмом и планами на будущее. Ей так и не выпала возможность сделаться самостоятельной личностью.

– Мне кажется, то же самое произошло и с моей матерью, – сказала Зальмонд, включая поворотник перед съездом с автострады.

«Однако не с тобой», – подумал Спаркс. Он уже знаком был с ее мужем – приятным и солидным парнем, который ничуть не пытался задвинуть ее в тень или как-то принизить.

– Судя по всему, у них могло развиться нечто вроде folie à deux[38], сэр, – задумчиво проговорила Зальмонд. – Как у Брэйди и Хиндли или у Фрэда и Роуз Уэст[39]. Я просматривала эти дела, когда писала работу в колледже. У пары возникает совместный психоз или развивается какая-то одержимость, потому что один сильно доминирует над другим. В итоге они начинают верить в одно и то же – к примеру, в их право что-то совершить. Их связывает одна система ценностей, которую не разделяет никто за пределами их маленького сообщества. Не уверена, что верно вам все объяснила. Извините.

Боб Спаркс немного помолчал, прокручивая в голове эту теорию.

– Но если у них и правда было folie à deux, выходит, что Джин знала, что Глен похитил Беллу, и даже это одобряла.

– Это как раз произошло раньше. А дальше – все, как я вам и сказала, – продолжала Зальмонд, не отрывая глаз от дороги. – Затем, когда пару разделяют, тот, над которым доминировали, может довольно быстро перестать разделять эту одержимость. Они как будто возвращаются каждый к своему сознанию. Вы понимаете, что я имею в виду?

Однако после того, как Глен оказался в тюрьме, Джин Тейлор не сняла с себя маску. Возможно ли, что он продолжал ею управлять из-за решетки?

– А что, если это так называемый когнитивный диссонанс или селективная амнезия? – предположил Спаркс, немного беспокоясь, правильно ли он воспроизвел прочитанное дома по «Судебно-медицинской психологии». – Может быть, она слишком боялась все потерять, чтобы признать правду? Я читал, что вследствие психологической травмы сознание может само вычеркивать из памяти что-то, вызывающее боль или стресс. Так и у нее могли удаляться любые подробности, способные разрушить ее веру в невиновность Глена.

– Неужто такое возможно? – удивилась Зальмонд. – Заставить себя поверить, что черное – это белое?

«Человеческое сознание еще и не на то способно. Могучая штука», – усмехнулся про себя Спаркс, но звучала эта мысль слишком банально, чтобы произносить ее вслух.

– Я не специалист, Зара. Просто почитал дома кое-какую литературу. Лучше бы нам обсудить это с тем, кто такими исследованиями занимался.

В первый раз он назвал ее Зарой и тут же почувствовал укол неловкости. Это совсем недопустимо, напомнил он себе – Иана Мэттьюса, например, он на работе величал исключительно по фамилии. Теперь он рисковал поймать на себе косой взгляд сержанта. Однако она не проявила ни тени обиды и вообще как будто не заметила его непрофессиональной оговорки.

– И к кому мы обратимся, сэр?

– Знаю я одну профессоршу, которая, возможно, направит нас по нужному пути. Это доктор Флер Джонс, она уже нам помогала прежде.

Он был очень признателен, что Зальмонд никак не отреагировала на услышанное имя. Ведь Флер Джонс была не виновата в том, что все у них пошло не слава богу.

– А может, лучше сейчас ей позвонить? – спросила сержант. – Пока мы не доехали до места. Нам бы совсем не повредило выяснить наилучший подход к Джин Тейлор.

Зальмонд припарковалась у ближайшей автозаправки и стала набирать номер.

Примерно через час Спаркс вошел в двери Отделения экстренной медицинской помощи.

– Здравствуйте, Джин, – поздоровался Боб и сел возле нее на оранжевый пластмассовый стул.

Женщина еле заметно шевельнулась, узнав его. Она была такой бледной, глаза потемнели от горя.

– Джин, – снова произнес Спаркс и взял ее за руку.

Прежде он никогда не дотрагивался до нее – ну разве что усаживал в полицейскую машину, – однако не смог удержаться. Она казалась настолько беззащитной!

В его горячих ладонях рука Джин Тейлор показалась Бобу совершенно ледяной, но он не отпустил ее. Напротив, получив такую возможность, продолжил тихо и настойчиво говорить:

– Теперь вы можете мне это сказать, Джин. Вы можете мне сказать, что сделал Глен с Беллой, куда он ее дел. Больше нет надобности хранить что-либо в тайне. Это был секрет Глена, а не ваш. Вы тоже оказались его жертвой, Джин. И вы, и Белла.

Вдова отвернула от него лицо и как будто содрогнулась.

– Прошу вас, скажите мне все, Джин. Отпустите от себя эту тайну, и вы наконец обретете какой-то покой.

– Я ничего не знаю насчет Беллы, Боб, – медленно, словно объясняла это маленькому ребенку, произнесла Джин.

И, вытянув руку из его ладоней, заплакала. Совершенно беззвучно – только слезы сбегали по лицу и падали с подбородка на колени.

Спаркс продолжал сидеть рядом, не в силах заставить себя уйти. Джин Тейлор встала и ушла в сторону дамской уборной.

Вернулась она пятнадцать минут спустя, прижимая ко рту платочек, сразу же направилась к стеклянным дверям отделения и ушла прочь.

От разочарования Спаркс даже ненадолго оцепенел.

– Я прохлопал наш последний шанс, – в отчаянии пробормотал он Зальмонд, сидевшей уже на стуле Джин. – Капитально облажался.

– Она пребывает сейчас в шоке, сэр, и в данный момент не представляет, как вести себя дальше. Пусть она немного посидит и основательно все обдумает. Заглянем к ней домой через пару дней.

– Завтра, – сказал, поднимаясь, Спаркс. – Мы к ней отправимся завтра.

Уже через двадцать четыре часа они стояли перед ее дверью. Джин Тейлор встретила их вся в черном, отчего казалась лет на десять старше, уже готовая к их приходу.

– Ну, как вы, Джин? – спросил Спаркс.

– И хорошо, и плохо. Прошлую ночь со мной оставалась мать Глена, – ответила женщина. – Проходите.

Спаркс уселся возле нее на диван, развернувшись к ней лицом, чтобы полностью завладеть ее вниманием, и принялся осторожно ее обхаживать. Зара Зальмонд с доктором Флер Джонс, обмыслив хорошенько ситуацию, в один голос предложили для начала подпустить немного лести, дабы Джин почувствовала собственную значительность и обрела способность принимать самостоятельные решения.

– Вы, Джин, были такой надежной опорой для Глена. Всегда готовой его поддержать.

На комплимент она моргнула:

– Я была его женой, и он на меня полностью полагался.

– Тяжело, должно быть, вам порой приходилось, Джин. Еще бы, такой груз на своих плечах нести!

– Да я с радостью его несла. Я ведь знала, что он ничего не совершил, – сказала она. От многократных повторений в ее стандартном ответе слышалась одна глухая пустота.

Детектив поднялась на ноги, огляделась:

– Пока что никаких открыток с соболезнованиями?

– Да я и не жду ни от кого. Обычные лишь письма с оскорблениями, – ответила Джин.

– Где пройдут похороны, Джин? – осведомился Спаркс.

У двери показалась мать Глена Тейлора, определенно подслушивавшая их разговор в прихожей.

– В крематории, – ответила она. – Устроим просто тихое семейное прощание. Верно, Джин?

Та кивнула, о чем-то задумавшись.

– Как считаете, пресса туда не заявится? – спросила она. – Этого бы я уже не вынесла.

Мэри Тейлор присела на подлокотник дивана возле невестки, погладила ее по волосам.

– Мы справимся, Джинни. Уже столько мы всего перенесли. Может, хоть теперь они оставят тебя в покое.

Реплика эта явственно предназначалась двум детективам, мешающимся у них в гостиной, равно как и ожидавшим снаружи газетчикам.

– С восьми утра уже пороги обивают. Я сказала им, что Джин слишком расстроена, чтобы с ними говорить, но они все равно идут и идут. Я считаю, ей было бы лучше хоть ненадолго поехать ко мне, но она хочет остаться дома.

– Здесь Глен, – просто отозвалась Джин, и Спаркс поднялся, чтобы уйти.

Глава 48

Четверг, 27 мая 2010 года

Вдова

Похороны подошли так быстро, что выбор гимнов и чтений для церемонии мне пришлось возложить на Мэри – сама я не могла еще нормально соображать и не знала, что предпочесть. Она решила взять самые беспроигрышные варианты: «О, Благодать!» да «Господь – Пастырь мой», – поскольку каждый из нас знает мелодию. И это очень удачно, поскольку в часовне крематория нас соберется всего-то пятнадцать человек.

Накануне мы заехали в морг проститься с Гленом. Он лежал такой нарядный в своем банковском костюме-тройке, при темно-синем с золотом галстуке, который он так любил. Я постирала и отутюжила его лучшую белую сорочку, и смотрелся он просто идеально. Глену бы понравилось. Разумеется, в гробу был вовсе не настоящий Глен. Самого его там не было, если вы понимаете, о чем я. Он выглядел скорее как восковая фигура Глена.

Матушка его вовсю рыдала, а я стояла позади, не мешая ей побыть напоследок со своим мальчиком. Я все смотрела на его руки с идеально ровными, розовыми, отполированными ногтями. На руки невинного человека.

Из морга мы с Мэри отправились в «Джон Льюис» купить себе шляпки.

– Там у нас огромнейший ассортимент, – указал нужные полки продавец, и мы надолго задержались перед тремя десятками черных шляпок, пытаясь представить себя в них на похоронах Глена. В итоге я выбрала себе что-то типа шляпки-таблетки с небольшой вуалькой, прикрывающей глаза, а Мэри остановилась на уборе с полями. Стоили они целое состояние, но ни я, ни она не стали этим заморачиваться.

Мы вышли на улицу с пакетами в руках и остановились, на мгновение забыв обо всем грустном.

– Давай-ка, Джинни, зайдем домой и выпьем чаю, – предложила Мэри.

Так мы с ней и сделали.

И вот сегодня мы перед большим зеркалом в прихожей надеваем свои новые шляпки и садимся в такси, чтобы ехать в крематорий. Мы с Мэри слегка держимся за руки, скорее даже просто касаемся пальцами. Отец Глена глядит в окно на моросящий дождь.

– Как похороны – так вечно дождь, – ворчит он. – Что за пакостный сегодня день!

Любопытная это штука – похороны. Равно как и свадьбы, мне кажется. Целое сборище людей, которых в любое другое время ты б ни разу не увидела, суетятся у фуршета, смеются и плачут. Даже здесь, на похоронах Глена, я слышу, как тихонько с кем-то перехихикивается один из его стареньких дядюшек. Едва мы призжаем, нас всех ведут в зал ожидания – меня, моих маму и папу, его родителей и еще небольшую кучку Тейлоров.

На самом деле, я очень даже рада, что никто сюда больше не пришел. Ни из его банка, ни из моего салона. Мы давно уж не являемся частью того мира.

Потом появляется Боб Спаркс. Весь такой почтительный, в черном костюме и галстуке, в точности как гробовщик. Он встает отдельно от нас, перед самым поминальным садом при колумбарии, и делает вид, что пытается разобрать имена умерших на табличках. Цветов он никаких не присылал – впрочем, мы всем сказали этого не делать. «Только от семьи», – посоветовал нам здешний распорядитель. Поэтому лежит лишь венок из лилий, обвитых лаврами («И классика – и просто классно», – прощебетала мне в магазине молоденькая флористка), да еще Мэри заказала выложить имя Глена из белых хризантем. Ему бы это страшно не понравилось. Почти даже слышу, как он говорит: «Как это пошло». Но Мэри довольна, и это сейчас главное.

Я без конца поглядываю туда, где стоит Боб Спаркс.

– А этого кто сюда приглашал?! – кипятится Мэри.

– Не нервничай ты из-за него так, дорогая, – легонько похлопывает ее по плечу Джордж. – Не в этот, столь важный для нас день.

Помощник пастора из церкви, куда ходит Мэри, начинает службу, рассказывая о Глене так, будто это был вполне реальный человек, а не абстрактный газетный персонаж. Священник все время смотрит на меня, словно рассказывает все это только мне. И когда он начинает распространяться о Глене так, будто знал его лично, я прячу глаза под вуалью шляпки. Рассказывает о том, как Глен играл в футбол, каким умницей был в школе, какая у него замечательная жена, поддерживавшая его в столь трудную для него пору. Слышится тихое бормотание молящихся, я приклоняю голову на папино плечо и закрываю глаза. В это время гроб медленно уползает вперед, и шторки за ним закрываются. Кончено.

Выйдя на улицу, оглядываюсь в поисках Боба Спаркса, но тот, похоже, уже ушел. Каждому теперь хочется меня обнять, поцеловать, сказать, какая я молодчина. Я выжимаю из себя улыбку, обнимаю всех в ответ – и вот все позади. Поначалу мы подумывали устроить чаепитие, но не знали точно, придет ли кто туда. А потом, устроишь чай – начнутся разговоры о Глене, и кто-то непременно брякнет насчет Беллы.

Так что мы поминаем скромно. Впятером идем домой – ко мне домой, – пьем чай, угощаемся сэндвичами с ветчиной, что заранее приготовила Мэри и поставила в холодильник. Свою шляпку я заворачиваю обратно в папиросную бумагу, кладу в фирменный пакет «Джон Льюис» и засовываю на самую верхнюю полку шкафа.

Вечером, когда впервые после смерти Глена в доме воцаряется тишина, я надеваю халат и брожу по комнатам. Дом у нас небольшой, однако Глен тут буквально в каждом углу, и я все жду, что он мне крикнет: «Джинни, куда ты сунула газету?» или «Я на работу, дорогая, увидимся позже».

В конце концов я наливаю себе выпить и уношу стакан наверх, в постель, вместе с несколькими открытками и письмами от членов семьи. Ругательные послания я уже сожгла над газовой конфоркой.

Без него постель кажется намного шире. Глен не всегда в ней ночевал: порой, не находя себе покоя, он устраивался спать на диване внизу. «Не хочу, чтоб ты из-за меня все время просыпалась, Джин», – говорил он, забирая свою подушку. В гостевой комнате он больше находиться не желал, а потому мы приобрели раскладной диван, и посреди ночи он частенько перебирался туда. А одеяло мы на день убирали за спинку. Не знаю, заметил ли кто это.

Глава 49

Суббота, 12 июня 2010 года

Следователь

Вскоре после похорон Боб Спаркс прочитал об этом репортаж, посмотрел на помещенные в газете фотографии Джин в крематории и – крупным планом – снимок с именем «Глен», собранным из цветов. «Как же нам теперь тебя найти, Белла?» – спрашивали тогда газетчики, словно издеваясь над инспектором.

В последующие дни Боб честно пытался сосредоточиться на работе, но стал нередко застигать себя на том, что подолгу отсутствующе глядит в пространство, не в состоянии думать о делах. Тогда он решил взять небольшой отпуск, успокоиться, собраться с мыслями.

– Давай-ка сложим вещи, сядем в машину и рванем в Девон. А уже там, на месте, найдем, где остановиться, – сказал он Эйлин в субботу утром.

Она пошла к соседке договориться насчет кота, а Боб сел за стол разбирать почту.

Спустя некоторое время Эйлин буквально вломилась в кухню с полными руками гороховых стручков.

– Вот, быстренько собрала, а то к нашему возвращению успеют перезреть. Жалко все же потерять.

Эйлин была решительно убеждена, что жизнь в их доме должна по-любому продолжаться, даже при том, что мозги ее супруга явственно на паузе. Что же, он всегда витал в собственных мыслях – и это она как раз в нем и любила. «Поглощенный думами» – как высказалась однажды ее подруга. И Эйлин это нравилось – его поглощенность. Хотя теперь им овладела всего лишь пустота.

– Давай-ка, Боб, вылущи стручки, пока я складываю сумку. А мы надолго едем?

– Может, на недельку? Что ты об этом думаешь? Мне бы просто глотнуть свежего воздуха да нагуляться на природе.

– Звучит заманчиво.

Спаркс чисто на автомате выполнял свою повинность: проводил ногтем вдоль каждого стручка и выталкивал горошины в дуршлаг, борясь одновременно со своими чувствами.

Да, он воспринял все это слишком лично. Ни одно другое дело не пронимало его так сильно, не доводило его до слез, не грозило его карьере. Может, ему следовало бы еще разок сходить к той спятившей психологине? При мысли об этом он даже хохотнул, издав негромкий рык, но Эйлин все равно услышала и сбежала по лестнице посмотреть, что случилось.

Путешествие у них выдалось совершенно без проблем: стоял теплый летний день перед школьными каникулами[40], транспорта на автостраде было совсем немного, и Спаркс очень рассчитывал, что эта дорога как можно быстрее дистанцирует его от недорасследованного дела. Эйлин сидела рядом, периодически то поглаживая ему колено, то пожимая руку. Оба они ощущали себя разом помолодевшими и даже немного легкомысленными – при такой-то спонтанности своей поездки.

Эйлин говорила с Бобом об их детях, рассказывала ему о семейных делах так, словно он только выкарабкался из комы.

– Сэм говорит, что они с Питом поженятся будущим летом. Хочет устроить все это на берегу.

– На берегу? Подозреваю, не у нас тут, в Маргейте. Хотя пусть делает как хочет. Кажется, она счастлива с Питом, как по-твоему?

– Очень счастлива, Боб. Меня вот больше беспокоит Джеймс. Он слишком уж много работает.

– Интересно, и откуда в нем это? – произнес Спаркс и искоса глянул на жену, ожидая ее реакции. Они друг другу улыбнулись, и впервые за долгие недели – да что там, месяцы! – внутри у него стало что-то разжиматься.

Как все же замечательно было обсуждать собственную жизнь вместо чьей-то, посторонней.

Они решили сделать остановку в Эксмуте и полакомиться сэндвичами с крабами. Сюда они как-то возили на летние каникулы детей, когда те были совсем маленькими, и это место связывалось у них с радостными воспоминаниями. Здесь как будто ничего и не изменилось: все те же синие помпоны гортензий, те же флаги, полощущиеся у Часовой башни, и те же крики чаек, и те же пастельные пляжные домики. Казалось, будто они шагнули назад, в девяностые.

Перекусив, они прошлись по набережной, чтобы размять ноги и полюбоваться морем.

– Ну что, дорогая, надо двигать дальше. Я уже позвонил в гостиницу, заказал на ночь номер, – сказал Боб, потом привлек к себе Эйлин и поцеловал.

Где-то через час они были уже в Дартмуте, после чего направились в Слэптон Сэндс, к чудесному рыбному ужину.

Ехали они с открытыми окнами, и ветер, раздувая волосы, творил у них на головах совершенно нелепые прически.

– Пусть все плохое выветрится, – как он и ожидал, сказала Эйлин. Она всегда так говорила.

Это тут же заставило Боба вспомнить о Глене Тейлоре, однако говорить об этом он не стал.

Приехав к гостинице, они первым делом растянулись на улице на скамьях, напитываясь последним теплом уходящего солнца и планируя совершить утренний заплыв.

– Давай пораньше встанем и пойдем, – предложил Боб.

– А давай не будем. Дадим себе хоть в кои веки утром поваляться, а потом побродим по округе. У нас же целая неделя, Боб! – воскликнула Эйлин и даже рассмеялась от мысли, что целую неделю они будут предоставлены самим себе.

В номер они поднялись уже поздним вечером, и, пока Эйлин принимала душ, Боб по привычке включил телевизор посмотреть последние новости.

От видеоролика с Джин Тейлор, дающей интервью у себя дома в гостиной, у него все внутри привычно сжалось в плотный узел, и он снова вернулся к своей роли.

– Эйлин, милая, мне придется вернуться домой! – крикнул он через дверь. – Там Джин Тейлор. Говорит, что это Глен похитил Беллу.

Эйлин вышла из ванной, обернутая полотенцем. Второе полотенце тюрбаном обматывало ее мокрые волосы.

– Что? Что ты сказал? – Тут она увидела лица на экране телевизора и тяжело опустилась на кровать. – Господи, Боб, неужели это никогда не кончится?

– Нет, Эйлин. Мне очень жаль, но пока я не узнаю, что же все-таки случилось с этой малышкой, это кончиться не может. Джин все знает – и мне надо еще раз ее расспросить. Ты сможешь через пятнадцать минут собраться к выезду?

Она кивнула, разматывая на голове полотенце и вытирая посуше волосы.

Обратно они ехали в тишине. Эйлин спала, а Спаркс вел машину по пустынным ночным дорогам, ежечасно – точнее, в начале каждого часа – включая радио, чтобы узнать, не появилось ли новых подробностей.

Когда они приехали домой, Бобу понадобилось растрясти от сна жену, и вскоре, едва перемолвившись парой слов, оба буквально упали в постель.

Глава 50

Воскресенье, 13 июня 2010 года

Журналистка

– А вот и наш блистательный журналист! Герой дня! – закричал через весь новостной отдел главный редактор, когда наутро после громкой публикации Кейт пришла на работу. – Великолепный эксклюзив, Кейт! Отличная работа!

От коллег послышались разрозненные аплодисменты, возгласы «Круто, Кейт!». Она почувствовала, как щеки наливаются краской, и попыталась улыбнуться, но так, чтобы ее не сочли чересчур самодовольной.

– Спасибо, Саймон, – сказала она, когда добралась до своего рабочего места и смогла стряхнуть с себя и сумку, и пиджак.

Редактор отдела новостей Терри Дикон уже успел подобраться к ее столу, чтобы тоже понежиться в жарких похвалах, раздаваемых начальством.

– Ну, и что у нас припасено на «день второй», Кейт? Еще одна невероятная сенсация? – прокричал через отдел главред, в победной улыбке обнажив пожелтелые зубы.

Кейт знала, что он уже в курсе, поскольку еще с вечера отправила статью, просто Саймону Пирсону хотелось устроить перед своими сотрудниками небольшое триумфальное шоу. В последнее время ему редко выпадала такая возможность. «Скукота одна с этими политиками!» – сетовал он. «Где взять эксклюзивы?!» – был его привычный слоган. Так что сегодня он не преминул воспользоваться случаем.

– Сегодня у нас материал о бездетном браке, – объяснил Терри. – Называется: «Не это ли нормального мужчину обратило в монстра?»

Саймон счастливо просиял. Кейт, напротив, содрогнулась: заголовок был настолько тупым и пошлым, что превращал ее проницательное и взвешенное интервью в крикливый киношный постер. Впрочем, ей давно уже следовало к этому привыкнуть. «Статья должна продаваться» – был еще один слоган начальника. Саймон вообще был человек слоганов. Грубая сила и долбежка составляли излюбленный его метод работы с подчиненными. Никаких лишних вопросов и никакого там спесивого креативного мышления. «Саймон сказал», – подтрунивали над этим в редакции.

Редактор газеты твердо знал: хорош тот заголовок, что сам он написал, – и был убежден, что броские заголовки всяко лучше выдавать почаще. Порой, когда особенно разгуливалась фантазия, Саймон делал это каждую неделю – и потом немедленно отказывался от своего творения, когда даже он сознавал, что это становится источником веселья в питейных погребках журналистской братии. Классическим примером был заголовок: «Не это ли самый скверный человек во всей Британии?» И вроде вариант с подстраховкой: всего лишь вопрос, никаких утверждений.

– У меня есть хорошие цитаты от вдовы, – намекнула Кейт, запуская компьютер.

– Убойные, я бы сказал, цитаты, – добавил Терри, повышая ставку. – Вчера все из кожи вон лезли, чтобы и себе что-нибудь урвать. За фотографиями тут уже и журналы, и зарубежные СМИ выстраивались. Сарафанное радио быстро все разнесло.

– Это сразу выдает твой возраст, Терри, – назидательно сказал Саймон. – Сарафанов уже нет и в помине. Ты разве не заметил? Их давно уже сменили деловые костюмы.

Новостной редактор лишь улыбнулся на эту отповедь шефа, сочтя за лучшее увидеть в ней этакую добродушную насмешку. Ничто не должно было омрачить ему этот день. Он добыл для газеты материал года и теперь собирался получить повышение зарплаты, которое он честно заслужил, а потом пригласить свою жену – или, может, любовницу – поужинать в роскошном ресторане «Ритц».

Кейт между тем стала просматривать электронную почту, оставив мужчин потрясать друг перед другом своими достоинствами.

– А какая она, Кейт? Эта Джин Тейлор? – спросил вдруг Саймон.

Кейт посмотрела на главреда, увидев за его привычным бахвальством совершенно искреннее любопытство. Он занимал одну из самых влиятельных должностей в газетной индустрии, однако подчас он больше всего хотел сделаться вновь обычным журналистом, который по уши погружается в свой материал, расспрашивая всех и каждого, «дежуря возле двери», – и в конце концов посылает свои драгоценнейшие строки начальству, а не узнает о деле понаслышке.

– Она гораздо умнее, чем себя выставляет. Разыгрывает роль этакой маленькой преданной домохозяйки – типа мужу верная опора, – но в голове у нее происходит черт-те что. И ей явно приходится нелегко, потому что, как мне кажется, на первой стадии она верила, что он невиновен, но потом что-то переменилось. Что-то в их отношениях явно сдвинулось.

Кейт понимала, что должна была докопаться до большего, должна была узнать все целиком. Она, конечно, винила Мика, что так не вовремя прервал их разговор, но в то же время четко видела, как в глазах Джин в какой-то момент словно опускаются шторки. Обе они то и дело перетягивали на себя контроль над интервью, но в конечном счете вопрос о том, кто же там все-таки верховодил беседой, уже был совершенно ясен. И Кейт вовсе не собиралась это признавать перед здешней аудиторией.

Другие сидевшие в новостном отделе журналисты теперь обратились в слух, даже откатив назад свои рабочие кресла, чтобы лучше слышать разговор.

– Так все-таки он это совершил, Кейт? И она об этом знала? – подал голос криминальный хроникер. – Как раз это всех и интересует.

– Да и да, – ответила Кейт. – Вопрос в том, когда она об этом узнала. Тогда, когда случилось, или намного позже? По-моему, ее несчастье в том, что она как бы застряла между тем, что она знает, и тем, во что желает верить.

Все как по команде заинтригованно уставились на нее в ожидании продолжения, но тут у Кейт зазвонил телефон, и на экране высветилось имя Боба Спаркса.

– Извините, я должна ответить, Саймон. Это тот самый коп, что вел дело. Глядишь, и «день третий» наклюнется.

– Держите меня в курсе, Кейт, – сказал редактор и деловито направился в свой кабинет, а Кейт быстро выскочила через вращающиеся двери в коридор к лифтам, чтобы поговорить наедине.

– Привет, Боб. Я так и знала, что ты сегодня утром позвонишь.

Спаркс уже стоял перед зданием редакции, укрывшись под широким портиком от летнего дождя.

– Пойдем-ка выпьем по кофейку, Кейт. Надо поговорить.

В итальянской кафешке за углом, в грязнущем переулке, было полно народу, окна запотели от пара кофемашин. Они сели за столиком подальше от барной стойки и где-то с минуту просто смотрели друг на друга.

– Мои поздравления, Кейт. Тебе удалось выудить из нее гораздо больше, чем мне за все это время.

Кейт стойко выдержала взгляд Спаркса. Его великодушие подействовало на нее обезоруживающе, сразу захотелось рассказать Бобу всю правду. Он все же был славным человеком, это невозможно было не признать.

– Мне бы следовало вытянуть побольше, Боб. Она далеко не все мне сказала, но Джин просто останавливалась там, где считала нужным. У нее невероятный самоконтроль. И на самом деле это страшно. Представляешь, вот она держит меня за руку и буквально рыдает на моем плече, жалуясь, за каким чудовищем она замужем, – а в следующий момент она уже опять хозяйка положения. Захлопнется – и все, уже не расшевелить. – Кейт помешала кофе. – Она ведь знает, что произошло, верно?

Спаркс кивнул.

– Думаю, что да. Но она не может расстаться с этой тайной, и я не понимаю, почему. В конце концов, он уже мертв. Что ей теперь-то терять?

Кейт сочувственно покачала головой.

– Видимо, что-то есть.

– Я всегда задавался вопросом: а сама она часом не соучастница? – сказал Спаркс, скорее даже самому себе. – Может, она все спланировала? Может, предполагалось заполучить ребенка для них обоих, но что-то пошло не так? Может, это она толкнула Тейлора на преступление?

Глаза у Кейт заблестели нарождающейся догадкой.

– Черт возьми, Боб! Ты вообще как собираешься вынудить ее к признанию?

«И правда, как?» – подумал он.

– В чем у нее слабое место? – спросила Кейт, поигрывая ложечкой.

– Глен, – тут же ответил Спаркс. – Но его-то больше нет.

– Дети, Боб. Вот в чем ее слабое место. Она же просто одержима детьми. Когда мы с ней разговаривали, все так или иначе сворачивало к детям. Ей все буквально хотелось узнать про моих мальчишек.

– Это я знаю. Видела б ты ее альбомы с вырезками – они чуть ли не забиты малышами.

– Альбомы с вырезками?

– Это не для печати, Кейт.

Журналистка в уме отложила эту тему на потом и машинально склонила голову набок. Полное, мол, послушание. Можешь мне доверять.

Но Боба этим было не пронять.

– Я серьезно. Ведь это может стать частью будущего расследования.

– Да ладно, ладно, – с раздражением уступила она. – Как по-твоему, что теперь она будет делать?

– Если она действительно все знала, то, наверное, должна вернуться к ребенку, – рассудил Спаркс.

– То есть к Белле, – эхом отозвалась Кейт. – Где бы та ни была.

Джин теперь уже не о чем раздумывать, она должна действовать – в этом Боб не сомневался.

– Позвонишь мне, если что услышишь? – спросил он Кейт.

– Может, и позвоню, – непроизвольно поддразнила она Спаркса.

Тот вспыхнул, и Кейт невольно порадовалась, увидев такой отклик инспектора на ее игривый тон.

Спаркс внезапно почувствовал себя не в своей стихии.

– Кейт, мы тут не в игры с тобой играем, – сказал он, силясь вернуться на профессиональную почву. – В общем, будем на связи.

Они расстались на улице, и Боб попытался пожать журналистке руку, но Кейт быстро качнулась вперед и поцеловала его в щеку.

Глава 51

Пятница, 11 июня 2010 года

Вдова

После ухода телевизионщиков я тихо сижу, жду вечерних новостей. Мистер Телик сказал, это пойдет там главной темой, и так оно и есть.

На экране возникает надпись: «Вдова, проходящая по делу Беллы, впервые предает дело гласности», – и музыка, словно перекатываясь через нее, вливается прямо в мою комнату. А вот и я – в телике. Хотя и ненадолго. Я говорю, что ничего не знала насчет исчезновения Беллы, но подозревала, что Глен к этому причастен.

Я очень ясно им сказала, что ничего не знала наверняка, что он мне ни в чем не признавался и что журналисты бессовестно передернули все то, что я им наговорила.

На все вопросы телевизионщиков я ответила совершенно спокойно, сидя у себя на диване. Я призналась, что мне предлагали вознаграждение, но я отказалась от него, узнав, что же печатают обо мне в газете.

Было еще резкое заявление от The Post, снабженное фотографией, на которой Кейт с Миком покидают мой дом. Вот, собственно, и все.

Теперь жду, когда проснется телефон.

Первой звонит матушка Глена, Мэри.

– Джинни! Как ты могла сказать такие ужасные вещи!

– Вы знаете об том не хуже меня, Мэри, – отвечаю ей. – И, пожалуйста, не надо делать вид, будто вы его в этом не подозревали, потому что я уверена в обратном.

Она как-то сразу притихает и говорит, что потолкует со мной завтра.

Затем звонит Кейт. Она вся из себя деловитая, говорит, что в газете поместят мое заявление из телевизионного интервью, так что я смогу, мол, «представить свою версию событий».

Такая ее наглость вызывает во мне смех.

– С самого начала предполагалось, что вы представите мою версию событий. Скажите, вы всегда врете своим жертвам?

Кейт игнорирует мой вопрос, говоря, что я могу перезвонить ей на мобильный в любое время, и я, не прощаясь, кладу трубку.

Наутро мне в почтовый ящик попадает газета. Причем, никакой подписки у меня нет. Уж не Кейт ли мне ее подбросила? Или, может, соседка?

На передовице кричащий заголовок: «Вдова признает вину убийцы Беллы». У меня так трясутся руки, что я не в состоянии развернуть газету. Тут же прилагается моя фотография – гляжу вдаль, как велел мне Мик.

Кладу газету на стол и жду, что будет дальше.

Телефон надрывается все утро. Газеты, телевидение, радио, семья. Звонит моя мама и, всхлипывая, говорит, какой позор я на них навлекла, а папа где-то на заднем плане кричит, что, мол, предупреждал меня не выходить за Глена замуж. На самом деле ничего подобного не было – но, похоже, сейчас он жалеет, что этого не сделал.

Пытаюсь успокоить маму, объясняя, что слова мои там переврали и что газета вообще все передернула, однако это все равно не помогает, и в конце концов она обрывает связь.

Я уже чувствую себя настолько измученной, что снимаю трубку с рычага и ложусь в постель. Все думаю о Белле и о Глене. И о тех последних днях перед его смертью.

Он тогда стал без конца меня спрашивать, что я собираюсь делать.

– Может, ты хочешь уйти от меня, Джинни? – говорил он.

– Я хочу заварить чаю, – отвечала я и уходила, оставив его стоять в гостиной.

Слишком много всего, о чем можно думать. О предательстве, о выборе у каждого из нас, о дальнейших намерениях.

Больше я с ним уже не разговаривала – разве что по необходимости.

– Твоя мама на проводе. – Самый что ни на есть минимум.

Он, точно призрак, преследовал меня по всему дому. Я то и дело ловила на себе его взгляд из-за газеты. Теперь он полностью был в моей власти. Он не представлял, что же предпримет дальше Джинни, и это пугало его до смерти.

В последнюю неделю Глен уже не отпускал меня никуда одну. Куда бы я ни шла, он тащился тоже. Думал, наверное, что я прямиком отправлюсь к Бобу Спарксу. Потому что ничего-то он во мне не понял. Я не собиралась никому и ничего рассказывать. Но только не для того, чтобы его как-то защитить, – уж не смешите вы меня!

В ту субботу мы вышли с ним из «Сейнсбери» – он, как завелось теперь, ходил за мной по пятам. Оказавшись с ним на улице, я вдруг увидела, как он смотрит на маленькую девочку в коляске. Всего лишь быстрый взгляд – но в глазах его было что-то нехорошее. Что-то гибельное. И я непроизвольно оттолкнула его в сторону от ребенка. Легонько вроде бы толкнула, но он запнулся о поребрик и, потеряв равновесие, вывалился на проезжую часть. В тот же момент подкатил автобус. Все произошло так быстро… Помню только, как я гляжу на него, лежащего в небольшой лужице крови, и думаю: «Ну что же. Вот и конец всей его причуде».

Уж не считаюсь ли я после этого убийцей? Я все смотрю на себя в зеркало, пытаясь разглядеть, не проявится ли это у меня в глазах. Но лично я вовсе так не думаю. Глен достаточно легко отделался на самом деле. Ведь он мог бы страдать и мучиться еще долгие годы, все гадая, когда же его разоблачат. Я слышала, люди вроде Глена сами себе помочь не способны. Так что, будем считать, я помогла ему уйти.

Дом наш я собираюсь продать, как только у меня это получится. Сперва, конечно, мне понадобится пройти коронерское дознание[41], но Том Пэйн говорит, что дело это лишь откроют и закроют. Мне же надо будет только сказать коронеру, что Глен споткнулся, запутался в ногах и выпал на дорогу, – и все будет кончено. И тогда я смогу начать свою жизнь заново.

Вчера я позвонила агенту по недвижимости, чтобы выяснить, сколько может стоить мой дом. Я назвала свое имя, и ей оно вроде бы ни о чем не сказало. Рано или поздно агент сообразит, конечно, кто я такая, – но я сказала, что хочу продать дом срочно, и она явится ко мне уже завтра утром. Любопытно, связь этого дома с Гленом повысит его стоимость или, наоборот, опустит? А что – какая-нибудь гнусь возьмет, глядишь, и с переплатой. Кто уж тут угадает!

Я еще точно не решила, куда перееду, но точно уеду из Лондона. Хочу подыскать в Интернете подходящее местечко. Может, за границей, а может, где-нибудь поближе к Хэмпширу. Чтобы оказаться рядом с моей малышкой.

Глава 52

Четверг, 1 июля 2010 года

Журналистка

Коронер был хорошо известен представителям лондонской прессы. Маленький аккуратный солиситор, любивший шелковые галстуки-бабочки довольно ярких расцветок и носивший старательно подстриженные, с сильной проседью усы, Хью Хольден был склонен считать себя значимой личностью, частенько впивавшей занозы в бока признанным авторитетам и не боявшейся добиваться спорных судебных решений.

Обычно Кейт с удовольствием следила за его дознаниями с хитроумным ведением допросов и всяческими словесными выкрутасами, но сегодня она была совсем не в настроении. Она опасалась, что это, скорее всего, последнее появление Джин Тейлор на публике. Больше ей уже нет надобности где-либо показываться, и она может навсегда укрыться от всех за дверью своего дома.

Возле здания суда топтался вместе с другими фотографами Мик, чтобы запечатлеть ожидаемое прибытие главных действующих лиц.

– Привет, Кейт! – крикнул он ей над головами коллег. – Увидимся после!

Кейт зашла в зал вместе с остальными репортерами и просто любопытными, сумев занять одно из последних мест для прессы в переднем ряду, перед самой свидетельской трибуной. Все ее мысли были сосредоточены на Джин, и Кейт напряженно смотрела на дверь, ожидая ее появления. Она не заметила, как в самый тыл зала суда просочилась Зара Зальмонд с несколькими офицерами столичной полиции, которым предстояло давать показания.

Спаркс отправил сержанта вместо себя.

– Идите лучше вы, Зальмонд. При ее выступлении мне понадобятся ваши глаза и аналитический ум. Сам я сейчас ничего путного увидеть не способен.

Зара едва успела приехать вовремя, когда тяжелый скрип дверных петель возвестил о прибытии в зал суда вдовы. Джин Тейлор, одетая в то же платье, что и на похоронах Глена, держалась с достоинством, полностью владела собой.

Рядом со своим адвокатом она медленно прошла через зал к предназначенному для нее месту в первом ряду. «Скользкий он тип, этот Том Пэйн», – подумала Кейт, кивнув ему дружески, и еле слышно произнесла:

– Доброе утро, Том.

Тот приветственно поднял руку, и Джин повернулась посмотреть, кому это он машет. Взгляды Кейт и вдовы пересеклись, и журналистке на мгновение показалось, что та ее сейчас узнает. Она даже выдавила слабую улыбку – однако Джин уже с полным безразличием отвернулась.

Другие свидетели стали неспешно рассаживаться в зале, в проходах, обнимаясь и пожимая друг другу руки. Все заняли свои места и дружно встали по стойке «смирно», когда в зал вошел коронер.

Сперва выступил секретарь коронера, сообщая суду, что отец покойного опознал тело как действительно принадлежащее Глену Джорджу Тейлору, после чего дал свидетельские показания эксперт, производивший патологоанатомическое исследование. Кейт не сводила глаз с Джин, отмечая реакцию вдовы на подробности препарирования ее мужа. «Ну, судя по всему, напоследок он очень даже неплохо позавтракал», – подумала Кейт, слушая, как патологоанатом отрывисто перечисляет содержимое желудка Тейлора. Никаких признаков заболеваний. Ушибы и порезы на руках и ногах вызваны падением и столкновением с транспортным средством. Травма, не совместимая с жизнью, пришлась на голову: перелом черепа вызван столкновением с автобусом и ударом о дорожное покрытие. Смерть наступила почти мгновенно.

Джин подтянула к себе сумочку, поставила на колени, демонстративно распечатала пачку одноразовых платочков и, развернув один, промокнула глаза.

«Она вовсе не плачет, – заметила про себя Кейт. – Притворяется».

Следующим пригласили водителя автобуса. Вот у этого совершенно искренне покатились слезы, когда он стал рассказывать, как в мгновение ока прямо перед его кабиной оказался упавший с тротуара мужчина.

– Я перед этим вообще его не видел и уже ничего не мог поделать. Все случилось слишком быстро. Я, конечно, затормозил, но было уже слишком поздно.

Пристав помог ему подняться с трибуны, после чего вызвали Джин.

Выступление вдовы было очень гладким – даже, пожалуй, слишком гладким. Каждое ее слово, как на слух показалось Кейт, будто было хорошенько отрепетировано перед зеркалом. В подробностях, шаг за шагом, был описан их поход за покупками: вокруг рядов, мимо кассы, далее на выход через автоматические двери и прямо на Хай-стрит. Потом разговор об овсяных хлопьях – и вдруг Глен Тейлор спотыкается и падает перед самым автобусом. Все это она изложила тихим серьезным голосом.

Кейт быстро все записала и тут же устремила взгляд на вдову, чтобы заметить выражение ее лица, какие-то эмоции.

– Миссис Тейлор, а вы не могли бы нам объяснить, почему вдруг ваш муж споткнулся? Полицейские тщательно обследовали тротуар и не обнаружили там ничего такого, отчего можно было бы потерять равновесие, – благожелательно спросил коронер.

– Не знаю, сэр. Он просто свалился под автобус прямо у меня на глазах! Я и вскрикнуть не успела – а его уже не стало, – ответила вдова.

«Прямо назубок все выучила, – подумала Кейт. – Использует те же фразы, что и в интервью».

– А он не держал вас за руку или, скажем, под руку? Обыкновенно мы так ходим с моей супругой, когда бываем где-то вместе, – не отставал от нее коронер.

– Нет… Ну, может быть. Не припоминаю, – сказала она уже без прежней уверенности.

– Скажите, ваш муж не был каким-то отсутствующим в этот день? Он точно был в себе?

– Отсутствующим? Что вы имеете в виду?

– Неспособным сосредоточиться на том, что он делает, миссис Тейлор.

– У него в голове много чего вертелось, – сказала Джин Тейлор и выразительно посмотрела на скамьи для прессы. – Впрочем, думаю, вы сами об этом знаете.

– Вполне, – ответил коронер, весьма довольный собой, что выведал какую-то новую информацию. – Так каким было его настроение в то утро?

– Его настроение?

«Теперь пошло не так, как планировала Джин, – подумала Кейт. – Отсылка вопросов обратно к вопрошающему – верный признак волнений. Так делают, чтобы выиграть время». И журналистка подалась вперед, чтобы не пропустить теперь ни единого слова.

– Да, его настроение, миссис Тейлор?

Джин Тейлор закрыла глаза и как будто покачнулась на свидетельской трибуне. Том Пэйн с секретарем коронера мигом кинулись ее подхватить и опустить на кресло. Зал озабоченно загудел.

– А что, хорошая строка, мне кажется, – тихонько сказал своему коллеге сидевший позади Кейт репортер. – «У вдовы подозреваемого в убийстве Беллы в суде случился обморок». Уж лучше, чем ничего…

– Погоди, еще не кончено, – шепнула ему Кейт через плечо.

Джин Тейлор схватила поданный ей стакан воды и воззрилась на коронера.

– Вам лучше, миссис Тейлор? – осведомился он.

– Да, благодарю вас… Извините, что так вышло. Я сегодня утром ничего не ела и…

– Все это совершенно нормально, нет нужды нам объяснять. А теперь, если не возражаете, вернемся к моему вопросу.

Джин сделала глубокий вдох.

– Он с недавних пор не спал как следует. И у него были сильные головные боли.

– А он лечился от бессонницы и головных болей?

Джин помотала головой.

– Он говорил, что нездоров, но к врачу, мол, все равно не пойдет. Мне кажется, он не хотел с кем-то это обсуждать.

– Понимаю… А почему, миссис Тейлор?

На мгновение она опустила взгляд к коленям, потом вскинула голову:

– Потому что, как он говорил, ему все время снилась Белла Эллиот.

Хью Хольден встретился с ней взглядом, и зал застыл. Коронер кивнул вдове, чтобы та продолжала.

– Он говорил, что, стоило ему закрыть глаза, как тут же видел ее. И от этого он занемог. А еще он хотел все время быть со мной рядом. Ходил за мной по всему дому. Прямо не знала, что и делать! Он был точно нездоров.

Коронер все это скрупулезно записал, а газетчики слева от него яростно застрочили в блокнотах.

– Учитывая состояние его рассудка, миссис Тейлор, возможно ли такое, что ваш муж намеренно шагнул перед автобусом? – спросил коронер.

Том Пэйн вскочил было, чтобы отклонить этот вопрос, но Джин махнула ему рукой, чтобы он сел обратно.

– Не знаю, сэр. Он ни разу не заговаривал о том, чтобы расстаться с жизнью. Но он был точно нездоров.

Коронер поблагодарил ее за показания, выразил свои соболезнования и вынес решение о «смерти в результате несчастного случая».

– Сегодня меня покажут в новостях, – радостно похвастался он приставу, когда пресса удалилась.

Глава 53

Четверг, 1 июля 2010 года

Следователь

На следующий день «сны Глена Тейлора о Белле» заполонили все новостные выпуски на радио и попали на солидное третье место в вечерних телевизионных новостях. В эти, самые знойные, дни лета – в «мертвый сезон» для масс-медиа, когда политики отправляются в отпуска, школы закрываются и вся жизнь в стране постепенно застопоривается, – ничего с намеком на свежий ракурс, увы, не возымеет успеха.

Сразу после дознания Зальмонд все исчерпывающе изложила Спарксу, но он все равно перечитал это в газетах, внимательно приглядываясь к каждому слову.

– Джин начинает распутывать нам эту загадку, Боб, – слегка отдуваясь, сказала Зальмонд, возвращаясь к своей машине. – Я попыталась с ней после суда поговорить. Там были все газетчики – и ваша Кейт, между прочим, – но Джин больше ничего им не сказала. Она пока что все держит в себе, но это ненадолго.

Этот обморок в суде, как показалось Спарксу, мог явиться признаком того, что с кончиной Глена их тайна стала слишком тяжела для нее.

– И Джин дозированными порциями позволяет этой тайне выходить наружу – все равно как в Средние века лечили больных кровопусканием. Так она по капельке избавляется от той гадости, что ей мешает жить, – предположил он и посмотрел на Зальмонд. Та уже сидела за своим компьютером, просматривая сообщения в СМИ. – Подождем-ка, когда она высунется. В самом что ни на есть буквальном смысле.

* * *

На следующее утро, в пять часов, они заняли свою позицию, припарковавшись в непросматриваемом со стороны объекта месте – в полумиле от дома Джин Тейлор, – и стали ждать звонка от группы наружного наблюдения.

– Я понимаю, что шансов у нас мало, но попытаться все же стоит. Она должна что-то предпринять, – сказал Спаркс сержанту.

– Чувствуете себя в своей стихии, сэр?

– Не уверен, что это именно моя стихия, но да. Чувствую.

Двенадцать часов спустя воздух в машине сделался тяжелым от их дыхания и запахов фастфуда.

В десять вечера у них иссякли и истории из жизни, и расследованные дела, и отпускные неприятности, и телепрограммы из детства, и любимая еда, и лучшие боевики, и то, кто и с кем спит у них в конторе. Спаркс уже подумал, что можно бы сыграть в «Супергения»[42] – там он бы легко решал задачи Зары Зальмонд без передачи хода, – но тут позвонили из группы наблюдения, сообщив, что свет в доме погас, и оба вздохнули с облегчением.

Спаркс решил сделать перерыв. Они заночевали в дешевенькой гостинице неподалеку, чтобы урвать хоть немного сна, прежде чем возобновить свое дежурство. Ночью за домом должна была следить другая группа.

Звонок поступил в четыре утра.

– Зажегся свет, сэр.

Боб быстро стал натягивать одежду, одновременно звоня Заре, и ненароком уронил телефон в брючину.

– Сэр, это вы?

– Да, да. Она уже встала. Через пять минут внизу у лестницы.

В первый раз Зара Зальмонд выглядела не самым лучшим образом. С помятыми спросонья волосами и без косметики, она уже ждала его возле входной двери.

– Подумать только! А ведь я когда-то говорила своей маме, что хочу стать стюардессой, – сказала она.

– Пошли тогда. Займем места перед взлетом, – отозвался Спаркс с еле заметной усмешкой.

Джин торопливо вышла из парадной двери, отчего у дома сразу же сработал уличный фонарь, и ненадолго застыла на месте, озираясь, нет ли кого на улице. Она нажала на брелок сигнализации, чтобы открыть машину, и электронный «би-бип» эхом отразился от домов напротив. Джин открыла дверцу и быстро скользнула за руль. Надето на ней было все то же траурное платье.

Через две улицы от ее дома Зара Зальмонд завела двигатель и теперь ждала указаний от группы слежения. Спаркс сидел рядом с ней в глубокой задумчивости, разложив на коленях карту.

– Она выворачивает на трассу А2 в направлении к М25, сэр, – сообщил по телефону полицейский из фургона без опознавательных знаков.

И они тронулись с места, начав преследование.

– Уверена, она держит курс к Хэмпширу, – сказала Зара, разгоняясь по четырехрядной автостраде.

– Не будем раньше времени гадать, – буркнул Спаркс. Пальцем он отслеживал их маршрут на карте и пока что боялся слишком надеяться на удачу.

Когда они свернули на автомагистраль М3 в сторону Саутгемптона, восходящее солнце уже начало подсвечивать небо, но навигатор пока что не переключился из «ночного режима». Конвоирующий фургон ровно двигался где-то уже в трех милях от кольцевой магистрали, а Спаркс и Зальмонд, чтобы не оказаться замеченными, держались сильно позади.

– Она включила поворотник на подъезде к автозаправке, сэр, – сообщил полицейский из фургона. – Где там ваши люди? Нам пора бы уже смениться, не то она нас засечет.

– Они уже на месте. На следующем въезде ждет другая машина. Следите за ней, пока не покинет автостанцию, а там мы ее «подберем», – ответил Спаркс.

Фургон медленно въехал на парковочную площадку и втиснулся на свободное местечко в двух машинах от своей цели. Один из группы наблюдения вылез из машины, покрутил головой, разминая шею, потянулся, после чего вслед за Джин Тейлор направился внутрь. Там она свернула в дамскую комнату, а он пристроился в очередь за бургером. Ожидая, пока женщина вернется, полицейский делал вид, что сравнивает достоинства имеющейся на стойке еды под ценниками ядовитого цвета знака «радиоактивных осадков». Впрочем, долго Джин не задержалась и вскоре вышла из уборной, стряхивая с рук капли воды. Полицейский впился зубами в двойной чизбургер, а женщина отправилась в универсам и стала неторопливо копаться среди пластиковых ведерок с цветами, выбрав букет из розовых нераспустившихся роз и белых лилий, обернутый розовой папиросной бумагой и целлофаном. Джин понесла цветы к лицу, чтобы ощутить аромат усыпанных пыльцой лилейных тычинок, после чего перешла к стойке со сластями и взяла оттуда ярко разукрашенный пакетик. «Скиттлз», – заметил полицейский из другого конца полупустого магазина. На этом Джин встала в очередь в кассу.

– Она купила цветы и конфеты, сэр, и теперь направляется к машине, – вскоре доложил полицейский. – Мы отслеживаем ее до магистрали и сдаем следующим.

Спаркс и Зальмонд переглянулись.

– Она едет к могиле, – враз пересохшими губами произнес Спаркс. – Пусть наши приготовятся.

Пять минут спустя на хвосте у Джин Тейлор следовали, то и дело сменяя друг друга, два автомобиля, стараясь держаться через три машины от вдовы. Джин ехала с ровной скоростью 65 миль в час. «Осторожно водит, – подумал Боб. – Наверное, не привыкла сама водить по магистрали. Интересно, это она в первый раз едет туда одна?»

После выезда Джин с автостанции Спаркс и Зальмонд уже не разговаривали, внимательно вслушиваясь в переговоры на полицейских каналах связи. Однако в Винчестере, услышав, что машина миссис Тейлор съехала с автомагистрали и взяла курс на восток, Боб велел Заре «немного притопить».

Движение на здешнем шоссе было более оживленным. Впрочем, машина Джин Тейлор была всего в какой-то миле впереди, и другой автомобиль преследования находился как раз между ними.

– Она останавливается, – доложил полицейский. – Справа деревья, узкая дорога, ворот никаких нет. Я проеду дальше, не то она меня заметит. Развернусь подальше и уеду. Теперь она ваша.

– Внимание, Зальмонд, – сказал Спаркс. – Едем тихо-мирно.

Они едва не пропустили ее машину, приткнувшуюся в стороне у глинистой дороги, но Спаркс уже в последнюю минуту заметил среди деревьев металлический блеск.

– Она здесь, – сказал он.

Зальмонд снизила скорость и развернулась.

– Припаркуйся здесь, через дорогу. Понадобится обеспечить доступ другим машинам.

Когда они вышли из авто, на деревья посыпался мелкий дождик, и детективы натянули лежавшие в багажнике плащи.

– Возможно, она и слышала, как подъехала машина, – прошептал Спаркс. – Не знаю, далеко ли тянутся эти деревья. Сделаем так: я пойду вперед, а вы дожидайтесь приезда бригады. Если понадобится ваша помощь, позвоню.

Зальмонд кивнула, и в глазах у нее неожиданно проступили слезы.

Спаркс быстро перешел дорогу, развернулся к ней, помахал напоследок рукой и скрылся среди деревьев.

Утреннего света пока что мало проникало в лесочек, и Боб ступал с осторожностью по скользкой дорожке. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания да крика вспугнутых его появлением ворон.

Вдруг впереди он заметил какое-то движение: в сумерках мелькнуло что-то белое, – и на какой-то момент остановился, чтобы подготовиться к встрече. Бобу требовалось успокоиться, прийти к равновесию, и он был рад, что Зальмонд рядом нет и она не увидит, как он весь трясется, точно ныряльщик на вышке. Он три раза глубоко вдохнул и осторожно двинулся вперед, боясь внезапно наткнуться на вдову. Он не хотел ее перепугать.

И вот он увидел Джин – на земле под деревом. Она сидела на подстеленной куртке, поджав сбоку ноги, точь-в‑точь как если бы отдыхала на пикнике. Возле нее, завернутые в папиросную бумагу, лежали цветы.

– Это вы, Боб?

От ее голоса он застыл на месте.

– Да, Джин.

– Я так и подумала, когда услышала машину. Я поняла, что это будете вы.

– Зачем вы здесь, Джин?

– Джинни. Я больше люблю, когда меня называют Джинни, – произнесла она, не глядя на инспектора.

– Зачем вы здесь, Джинни?

– Приехала повидаться с нашей деточкой.

Боб присел возле нее на корточки, потом снял плащ и уселся на него, поближе к вдове.

– Кто она, ваша деточка, Джинни?

– Белла, разумеется. Она здесь. Глен ее сюда привез.

Глава 54

Суббота, 3 июля 2010 года

Вдова

Я ничего не могла с собой поделать – мне необходимо было к ней поехать. Это интервью, а потом дознание что-то разбудило во мне, заставив меня все время о ней думать. И никакие лекарства тут не помогали. Прежде мне казалось, что с уходом Глена я обрету какой-то покой, – но ничего подобного. Я все равно постоянно об этом думала. Не могла уже ни есть, ни спать. Я понимала, что непременно должна ее навестить. Все прочее уже не имело значения.

Это была уже не первая моя побывка у нее. Глен отвез меня к могиле Беллы в последний понедельник перед своей гибелью. После того как он опустился ко мне на постель и сказал, что напрочь лишился сна. Он свернулся на своей половине кровати – спиной ко мне, чтобы я не видела его лица, – и стал рассказывать мне про тот день, когда пропала Белла. Пока он все это рассказывал, я замерла на месте, словно боялась, что неосторожным движением или словом разрушу заклинание, и он замолчит.

Он сказал, что взял Беллу на руки, потому что она сама этого захотела. Что ему это вовсе не приснилось. Он помнил, что по пути домой оставил Беллу одну на краю лесочка, и знал, что совершил нечто ужасное. Она, дескать, уснула у него в кузове, на спальном мешке, что имелся у него в фургоне. А он просто поднял ее, спящую, из кузова и положил под деревом, чтобы ее нашли. Он даже оставил ей конфеты, чтобы она могла поесть. «Скиттлз». Он собирался позвонить в полицию, но сильно перепугался.

Рассказав все это, Глен поднялся и вышел из комнаты, прежде чем я снова обрела дар речи. Еще какое-то время я лежала неподвижно, словно могла бы тем самым остановить ход времени, но голова уже начала лихорадочно соображать. И все, о чем я могла тогда думать: зачем ему был нужен в машине спальник? Откуда Глен его взял? Я не осмеливалась думать о том, что же произошло тогда в фургоне. О том, что совершил мой муж.

Мне захотелось скорее смыть это с себя, и я долго стояла под душем, чувствуя, как вода барабанит мне по макушке и затекает в уши. Но ничто не могло унять мои мысли.

Потом я пошла к нему в кухню и решительно сказала, что мы едем ее искать. Глен посмотрел на меня отсутствующим взором и сказал:

– Джинни, я же оставил ее там четыре года назад.

Однако отказа я не принимала.

– Надо, Глен.

И вот мы садимся в машину и едем разыскивать Беллу. Я убеждаюсь, что никто не проследил, как мы вышли из дома, – впрочем, пресса и так уже на нашей улице не обитает. Я уже решила, что, случись нам встретить кого из соседей, мы скажем, что едем за покупками в «Блюуотер».

Движение на трассе напряженное, и мы молча следим за знаками, направляющими нас на М25.

Следуем мы тем маршрутом, что, по всей вероятности, в тот день проделал Глен от Винчестера к Саутгемптону и дальше. Едем теми загородными дорогами, по которым он вез Беллу в кузове своего фургона. Я даже представляю, как она радостно сидит там на полу с полными ручонками конфет, и отчаянно, всеми силами вцепляюсь в этот образ. Я понимаю, что на самом деле все было совсем не так, но я больше уже не могу об этом думать.

Глен за рулем сидит весь бледный и в испарине.

– Это дикая глупость, Джин, – говорит он, но я‑то знаю, что ему самому хочется вернуться в тот ужасный день. К тому, что произошло. И я помогаю ему это сделать, потому что мне просто нужна Белла.

Спустя пару часов после выезда из дома он роняет:

– Вот здесь.

Лично я не вижу здесь никаких отличий от десятков других рощиц, что мы проехали, однако Глен съезжает на обочину.

– Как ты можешь быть уверен? – недоумеваю.

– Оставил на ограждении пометку, – говорит он.

И верно: на стойке ограждения виднеется бледное пятно от машинного масла.

«То есть он предполагал вернуться», – думаю я, но тут же отталкиваю от себя эту мысль.

Глен съезжает подальше от шоссе, чтобы машину не могли заметить. В тот день, должно быть, он сделал точно так же. Потом мы некоторое время сидим в молчании. Я первая трогаюсь с места.

– Идем, – говорю я, и Глен отстегивает ремень.

Лицо его снова делается пустым и отрешенным, как тогда в прихожей. Он опять нисколько не похож на привычного Глена – но меня уже это не пугает. Он весь трясется, но я к нему даже не прикасаюсь. Когда мы выходим из машины, он ведет меня к крайнему дереву и показывает на землю:

– Здесь. Сюда я ее положил.

– Врешь, – резко говорю я, и он глядит пораженно. – Где она?! – вскрикиваю я, и мой голос, чуть не доходящий до визга, пугает нас обоих.

Тогда он проводит меня дальше в рощицу и останавливается. Вроде бы ничто не говорит о том, что кто-то был здесь до нас, но мне кажется, что на сей раз он говорит правду.

– Я положил ее сюда, – говорит он и бессильно валится на колени.

Я опускаюсь на корточки рядом с ним под деревом и заставляю еще раз все, от начала до конца, мне рассказать.

– Она подняла ко мне ручки. Она так прекрасна была, Джинни, и я просто перегнулся через ограду, взял ее на руки и посадил в фургон. Потом, когда мы остановились, я очень-очень крепко прижал ее к себе и стал гладить по волосам. Сперва ей это понравилось. Она даже смеялась. И я поцеловал ее в щечку. Дал ей конфетку, и ей она тоже очень понравилась. А потом она уснула.

– Она умерла, Глен, а не уснула. Белла была уже мертва, – говорю я, и он принимается рыдать.

– Я не знаю, отчего она умерла. Я не убивал ее. Ведь если бы я это сделал, я бы это знал, верно?

– Да, ты бы знал, – жестко отвечаю я. – И ты это знаешь.

Дальше слышатся лишь его рыдания, но мне кажется, оплакивает он самого себя, а не ребенка, которого убил.

Наконец он говорит:

– Может, я слишком крепко ее сжал? Но я не хотел. Это было как во сне, Джинни. А потом я накрыл ее спальником и ветками, и еще чем-то, чтобы с ней ничего не случилось.

Я замечаю кусочек бледно-голубой материи, затерявшейся в корнях дерева. Мы опускаемся на колени возле Беллиной могилы, и я глажу землю, словно успокаивая малышку, давая ей знать, что теперь она в безопасности.

– Все хорошо, детка, – говорю я, и на какой-то миг Глену кажется, будто это ему.

На этом я поднимаюсь на ноги и иду к машине, предоставляя ему идти обратно в одиночку. Салон он оставил незакрытым, и, забравшись внутрь, я беру в руки навигатор и помечаю это место как «Дом». Не знаю почему, но мне кажется, что так надо. Появляется Глен, и мы, не говоря друг другу ни слова, едем обратно. Я гляжу в окно, наблюдая, как сельская местность постепенно превращается в предместье, и планирую свое будущее.

Глен, конечно, совершил нечто ужасное, но теперь я могла заботиться о Белле, ухаживать за ней, любить ее. Я могла стать навеки ее любящей мамочкой.

И вот минувшей ночью я решила, что встану пораньше утром и поеду. Будет еще достаточно темно, так что никто и не увидит, как я куда-то уехала. Всю ночь мне не спалось – я все ждала, когда же будет пора. Мне было страшно: я боялась сама водить по автомагистрали. Когда мы куда-нибудь далеко отправлялись, за рулем всегда был Глен. Это было «по его ведомству». Но я должна заставить себя преодолеть этот страх. Ради нее.

Я остановилась на автостанции, потому что хотела купить с собой каких-нибудь цветов. Вот маленькие розовые розочки в бутонах. Ей бы наверняка понравились. Маленькие и розовые, и миленькие, как она сама. И несколько лилий – как раз для могилы. Я пока не была уверена, оставлю ли там цветы. Может, заберу домой, чтобы там любоваться ими вместе с нею. А еще решила купить для Беллы конфеты. Взяла «Скиттлз» – а потом, уже в машине, поняла, что как раз их-то Глен и выбрал. И выбросила в окошко.

Навигатор привел меня прямо к месту, сообщив напоследок:

– Вы достигли места назначения.

Как это верно сказано!

«Дом», – читаю на экране.

Я сбавила скорость, чтобы идущая позади машина меня обогнала, и затем свернула на дорожку. Уже светало, но все-таки было еще слишком рано, и никого поблизости не наблюдалось. Я двинулась в глубь рощицы, разыскивая там Беллу. Под корни того дерева, где Глен ее оставил, я подсунула рядом с той голубой материей желтую тряпочку, которой Глен обычно вытирал ветровое стекло, и теперь надеялась, что она никуда не делась. Рощица была не слишком большой, к тому же у меня с собой на всякий случай имелся фонарик. Мне не понадобилось слишком много времени, чтобы найти могилу. Тряпочка была на месте, сыроватая от дождя.

Мысленно я уже все спланировала, что делать. Я собиралась прочитать молитву, потом поговорить с Беллой. Но в итоге мне захотелось просто посидеть там, побыть с ней рядом. Я расстелила на земле куртку, села на нее рядом с Беллой и показала ей цветы.

Не знаю, долго ли я там сидела, пока не услышала его. Я знала, что именно он меня найдет. Судьба, как сказала бы моя матушка.

Он очень бережно и ласково со мной заговорил, спросив, зачем я здесь. Естественно, мы оба это знали – но ему надо было, чтобы я сказала это вслух. Ему было это крайне необходимо.

И я ответила:

– Приехала повидаться с нашей деточкой.

Он подумал, что я имею в виду нашего с Гленом ребенка, но Белла на самом-то деле – дитя мое и Боба. Он любил ее так же, как и я. Глен-то никогда ее не любил. Он просто захотел ее и забрал.

Мы посидели немного без слов, а потом Боб рассказал мне, как все было в действительности. То, о чем Глен умолчал. Инспектор поведал мне, как Глен нашел Беллу в Интернете и ее выследил. Сказал, что полицейские видели пленку, на которой тот следит за Беллой и Доун на пути из садика за четыре дня до похищения. Как он заранее все это спланировал.

– Он сказал, что сделал это для меня, – произнесла я.

– Он сделал это для себя, Джин.

– Сказал, что я заставила его так сделать, потому что слишком хотела ребенка. Что это все моя вина. И он сделал это, потому что любил меня.

Боб посмотрел на меня тяжелым взглядом и медленно проговорил:

– Глен для себя ее забрал, Джин. И никто больше в этом не повинен. Ни Доун, ни вы.

Я чувствовала себя так, будто нырнула глубоко под воду и не могу что-либо четко видеть или слышать. Казалось, будто я тону.

Такое было ощущение, будто мы просидели с ним долгие часы. Боб помог мне подняться, накинул мне на плечи куртку, взял меня за руку и повел оттуда прочь. Обернувшись, я прошептала:

– Прощай, моя милая.

И мы с ним двинулись навстречу бело-голубым вспышкам, мелькающим сквозь стволы деревьев.

По телевизору я видела репортаж с похорон. Маленький белый гробик с розовыми нераскрывшимися розами на крышке. Сотни людей съехались туда со всей страны, но я не смогла это сделать. Доун получила предписание меня туда не допускать. Мы подали ходатайство в суд, но судья сошлась во мнении с психиатром, что для меня это будет уже слишком.

Хотя, я все равно на них присутствовала.

И Белла знала, что я там была, – это, в сущности, все, что для меня имеет значение.

Примечания

1

«Другая женщина моей жизни» («Other Woman In My Life») – песня Конвея Твитти (1933–1993), американского певца и композитора, в 70–80‑х гг. популярнейшего исполнителя кантри и рокабилли. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

«Улица Коронации» («Coronation Street») – британский телесериал, стартовавший в 1960 г. и ныне уже насчитывающий около 9000 серий.

3

Хохма заключается в том, что полный текст поговорки звучит как «Hair today, gone tomorrow», что по-русски означает: «Волосы сегодня были – завтра сплыли».

4

Городок на берегу Северного моря на юго-востоке Англии.

5

«Фиш-энд-чипс» – традиционное блюдо английской кухни, состоящее из обжаренной во фритюре рыбы и нарезанного крупными ломтиками картофеля фри.

6

В британской полиции существует должность офицера по связям с семьей. Это специально обученные сотрудники, через которых происходит все взаимодействие следственной группы с семьей потерпевшего в особо тяжелых случаях: при расследовании убийств и похищений.

7

При лечении у детей «ленивого глаза», или амблиопии, один из наиболее действенных способов – ношение глазной повязки, заставляющей «ленивый глаз» работать.

8

Имеется в виду популярная английская песенка-потешка «Monday’s Child» («Дитя понедельника») для запоминания маленькими детьми дней недели. За несколько веков существования успела обрести множество версий с сильно разнящимися вариантами.

9

«Crimewatch» – телевизионная программа на британском канале BBC, посвященная криминальной хронике.

10

Здания галерейного типа, где двери и часть окон квартир выходят на идущий вдоль всей стены открытый балкон с лестницами и лифтами по краям, являются довольно дешевым и весьма распространенным вариантом многоэтажной муниципальной застройки в Англии.

11

Ночь костров (или Ночь фейерверков, или Ночь Гая Фокса) – традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября с кострами, фейерверками и петардами, когда народ отмечает случившийся в 1605 г. провал Порохового заговора под предводительством Гая Фокса. В тот вечер группа католиков‑заговорщиков намеревалась взорвать бочки с порохом в подвале Вестминстерского дворца во время тронной речи протестантского короля Якова I в присутствии обеих палат парламента.

12

«Пластинки Необитаемого острова» («Desert Island Discs») – еженедельная радиопередача, с 1942 г. выходящая на Би-би-си (канал «Радио‑4»). Гостю программы предлагается выбрать восемь аудиозаписей, один предмет роскоши и одну книгу, которые он взял бы с собой на необитаемый остров. В эфире именитый гость аргументирует свой выбор, и это сопровождается проигрыванием отрывков из соответствующих аудиозаписей.

13

Крамбл – популярный десерт английской кухни, пирог из крошки песочного теста, начиняемый фруктами или ягодами.

14

Чили кон карне (букв. «чили с мясом») – блюдо мексиканской и техасской кухни, рагу из фасоли с перцем чили и говядины.

15

«Жители Ист-Энда» («East Enders») – британская «мыльная опера» (идет с 1985 г.) на канале Би-би-си, в которой показана повседневная жизнь простых обитателей вымышленого округа Уолфорд в восточной части Лондона.

16

«Достойная улица» («Quality Street») – немой американский фильм, снятый в 1927 г. по одноименной пьесе Джеймса Барри с Мэрион Дэвис в главной роли.

17

«Искренне, безумно, сильно» (1990 г.) – британская музыкальная мелодрама Энтони Мингеллы.

18

Олд-Бейли – традиционное название Центрального уголовного суда, расположенного в центре Лондона.

19

Fait accompli (с фр. «свершившийся факт») – термин, используемый для обозначения международной политики государств, действующих в обход международно-правовых норм с целью создания такой ситуации, при которой то или иное событие будет принято как свершившийся факт, без возможности возврата в первоначальное состояние.

20

Имеется в виду приключенческо-фантастический фильм «Повелители Вселенной» (1987 г.), снятый по мотивам суперпопулярного мультсериала.

21

Златовласка, или Золотистая Кудряшка (Goldilocks) – героиня популярной детской сказки, в английской версии имеющей название «Златовласка и три медведя». В России известен весьма далекий от оригинала пересказ Л. Толстого «Три медведя».

22

Диаграмма Венна – схематичное (обычно в виде кругов) изображение всех возможных пересечений нескольких множеств. Английский логик Джон Венн (1834–1923) подробно изложил это в книге «Символическая логика», изданной в Лондоне в 1881 г.

23

Барристеры и солиситоры – две исторически сложившиеся и поныне существующие в Великобритании категории правозаступников. При этом барристеры – адвокаты более высокого ранга, чем солиситоры, и именно они, как правило, и защищают интересы обвиняемой стороны в суде.

24

Имеется в виду Английская королевская служба уголовного преследования, главная функция которой – это юридическое консультирование полиции и других следственных органов в ведении уголовных дел.

25

«Последний продержавшийся» – иронически перекликается с одноименным названием американского ситкома «The Last Man Standing» (в русском переводе, правда, более известного как «Последний настоящий мужчина»), где миром целиком и полностью правят женщины, и герой нацеливается возродить достойную роль мужчины в обществе.

26

«Blue Peter» – старейшая, выходящая с 1958 г. и по сей день детская познавательная передача на канале Би-би-си.

27

«Выбор Софи» – кинофильм режиссера Алана Пакулы (1982 г.) по одноименному роману У. Стайрона. Героине Мерил Стрип в нацистском концлагере предложили выбрать, кого из двух ее детей оставить в живых, а кого немедленно убить, предупредив, что при отсутствии выбора убиты будут оба.

28

Уормвуд-Скрабс – мужская тюрьма категории В в западной части Лондона, действующая с 1874 г.

29

Magret de canard – жареная утиная грудка.

30

«Книга мертвых» («The Book of the Dead») – роман Дугласа Престона и Линкольна Чайлда, седьмой из серии детективных триллеров про Алоиза Пендергаста, вышедший в 2007 г.

31

МО – Modus Operandi – лат. букв.: «образ действия», «метод работы».

32

«Бригада зеленых чернил», или «зеленые чернильщики» – в британской журналистике: собирательное обозначение для склонных к самовозвеличиванию педантов и просто помешанных, испытывающих потребность и искренний долг писать гневные письма с жалобами, протестами и обличениями по разным проблемным вопросам.

33

Перри Комо (1912–2001) – легенда мировой музыки, популярный американский певец и телезвезда, обладатель мягкого, проникновенного баритона.

34

Блэкпул – приморский город в графстве Ланкашир, крупный центр британского туризма, славящийся множеством всевозможных развлечений и обширными песчаными пляжами.

35

Имеется в виду книжка английского писателя и иллюстратора детских книг Чарльза Роджера Харгривса (1935–1988) «Маленькая мисс Солнышко и три медведя» («Little Miss Sunshine and the Three Bears») из популярнейшей детской серии про «Маленькую мисс».

36

От англ. Copytaker (copy – «материал для статьи», take – «принимать») – некогда существовавшая в британской газетной редакции должность, обязанностью которой было записывать новостные сообщения, диктуемые репортерами по телефону.

37

Флит-стрит (Fleet Street) – цитадель британской прессы, улица в Лондоне, на которой до 90‑х годов ХХ века находились редакции большинства крупнейших английских газет.

38

Folie à deux (франц. «психоз у двоих») – двойная навязчивая идея, или парная мания, наблюдаемая у двух близких людей.

39

Иан Брэйди и Майра Хиндли – преступники, совершившие ряд жестоких серийных убийств в отношении детей в 1963–1965 гг., известных как «Убийства на болотах». Фрэд и Розмари Уэст – семейная пара, совершившая ряд серийных убийств с пытками, изнасилованиями и убийством молодых женщин и девушек.

40

В Англии школьный учебный год делится на семестры, разделенные долгими каникулами. В каждом семестре даются еще каникулы в течение недели. Здесь речь идет как раз о коротких каникулах в третьем семестре.

41

Расследование судьи (коронера), целью которого является установление причин смерти погибшего.

42

В оригинале эта игра-головоломка, цель которой – взломать некий код оппонента, называется Mastermind. В русском варианте игра более известна как «Властелин разума».

Content

Фиона Бартон
Вдова

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Примечания