Сергей Калашников

Внизу наш дом

Глава 1. Всплеск памяти

Все когда-нибудь возвращались в прошлое. Во снах или грёзах. Или, перебирая в памяти дела минувших дней. Дело обычное. Но со мной это произошло иначе.

Лето. Не просто лето, а жуткое пекло. Хотя на календаре пока весна. В тени явно за тридцать с хорошим гаком. Пыльный, но тенистый переулок, в который свернул с мощенной Пироговской, вывел меня к кассам первого класса железнодорожного вокзала. Пройдя через здание, я вышел к трамвайному павильону, чтобы сесть на трамвай, который довезет меня до цели моей поездки. По Водопроводной, в тени пятнистых платанов тащился старый, еще «бельгийский» трамвай. Со стороны солнца он был занавешен парусиной. Даже на небольших поворотах визжал и ныл тормоз. Медленно проползали назад ограда христианского кладбища с одной стороны и тюремный замок с другой. Остановка. Всеобщее внимание пассажиров привлекла будка квасника. Это — рундук под двускатной крышей на двух столбиках. Снаружи он выкрашен зеленой масляной краской, а внутри — такой же густой и блестящей — белой.

Развернувшись к пассажирам, ватман (так в Одессе называли водителей трамваев) устало произнес:

— Ну так шо, квас пьем?

Отвечая вопросом на вопрос дородная женщина, энергично обмахиваясь веером, ответила, при этом упорно смотря на улицу:

— Ви таки хотите привезти на конечную не живых людей а вяленое мясо! Будьте так любезны, принесите даме большой стакан!

То, что вокруг — реальность, я понял отчетливо, потому, что сон вылезает из подсознания, из тех дебрей, в которых разум недавно блуждал наяву. В мои-то годы понимаешь это ясно. А тут — взрывная импровизация на тему давным-давно забытого случая. Мне наступили на ногу. Сделала это очень красивая девушка старше меня считанными годами. Кыз-бала — говорят про таких на востоке. Чуть-чуть взрослее, чем совсем девочка, хотя всё женское уже при ней.

Так вот — я сразу вспомнил и её, и каблук её ботинка, потому что довольно долго был в неё влюблён. И только смерть разделила нас. Не супругами мы были, не любовниками, а хорошими товарищами. Разве что я сох по ней. Но, как же это было давно!

Вместо того чтобы шумно возмутиться, я охнул, посмотрев на предмет своих будущих воздыханий незамутнённым страстью взглядом. Ума не приложу, что он выражал. Каблучок ботиночка — это вам не шуточки. Больно! Но я сдержал то, что от всего сердца хотел высказать, и только поморщился. В прошлый раз, лет восемьдесят тому назад, крепко ругнулся и приготовился дать ей леща, но остановился. А сейчас даже рта не раскрыл. Произошло это не из-за всплеска понимания, что произойдёт с нами в будущем, а из-за тонкого аромата касторового масла, исходившего от неё.

Назвать этот запах столь возвышенно способен только тот, кто в прошлом всласть поковырялся в моторе «Рон» с вращающимися цилиндрами. Про это сейчас мало кто помнит, но на самолёте У-1 был установлен именно такой. И им, этим самым мотором, от неё уловимо веяло — авиационным двигателем, окончательно и бесповоротно устаревшим к настоящему моменту.

Моему нынешнему настоящему.

Закончена высадка из вагона на слегка расширенную в этом месте насыпь трамвайных путей, и мы шагаем в сторону построек аэроклуба. Год на дворе одна тысяча девятьсот тридцать четвёртый, мне одиннадцать лет и я сегодня сбежал из детдома. Не насовсем сбежал — посмотрю на самолёты и вернусь обратно, за что обязательно буду наказан.

Только всё не так просто. На самом деле мне восемьдесят семь лет — я дожил до две тысячи десятого года. Хотя, уверен, что здесь и сейчас находится не тот состарившийся ветеран, а уже немаленький мальчик, полный энергии, задора и любопытства. В сей момент неожиданно понявший, что знает ответы на все вопросы… ну да, личность человека это его память. Эта память и возникла внезапно в голове воспитанника детского дома — сорванца, забияки, но в целом, не такого уж плохого паренька. Меня. Александра Субботина.

Прикольно, знаете ли, поглядывать на покачивающиеся бёдра идущей впереди Шурочки и знать наперёд всё, что произойдёт с нею в будущем. Через три года я в неё влюблюсь и, чтобы казаться взрослее, сразу вступлю в комсомол. А ей тогда как раз стукнет восемнадцать… или девятнадцать. Она выйдет замуж за Саню Батаева — мне, четырнадцатилетнему тайному воздыхателю не на что надеяться рядом таким красавцем. Он погибнет в сорок втором на штурмовике от зенитного снаряда. А в сорок третьем фоккер очередью из пушек развалит прямо в воздухе истребитель Шурочки.

Ну а я буду участвовать в Берлинской операции уже на Пешке, на которую пересяду со штурмовика после очередного ранения. Хотя начну воевать истребителем. Знаете, сбивали меня много раз, но исключительно зенитки — я был очень хорошим пилотом. Только… задачи нам ставили подчас убийственные. Чайку-то мою тоже срезали во время штурмовки переправы.

И всё это я знаю и о своём будущем и об этой пятнадцатилетней девчонке в день знакомства, любуясь на её грацию и изящество взглядом отца троих детей и деда семи внуков. В подсчёте правнуков могу ошибиться — много их у меня. Хотя, нет — это только в воспоминаниях, а на самом деле — всё ещё впереди.

Итак, появившаяся память о будущем, это довольно интересно. Вот сейчас я впервые в жизни появлюсь в аэроклубе, зная по именам добрую половину учлётов и поголовно — весь технический персонал — среди них я «вращался» довольно долго, ожидая, когда подрасту настолько, что меня допустят до полётов. Сейчас повторить предыдущий вариант будет очень сложно чисто психологически. Впрочем, в том, произошедшем (по моему внутреннему календарю семьдесят шесть лет тому назад) случае я обругал Шурочку, когда она сегодня наступила мне на бутс. Путаюсь… Я…, не я…? Тогда…, сейчас…? Сложно правильно выразиться, когда давно прошедшее снова стало реальностью.

— Тебя как зовут, мальчик? — девушка обернулась и посмотрела на меня рядом с невидимой границей, отделяющий остальной мир от волшебного места — аэродрома. Видимо, почувствовав спиной мой взгляд.

— Шурик, — ответил я, дурацки улыбаясь.

— Тёзка, значит, — она, как всегда, не поддалась на моё обаяние и смотрела хмуро. — И чего это ты так на меня уставился?

- Ты красивая, — отозвался я, ничуть не смущаясь. — На тебя приятно смотреть. Взгляд просто сам притягивается — ничего прекраснее не видел, — добавил я стандартный комплимент. Внутренне-то я не мальчик, и разговаривать с представительницей прекрасной половины человечества о разных там «отношениях» мне не впервой.

Она сурово нахмурилась, видимо готовясь устроить взбучку малолетнему ловеласу, но вдруг переменила намерение.

— Если не струсишь, покажу тебе сегодня кое-что получше. Ты ведь приперся сюда, чтобы смотреть на самолётики и пускать слюни от того, что ужасно хочешь полетать?

Я кивнул.

— Прокачу тебя за то, что ты не ругачий. Мне сегодня ушку облётывать после ремонта. Вот и сядешь в переднюю кабину для центровки. Только, чур, не визжать.

— Рта не раскрою, — согласился я солидно. И удивился нежданному намерению этой строгой во всех отношениях девушки грубо нарушить правила, и без того нарушаемые тем, что руководство аэроклуба выпускает её — малолетку — в самостоятельные полёты. Неужели простой комплимент растопил чувствительное девичье сердечко?

Техники выкатывали из просторного сарая деревянно-тряпочный биплан с торчащей вперёд противокапотажной лыжей. Машина эта устарела несколько лет тому назад, когда на смену ей пришли знаменитые У-2. Но кое-где ещё сохранились и эти старички — летают, благодаря заботливым рукам техников, и вёдрами пожирают масло — такое уж у них свойство оттого, что моторы построены по схеме с вращающимися цилиндрами.

Спустя несколько минут я устроен и пристёгнут в передней кабине. Голова моя помещена в кожаный шлем, из которого назад тянется резиновый шланг. Упругий поток воздуха, отбрасываемый винтом, пытается забраться мне в рот и надуть щёки, как только голова выставляется из пределов «тени» прозрачного щитка — не могу припомнить, сколько лет не сидел в открытой кабине летательного аппарата.

Рулёжка завершена, прошёл обмен жестами с руководителем полётами, отчетливо виден разрешающий взмах флажка, и машина разгоняется. Шурочка аккуратно взлетает и выполняет «коробочку» — четыре прямых отрезка, соединённых плавными виражами. Маршрут наш проходит почти в точности по границе лётного поля.

Малолетка, ведущая машину, если серьёзно, лучший лётчик из всех, кто есть здесь и сейчас, просто очень скромная и аккуратная, к тому же — не выпендривается лишний раз, вот и считается просто нормальным ответственным курсантом — ей доверяют, словно инструктору. Но по малолетству никакого документа выдать не могут — как бы не замечают её молодости и даже иногда нарочно отворачиваются — кадров реально не хватает, что при техобслуживании самолётов, что при «вывозе» новичков.

В памяти меня прошлого… э-э… будущего… тьфу, запутался. Короче, сам я не летал годиков пятнадцать, но перед этим лет шестьдесят с гаком уверенно поднимал в воздух поршневые машины самых разных типов. Последнее время, созданные собственными руками. Это уже когда совсем старым стал — тогда и перестал резвиться в эфире. Простите за патетику. Другим любителям-самодельщикам помогал. Больше расчётами или советом, чем руками или примером.

Но сейчас, располагая сильным юным телом, невольно «придерживал» и ручку, и педали, изо всех сил стараясь делать это настолько легко, чтобы пилотесса не заметила моего «участия». Дудки! Шурочка — исключительно чуткое существо. И ещё она совсем не ругачая. Нет, спуску не даст, но сделает внушение без скандала. То есть — сразу в тыкву.

— Курсант, возьмите управление, — это прозвучало прямо в мой коротко стриженый затылок.

Вообще-то у меня пока коротковаты конечности. Не фатально, но изрядно неудобно. Особенно с педалями. Тем не менее, я вцепляюсь в ручку и начинаю «пробовать» машину на вкус — на У-1 я ни разу не летал. Пока вырос, они уже полностью выработали свои возможности и были сданы на утиль. Поэтому подробного знакомства с новой для меня техникой никак не избежать — скольжения, крены, лёгкие плоские повороты — надо прочувствовать планер.

Маневрируя, слышу, что Шурочка тоже легонько «сопровождает» органы управления, но не вмешивается, поскольку ничего опасного я не предпринимаю. Наконец — всё в порядке. Слился я разумом и телом с этой этажеркой. Совершил «коробочку» у аэродрома, закладывая аккуратные виражи, вышел в створ полосы и мягонько, точно по наставлению, приземлился.

Никто мне после этого ничего не сказал. Да и не видно было со стороны, что это я пилотировал, а не Шурочка. Даже «покатавшая» меня лётчица вела себя так, как будто пацаны, умеющие пилотировать, каждый день десятками являются на это лётное поле, построенное и оборудованное талантливым предпринимателем Артуром Антоновичем Анатрой, и выстроившись в очередь, ждут, когда кто-нибудь наступит им на лапоть, а потом даст полетать, чтобы загладить свою вину.

После посадки Шурочка снова взяла управление на себя, уверенно подрулила к ангару, возле которого нас дожидался механик, и заглушила двигатель.

Не дав нам спустится на землю, техник поинтересовался:

— Как аппарат?

— Да шоб его гепнуло — один цилиндр через раз пропускает.

Механик сразу принялся снимать капот, Шурочка быстро куда-то упорхнула, а я остался — не пришлось мне в той жизни покопаться в этом агрегате. Заглядывая через плечо механика, я сообразил, в чем проблема и как её устранить, хотя система с вращающимися цилиндрами — вещь своеобразная. Но — странное дело — объёмное воображение, на которое я и раньше не жаловался, быстро вывернуло старую знакомую картинку.

— Вот тут, дяденька, — ткнул я пальцем в подозрительное место.

— Думаешь? — механик полез туда, куда я указал, тонким щупом. — Думаешь, — на этот раз слова его прозвучали утвердительно.

Без последствий произошедшее не осталось.

Начальник аэроклуба застал меня за подачей ключей механику, перебирающему снятый с «аппарата» движок.

— Что тут у тебя Феофилактыч?

— Что, что… опять масла накидало во все щели. Прикажите выдать новый двигун со склада! Этот уже не жилец — сработался к трём иерархам.

— Как ты смог это определить?

Феофилактыч зыркнул на меня, утер рукавом пот на лице и нехотя выдавил из себя:

— Не я это, вон малец подсказал.

— Он? — не поверил начальник.

— Он, он! — подтвердил механик — если бы не пацан, я бы до вечера ковырялся, и не факт что нашел бы, откуда пробивает.

— И откуда ты такой головастый взялся?

— Детдомовский я.

— Сбежал?

— Только посмотреть…

— Окончишь школу, получишь аттестат — тогда и приходи к нам, — сказал он дружелюбно. — Где летать-то выучился?

— Само получилось, — потупил я смущённый взор. — Почувствовал машину.

Наш разговор прервал недовольный жест механика, протянувшего руку, в которую я и вложил отвёртку.

— Так, Феофилактыч! Будет этот мотор работать?

— Я тебе не гадалка, чтобы давать точные ответы. Поэтому отвечаю ответственно — поймай себе рыбу и крути ей голову. А мне давай новый мотор.

— Этот последний был. Так что — списываем?

Мы с механиком синхронно кивнули.

Глава 2. И как мне с этим жить?

Возвращение в детский дом прошло штатно — я получил знатный нагоняй за позднюю явку. Выслушал упрёки и, посмотрев честным взором в глаза директора, ответственно заявил, что больше так не буду. То есть, что обязательно отпрошусь в следующий раз, когда соберусь на аэродром, и не заставлю его так волноваться. А потом поделился с ним заветной мечтой — стать лётчиком и построить самый замечательный самолёт на свете. Меня таким способом обычно «подкупал» младший внук — метод верный. Так что «настоящего» наказания не последовало. От директора. Покарал меня собственный желудок.

Кто рос не в семье, а в учреждении с режимом, знает, как хочется есть в те моменты, когда завтрак уже закончился, а обед даже не думает наступать, и нет никакой возможности «перехватить» на ходу из стоящего в кухне холодильника или из буфета, куда заботливая бабушка положила пирожки. А в этот день я пропустил и обед, и ужин, о чем и напоминали мне до самого завтрака истосковавшиеся по белкам, жирам и углеводам внутренности. Кишка кишке барабанит по башке — вот, как это называется.

* * *

— Ты, Шурка, чего это галстук не повязал? Арон же тебе все печёнки проест, — напомнил мне смутно знакомый паренёк. Увы, память не сохранила его имени, хоть и спал он от меня всего через одну койку.

— Это у него мозги заклинило после фитиля за вчерашнее опоздание, — гыгыкнул Вовка Батун.

— Спасибо, что подсказал, — ответил я, забираясь под кровать, где в фанерном чемоданчике хранились мои вещи. А, когда выбрался обратно с треугольным кусочком кумача, встретил устремлённые на меня взгляды.

— И чего это мы вдруг стали такими вежливыми? — ехидно спросил Злыдень — прыщавый длинный парень годом или двумя старше.

— Обещал директору, — пожал я плечами. — А то он так ругался…

По дороге в школу я с интересом слушал разговоры товарищей. В основном они крутились вокруг всё той же темы — еды. Вернее, способов разжиться чем-нибудь съестным сверх обычного рациона. Обсуждались возможности умыкнуть несколько картофелин с товарной станции или слямзить что-нибудь с прилавка на рынке. Меня эти темы не увлекли, так что отмалчивался или с согласным видом кивал, ни на что, впрочем, не подписываясь. Как выяснилось, проблемы сверстников мне стали неинтересны.

На уроках я старался себя не проявлять. Не всё из школьного материала помнилось одинаково хорошо, но, в основном, в «науках» я ориентировался нормально и никаких затруднений не испытывал. Да и наук-то тех было совсем немного — в начальных классах программа несложная, и настоящих предметов пока нет. Чтение, письмо, арифметика. А остальное — беллетристика.

На обратном пути меня мучила мысль о том, что просиживать штаны за партой ближайшие несколько лет будет необыкновенно скучно. Да и продолжать жить в детском доме — не самая лучшая перспектива. Хотя, податься-то больше некуда. Не примут меня на работу с серьёзным заработком, потому что возраст несолидный. Вот, если бы удалось избавиться хотя бы от школы…!

А что? Мне сейчас не так уж трудно ответить на большинство вопросов, которые способны задать преподаватели. Кое в чём и сам могу рассказать им что-то новое. Конечно, всех аспектов школьной программы я уже не помню, но учебники от меня никто не прячет. А хорошо организованная память взрослого человека, имеющего инженерный склад ума уж, надеюсь, меня не подведёт. Так что вопрос о завершении школьного образования экстерном представляется мне вполне решаемым — ну не просиживать же штаны за партой ещё семь лет, изнывая от скуки и выводя учителей из себя разными дурацкими выходками.

Опять же, драться с пацанами по поводам, которых сейчас совершенно не могу припомнить — глупо. Хотя, Ваську Клюкина вздуть просто необходимо за то, что сплюнул мне на бутс… нет, воздержусь, хотя точно знаю, что он специально. Васька, кстати, тоже воевал и вернулся с фронта без левой ступни — служил он в артиллерии. Не стану его лупить, потому что уважаю, пусть даже за то, чего он ещё не совершил. Займусь, лучше, настоящим делом.

С чего его начать? Конечно с разговоров с предметниками. Не за жизнь с ними балаболить, а про преподаваемые дисциплины. И к каждому такому «рауту» необходимо хорошенько полистать буквари за будущие классы, за те, сидеть в которых мне ни капельки не хочется.

Проще всего было с математиком. Он «спёкся» на пятом варианте доказательства теоремы Пифагора. Откуда я их столько знаю? Старший внук услышал где-то про то, что известно около двадцати пяти способов подтвердить равенство суммы квадратов катетов квадрату гипотенузы. Я показал ему второй — в его годы в школе преподавали не тот приём, которому учили меня. А потом мы с ним хорошо поковырялись в библиотеках и разыскали ещё несколько таких, что не требуют знания высшей математики.

Решение квадратичных и кубических уравнений этого старого сморчка почему-то ни в чём не убедило, а в зоне стереометрии он вообще ограничился выслушиванием нескольких определений, после чего заявил:

— Вам, юноша, я бы с удовольствием выдал аттестат, но посмотрим, что скажут другие учителя.

С физиком я почти поссорился из-за разногласий относительно взглядов на строение вещества. Нет, ничего принципиального, на мой вкус. Но, когда я уверенно рассказал ему устройство атомного ядра, он нахмурился и буркнул:

— Довольно фантазировать, — на минуту призадумался, потом добавил: — Впрочем, курс вы знаете на отлично. Что же касается смелости, с которой вы рассуждаете о радиоактивном распаде, то это, скорее говорит о том, что чтение последних научных публикаций не повергает в уныние столь юный разум.

С химичкой мы легко обо всём договорились потому, что сама она предмет знала слабовато и вообще не любила. Ей оказалось достаточно того, что отвечая на вопросы, я вещал долго и уверенно. С литераторшей мы просто обстоятельно поговорили. О Пушкине, конечно. О Лермонтове. Я откровенно сознался, что у Толстого мне нравятся только его короткие произведения. Ещё помянули Беляева. Добрая женщина, узнав, что третьеклассник дерзнул сдать экстерном все предметы за десятилетку, прониклась ко мне искренним сочувствием. Тем более что Маяковский ей тоже не очень нравился, а о Блоке и Есенине мы в два счёта сблизили позиции. Фет, Тютчев, Некрасов, Крылов… я многое читал, когда учились дети. Да и с внуком иногда спорил, отчего перечитывал вещи из школьной программы. Поэтому в отношении Чехова и Куприна согласились — эти писатели насочиняли кучу просто замечательных вещей. А «Куст сирени» она, оказывается, не прочитала. «Пять, Субботин», — приговорила она. И пригласила захаживать к ней поболтать об интересных книгах. Уловила книгочея со сложившимся вкусом, отчасти совпадающим с её, и только предупредила, что не обо всех интересных авторах следует упоминать в разговорах с другими людьми — Куприна и Есенина сейчас не все жалуют.

Так потихонечку я за конец апреля и май месяц «выхлопотал» себе совершенно честный аттестат зрелости. Не понял только, отчего преподаватели школы столь единодушно согласились со мной расстаться — я ведь немало досаждал им раньше. Или именно в силу этой самой причины? Чтобы избавиться поскорее от проказника и драчуна? Хотя, перерывая учебники за все годы и назад и вперёд, чтобы освежить в памяти давным-давно пройденное, я был тише воды, ниже травы.

Есть у меня и другая версия — как раз в этот период вышло постановление об упорядочении всеобщего образования, в котором не только разделили школу на начальную, среднюю и неполную среднюю, но и потребовали от директоров этих учебных заведений наличия профильного образования. Похоже, под кем-то зашаталось кресло. И в этот момент одиннадцатилетний мальчуган успешно сдаёт экстерном за десятилетку — отличный повод для составления победной реляции о том, как преподавательский коллектив под мудрым руководством партии добивается невиданных успехов на почве народного образования. Думаю, мне крепко подыграли.

* * *

Итак, от школы я избавился. Свобода! И чем заняться? Куда податься мальчишке, с которым никто не станет разговаривать всерьёз? А в детском доме есть крыша над головой, кормят, одевают. Я помаялся пару дней бездельем, а потом принялся ремонтировать мебель и разные другие вещи.

Дети всегда всё ломают. Поэтому дверные ручки, петли или ножки от табуреток отлетают часто. Случаются поломки и с водопроводными кранами, и стёкла из рам вылетают. Да всё, что угодно. Вот устранением такого рода неприятностей я и занялся. За долгую прошлую жизнь, с чем только дела не имел! А уж ремонтов дома сделал столько, что и не перечесть. Наш завхоз поделился со мной инструментом и стал покупать то гвозди, то шурупы, то даже расщедрился на хороший коловорот. Пол в коридоре перед кухней мы перестилали втроём — директор помогал потому, что остальной персонал — сплошные женщины.

Словом, отношения с самыми влиятельными сотрудниками у меня наладились доверительные, можно сказать — деловые. Я, если отправлялся в аэроклуб, просто ставил их в известность, а на кухне мне за это оставляли малую толику еды. Ключ от храма чревоугодия появился в моём кармане после ремонта кое-какой утвари, да и возможность получить из рук стряпухи внеочередную горбушку, когда засосёт под ложечкой, дорогого стоила.

Все эти «плюшки» были заработаны очень быстро, буквально за пару недель, но это не принесло мне особого удовлетворения — мелкие житейские удобства не могли в моих глазах устранить главную проблему — отношения со сверстниками стремительно охлаждались. Не то, чтобы из-за зависти к привилегированному положению, а исключительно в силу несовпадения интересов. Я выслушивал то, о чем разговаривали пацаны и, или кивал, или пожимал плечами. Разница в годах — я про возраст разума — давала о себе знать со страшной силой.

Была ещё одна возможность заработать не мелкие привилегии местного масштаба, а реальные деньги — вести авиамодельный кружок. Но это становилось актуальным только к началу осени, а в начале лета, когда ученики разбежались на каникулы и разъехались по лагерям, говорить на подобную тему было рановато. Да и само дело увлекало меня не особенно сильно. Опять же — а как я объясню кому-то, что хорошо разбираюсь в вопросе? Я ведь просто мальчишка, если говорить о впечатлении от моей внешности.

Мысль о том, как поступить, пришла ко мне постепенно. То есть, сначала зародилась где-то в глубине сознания, а потом быстро и уверенно окрепла. Взяв с собой документ о законченном среднем образовании, я приехал с ним на аэродром, и явился к начальнику аэроклуба.

— Хочешь работать у нас? Но ведь ты ещё ребёнок! Боюсь, если я тебя оформлю по всем правилам, меня неправильно поймут. Знаешь, как могут отнестись к эксплуатации детского труда? — вот, что я услышал в ответ на своё искренне предложение.

— Возьмите на неполную ставку, на сокращённый рабочий день. Оформите учеником, — мгновенно пошёл я на попятную, резко «урезав осетра». — А то, можете вообще денег не платить — вроде как я тут случайно зашёл и что-то сам по себе делаю.

— Нет! Так тоже не пойдёт — учреждение у нас серьёзное, и определённые органы обращают внимание на здешние дела. А их обманывать не стоит. Хотя, в мастерских ты народу понравился. Говорят, что толковый. А аттестат что? Честный? Не подделка?

— Честный. Без обмана. Можете сами меня проверить.

— Ну, тогда объясни мне, какая сила держит самолёт в воздухе? Выпускник средней школы должен в этом разбираться.

Я внутренне радостно потёр руки и подошел к висящей тут же в кабинете доске. Взял мелок и… остановил меня начальник только через час, когда выписываемые формулы стали чересчур громоздкими.

— Короче, Субботин, зайди ко мне через неделю. А пока загляни к мотористам — у них там какие-то неполадки с магнето, может, ты чего подскажешь.

С магнето я, конечно, разобрался. В нём, если ничего не случилось с бобиной, остаётся только наука о контактах. Мужики просто не сообразили, что провод оборвался внутри внешне целой изоляции.

Глава 3. Терзания продолжаются

Через неделю я получил должность ученика моториста и место в общежитии. Режим образовался довольно благоприятный — меня поставили на довольствие в аэроклубовской столовой, а общежитием назвали койку в казарме тут же. Хотя, напрасно я нарёк эту заставленную кроватями комнату казармой — особых строгостей здесь заведено не было. В просторной многоместной спальне ночевали и учлёты, и технический состав. Народ приезжал и уезжал в соответствии с графиками и планами нашего отделения Осоавиахима, на которые накладывались «перебои» с лётной погодой или с поставками горюче-смазочных материалов.

Так, чтобы взаправду летать — конечно, меня не допустили. Зато прокатиться с пилотом в пробном полёте после ремонта машины — это считалось в порядке вещей. Ну а уж «подержаться» за ручку ребята мне позволяли всегда. В общем, былое мастерство возвращалось, хотя, до фигур высшего пилотажа дело не доходило — я не был уверен в том, что моё юное тело способно с ними справиться. Его (тело) следовало, и подкормить, и натренировать. Турник, брусья, акробатика — я же помнил, какие моменты особенно важны, хоть для обеспечения высокой подвижности машины, хоть для уверенной ориентации.

Скажем, висение вниз головой на кольцах или турнике необходимо для тренировки сосудов головного мозга при работе в условиях самых неприятных перегрузок — отрицательных.

День мой был занят довольно плотно. Летняя пора, полёты идут интенсивно — работы много и всё время. Поскольку квалифицированных рабочих рук не хватает, то и рабочий день не имеет явно очерченных границ. От — когда понадобилось, до — пока всё не сделаешь. Трудился наравне с взрослыми, хотя и под присмотром. Первое время под присмотром, пока не заслужил доверия.

После лётных происшествий вообще всё сбивалось, а мы пахали, латая машины, которые в будущем станут ночным кошмаром фашистов. К У-2 у меня очень тёплое отношение — бывают такие удачные самолёты, которые на долгие годы способны пережить своего создателя и оставаться полезными после смены целых эпох в развитии авиации.

А тут ещё закопошилась под причёской одна мыслишка. Началось всё со списания вконец износившегося У-1, на мотор которого я положил глаз. А потом — и лапу. Начальник вообще-то приветствовал разного рода самодельное творчество, а желающих построить самолёт своими руками в это время хватало. Комсомол эту увлечённость поддерживал, даже некоторые средства где-то изыскивал для энтузиастов.

В общем, снял я со списанной машины старичка «Рона», сиденья, и много разных других полезных мелочей — не делать же своими руками в кустарных условиях ремонтной мастерской решительно всё! И призадумался — чего бы такого сотворить? Ведь моё увлечение авиацией до сих пор и не прошло… с одной стороны. И, с другой стороны, знаю я о ней столько, что и сам порой понять не могу, чего ещё хочу.

* * *

Так чего же я хочу? Поскольку детство моё не оставило в душе воспоминаний о событиях, которые хотелось бы снова пережить, то распрощался я с ним без особого сожаления. Все значительное, что запомнилось из прошлой жизни, происходило здесь, на лётном поле и ещё в небе, когда начал летать. Поэтому, задумавшись о собственных поступках, понял — я устремился туда, куда меня всегда тянуло. И теперь имею возможность точно так же, как и в тот раз, вырасти, закончить аэроклуб, на год или два раньше поступить в летное училище, выпуститься с отличием, лучше досрочно и даже попасть в кадровую часть. Возможно. Если меня примут в пятнадцать лет, то есть сущим цыплёнком. Военное училище — это, всё-таки, не аэроклуб. Там всё куда строже.

Однако, перспектива встретить начало войны на МиГе, а не вступить в неё в разгар отступления на «Чайке», стоит усилий, которые потребуются для её реализации. К тому же я знаю и технику противника, и его излюбленные тактические приёмы. Впрочем, могу и на «Ишачке» крепко насолить супостату, особенно, если мне достанется машина с пушечным вооружением. Были такие — помню. Они, правда, в пилотировании оказались довольно сложными. Даже сложнее, чем машины более ранних модификаций, но мне под силу.

Итак, насколько я сам себя понял, будущая Великая Отечественная для меня реальность. Реальность, которую хочется изменить. Сделать так, чтобы наши потери оказались меньше, а вред, нанесённый врагу — больше. Как это обеспечить в масштабе страны, я не знаю. Мой уровень компетенции никак не выше авиаполка. Стратегия — не мой удел. Да и не помню я в точности ни дат, ни количественного состава войск, участвовавших в тех или иных сражениях. Опять же пробиться на достаточно высокий руководящий пост в моём возрасте немыслимо. Да и организаторскими способностями не блещу — я себя неплохо знаю.

В тактике секу, в технике разбираюсь, могу обосновать необходимость принятия или не принятия некоторых известных из истории решений, при рассмотрении вопросов по которым никто не поинтересуется моим мнением. Конечно, есть вероятность что, доказав осведомлённость относительно будущих событий, я привлеку к себе внимание. Но, многое ли я помню в точности? Эпопея челюскинцев в этом году уже завершилась, а из событий ближайшего будущего я могу припомнить только что-то про появление сообщений о рекордсмене-шахтёре Алексее Стаханове. Но не помню ни дат, ни названия шахты.

Хотя, это для меня сейчас единственное доказательство осведомлённости о событиях грядущего. Война в Испании, начавшаяся с мятежа состоится ещё через год. То есть — в тридцать шестом. Потом Халхин-Гол в тридцать девятом и Финская зимой с тридцать девятого на сороковой. Вот и весь мой актив. О событиях тридцать седьмого и тридцать восьмого годов я ничего не помню — в это время мои чувства были наполнены безответной любовью.

Маловато будет. Недостаточно, чтобы подобного рода «прорицаниями» убедить более-менее влиятельного человека, что я из будущего.

Вот если бы сыграть от обратного! То есть — сделать так, чтобы меня уличили в чём-то подобном! А потом допросили — я бы ничего скрывать не стал, тем более, что про авиацию и её проблемы этого периода могу рассказывать часами, прикидывая, а можно ли было найти лучший вариант? В старости я неплохо полазил по интернету, разбираясь в хитросплетениях самых разных мнений и прикидывая свои воспоминания и знания к рассуждениям разного рода умников. Некоторые мысли показались мне не лишёнными резона. И предложить подобного рода решения мне будет позволено только в случае, если я стану отвечать на вопросы человека облечённого немалой властью.

Нет, на встречу с товарищем Сталиным в моём положении рассчитывать глупо — мелковат я для этого. Самое большее — кто-нибудь из компетентных органов поинтересуется и передаст протокол допроса вверх по инстанциям. Так что нужно привлечь внимание к своей особе и хорошенько продумать свои высказывания.

Как привлечь внимание? У меня есть только один способ — построить самолёт с необычными для этого времени свойствами. Причем — из здешних материалов и с современным двигателем. То есть — не слишком мощным и излишне тяжеловатым на мой вкус.

Надо же! А ведь даже ещё ничего толком не обдумав, я уже начал к этому готовиться! Имею в виду разграбление списанного У-1.

* * *

Первой зарплаты ученика моториста мне хватило на несколько очень важных покупок. Во-первых, несколько тонких длинных брёвен и их доставка на ломовом извозчике. Во-вторых, большой рулон обёрточной бумаги. И, наконец, в-третьих, возок песка, который я хорошенько просеял, упаковал в мешки и сложил под крышу. Ну, да, пришлось потратиться на собственно мешки — в аэродромном хозяйстве лишних не нашлось. Так что не осталось даже на леденцы.

Брёвна я просто расколол вдоль и потом долго выглаживал рубанком — мне требовались длинные идеально прямослойные рейки. Так вот, как ни был я придирчив при выборе хлыстов, а идеальным оказался только один. Лишь из него удалось получить семиметровой длины планки без единого сучка, без малейшей свилеватости. Зато оказалось их достаточно — как раз на два лонжерона.

Самолёт начинается с крыла, что бы ни говорили по этому поводу знатоки, утверждающие, будто с достаточно сильным мотором полетит даже забор. Поэтому я намеревался сделать очень продвинутые для настоящего времени плоскости, не отнимающиеся от центроплана. Конечно, лучшим материалом был бы алюминиевый сплав, в моё время именовавшийся дюралем. Но его нынче чаще называют кольчугалюминием и производят не так уж много — почти весь он уходит на производство крупных самолётов. Поэтому в легкомоторной авиации господствуют деревянные конструкции и обтяжка крыльев и фюзеляжей тканью, которую пропитывают бакелитовым лаком. Ещё в обиходе моторамы и элементы каркаса, сваренные из специальной стали, обычно из труб.

Однако у меня нет возможности использовать подобные технологии — сварка-то в мастерских есть но, ни флюсов, ни нужных электродов, ни «человека, умелого». Сам я могу что-нибудь по-быстрому «прихватить» или грубо, с наплывами, заварить место излома, но для изготовления лёгкой несущей конструкции этого недостаточно. Да и самих труб нет, и где их взять не знаю и, самое главное, нет средств на приобретение.

С другой стороны, прочность на разрыв или сжатие у прямослойной сосновой древесины очень велика, а крылья я затеял не такие уж большие в размахе — в мою пользу сработает эффект масштабирования, из-за которого маленькие изделия всегда получаются прочнее, чем крупные. Плюс — тщательность изготовления, плюс несущие свойства обшивки.

Что за обшивка? Текстолит. Если несколько раз тщательно пропитать бакелитовым лаком ткань, как раз он и получается. Только его потом нужно хорошенько прогреть для полной полимеризации, но не чересчур — меньше, чем до ста градусов. Ну да собственно лака в мастерских вполне достаточно — он имеет ограниченный срок хранения — твердеет от времени даже в запечатанной банке, а уж во вскрытой — значительно быстрее. Поэтому часть его всё равно выбрасывают.

Двухмиллиметровый лист этого материала легче, чем миллиметровый дюраль, но заметно жёстче. Только вот его не согнёшь — детали нужно формовать по месту, там же пропитывать, а потом прогревать. То есть для самодельщика вариант приемлемый, а в серийном производстве неудобный. Наверно, поэтому он и не прижился на авиазаводах. А ещё этот бакелит — очень вредная зараза, потому что состоит из тех самых фенолов, которые ужасная отрава. Работать с ним мне пришлось в противогазе, но без фильтра на хоботе, а с длинным шлангом, свинченным из гофрированных трубок от других противогазов — мы ведь тут не кто-нибудь, а Осавиахим. То есть, разжиться этими предметами было нетрудно.

Воздух в трубу подкачивали обычным воздушным насосом — особенно часто мне с этим помогала Шурочка. Но и другие ребята выручали, кто был свободен. Тут же в аэроклубе трудилась команда энтузиастов, которые строили планер — так я им кое-какие расчёты делал, подсказывал по мелочам. Здесь, среди взрослых у меня не было никаких проблем с общением. Разве что люди часто веселились, слыша серьёзные речи из уст мальчугана, но это потихоньку проходило — привыкали.

Глава 4. Я вызвал некоторый интерес

— Ты, Шурик, на крыле такого малого удлинения не получишь хорошего аэродинамического качества планера, — начальник аэроклуба посмотрел на раскинувшийся по козлам каркас плоскостей моего будущего «шедевра». Как раз после установки первой нервюры их контур достаточно явственно «прорисовался».

— Так нет у меня намерения, добиться рекордных планирующих свойств аппарата, — кивнул я солидно. — Это будет самолёт.

— Что? Рона собираешься на него поставить?

— Поставлю, если не подвернётся ничего получше, — тут я сильно покривил душой, потому что знал точно, что обязательно подвернётся. Полезно иногда располагать некоторыми сведения о будущем.

— Слушай! А что, если я тебя зарегистрирую при аэроклубе, как будто ты при нас вроде кружка авиамодельного для пионеров?

— Нет. Не надо. Тогда вы станете нести за меня ответственность и наверняка запретите летать из-за малолетства. А я планирую сам подняться в воздух на своей машине.

— Хм! — Начальник, видимо, не рассмотрел эту сторону вопроса. Его больше интересовала возможность в случае удачи включить упоминание моего будущего шедевра в отчёт о работе с детьми и юношеством. — Тогда неладно получается, что ты строишь свою самоделку в аэроклубовском ангаре с использованием наших инструментов.

— Инструменты от этого не портятся. Скорее, даже наоборот — делаются лучше, потому что я их точу и правлю. Кроме того, по большей части — пользуюсь своими. А в этом углу я никому не мешаю. И не качаю права, когда приходится работать дольше, чем полагается в столь юном возрасте. Прошу простить мне эти невинные недостатки.

Начальник немного подумал, и тоже не стал «качать права» — работник я, всё-таки, справный. Да, квалифицированных кадров не хватает, отчего основную массу работы по обслуживанию машин выполняют сами учлёты. Мне, в основном, приходится командовать ими, наставлять и контролировать. В процессе частенько получаю по загривку — какой же взрослый парень не возмутится тому, что распоряжается им недоросль в пионерском галстуке! Конфликты эти приходится «заминать» инструкторам постарше, а мне — вырабатывать командный голос и совершенствовать речь.

Начальник аэроклуба, думаю, тоже вспомнил об этом и снова заговорил о моём творчестве:

— Что за странное обнижение в задней части крыла у самого центроплана?

— Тут будет посадочный щиток. Он же взлётный, — я показал на висящем рядом эскизе, как это выглядит. — Видите, ось вращения находится посередине, отчего передняя кромка при повороте идёт вверх, а задняя — вниз. Усилие для поворота требуется небольшое, потому что силы, создаваемые набегающим потоком, уравновешиваются, и всю нагрузку забирает на себя ось. Я ведь пока не вырос большим и сильным, поэтому должен заранее позаботиться о лёгкости управления.

— Тогда, почему ты не сделал то же самое на элеронах?

— Потому что мне нужно усилие, возвращающее их в исходное состояние. Если я не буду слышать сопротивления на ручке, могу ошибиться при пилотировании. К тому же, элероны нужно отклонять в обе стороны, поэтому вприкладку к плоскости их поставить невозможно.

— А что за странные узлы на задней кромке между посадочным щитком и элероном?

— Места крепления консолей, на которых будет хвостовое оперение.

— Эх, Шурик! Золотые у тебя руки — просто любо-дорого посмотреть на качество исполнения что лонжеронов, что нервюр. Но как представлю, какое недоразумение ты затеял — сердце кровью обливается.

Вот так и поговорили. Нет — начальник — мужик, что надо. Честно предупредил — затея моя представляется ему бредом сивой кобылы. Не буду же я ему признаваться, что в курсе многих будущих десятилетий развития авиации. Я же просто мальчишка.

* * *

— Шурик! Что это ты такое выпиливаешь? — Шурочка теперь официально оформлена инструктором и частенько днюет и ночует здесь, на аэродроме, выжидая просветов в непрерывной череде осенних дождей. Разумеется, она часто и подолгу скучает, глядя на сплошную свинцовую пелену, нависшую над лётной полосой — метеорологическая служба пока налажена… пропущу несколько рвущихся из души слов. Плохо налажена. Над недалёким Чёрным морем бушует шторм, после завершения которого нас ожидают несколько ясных дней.

Казармы заполнены ждущими лётной погоды учлётами, а мы, технари, зачехлили подготовленные машины и совершенно свободны.

— Ты ведь уже узнала, — отвечаю я на заданный вопрос констатацией очевидного факта.

— Через эту загогулину ты собираешься повернуть усилие от тяг, идущих вдоль, на тяги, направленные поперёк, — смешно морщит девушка свой восхитительный носик. — а чего ты не взял аналогичные детали с У-1?

— Не встают они в моё крыло — оно у меня слишком тонкое. Хотя, там, где места достаточно, я воспользовался.

— Так тут тебе ещё пилить и пилить! Дай-ка глянуть в эскиз. Да такую штуковину проще в кузнице выковать, а потом только останется просверлить и немного доработать напильником.

— Так нет у нас в мастерских кузницы, — посетовал я.

— Так в соседнем селе есть. Дядька Евдоким — мастер, каких мало. Сходи к нему — он обязательно поможет.

— А чем я его отблагодарю? Денежек-то у меня кот наплакал — я всё на шурупы истратил, да на коловорот, на свёрла.

— Он с удовольствием возьмёт в уплату разные железяки. Особенно — пружины или поршневые кольца. И цветного металла в вашем хламе набрать не так уж трудно. Посоображай, да и наведайся к нему. А то ты эти свои рычаги будешь до скончания века выпиливать.

Я смущённо киваю, потому что подобный вариант мне просто не приходил в голову. А разного изломанного железа у нас в мастерской накопилось немало.

Нагружаю сумку металлоломом, беру эскизы и топаю, куда послали. До села отсюда километра четыре — за два-три часа вполне могу обернуться. Рабочий день у меня официально закончен и, поскольку, из-за погоды полётов нет, вряд ли во мне возникнет внезапная надобность. Шурочка с удовольствием присоединяется — полётов всё равно нет, и время это ей решительно некуда девать.

— Откуда ты знакома со здешним кузнецом? — интересуюсь я, чтобы не молчать колодой. — Ты же в городе живёшь.

— Тётка моя тут замужем. Я девчонкой частенько бывала у неё в гостях.

Ну, надо же! Она ведь всерьёз считает себя взрослой, хотя лет ей всего шестнадцать и окончила она только семилетку. Ах, да — ещё аэроклуб. Это нынче где-то посерёдке между профтехучилищем и техникумом, если считать по нашим временам. А по нынешним — вполне солидное образование.

Ещё мне не очень нравится то внимание, которое она мне оказывает. В прошлой жизни только фыркала, а тут — обходится, как с человеком. Нет, я к ней со всей душой, но не в том смысле, в котором она может интересоваться. Ведь, если всерьёз, такая, как эта решительная и знающая, чего хочет, дама способна даже подождать, пока я вырасту. Ну… есть такие женщины, которым в мужчине нужна, прежде всего, надёжность. А я — очень надёжный. И она с присущей ей чуткостью это уже поняла. Но меня интересует другая девушка, которая сейчас подрастает где-то в этих краях. Вернее, я точно знаю, где, но сводить с ней знакомство мне пока рановато — нужно выждать, пока она выправится, а уж тогда… Моей Мусеньке сейчас всего десять лет.

Так и шел я, хмурясь своим мыслям, пока не добрались мы до сельской кузницы.

Евдоким — дядька непонятного возраста — занимался серпами и косами. Середина лета — пора жатвы уже не за горами. Да и тут на северном берегу Чёрного моря многое созревает достаточно рано. Словом — страда кое-где уже началась. В селе, конечно, колхоз. Но особых страстей по поводу коллективизации мне приметить не удалось, как, впрочем, и больших групп трудящихся на окрестных полях. На огородах, что около домов, да, ковыряются. А в остальном — тихо и сонно. Это не город с его вечной суетой.

— Самолёт, говоришь, строишь, — хмыкнул кузнец, перебирая принесённые мною железки. — Отчего бы и не помочь доброму человеку. Сейчас и займёмся, — он подкинул в горн угля и велел мне качать меха. Шурочка, поняв, что дело пошло на лад, отправилась к родственникам, а я помогал мастеру в меру своих сил. О кузнечном деле мне известно немного, поэтому делал, что велят. Назагибать прутков буквой «Г» оказалось недолго, также быстро справились и с вытягиванием концов, и с формированием утолщений для будущих отверстий — нагретый металл охотно менял свою форму под точными ударами настоящего мастера.

— Ты, когда в другой раз чего понадобится — заходи, — сказал на прощание Евдоким. — Мне бы шестерни пригодились изношенные. Или от подшипников обломки.

Понятно, что принесённый металл пришёлся здесь ко двору. И заинтересованность в дальнейших контактах обозначилась. А мне, действительно, очень кстати подобная поддержка, а то на одни только слесарные работы я могу затратить месяцы, не разгибаясь у тисков с напильником в руках. Крыло-то у меня достаточно серьёзно механизировано, а ещё нужны оси поворота управляющих элементов и опоры для них. Да и с хвостовым оперением немало трудов предстоит. Это на заводах, где имеются станки и литейное производство, подобные задачи решаются запросто, а не в мастерских аэроклуба.

Глава 5. Меня прёт от гордости

Опишу, пожалуй, своё продвинутое крыло. Это важно, потому что человек знающий, ознакомившись с ним, должен «проникнуться» осознанием совершенства и заподозрить в авторе сего произведения недюжинный ум и богатый опыт.

Лонжероны, впрочем, внешне не отличались ничем особенным от обычных конструкций этой эпохи — две длинные рейки одна над другой, пространство между которыми «распёрто» многочисленными косо вставленными брусочками. Классическая ферма, какими радуют наш глаз многочисленные железнодорожные мосты. Основным отличием от привычной картины была малая толщина применённых брусков и, как следствие, малый вес всей сборочной единицы.

Нервюры я выклеил из шпона на всё тот же бакелитовый лак — в нём присутствует растворитель, благодаря которому тонкая древесина очень хорошо пропитывается. Конечно, приходилось сначала ждать просыхания, а уж потом прогревать детали в железном ящике с песком — ничего не получалось быстро — с каркасом крыльев я провозился до самого конца осени. И только потом приступил к изготовлению обшивки.

Каркас я обтянул обёрточной бумагой, и по ней обложил тканью, которую и пропитал во много слоёв всё тем же бакелитовым лаком. Эта работа отняла тоже много времени, потому что, во-первых, каждый кусок обшивки я делал по отдельности, а во-вторых, нижнюю и верхнюю стороны нужно было изготавливать саму по себе в свой черёд. И всё это с просушками, снятием пластины и прогревом её в песке. А железного ящика, на который эти крупные листы поместились бы, под руками не оказалось — засыпал листы песком прямо на полу и долго прогревал сверху паяльной лампой. И всё это приходилось закрывать всё той же обёрточной бумагой, которую потом удалять шпателем и наждачкой. Сверление отверстий с зенковкой и крепление шурупами впотай, причем под каждый шуруп прокалывал глубокое отверстие шилом, вставленным в коловорот.

Если нижние, плоские, участки обшивки получились относительно легко, то с верхними, выпуклыми, пришлось повозиться. А настоящие хлопоты были с покрытием передних кромок — они имели форму желобов переменного сечения, которые надевались, доходя кромками до переднего лонжерона, к которому и прикручивались. И вот эти-то длинномерные объёмные сооружения сложной конфигурации пришлось защищать бумагой от песка, пристраивать на прогрев и долго нудно отчищать от налипшей бумаги.

С элеронами и закрылками — посадочными щитками — я после этого справился играючи. Зато, когда монтаж обшивки был завершён, результат не мог не радовать — образовалась прочная коробка, взявшая на себя значительную часть нагрузки с каркаса.

Само крыло имело ширину у центроплана около двух метров, а к концу сильно сужалось за счёт заметной стреловидости передней кромки. Задняя же кромка была перпендикулярна оси будущего самолёта, что облегчило организацию управления и элеронами, и закрылками. Площадь получилась около десяти квадратных метров, если учитывать центроплан. На концы плоскостей я установил небольшие шайбы из фанеры, «свесив» их вниз, чтобы затруднить срыв воздушного потока с кромки. И всё это было изготовлено так, что оказалось удобно разбирать. То есть в расчёте на неоднократное вкручивание и выкручивание шурупов в одни и те же места.

* * *

Следующим этапом был двигатель. Старенький «Рон», снятый со списанного с У-1, меня категорически не устраивал, потому что он тяжёлый и громоздкий, а самолётик будет маленький. И вот тут-то я имел давно составленный план, к реализации которого было пора приступать — приближался февраль тридцать пятого года. Стояла гнилая погода, характерная для наших причерноморских мест — то дождь пойдет, то подморозит. Под ногами частенько хлюпала каша из растоптанного льда, которая немилосердно «съедает» обувь. Потом оттепель сменяется гололёдом, когда скользкие участки чередуются с намерзшими ямами и выпуклостями, оставленными прохожими накануне.

Во вполне определённый день, известный мне из прошлой жизни, я поехал в город, прихватив с собой все свои невеликие сбережения. Нанял ломового извозчика, с которым мы на одной из близлежащих дорог нашли брошенный мотоцикл — он лежал в канаве слегка прикрытый ветками и мусором. Погрузили его и без особых проблем доставили в аэроклуб.

Дело в том, что в прошлый раз этот мотоцикл нашли мы, детдомовские мальчишки. На руках откатили его в один из овражков подальше от дороги, где я сам его починил. Потом мы даже катались на этом аппарате некоторое время, пока Злыдень сдуру не попал в аварию. Было разбирательство, милиция и неудачные поиски пропавшего хозяина, которого, кажется, так и не отыскали. Вообще-то преступность в наших краях всегда имела место, а имена некоторых здешних криминальных авторитетов стали широко известными. Про них даже фильмы снимали уже в постсоветские времена. Так что, скорее всего, хозяина этого мотоцикла или прикопали, или утопили. А уж кому он перешёл дорогу — этого мне никто не докладывал.

Меня весь этот стальной конь не очень-то интересовал. Главное — двигатель. А он был просто замечательный. Двухцилиндровый и с выходом на карданный вал, ведущий к заднему колесу. Объём цилиндров по моим прикидкам около семи десятых литра, обеспечивал мощность лошадок в двадцать. Точнее сказать не могу, потому что никакой документации при моём приобретении не нашлось.

И начались хлопоты по прилаживанию мотора к будущему самолёту. Я его установил на площадку, подвешенную под крылом, и на вал вместо кардана насадил звёздочку. А вторую звёздочку, поменьше, на ось винта, направленного назад в сторону хвоста. Получилась цепная повышающая передача — детали для неё пришлось покупать на рынке — есть у нас в городе такой, где чего только не отыщешь. Тут встречается довольно много вещиц, привезённых моряками торгового флота из загранки, так что, найти кое-какие запчасти можно.

Переходные и сопрягающие детали на базе наших мастерских сделать было решительно невозможно. Вот тут-то и помог мне Саня Батаев. Он живёт в городе и работает в Январских железнодорожных мастерских, где имеется вполне приличный станочный парк. Сюда, в аэроклуб, приезжает утром обычно по выходным. Саня главный затейник в группе энтузиастов-планеристов, а я им часто помогал — в последнее время с наладкой управления. Ну, там рычаги, рули, элероны. Тут же и усилие нужно верно рассчитать, и тяги правильно проложить.

Вот и он мне помог. Как я понял — воздействовал на кого-то там по комсомольской линии. Ну, идёт у парня развитие в общественной сфере, хотя от настоящего дела он не отрывается. То есть планер у ребят начал вполне нормально летать — его поднимали в воздух, буксируя за У-2, а потом он уверенно парил и удачно приземлялся. Поэтому парни уже стали подумывать об установке на свой аппарат небольшого мотора. Словом, интерес у ребят к моему творчеству вполне объяснимый.

* * *

На подвешенной под крыльями площадке перед мотором я поместил пилотское сиденье и органы управления. Хвост вывесил на двух балках, идущих назад примерно от середины крыла. Еще две балки протянул ниже собственно к заднему окончанию площадки. Винт попал внутрь рамы, поэтому я сразу сделал его четырёхлопастным, чтобы уменьшить диаметр. Шел уже конец марта тридцать пятого года, и я с тревогой просматривал газеты, боясь увидеть сообщение о трудовом свершении Стаханова, которое мне так и не удастся предсказать, если не успею с первым полётом и не привлеку к себе внимания компетентных органов.

Из-за спешки я сделал самый простой деревянный винт — с ним тоже пришлось знатно повозиться, потому что требовался и расчёт, и выдержка угла атаки, и тщательность обработки. Да и бруски подходящие отыскались не вдруг. К тому же изготовление втулки тоже потребовало времени. А ещё балансировка. То есть, взлететь мне удалось только в апреле, причем далеко не в первых числах.

Мой, поставленный на мотоциклетные колёса, самолётик спереди напоминал машину французского лётчика, из кинофильма про соревнования по перелёту через Ла-Манш в начале века. А сзади, из-за толкающего винта и способа подвеса хвоста, был похож на Вуазен времён Первой Мировой, которую сейчас обычно называют Империалистической. Он уверенно побегал по полю, сделал несколько подлётов, а потом уверенно оторвался от земли и стал просто замечательно выполнять виражи, пологие пикирования и небольшие горки.

Пять дней ушло на устранение некоторых неудобств, проявившихся уже в воздухе — пришлось изменить регулировки в тягах управления.

Глава 6. Озадаченная

И вот лечу, это я себе, лечу, а на душе, вместо радости полёта, кошки скребут. Не сработала моя задумка. То есть — я просто в ужасе. Прикиньте! Одиннадцатилетний пацан сдал экстерном на аттестат зрелости аж за полную десятилетку, работает за взрослого в области, где требуются серьёзные знания, да ещё и построил прекрасно летающий самолёт. И ни один «товарищ» из компетентных органов не проявил к этому ни малейшего интереса! Куда, спрашивается, смотрит ОГПУ! Или оно уже НКВД? Или НКГБ? Только и горазды, что переименовываться и реорганизовываться, а мышей совсем не ловят. А ещё начальник аэроклуба опасался, будто недреманное чекистское око бдит за делами, творящимися в нашей организации!

Да никому мы не интересны, несмотря на то, что дальности полёта У-2 достаточно для того, чтобы перелететь в Румынию. Может и мне заняться своим делом? Наладить канал доставки контрабанды из-за Дуная, да и жить себе припеваючи? А что? Сотню килограммов моя «птичка» увезёт, садится она буквально на пятачке, а, если лететь ночью, то вообще никто ничего не засечёт. Я имею ввиду не использование аэроклубовских машин, а полёты на своей самоделке. Да тут же просто озолотиться можно! Хотя бы на кремнях для зажигалок. Или бельишко шёлковое поставлять — весит немного, зато в хорошей цене. И возить товар не в наш портовый город, а, например, в Запорожье. Или даже в Харьков. Ну, поставлю бензобак побольше… хотя, нет, вмонтирую его в крыло, чтобы был не на виду, а старый мотоциклетный оставлю, где стоит, чтобы казалось, будто дальность полёта у меня невелика.

* * *

Для размещения бензобака в крыле мне нужно несколько немудрёных железных загогулинок, за которыми я и намерен сходить в сельскую кузницу. А уж потом можно будет по месту спаять из жести нужной формы ёмкость, сразу с учетом получившихся креплений.

Месяц нынче вполне весенний — уже по-летнему тепло и погода на мой вкус прекрасная — низкая облачность, полётов нет — руководство легко одобрило мою отлучку. Тем более, когда бывает в том надобность, я не скулю, что рабочий день кончился, а продолжаю делать то, что нужно, и не напоминаю про сокращённое для несовершеннолетних «время на труд».

Я с ними по-людски, и они со мной по-человечески. Нормальный начальник нормальному работнику палок в колёса не вставляет. А мы с ним оба ничего так мужики. В общем — переодеваюсь из спецовки в штаны и рубашку, тщательнее, чем обычно, повязываю красный галстук, укладываю в сумку со знанием дела отобранный из кучи хлама металлолом — Евдокима интересует качественная сталь — и выхожу на дорогу к ближнему селу — тут километра четыре. В этот момент меня подлавливает Феофилактыч, сует денег и пустую торбочку:

— Купи, — говорит, — сальца, лучку там. Может огурчики солёные у кого остались, помидорки квашеные, капустка.

— Ага, — отвечаю. — Закусоиды, что из второго снизу ряда таблицы имени товарища Менделеева.

— Вот приятно говорить с образованным понимающим человеком, — кивает мой официальный наставник. — К вечеру, чай, обернёшься. Посидим по-человечески в тесном кругу товарищей по ударному труду.

— Мне, — отвечаю, — нельзя по малолетству хмельное вкушать, но для товарищей по ударному труду — всегда готов. Я же не просто так, погулять вышел, а пионер.

Хмыкнули мы, да и пошел я, солнцем палимый. Жаркая нынче весна задалась. Нет, про солнце — чисто для красного словца ввернул — низкая облачность никуда не девалась, но уже всерьёз тепло. Я босиком топаю — это пионерам не запрещено, а мне нравится, да и бутсы мои разлезлись, если по правде. Пора обзаводиться новой обувкой.

Дорога выписывает кривулину, обходя оконцовку балки, сливается еще с двумя, приходящими с других сторон, и тут вижу я девочку-подлеточку в светлой блузе и тёмной юбке, присевшую рядом с корзиной и очищающую крашеное яичко. Первая мысль — сегодня Пасха! Вторая — так ведь она же пионерка! Это потому, что аккуратно свёрнутый красный галстук торчит из корзинки. И, наконец, третья — пионерка тайком собралась съесть символ веры… не, ну я вообще безбожник, поэтому прошу пардону, если не так сказанул.

Но самая главная мысль всё-таки четвёртая:

— Здравствуй, Мусенька, — мгновенно проговариваюсь я. — Кушай на здоровье, я никому не скажу, — дело в том, что прямо передо мной — моя будущая жена. Мать троих детей и бабушка семерых внуков. А насчет правнуков — не уверен, что точно назову их число.

— Христос воскрес, — отвечает мне девочка и протягивает яичко.

— Воистину воскрес, — автоматически даю я правильный отзыв. А потом отработанным за полвека совместной жизни движением обнимаю светоч грёз моих и целую прямо в уста сахарные.

Потом мы сидим рядышком на не так давно проклюнувшейся свежей травке и вкушаем лакомство — яйца в эту эпоху, хоть и не редкость, но и не просто еда. Правда в селе с этим заметно проще, чем в городе, хотя многие деревенские жители их продают, поэтому особого яичного изобилия в этом мире пока не наблюдается. А ещё в корзинке несколько куличей. Самый маленький мы делим пополам и деловито уплетаем. Они — тоже лакомство. Изделия из сдобного теста пекут только по праздникам.

Во мне, наконец, просыпается разум и я способен вместо того, чтобы делать глупости, попытаться вести речи честные, случаю пристойные:

— Это ты в храм бегала, куличи святила?

— Батюшка их освятил, а я да, бегала, — и смотрит издевательски. — Знаю я, что вы лётчики, завсегда быстрые, но ты вообще как коршун. В другой день только попробуй так сделать — кубарем покатишься. А сегодня — ладно. В честь Пасхи можно.

Ха, это же она про объятия мои и поцелуй! Ну да, ей же нынче всего одиннадцать — на год меня моложе — и видит она меня в первый раз в жизни. Поэтому решила, будто я подкатил к ней христосоваться… да, есть такой обычай, только я не по обычаю, и не для этого. Но почему тогда назвала лётчиком? И не удивилась, что знаю её по имени? Не иначе сиживала с краешку лётного поля, любуясь на взлетающие и садящиеся самолётики. Примечал я стайку деревенских ребятишек. И знал, что она может быть среди них, но нарочно не подходил, чтобы не вышло нам встретиться раньше времени потому, что в аэроклуб она поступила в сороковом году, если считать по версии моей предыдущей жизни. Тогда мы с ней и познакомились — вот не хотелось мне опережать старый график.

Да и встреча та, первая, никакой привязанностью не обернулась — мы уже после войны нашли друг друга. Два капитана. Она тоже летала, в основном к партизанам, да разведгруппы высаживала-забирала. В перерывах между вылетами на бомбометание, ночными, естественно. Но сейчас, когда ничего подобного ещё не было, она в полном неведении относительно моих мыслей и, чего уж греха таить, привычек. Оно бы и ничего, если бы я не повёл себя с ней так по-хозяйски.

— Целый год ждать, — непроизвольно вздыхаю я, — меня продолжает переть глупая уверенность старого супруга. Девочка, между тем, с одной стороны смущена, с другой — не робкого десятка. Кроме того в ней уже проснулось главное женское качество — любопытство.

— А чего такого ты никому не скажешь? — спросила она недоуменно и, не дожидаясь ответа, продолжила «наезд»: — Вот если бы я пообещала, что не скажу отцу про твоё охальство, тогда бы и спросу не было, — снова уперла в меня тот самый взгляд, под которым я таю, и молчит, дожидаясь ответа.

— Буду счастлив, если ты представишь меня своим достойным родителям, — под воздействием её бездонных очей я мгновенно слетаю с катушек и несу полную чушь. — Ты не сомневайся, как только наступит срок, поженимся. Деток вырастим, внуков побалуем, на правнуков полюбуемся, — вижу, как Мусенька обворожительно краснеет, но держит себя в руках просто великолепно.

— Ну, уж нет, — заявляет она решительно. — Рано пока знакомить тебя с моими батьками. Сначала я для себя решу, люб ли ты мне, а уж потом, как разрешу, тогда подкатывай, — говорит, а сама галстук из корзинки достала и повязывает. Пионерка, понимаешь, возвращается из церкви.

Видимо, прочитав на свой лад выражение моего лица, она поясняет: — Неладно, как-то, в галстуке в храм входить. Батюшка пугается, с добром ли человек пришёл, не станет ли хулу нести?

— Допускает пионеров к молитве? — насмешливо тяну я.

— К службе, — поправляет меня Мусенька. — Молитву всяк сам может сотворить. Так он и комсомольцев венчает, хороший у нас батюшка. Всё-всё понимает. Добрый человек и рассудительный.

Эти слова меня мигом протрезвили — чары девичьи отпустили раскрывшийся бутон мальчишеской души, отчего он мигом схлопнулся. Итак, местный поп — мужик с понятием и с властями живёт в ладу. Это может крепко помочь моим планам, если удастся вступить с ним в контакт.

— Познакомишь нас? — слёту беру быка за рога.

— Ты и сам не без языка, а он людей не чурается, — язвительно смотрит на меня будущая жена.

— Так безбожник я, — лучше сразу сознаться.

— Это ничего, лишь бы человек был хороший, — улыбается своим мыслям девочка и до боли знакомым жестом ерошит мою макушку. Таю. Но держусь.

— Понял, — отвечаю. — Сегодня из-за Пасхи он весь день на работе. Так что зайду в другой раз. А мне бы закуски купить для мужиков, — потрясаю пустой торбой и шелестю… шелещу… (не знаю, как правильно) парой купюр.

— И чего мы стоим, кого ждём? — упирает руки в боки Мусенька. Опять до боли знакомая поза, при виде которой всё внутри взбалтывается, но не смешивается. — Православные ждут тебя, чтобы вкусить от щедрот великого праздника, а ты тут встал посреди дороги и лясы точишь! За мной, телепень, — подхватив корзинку, она даёт мне знак следовать за ней.

Следую. Куда ж деваться! В будущем я всегда её слушался — привычка. Только вот не примечал ни разу, чтобы она в бога верила. Если и было что, то всегда молча, про себя.

Глава 7. О духовном

Ни к какому кузнецу я в этот день не зашёл — знакомился с будущими своими тестем и тёщей. Вернее, покупал у них закусоиды для мужиков из мастерских. Раньше, в прошлой жизни, мне с роднёй своей суженой свидеться не довелось — отец погиб на фронте, а мать и обе сестры были убиты румынскими оккупантами. Хата к моменту, когда мы сюда наведались, была разграблена и расплылась под зимними дождями без хозяйской руки и растащенной неведомо кем крыши. Позднее здесь жили совсем чужие люди, но больше в эти края мы не заглядывали — уж очень радость моя делалась от этого грустной. Хотя с тётками и дядями переписывалась и кое-кого зазывала к нам в гости.

Нынче же я с интересом разглядывал их небольшое хозяйство и диву давался разумности, с которым оно велось. На огороде росли кукуруза, подсолнечник, горох и разные овощи. Четыре пары женских рук содержали посадки в порядке, хотя и мать и отец работали, в основном, в колхозе. Но того, что выделялось за этот труд, на сытную жизнь явно не хватало. А для того, чтобы хватало, по двору расхаживало множество кур-несушек. Как я понял, выращивала эта семья, в основном, корма для них. А уж яички обменивались и на молоко, и на сало, и на пшеничную муку. Впрочем, их хватало и на то, чтобы продать на рынке, чтобы одеться и прихорошиться.

Нет, богатства в семье не было, даже зажиточной эту жизнь не назвать, но достаток выглядел устойчивым. И мне показался разумным выбор основного направления — одни девки в семье, как раз то, что нужно для присмотра за птицей и огородом. Я-то, до встречи с Мусенькой, своей семьи не знал, поэтому расчувствовался, размяк и перестал злиться на «компетентные» органы, не обращающие никакого внимания на такого замечательного и неординарного меня.

* * *

«Итак, — думал я, — органы государственной безопасности мышей не ловят. А поддержкой какой ещё могущественной организации я могу заручиться? Говорят, нынче существуют разные контрреволюционные подполья, пляшущие под дудку мирового империализма. Так у нас с ними слишком разные задачи — не пошевелятся они в интересах развития советской авиации».

Церковь остаётся. Она нынче несколько не в чести, бывает, что и страдают служители культа, да и храмы нынче как-то не в почёте. Однако советские времена православные успешно пережили и паствы не лишились. Вот уж, воистину, организация, так организация! Тот факт, что ни во что божественное я ни капельки не верю, значения не имеет — у меня со святыми отцами сейчас вполне сходные цели — им гитлеровцы на нашей земле совершенно ни к чему. И гибель миллионов сограждан они будут переживать вместе со всем народом. К тому же — ведут они себя сейчас достаточно скромно, поэтому велика вероятность, что не «сдадут» меня с потрохами. Вот только как с ними столковаться — ума не приложу.

Впрочем, и поддержка комсомола моим начинаниям не повредит — всё равно я никуда не спрячусь от аэроклубовского комсорга — от Сани Батаева. Он заглядывает в мой сарай, интересуется. Нужных шурупов достал, когда понадобились. И втулки его хлопотами выточили на одном из Одесских заводов по моим эскизам. Не крикун он, не руками махатель, а дельный парень. Именно он и «уведёт» у меня в будущем Шурочку — а она бы за худого человека не пошла.

Сам я нынче — пионер. Красный галстук ношу всегда — он кокетливо выглядывает из ворота технического комбинезона, который я, почитай, и не снимаю. Хотя с пионерской организацией школы давно потерял всякие связи — я ведь не вылезаю с аэродрома. Разве что иногда заглядываю в соседнее село. Ниток купить, иголок, ирисок. Зарплата ученика моториста невелика, но я тут на полном пансионе. Нет, на приобретение материалов или мотора для настоящего боевого самолёта у меня средств недостаточно — а не помогут ли хотя бы денежкой малой служители культа! В войну, кажется, церковь оплачивала боевую технику для Красной Армии. Почему бы не начать пораньше, пока жареный петух не клюнул в темечко.

Хотя, когда речь пойдёт об установке на самолёт вооружений или заграничного оборудования, например, авиагоризонта или радиополукомпаса — вот тут возможны серьёзные осложнения. Так я их нынче не боюсь — это же, как раз, и есть неудавшаяся часть моего плана. Правда, при таком развитии событий можно и в кутузку загреметь. И тональность разговора выйдет совсем не та.

Время нынче строгое — партия сказала «надо» — комсомол ответил «есть». А при неблагоприятном начале контакта с органами безопасности не докажу ведь, будто именно я лучше всех знаю, что сейчас действительно необходимо, а не просто показалось руководящим товарищам. Правда, есть шанс, что мне удастся как-то стихушничать, повернуть дело так, чтобы строить самолётик для рекорда скорости, например, а уж маневренные качества в него заложить сразу неплохие, ну и местечко для пушки приготовить, обосновав это, скажем, как разбрасыватель агитационных листовок.

Зыбкий путь, неверный. Сомневаюсь. Я сейчас вообще во всём сомневаюсь. На языке младшего внука это выражается словами «плющит тебя, деда».

Эк меня растаскало! Чувствую, что потерял путеводную нить и теперь судорожно дрыгаюсь в расстроенных чувствах. И, если связываться с церковью, то нужно иметь совершенно другой план. То есть — рассчитывать на изменение государственной политики в области авиастроения под влиянием служителей культа было бы просто глупо. Значит, и говорить об этом не следует. Нужно насочинять чего-нибудь поправдоподобней и уговорить святых отцов поработать на обороноспособность страны. А там — как пойдёт.

* * *

— Здравствуйте, отец Николай, — священнослужитель сейчас дома. Сидит под деревом и что-то просматривает, надев на нос очки. Книжка перед ним лежит толстая, но тиснения на корешке не видно. Может статься, что мирского содержания.

— Здравствуй отрок…

— Александр, хотя, обычно Шуриком зовут. По делу я к вам.

— Так присаживайся, рассказывай, — поп откладывает книгу, не закрывая её, и сморит на меня поверх стёкол.

— Для начала докладываю — я совсем безбожник, но агитировать за атеизм не стану. Мне помощь нужна, причём не от вас лично, а сразу ото всей вашей церкви, — вот так, без хитростей. Я ведь понимаю, что ответственный работник самого устойчивого в человеческой истории предприятия любые пацанячьи уловки мигом раскусит и легко запутает меня словесами так, что глаза на лоб полезут. Ну и вообще, с даром убеждения у меня дела обстоят неважно.

— Дело моё богоугодное, — тороплюсь я поскорее внести ясность. — Только это положение требует доказательств, — снова я спешу предвосхитить неизбежные в таких случаях вопросы. — Через шесть лет немец на нас нападёт, — окончательно раскрываю я свои карты. — И столько случится горя, что многие поколения будут помнить об этой беде. Людей погибнет страсть…

Пока я перевожу дух, мой собеседник успевает вставить словечко:

— А ты знаешь, как этому делу помочь, но без поддержки никак не справляешься? — и смотрит пытливо.

— Ага, — говорю. — Вроде того. Только со всей проблемой мне не совладать — лишь с малой её частью справлюсь. Это сохранит несколько тысяч человеческих жизней.

Священник отложил очки и глядит на меня, словно на экзотическую букашку… экзотический фрукт, появившийся неведомо откуда. А мне пока добавить к сказанному нечего — надо посмотреть на реакцию собеседника и только потом гнать зайца дальше. Только вот не видно пока отклика на мой посыл — человек думает, как бы повежливей отшить малолетнего идиота — вот и всё.

— От врагов страну защищает армия, — наконец изрекает он банальность. — Тебе отроче, нужно не в храм божий обращаться, а к большому военному начальнику.

Ух ты! Реакция не совпала с ожидаемой. Нормальный человек принял меня за тихого помешанного и пытается избавиться от хлопот по общению с тронутым. А я-то думал, что именно такими ребятами святые отцы должны интересоваться, как своими наилучшими клиентами. Наставить, так сказать, утешить, приголубить и втянуть прямиком в лоно. Чтобы или юродивого организовать, или верного последователя к делу приставить.

В общем, рухнул приготовленный план беседы. Буду импровизировать.

— Военные мне, скорее всего, поверят. Насчёт угрозы их оценки моим познаниям не противоречат. А вот план противодействия нападению у них совсем другой. Не нужен командирам отдельно взятый богатырь одним махом семерых побивахом. Им требуется много бойцов в едином строю под руководством Коммунистической партии давящих гидру мирового империализма прямо в её логове.

С другой стороны, коли они даже возьмутся помогать мне изо всех сил, то и руководить этим делом примутся на свой манер, чем всё окончательно и бесповоротно испортят. Информация о замысле сразу поползёт вверх по вертикали власти и останется тайной только от собственного народа, но не от противника — никакой неожиданности для немцев не выйдет и ничего из затеи не получится, кроме напрасной траты сил.

А потом они ведь, руководители, то есть, станут отдавать команды что когда и где делать, и будут требовать неукоснительного подчинения прямиком по воинскому уставу. Сразу всё дело загубят.

Пока я нёс эту скорострелку, мой собеседник поглядывал на меня оценивающе. «Сейчас наладит куда подальше», — появилась в душе скорбная мысль. Но не тут-то было:

— Сколь годков тебе, отрок, — спросил священник.

— Двенадцать полных, — ответил я, не задумываясь.

— И ты уже успел разувериться в Советской власти? — продолжил он свою мысль с наигранным изумлением на лице.

— Не во власти дело, — принялся я отбиваться. — В людях проблема. В тех, которые принимают решения. Они ведь не с Луны свалились — как и любые миряне хлопочут о том, чтобы не наделать ошибок. Поэтому изберут консервативный путь, связанный с минимальным личным риском. А немец — вояка серьёзный, он эти варианты тоже продумывает. Оттого поначалу будет раз за разом одерживать верх. Мой же способ рисковый и с виду вообще ни на что не годный, поэтому мало того, что откажут, так еще и присматривать станут, чтобы поперёк ихнего решения я ничего делать не посмел. Если про свой замысел, хоть заикнусь — обязательно найдется, кому позаботиться, чтобы у меня ничего не вышло.

— Уж не зависти ли людской ты опасаешься, сын мой?

— Не в зависти дело, — помчался я срочно объяснять прописную истину. — Загвоздка в служебном положении руководящего работника. Ему же надо следить за тем, чтобы не «подпёрли» снизу и не вытеснили с занимаемой позиции. Поэтому, как только закопошится в его епархии кто-то предлагающий какую-то неожиданную затею, он сразу старается её загнобить. Но не прямым приказом, а задержками, вопросами, дополнительными никому не нужными требованиями — поверьте мне, арсенал приёмов такого рода отработан веками и чрезвычайно богат на уловки, — в этом месте я сдулся, сообразив, что нить беседы как-то странно вильнула. Во всяком случае, не имел ни малейшего представления, о чем говорить дальше.

— Значит, лет тебе двенадцать, а ты и аттестат о завершении десятилетки получил, когда сверстникам твоим ещё учиться и учиться, и мотористом наравне с взрослыми мужчинами работаешь, и самолёт выстроил, быстрый, как ветер, — рассудительно произнёс священник. — И ещё знаешь нечто о будущем такое, о чём другим неведомо, — и поглядел на меня с прищуром.

Тут я и захлопнулся, чтобы не зашла речь о чудесном прозрении или снизошедшей на меня благодати. Ясно ведь, что ветер подул куда-то в эту эфемерную сторону.

— Не по годам мысли твои, Александр. Уж не открылись ли тебе видения грядущего?

— Не знаю, как правильно это назвать, — ответил я торопливо. — Только память во мне возникла. И не чужая, а моя собственная, однако сведения в ней собраны из будущего, из времени, когда я стал сбиваться, подсчитывая правнуков.

— Вот оно как, стало быть, — пробормотал отец Николай. — Значит на бумажке, кою ты мнёшь в шуйце, записаны события, что свершатся в ближайшее время. Это чтобы я поверил, будто ты видишь то, чего ещё не случилось. Ну, давай уж, чего труду пропадать? — протянул он руку и принял от меня изрядно пожамканный в нервном напряжении конверт. — Ладно, ступай пока. Не ты один в затруднении, мне тоже следует поразмыслить над услышанным.

Так и не понял я, то ли раскусил меня духовный наставник здешнего селянства, то ли послал в пешее путешествие по ни кем так и не хоженому маршруту?

Глава 8. О мирском

После визита к служителю культа, завершившегося абсолютно ничем, я некоторое время чувствовал нешуточную обиду. Правда, зол я был всё же не на отца Николая, а на совершенно бестолковых чекистов. А ещё я испытывал отчаяние от невозможности повлиять на будущее.

Что я конкретно могу? В смысле — на что способен? Ну, рисовать на картах стратегические стрелочки — не готов, да и по части чёткой хронологии и конкретным направлениям наносимых немцами ударов спрашивать меня бесполезно. Зато я точно знаю, какие в этой войне потребуются самолёты, кому и какие технические задания необходимо выдать, что за проблемы возникнут при испытаниях, и даже способы их решения могу подсказать. Словом, поручи мне оснащение ВВС новой техникой — и не видать фрицам господства в воздухе.

Потому что известна мне и тактика использования авиации, и важные моменты в подготовке лётного состава и наземных служб — всё это пройдено на собственном опыте, изучено по книгам и даже в Интернете я многое находил, потому что всю жизнь интересовался военными самолётами.

И куда, скажите на милость, обратиться с этими знаниями подростку, учащемуся на моториста в одном из аэроклубов в Причерноморских степях, живущему на бескрайних просторах Украины? Написать письмо товарищу Сталину? Объяснить ему всю глубину его заблуждений и ласково попенять за то, что профукал нападение Гитлера? И жизнь моя после этого станет ужасно познавательной, зато недолгой.

Ну и признаюсь, личные качества этого вождя мне чисто по-человечески не нравятся. Не люблю я того, чего побаиваюсь. Впрочем, сколь плох или хорош этот человек — не важно. Важна высота административной пирамиды, в которой он на вершине, а я — у подножия. Чтобы достучаться, мне придётся пройти длинную череду встреч с разного рода людьми, занятыми, кроме всего прочего, заботами о своём продвижении по карьерной лестнице или борьбой за сохранение места… а то и жизни. Времена-то нынче суровые, внутри партии проходят процессы, непонятные человеку, неискушённому в политике.

На любом этапе можно упереться лбом в элементарное недоверие, поскольку дара убеждения у меня отродясь не было и даже к концу жизни толком не появилось. Разве что преклонный возраст вызывал у людей доверие. Так этого «аргумента» я нынче начисто лишён.

Что мне реально под силу — это построить самолёт, способный противостоять мессерам и сбивать юнкерсы. А потом, частным порядком, рубить их пока меня не завалят. Не знаю, одного я успею уничтожить, десяток или сотню, но разум шепчет всё-таки о десятке. Так примерно оцениваю я свои возможности. Опыт и знания у меня есть, дело за послушным летательным аппаратом, способным и догнать, и удрать, и увернуться. Хотя, проблема с вооружением самолёта частным порядком не решается. Да и нормального авиадвигателя мне не раздобыть. Ну и, в конце концов, не особо напрягаясь, я могу пройти тот же путь, что и в прошлой жизни и, после окончания лётного училища получить в своё распоряжение вполне достойный истребитель. Уж всяко лучший того, который смогу соорудить в условиях аэроклубовской мастерской. Если даже он будет с дефектами изготовления — уж исправить производственные косяки легче, чем собирать машину с нуля. Тем более, в условиях армейских мастерских.

* * *

На верстаке передо мной варёная картошка, которую я разминаю с солью, а Мусенька поливает сверху пахучим постным маслом.

Ложку я держу в правой руке, а в левой, как и положено по этикету, бифштекс.

— Ты ешь, давай, — подбадривает меня девочка. — А то смотреть на тебя больно — кожа, да кости. И в чём только душа держится!

Уговаривать меня не надо — до обеда ещё далеко, а завтрак был давно. К тому же, физические нагрузки, которым я подвергаю своё тщедушное тело на ежедневных тренировках, успешно пережигают калории, получаемые в столовой. И каши, и борщи, которыми потчуют учлётов и технический состав, не отличаются заметным содержанием белков. Попросту говоря, мясным нас не балуют. Даже хлеба выдается определённое количество кусков. А растущий организм требует своего, отчего сытым я себя чувствую только первый час после приёма пищи. Потом всё куда-то проваливается и начинается «подсос».

— Вот эти два варёных яичка скушай за ужином, — гостья выкладывает на верстак свёрнутый из бумаги кулёк. — А маслица на хлеб намажь за завтраком! — передо мной стеклянная баночка, накрытая перетянутой вокруг горлышка шнуром. — Хлеб вот, — из сумки появляется каравай, какие моя супруга пекла со счёту раз в жизни — обычно на свадьбы детей и внуков. Это нечто роскошное, не черствеющее несколько дней и вкусное настолько, что есть его можно, словно конфету. — Не забудь пополдничать. Икры баклажанной держи, — ещё одна банка, побольше. — Сало вот, если внезапно проголодаешься, лук, чеснок, помидорки. Колбаски домашней колечко. А это борщ. Разогрей его паяльной лампой сегодня же и съешь. Творожок вот тут, и сметанки немного к нему, — на верстаке появляется закрытый той же бумажной обвязкой гранёный стакан.

Сосредоточенно работаю челюстями и послушно киваю. А сам думаю: Вот, оказывается, с каких пор радость моя такая заботливая — с малолетства, считай. Она всегда отлично готовила и кормила меня хорошо. Сейчас, когда мы совсем дети, она, не зная ничего о будущей совместной жизни, кажется, уже положила на меня глаз. А, может, просто пожалела? Мне без разницы.

Подруга моей прошлой жизни сейчас худенькая девчонка… что я говорю? Не худенькая она. То есть — это чисто возрастное оттого, что в этом возрасте, в одиннадцать лет, у девочек начинается бурный рост в длину — до десяти сантиметров могут прибавить за год. Вот и Муся не успевает с наращиванием поперечных размеров, отчего выглядят ужасно худосочной.

На ней сатиновые шаровары и тенниска — трикотажная рубашка с отложным воротничком, но не расстёгивающаяся до конца, а надеваемая через голову. Вещица эта для села нехарактерная и по нынешним временам не дешёвая. С другой стороны до города отсюда недалеко — местные за день успевают обернуться на рынок и обратно на тех самых поездах, которыми ездят наши аэроклубовские. И еще эта тенниска очень ей к лицу. Косичка у Мусеньки за спиной коротенькая, заплетённая лентой. Ну и сама она такая хорошенькая, что так и хочется потискать.

Тем не менее, голова моя занята анализом появления баклажанной икры — май месяц на дворе. Рано для баклажанов. Конечно, готовая икра могла сохраниться с прошлого урожая, если была в горячем виде закатана в стеклянную банку. Стеклянные банки в обиходе встречаются. А жестяных крышек и закаточных машинок я по прошлой жизни в это время не помню. Хотя, в семье-то я не жил — многое ли видел из домашнего хозяйства? Замну, наверно, этот вопрос, тем более, что милая моя начала расспрашивать об устройстве самолёта и почему он летает.

И от этого стало как-то спокойнее на душе. Перестала глодать досада за бестолковый разговор с отцом Николаем, угасла обида на беспечных чекистов, даже намерение переквалифицироваться в контрабандиста начисто вылетело из головы. Меня всегда успокаивали два процесса: Общение с Мусенькой и самолёты. Так что буду спокойно ждать, пока подрасту и смогу пойти в военное лётное училище, занимая оставшееся до этого время своими любимыми летательными аппаратами тяжелее воздуха и дружбой с этой девчонкой.

— А ты прокатишь меня на самолёте? — вырывает меня из задумчивости тихий голос.

— Прокачу, конечно. Вечером сделаю кружок над вашим домом, сяду за околицей и дождусь тебя. Только пальтишко прихвати — там, наверху, сильно дует. Шлем для тебя я возьму.

Потом провожаю гостью до края аэродрома и смотрю ей вслед — ладно она бежит, сверкая голыми пятками. Так бы и стоял, не отводя взора. Но нужно возвращаться к работе. Погода лётная — машины должны быть заправлены и осмотрены. Хоть учлёты и сами занимаются простейшим обслуживанием техники, но без присмотра эту группу оставлять нельзя — зелёные ещё. И ещё мне нужно немного подмарафетить свой аэроплан — он же у меня одноместный.

* * *

Немного места есть позади пилота под бензобаком. Вот туда и сдвигаю я сидячее место, защищая пассажира от ожога о горячий мотор спинкой кресла. А для себя кладу спереди только подушку другого сиденья от всё того же раздербаненного моими трудами У-1. То есть подруге придётся принять меня в свои объятия, обхватив со стороны спины, как обычно прижимаются к мотоциклистам их зазнобы. И, да, реально пространства здесь очень мало — будь мы взрослыми — вдвоём бы не поместились.

Рабочий день, тем временем, завершился. Самолёты укрыты чехлами или спрятаны под крышу. Народ расходится — кто домой, кто в казарму. А я запускаю двигатель, немного прогреваю его и почти от ворот ангара наискосок взлетаю — за небом или лётным полем сейчас никто не смотрит. Высоты особо не набираю — мне садиться через четыре минуты. Вот балочка с развилкой дорог на выезде, поле и окраина села — тут за огородами проходит дорога, по которой жители ездят редко — она не разбита, а только намечена промятой травой. Спокойненько сажусь, не делая круга над домами — меня тут уже ждут.

Упаковываю девочку в суконное пальто, оборачивая колени длинными полами, а привязные ремни прилаживаю поверх нас обоих, перекрестив их за своей спиной. Немного неудобно, но жить можно. Взлетаем.

— А для чего служит палка, за которую ты держишься? — следует вопрос буквально через минуту.

Объясняю, что я ею рулю, сопровождая свои слова демонстрацией.

— А зачем педали?

— Ими можно раскачивать самолёт. Но обычно ими не дают ему опрокинуться — то есть держат равновесие, — снова показываю. — А для поворота нужно наклонить машину в ту сторону, куда тебе надо, и немного потянуть ручку на себя, будто хочешь приподнять нос.

— Как на велосипеде, — радуется Мусенька.

— Ну, не в точности, но кое-что общее есть.

— Надо же, как всё просто! Дай мне попробовать — я справлюсь.

— Ладно. Но я буду держать тебя за руки — не вырывайся.

Садимся, меняемся местами. Вот незадача! Где же были мои мозги? До педалей-то я, сидя позади, никак не дотягиваюсь. Да и руки могу держать только за локотки. А Муська поддала газку и катит по полю, удерживая хвост оторванным от земли. Я ни жив, не мёртв — не знаю, как вмешаться, как поправить ошибки… но ошибок нет. Сбросив газ, девочка замедляет бег самолёта, плавно опуская хвост.

Вот мы уже не бежим, а катимся.

— А как притормозить правым колесом?

— Тот рычажок на себя, но плавно.

Начинаем поворачиваться вправо, снова приподняв хвост — радость моя слегка поддала газку, отчего он опять оторвался от земли. Отпустила тормоз — разгоняемся, замедляемся, поворачиваем влево.

Пробежки, остановки, повороты, то торможением одного колеса, то рулём, сдвигая хвост в нужную сторону. Попыток взлететь мы так и не предприняли — не разгонялись до скорости отрыва.

— Ой, Шурик! Как здорово! Но я уже устала.

— Завтра покатаемся? — сообразив, что взлетать моя подруга не собиралась, я почувствовал глобальное облегчение. Ничего не имею против того, чтобы она порулила по земле.

— Завтра не могу. И послезавтра не могу. А на третий день прилетай снова. Тоже вечером.

Вообще-то крутились мы по лётному полю аэроклубовского аэродрома, так что даму свою я домчал снова до окраины села. Естественно — по воздуху.

Глава 9. Спокойное ласковое лето

Мусенька не до бесконечности каталась по земле — уже во время третьего «сеанса» оторвала колёса от грунта буквально на несколько секунд, подержала короткую «дорожку» и прибрала газ — аэродром как раз заканчивался, и дальше начиналась кочковатая неухоженная поверхность. Тормозить колёсами опасно — можно кувыркнуться, но, если прижать хвост к земле, потянув на себя ручку, то… получилось. Я подсказал, а она сделала. Соображает, и радует меня своими успехами.

Летать она начала довольно скоро, выполняя все эволюции очень аккуратно и внимательно слушая объяснения. Потом мы летали на море купаться, а иногда просто поднимались повыше, чтобы полюбоваться на окрестности с высоты птичьего полёта. Один раз, прихватив с собой запасную канистру, долетели до самого Николаева — там много всяких пароходиков. Словом — приятно проводили время.

Техническим творчеством я занимался не слишком много — помогал нашим планеристам прилаживать мотоциклетный мотор на их аппарат. Они добыли где-то одноцилиндровый шестисильник, а с такой мощностью не так-то просто взлететь. Хотя, оторвавшийся от земли, планер уверенно держался в воздухе и даже потихоньку набирал высоту, подгоняемый пропеллером. Вот об этом самом пропеллере мы с Саней Батаевым и завели разговор. Дело в том, что винты изменяемого шага пока не вошли в обиход даже в настоящей авиации — это достаточно сложное в плане механики устройство с серьёзной начинкой втулки, к которой крепятся поворачивающиеся лопасти.

Тот факт, что я знаю, как это устроено, значения не имеет, потому что сделать своими силами не могу.

— Так я в мастерских с ребятами потолкую, — предложил наш комсомольский заводила. — Ты только нарисуй.

Ага! Нарисуй! Тут же и расчёты нужны нешуточные, и прочные сплавы и неслабая точность изготовления при высоком качестве поверхностей. А ещё лопасти отнюдь не деревянные — масса у них большая, а при креплении за один конец велик риск, что оторвутся под действием центробежной силы. Лучше бы сделать из алюминиевого сплава, причем не литьём в землю, а более культурно… хотя в этой области технологий я не специалист. Винт изменяемого шага, это серьёзно. Очень серьёзно.

Тем не менее, выход нашелся. Эскизы я приготовил и отдал, а сам взялся за выклеивание лопастей из текстолита. Контур кромки согнул из толстой стальной проволоки-катанки, отлил болванки из сплава Розе (добыл его всё тот же Саня) и обмотал несколькими слоями перкаля, пропитывая их всё тем же бакелитовым лаком.

Интересный момент — перкаль, которым сейчас обтягивают крылья, а подчас и фюзеляжи большинства самолётов, мне недоступен, поскольку я — частное лицо. А вот энтузиастам комсомольцам его дали. Эту прочную ткань высокой плотности плетения просто в магазине не купишь, а и была бы в продаже — так мне не по карману. Как не по карману и саржа — тоже очень крепкий материал. Для своего бакелитового текстолита, что пошёл на обшивку крыла, я использовал мешковину, правда, лучшего качества. Мне её требовалось больше двадцати пяти квадратных метров, что влетело в неслабую копеечку, прикидывая на доходы ученика моториста. То, что обшивка от этого стала толстой — даже хорошо — есть место для зенковки под головки шурупов. А из-за высокой ворсистости нитей уменьшилась хрупкость — основа сыграла роль наполнителя-пластификатора. Конечно, прочность на разрыв не так велика, как, если бы я применил перкаль или саржу, но вполне достаточная.

Так вот — на лопасти для винта мотопланера использовался перкаль. И на лопасти для винта моего самолёта — конечно, я сразу делал два экземпляра с одинаковыми втулками, годными для моторов мощностью примерно до сотни лошадок. В принципе, такие можно ставить даже на У-2, только с соответствующими лопастями.

Работал я без поспешности, в охотку. Болванки из сплава Розе доводил до кондиции, где отрезая лишнее ножом, где проминая лёгкими ударами молотка. Мягкий это материал. Я бы сказал, как пластилин, если бы он слипался. После частичной полимеризации бакелита, когда тот уже начинал держать форму, нагревал заготовку в кипящей воде и выливал расплавившуюся болванку, после чего лопасть оставалась натянутой на образовавшийся внутри каркас из стального прутка, концы которого и служили креплениями.

Полировка, балансировка — много неспешной ручной работы. А потом мотопланер сумел-таки оторваться от земли без посторонней помощи просто потому, что на малой скорости при оптимальном угле атаки лопастей возросла тяга. И летать этот аппарат стал лучше — быстрее набирал высоту и охотней разгонялся. И мой самолётик с новым винтом сделался динамичней.

Приоткрою один секрет. Первые винты изменяемого шага, появившиеся на наших самолётах перед войной, позволяли изменять угол атаки лопастей в сравнительно небольшом диапазоне. Но я сразу размахнулся широко. Мог вообще обнулить угол. Или даже, сделать его отрицательным, превратив винт в тормоз. А, если поворачивать в другую сторону, то можно было поставить лопасти параллельно набегающему потоку, сведя к минимуму сопротивление. Это называется зафлюгерить винт. Приём, применяемый при отказе двигателя на двухмоторных машинах. Э-э… что-то я далеко забежал.

Главное — мой самолёт стал динамичней. А ещё я попробовал притормаживать его во время пикирования. Хорошо получилось — словно невидимая рука не позволяет разгоняться до бесконечности. Нужно только не забыть при выходе из пике перевести тягу на передний ход, чтобы струя воздуха обдула хвост. А то при торможении самолёт становится «вялым» — медленно реагирует на управление.

Задумавшись над управляемостью при таких условиях, я пришел к выводу о необходимости изменить кое-что в хвостовом оперении. Традиционно, рули высоты и направления относительно невелики и представляют собой только часть задней плоскости — остальная, неподвижная часть служит стабилизатором и ещё несёт небольшую часть веса самолёта. Мне же пришло в голову рулить всей поверхностью. Тогда, даже при малой скорости обдува управление сохранит эффективность. Но при высокой скорости возникает опасность «переборщить», или просто не справиться потому, что для поворота потребуется чересчур большое усилие. Хотя, если сбалансировать рули, поставив ось примерно на середину длины, проблему усилия легко преодолеть. Но при этом самолёт лишиться отрицательной обратной связи — перестанет стремиться выровняться при отпущенной ручке. Это называется — станет «строгим». Очень строгим. Не прощающим ни малейшей неточности.

Нет, если бы на нём летал только я — беды бы не было. Но ведь и Мусенька тоже поднимает в воздух эту этажерку. А этой девочке что-либо запретить я не в силах. Она ведь милая только до тех пор, пока ей не возражают. Да и ссориться неохота.

В конце концов, выход нашёлся — нужно было организовать две оси вращения: идеально сбалансированную для себя и несколько смещённую вперёд для подруги. Хотя, совсем точно сбалансированное положение и мне вряд ли понадобится. Словом, хвост я переделал. С горизонтальной плоскостью всё вышло легко и просто из-за наличия двух балок, а вот с вертикальными пришлось поломать голову над закреплением верхней точки оси вращения. В результате хвост немного потяжелел.

И, хотя основным вариантом был «нестрогий» вариант, но переставить рули в идеально сбалансированное положение можно было быстро — всего-то десяток болтов отпустить, а потом снова затянуть после изменения положения плоскостей. Для себя я эту возможность опробовал — очень напрягает такой полёт, но справиться можно. Только ни на секунду ни на что невозможно отвлечься. А Мусеньке понравился облегченный вариант управления. Она приспособилась к нему очень быстро.

Зато в голове у меня родилась поистине хулиганская идея. Но для её реализации требовалось сбалансировать ещё и элероны. Это оказалось сложнее, потому что в тонкой задней кромке крыла очень тесно. Но при помощи сельского кузнеца после нескольких дней у тисков с напильником в руках с задачей я справился. Собственно, тут тоже было два варианта, но основной, тот, что несбалансированный, остался без изменений по отношению к первоначальному. А второй — тот самый, опасный для жизни, при котором не чувствуешь машину ни руками, ни ногами и вынужден контролировать её исключительно по внешним признакам и помня, в каком положении держишь органы управления.

Этот вариант я сначала осторожно опробовал вблизи аэродрома, а потом уже над морем, вдали от чужих глаз, проверил, смогу ли проделать тот фокус, ради которого всё это затеял.

Получилось. Что получилось — об этом позднее. Сюрприз вышел из тех, от которых у понимающего человека может снести крышу. Это не для развлечения досужей публики.

Глава 10. Дождался

Шел уже сентябрь, когда отец Николай прислал за мной мальчишку. Передал, что будет ждать у себя после работы. Я мешкать не стал — как закончились полёты, так сразу и отправился.

В саду за столом кроме священнослужителя сидели два дядьки в чёрном. Не знаю, чем ряса отличается от сутаны, но одежда на них была явно церковной.

— Инок Крутилин, — представился мне один из них и встал, протягивая руку.

— Инок Вертелин, — отрекомендовался второй.

— Инокиня Надежда, — представилась молоденькая женщина, наряженная в платье, как у сестры милосердия, только платок на ней не белый, а чёрный. И ещё перед ней лежал раскрытый блокнот размером с амбарную книгу. Блокнот, потому что листается не вбок, а вверх. И еще заточенные карандаши.

Глядя на процедуру знакомства, отец Николай выглядел… кажется, его что-то беспокоило. Да и я сразу уловил в поведении незнакомцев фальшь. То есть парни эти явно ряженые, как и девица-стенографистка. Словом, маскировка под монахов и монахиню выполнена без знания дела. Это, конечно, ребята из органов.

Точно, из органов, потому что на краю стола лежит газета «Правда» со страницы которой на меня смотрит не кто-нибудь, а Стаханов, на днях нарубивший в своём забое фантастическое количество угля за одну смену. Я помню только, что больше вагона. Получается, что местный поп мою бумажку с предсказанием этого события передал… куда следует. И теперь для того, чтобы прикрыть его связь с безопасниками, устроен этот неуклюжий маскарад. Нет, я не в претензии — если человек на таком посту поддерживает связь с ответственными товарищами, всё понятно — присматривать за настроениями прихожан действительно нужно.

— Так что же ты, отрок Александр, хотел бы получить в помощь от матери нашей — церкви? — недолго думая, выдаёт Крутилин.

— Рации для самолётов, — отвечаю. — В тридцать девятом году, полагаю не позднее, в Америке появятся самолёты Аэрокобра. Сами самолёты нам тоже интересны, но, во-первых, они дороги, во-вторых, кто же нам их даст? Зато радиостанции, которыми они комплектуются, наверняка делают на каком-то другом заводе и сами по себе эти девайсы вполне могут продаваться. Ну, такая страна, что за деньги там почти всё доступно.

Эти радиостанции хороши тем, что сделаны не одним ящиком, а состоят из небольших коробочек, между которыми протянуты провода. Их удобно монтировать в небольших машинах, где напряжённо с пространством. И лётчики наши отзывались об этих устройствах хорошо.

— А откуда они появились у наших лётчиков? — потребовал пояснений Вертелин.

— Они стояли на этих самых Аэрокобрах. Американцы поставляли их нам во время войны.

— И как себя зарекомендовали эти самолёты?

— Хорошо зарекомендовали. Хотя американские пилоты их не одобряли. То есть сплавили нам то, что самим не подошло, но в здешних условиях аэроплан пришёлся ко двору.

— Потом о самолётах, — остановил тему Крутилин. Похоже, что он старше по званию. — Так ты утверждаешь, что наша промышленность не обеспечила авиацию радиосвязью?

— Так точно, товарищ старший инок, — подтвердил я. — В начале войны с этим было совсем кисло. Немцы действовали согласованно, а мы — каждый сам по себе. Ну, кое-какие команды удавалось передать покачиваниями крыльев, но, сами понимаете, лексикончик у такого способа общения невелик. Да и невозможно всё время смотреть на командирскую машину — нужно и за противником наблюдать, и вообще обстановку контролировать. А ещё наши рации первое время очень шумели — аж голова раскалывалась.

— То есть ты воевал?

— Так точно. Почти четыре года.

— На каких самолётах?

— И-153, И-16, Ил-2 и Пе-2.

— И-153 — это что?

— Одна из модификаций И-15. И-16 тоже имел несколько вариантов исполнения, но в названиях это не отмечалось — они шли по сериям. Ил-2 — бронированный штурмовик, тоже совершенствовался всю войну. А Пе-2 — пикирующий бомбардировщик. И они сильно изменялись от партии к партии.

— Так что, у нас не было истребителей новее И-16?

— Были. Но мало. К тому же почти все они оказались не вполне освоенными в производстве и не до конца изученными в войсках. Только Миг-3 конструкции товарища Поликарпова к этому времени был вполне приличной машиной. Но он создавался для боёв на больших высотах, а война шла на средних и малых. Немецкие Ме-109 были быстрее именно там, где и проходили бои.

— Да перестаньте вы о самолётах! — прикрикнул Крутилин. — Ты скажи, когда началась война?

— 22 июня 1941-го года. Немцы напали без объявления войны в четыре часа утра сразу по всей границе.

— Кто был у власти?

— Гитлер.

— Какие союзники у него были?

— Итальянцы. Но они на нашем фронте не слишком себя проявили. Больше всего активничали румыны. У них, кстати, и авиация была. Я с ихними Хе-112 не раз кувыркался. И Ме-109 у них тоже были. Обе машины — серьёзный противник. И лётчики подготовленные.

— Опять ты про авиацию! — рявкнул Крутилин. — Ты про союзников ещё не отчитался.

— Ещё Япония считалась союзником Германии, но на нас она так и не полезла. Венгры и Словаки ещё поминались. И Финляндия нависала с севера. Беспокоила она нас не слишком мощно, но силы на себя оттягивала большие. Так что из серьёзных супостатов только румыны. Эти и лезли, как на мёд, и на оккупированных территориях зверствовали.

— А Турция?

— Турция? Да она как-то в стороне оставалась, насколько я помню. Вы поймите, товарищи иноки, я ни про политику не в курсе, ни про стратегию, ни в зуб ногой. Ход войны помню только по крупным событиям или где сам участвовал. Вот про авиацию — да, в курсе дела. Хотя, тоже не про всю.

— Так! Давайте опять вернёмся к тем вопросам, которые непосредственно касаются церкви. А к авиации вернёмся позднее, — попытался вернуть разговор в упорядоченное русло Крутилин.

— Ну, кроме радиосвязи ещё очень важным моментом я полагаю закупку всё в той же Америке киноаппаратуры. У них нынче должна развиваться цветная съёмка, так называемая «Текниколор». Если поставить такую камеру на самолёт, то при съёмке с частотой не двадцать четыре кадра в секунду, а три раза в минуту, получим череду снимков, дающих чёткое изображение полосы, над которой пролетел разведчик. Конечно, нужна и аппаратура для проявки, и химикаты — у нас в этой области дела обстоят не столь хорошо. А отсутствие объективной информации о противнике — просто катастрофа. Мы тогда пропустили довольно много перемещений фашистов, отчего имели ужасные неприятности.

— И почему же вы, Александр Трофимович, полагаете необходимым привлечь к этому именно церковь?

— Ну, она ведь, наша православная, не только на Руси имеет место быть. В Америке наверняка есть соответствующие организации ещё со времён русских колоний. А попы как-то между собой общаются. Письма там шлют, в гости могут друг к другу ездить для обмена опытом или по организационным вопросам. Каждый батюшка знаком со своими прихожанами — вот и образуется возможность найти нужных людей, заинтересовать их в том, чтобы разыскать и честно приобрести нужные стране вещи. Я помню, что во время войны священнослужители покупали для армии целые танки или даже самолёты. Ну а тут, если начать немного пораньше, то от подобной помощи будет куда больше толку. Попы ведь знают, что нет власти, кроме как от бога. Поэтому всегда будут поддерживать и свой народ, и правительство, которое ведёт наше общество по пути построения справедливого общества. Верно я говорю, отец Николай?

Батюшка кивнул, а иноки переглянулись.

— То есть общее дело делаем. И не оружие покупаем, а продукцию мирного применения, — добавил я веско. — Стемнело уже, товарищи, а мне завтра с утра на работу. Давайте на этом разговор завершим, а продолжим его, когда у вас образуются конкретные вопросы. Лучше — в выходной. И ещё я бы хотел переговорить с товарищем Поликарповым. Он человек старой закваски, верующий, поэтому, если авторитетный поп его попросит назначить время и уединённое место, где бы я мог показать свой самолёт в полёте, но без чужих глаз, это очень помогло бы нам найти с ним интересные темы для обсуждения. Вам ведь про авиацию неинтересно, а мне на другие темы говорить неудобно — я в них мало что понимаю. Да и помню не много, тем более что знаю в основном или с чужих слов, или по открытым источникам, где упоминаются не все важные детали.

* * *

Возвращаясь в аэроклуб, я не слишком сожалел о пропущенном ужине — меня ждал творог, принесённый накануне Мусенькой, и добрый ломоть роскошного белого хлеба. И ещё немного жалко было чекистов — они ещё не поняли, в какого масштаба события ввязались. Даже вопросы толком не приготовили — явно впопыхах, да с кондачка решили наскочить… хотя, стенографистку с собой взять не забыли.

Ну да ладно, если я, хоть что-то в чём-то понимаю, в следующий раз допрашивать меня будут долго и буквально изведут неудобными вопросами. А это была короткая разведывательная вылазка. Думаю, ребята полагали, что быстро разберутся с мошенником, но, судя по всему, мои речи их убедили — поняли, что имеют дело не с розыгрышем. Тогда им потребуется некоторое время на размышления.

Глава 11. Николай Николаевич и Валерий Павлович

Меня довольно долго не беспокоили. Или не приняли всерьёз, или данные о беседе анализировали на разных уровнях, оценивая их достоверность. Только в самом конце сентября прибежал мальчишка от отца Николая с запиской, где было указано место и время демонстрации моего самолёта.

Конечно, я прилетел. Внизу посреди сжатого, но не перепаханного поля стояла легковушка, рядом с которой топтались два мужчины. Оба в штатском. Смотрели они в мою сторону — так что, скорее всего, прибыл я туда, куда нужно. Со всего хода сделал «свечку», завис и переключил винт на задний ход. Выровнял машину, плавно приподнимая хвост и набирая скорость задом наперёд. Вот в этом положении, двигаясь раком, я и прошел так, чтобы меня было хорошо видно зрителям.

Потом снова задрал, на этот раз хвост и, после зависания, разогнался уже носом вперёд, выйдя из пике ещё до того, как скорость стала значительной. Да тут же и сел прямо на поле, остановив самолёт рядом с автомобилем.

— Пионер Субботин демонстрацию техники закончил, — доложил я, подходя к мужчинам.

— Впечатлён. Поликарпов, — ответил тот, что ниже ростом и протянул руку для приветствия.

— Ну, ты и выдал! — подхватил второй. — Чкалов. — А меня научишь?

— Отчего бы не научить, Валерий Павлович, — кивнул я приветливо. — Но, вообще-то, этот цирковой номер практического значения не имеет — чистые понты. Ну, и, главное, чтобы вы поверили моим словам о том, что в авиации я разбираюсь.

— Гляди-ка! — воскликнул Поликарпов. — Он заднюю плоскость сделал сплошной. То есть, при набегании потока сзади, рули не заламывает. Точно! И ось сцентрирована. На рулях направления — тоже.

Валерий Павлович покачал элероны, глядя на то, как от его усилий покачивается ручка: — Тут такая же история. А зачем ты такое мощное крыло применил? Можно было и попроще сделать. И полегче, — он приподнял плоскость за конец, наклоняя весь самолёт.

— Рассчитано на двигатель в двести пятьдесят — триста лошадок, — согласился я, не ломаясь. — Вот с ним бы я вам даже «кобру» Пугачёва показал, а с этим мотоциклетным недоразумением даже простейшие фигуры высшего пилотажа приходиться делать только после разгона за счёт снижения. И то не все.

— Рассчитано, говорите! — приподнял брови Николай Николаевич. — Может быть вы, юноша, окажете нам честь и присоединитесь к конструкторскому коллективу, в котором я работаю?

— Этот вопрос мы обязательно обсудим, — кивнул я. — Но сначала мне необходимо рассказать о том, откуда я такой умелый и знающий.

— Эй-эй! — донёсся голос со стороны автомобиля. — Об этом не может быть и речи. Разговор шёл только о показе самолёта. Ты вообще не должен был тут садиться, — из кабины выбрался старший инок Крутилин. На этот раз в военной форме с тремя кубарями в петлицах.

— Показ, так показ, — ответил я миролюбиво и достал из кармана отвёртку. — Посмотрите, Николай Николаевич, как устроено крыло.

— На внутренний осмотр у гражданина Поликарпова допуска нет, — категорически заявил Крутилин.

— А он и не требуется. Достаточно моего авторского позволения, если Николай Николаевич интересуется, конечно.

— Несомненно, интересуюсь. Вероятно у вас металлический набор? Если крыло рассчитано на мотор солидного веса, то нагрузка выходит килограммов пятьдесят на каждый квадратный метр.

— Набор сосновый, но крыло рассчитано на нагрузку в четверть тонны на квадратный метр. Статически я его испытал — так что прикидки частично подтверждены.

— Что? Положили концами на опоры и нагрузили ста пятьюдесятью пудами? И уцелело?

Я кивнул. Посмотрел на недовольное лицо Крутилина и поспешил распрощаться, затолкав при рукопожатии записку в руку Валерия Павловича. Ничего особенного — просто мой адрес. Давать свои координаты самому Поликарпову на глазах у бдящего чекиста показалось мне неправильным.

* * *

Письмо от Николая Николаевича пришло мне с обратным адресом Валерия Павловича спустя пару недель. Этим путём, то есть через Чкалова, мы переписывались до ноября, до моего отпуска, который я планировал провести в Москве. А меня каждые выходные мучили вопросами, на большинство которых я отвечал, что достоверными сведениями не располагаю. Ну, не интересовался я никогда политикой. И заметных событий помню не так уж много. Припомнил войну в Испании — она как раз началась в тридцать шестом после мятежа. Даже фамилию генерала Франко назвал. И Долорес Ибарури. Про то, как сначала наши ишачки причёсывали Мессеров, но потом, после установки на тех более мощных моторов, стали терпеть поражения.

Про репрессии тридцать седьмого благоразумно «забыл». Забыл и год, когда произошли события на озере Хасан, но предположительно это было в тридцать восьмом и за них наказали кого-то из больших военачальников. Имени называть не стал — не хватало мне ещё кого-то подставлять.

К тридцать девятому году отнёс Халхин-Гол, начало Второй Мировой с нападения на Польшу первого сентября, зимнюю войну в Финляндией из-за прилегающей к Питеру территории и отметил слабость подготовки Красной Армии. Ещё вспомнил, что наши лётчики оказывали интернациональную помощь китайскому народу в борьбе против японских милитаристов, но точных дат не назвал — я их и не знал никогда.

Одним словом, как-то не о том меня спрашивали. А потом вдруг и это прекратилось — словно забыли. Но в конце октября приехал к нам в аэроклуб «инок» Вертелин, одетый в форму со знаками различия лейтенанта.

— В общем, Шурик, выводы о тебе сделали, — сказал он прямо от порога. — И решения приняли. Ты действительно тот, за кого себя выдаёшь. Поэтому вашим контактам с Николаем Поликарповым мешать не станем. Более того — даже поспособствуем. Билет тебе купим, гостиничный номер оплатим, но все беседы должны проходить под стенограмму и в присутствии охраны. Ты — человек взрослый — должен понимать и способствовать нашим сотрудникам. И, да, я не Вертелин, а Конарев Игнат Кузьмич.

— А Крутилин?

— До него тебе нет дела. Он теперь занимается другими вопросами. А вот стенографистка будет та же самая.

— Кстати! — поняв, что наконец-то разговариваю с адекватным мужиком, обрадовался я. — Спасибо, что тогда пригласили на встречу Валерия Павловича.

— Это не я. Крутилин решил, что мнение лётчика-испытателя из ЦКБ будет не лишним.

— И каково же это мнение, если не секрет?

— Какой там секрет! Оба в один голос кричат, что ты действительно отличный специалист. Другие наши товарищи, ознакомившиеся с эскизами, которые ты отправлял Поликарпову, с этой точкой зрения согласны. За винты изменяемого шага уже посадили профильный коллектив.

— Куда посадили? — охнул я. — На какой срок?

— Да за кульманы посадили и за расчёты.

Глава 12. Отпуск

Начальник аэроклуба отпустил меня на отдых только в начале ноября. Раньше не мог потому, что нужно было постоянно обслуживать технику — полёты осенью шли интенсивно, так что я и сам не особо настаивал. А как погода испортилась, и начались дожди — тут и вырвался.

Мусенька взялась провожать меня до самого поезда, и отказать ей в этом я не посмел. Даже не стал спрашивать о том, как же занятия в школе? На вокзале встретились с «инокиней Надеждой» — она была в партикулярном платье и выглядела сногсшибательно. Подруга моя, вручая мне холщовую сумочку с дорожной снедью, косилась на «соперницу», поджимая губы — верный признак, что встревожена. Особенно встревожена потому, что мы явно знакомы, и ещё стенографистка обращалась со мной не как с ребёнком, а на равных.

— Ты обязательно вернёшься? — спросила моя хорошая на прощание.

— А куда я денусь, — ответил я легкомысленно и полез в вагон. Ни обнимать радость свою, ни целовать в вокзальном многолюдье не стал — мы же внешне дети. Мусенька, кстати, не только внешне — она, и правда, совсем ребёнок.

Надежду провожал Конарев. Тот самый, который бывший Вертелин. И ещё мама — интеллигентная женщина средних лет в военной форме со знаками различия медицинской службы и шпалой в петлице.

В дороге ничего примечательного не произошло — в мягких вагонах купе на двоих, поэтому нам никто не мешал — я рассказывал об обороне Одессы и оставлении её осенью первого года войны. Наденька исписала несколько блокнотов.

— Считаю, что вывод войск из города был ошибкой, — твердил я раз за разом. — Бытовало мнение, что вывезенные из Одессы части требовались для защиты Крыма, но теперь-то известно, что это не удалось. А окруженные дивизии, засевшие в крупном населённом пункте с неслабой промышленностью, способны, по меньшей мере, удерживать вдвое превосходящие силы противника.

— Ты же говорил, что не разбираешься в стратегии, — ухмыльнулась Наденька.

— Да я и не разбираюсь. Но, знаешь, как было обидно! С Одесских аэродромов можно запросто дотянуться до Румынских нефтяных районов. Бытовало мнение, что фашисты имели основное направление именно на Баку — к нашей нефти. А все остальные удары планировались как вспомогательные. Ну, там на Питер, Москву. Чисто, чтобы отвлечь основные силы. Но потом немного подкорректировали план, потому что в Одесском военном округе наши генералы успели в ночь нападения разогнать авиацию по запасным аэродромам и сохранили её от уничтожения в результате внезапной бомбардировки.

Потом эта авиация бомбила переправы через Прут, чем сдерживала наступление несколько дней — вот и вышло отставание от продвижения в центре и на севере. Опять же румынские части пожиже Вермахта — поэтому и получилось поначалу, что нашим удалось некоторое время сдерживать натиск неприятеля. От этого удар в южном направлении выглядел не как основной. Думаю, поэтому наши и ошиблись. А ведь стремительный прорыв к Запорожью должен был проявить истинные намерения немецкого командования. Конечно, в Белоруссии, на Украине и в Прибалтике обстановка в тот период выглядела катастрофической, можно сказать, пугающей, — я вздохнул и огорчённо махнул рукой. — Понимаю, что это взгляд слабоинформированного дилетанта, что выводы мои сомнительны, но ничего с собой поделать не могу. Ты уж там пометь в своих записях, что сомневаюсь я в том, что сказал, и что мне вообще не стоит касаться подобных тем — а то я всех запутаю, потому что знаю об этих вещах только из газет да политинформаций. Или, как об этом в частях мужики судачили.

Вот так мы и доехали, беседуя под стенограмму.

* * *

В Москве нас встречал всё тот же Конарев, что и провожал в Одессе.

— В другом вагоне ехал, — ответил он на мой вопрос раньше, чем я успел его задать. — Не мог же я пропустить разговора с Поликарповым. Кстати, Чкалов тоже будет — он не последний человек в нашей авиации, а расширять круг людей, посвящённых в курс дела, руководство считает преждевременным.

Потом мы поехали за город на скромную дачу. Меня поселили в комнате, куда выходил тёплый бок печки. Тут, кроме кровати, под которую я задвинул свой фанерный чемоданчик, были письменный стол и книжный шкаф, где лежала стопка чистой бумаги, стояла чернильница-непроливашка и из стаканчика торчали перьевые ручки и карандаши. На дворе было сыро и промозгло. Листья с деревьев уже падали вовсю и лежали на земле шуршащим слоем.

За углом сарая отыскался турник, а вдоль забора внутри изгороди проходила тропинка. По ней я и пробежался, а потом размялся, как следует. К ужину меня позвали, когда стемнело. Накормили нас сытно — и мясо было, и яйца, и сливочное масло. Посуда тонкого фарфора, начищенные вилки, крахмальные салфетки. Мне даже неудобно стало за свои руки с въевшимся под кожу машинным маслом и, пусть и чистый, но застиранный технический комбинезон.

Да, с гардеробом дела у меня обстояли скорбно. Деньги-то я тратил, сами знаете на что. Остатков хватало только на носки и черные сатиновые трусы. Да несколько рубашек мне подарила Мусенька — сама сшила. А в остальном, носил я то, что выдавалось в аэроклубе в качестве спецодежды.

* * *

Мы сидим в теплой светлой комнате за круглым столом. Мы — это ваш покорный слуга, стенографистка Надежда со своим блокнотом, Конарев, Поликарпов и Чкалов. Как я понял, Николай Николаевич официально считается расконвоированным осуждённым. То есть он как бы и свободный человек, и, в то же время нет. Какое-то подвешенное у него состояние.

Начинает мой «опекун»:

— Александр Трофимович Субботин родился в одна тысяча девятьсот двадцать третьем году. Участник Великой Отечественной Войны с тысяча девятьсот сорок первого по тысяча девятьсот сорок пятый годы. Летчик, позднее — испытатель. Затем, после окончания авиационного института, сотрудник конструкторского подразделения на одном из авиазаводов. Расчётчик. Дожил до две тысячи десятого года, после чего его сознание оказалось в нём же самом, но в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году. Это достоверно установлено.

Я смотрю на недоверчивый прищур Николая Николаевича и на распахнутые в изумлении глаза Чкалова. Моё вступление.

— Предвидя законные вопросы, докладываю: Вы, Валерий Павлович разобьётесь при испытаниях истребителя в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Причина гибели — самовольное отступление от полётного задания. Товарищ Поликарпов умрёт в одна тысяча девятьсот сорок четвёртом от болезни, возникшей из-за нервотрёпки, которую обеспечат ему трудности, созданные руководящими работниками.

Обе эти смерти не нужны нашей стране и вредны для народа, строящего светлое будущее под мудрым руководством коммунистической партии во главе с товарищем Сталиным.

Сижу, наблюдая за реакцией окружающих. Наденька, как и положено, строчит в блокноте, Поликарпов приподнял брови и смотрит на меня с укором, а Чкалов выглядит кисло. Поделом ему — пусть будет аккуратней. Только у Конарева лицо невозмутимо — мы с ним это выступление продумали до последнего слова. Хотя, про партию и Сталина я добавил от себя, специально для протокола.

— Итак, — продолжаю я, — мой долг поделиться своими знаниями. Касательно авиации они весьма существенны. Начну с конца, с констатации известных мне фактов.

Истребители обеспечивают господство в воздухе. Уничтожая самолёты, работающие по наземным целям, они сводят на нет любые достоинства бомбардировщиков, штурмовиков и транспортных самолётов. Опыт будущей войны это полностью подтвердил — для меня-то она в прошлом.

На начальном этапе фашисты имели преимущество в истребителях, господствовали в небе и безнаказанно бомбили наши войска. Только в середине второго года войны советские авиаконструкторы создали достойный истребитель, после появления которого фашисты оборонялись и отступали. Неспециалисту это может показаться случайным совпадением. Люди от большой политики или руководители высокого ранга, видные военачальники — способны привести множество аргументов, принижающих значение этого факта, но для нас здесь и сейчас это не имеет никакого значения. Ни один из нас не учился руководить государством и не собирается заниматься стратегией. Но мы немало понимаем в истребительной авиации. Поэтому наш долг — обеспечить Советскому государству преимущество именно на этом направлении.

Ясно ли я очертил круг задач? Может быть, имеются вопросы?

— Вы, батенька, прямо огорошили, — посетовал Николай Николаевич. — А что, скажите на милость, в начале войны у нас были достойные бомбардировщики?

— Были. И немало. Но многие оказались сбиты Мессерами или зенитным огнём.

— А как же мы так оплошали с истребителями? Ведь, кажется, шли с опережением! По крайней мере — сейчас наши машины выглядят весьма достойно.

— Были сделаны ошибки в выборе приоритетов. Вероятно, они связаны с неверной оценкой заранее неизвестных обстоятельств. Кроме того, мы проиграли технологическую гонку в моторостроении — немец обошел нас по этой части и качественно и количественно. Явление временное, но оно совпало как раз с началом войны. Потом при отступлении наших войск начались потери в промышленном потенциале — заводы приходилось эвакуировать, и это не всегда удавалось хорошо. Очень болезненным оказалась оставление Запорожья — производство их двигателей осваивали с огромным трудом. После захвата немцами Харькова один из типов бомбардировщиков вообще перестал выпускаться.

— Харьков, Запорожье… это докуда же нас потеснили? — воскликнул Чкалов.

— Поэтому и взял я с вас подписки о неразглашении, что подобная информация может вызвать панические настроения, — ввернул Конарев. — Ну, и есть надежда, что появится возможность не допустить подобной катастрофы. Если гражданин Поликарпов не подкачает.

— Так с чего же начнём? — лукаво посмотрел на нас Николай Николаевич.

— С И-17, - ответил я так, словно говорю прописную истину.

— Но его же не приняли на вооружение!

— Вот и хорошо, и не надо, — кивнул я. — Валерий Павлович! Каково ваше мнение об этом аппарате?

— Отличная машина. Устойчивая, управляемая, скоростная. Только тесновато в ней.

— А почему её не приняли? — изумился Конарев.

— Сочли, что на И-16 можно достигнуть тех же скоростей, — объяснил Поликарпов. — Признаться, я разделяю эту точку зрения.

— Загвоздка в темпе развития двух типов двигателей, — вмешался я. Звездообразные воздушного охлаждения и V-образные водяного будут совершенствоваться с разной скоростью. У тех и других возрастут мощности и обороты, увеличится масса. Немцы развивали оба варианта и имели истребители обоих видов, причем, весьма продвинутые. Хотя, свой Мессершмит они затеяли позднее И-17-го. Кстати, он до конца войны стоял у них на вооружении и оставался серьёзным противником. В то же время летали фашисты и на Фокке-Вульфе-190 с мотором воздушного охлаждения — весьма опасный истребитель.

Нам тоже следует не выпускать из виду оба направления — иметь наготове планеры и под те двигатели, и под другие, совершенствуя лётные качества и вооружение по мере развития моторов. С И-16 это и так происходит и, если бы не самовольная гибель Валерия Павловича, после которой к Николаю Николаевичу заметно охладели в верхах, к началу войны мы имели обкатанный и весьма совершенный истребитель.

Сложнее обстоят дела с истребителями с моторами водяного охлаждения — на этом направлении заграница нас опережает с каждым днём всё сильнее. И, чтобы поезд не ушёл окончательно, необходимо принятие И-17-го в качестве учебно-тренировочного истребителя. Тогда он будет стоять на мелкосерийном производстве — а это освоенные техпроцессы. Эксплуатироваться в военных училищах — а это замечания от техников. И летать — уж курсанты-то выявят опытным путём все проблемы с лётными качествами.

Кроме того, на этих машинах будут опробоваться новые типы пушек, пулемётов и иных видов вооружения — в прошлый раз с прототипом так и было — на нём обкатывали множество разных проектов.

— Ты кого хочешь обмануть? — воскликнул Конарев. — Предлагаешь ввести в заблуждение руководство страны?

— Не столько руководство, сколько конкурентов. Знаете, что могут сделать недоброжелатели, вхожие в высокие кабинеты? Оно нам надо? А так — сидит себе Поликарпов в своём Нижнем Новгороде на заводе, выпускающем деревянно-тряпочные У-2, УТИ-17 для учебных частей и лётных школ, да переставляет моторы и пушки на давным-давно известном ишачке.

— Я в Москве работаю, — возразил Николай Николаевич.

— Надо переезжать, — вздохнул я. — Как-то заинтересовать в этом самых нужных конструкторов, и создавать небольшой, но зубастый коллектив с привлечением местных кадров. С одной стороны, когда фашист будет рваться к нашей столице, у вас сохранится деловая атмосфера. С другой — начальство пореже станет наведываться. И не придётся никому ничего особо доказывать — работы по утверждённой тематике, совершенствование серийной техники, скромное, но устойчивое финансирование и прекрасные отношения с заводчанами — что ещё нужно, чтобы достойно встретить старость?

А когда придёт час грозных испытаний — вот тут-то и окажется, что наши учебно-тренировочные самолётики кроют немецкие истребители, как бог черепаху. И, главное, все пилоты давно их освоили во время учёбы ещё в училище или проходя краткосрочные курсы.

Кстати! Вашу новую задумку — И-180 — тоже можно преподнести, как учебно-тренировочную машину, предназначенную для освоения И-16. Ишак-то ну уж очень норовист. Так что и с этим вас поймут, — я посмотрел на Конарева. Выглядел лейтенант задумчивым, но тут встрепенулся:

— С точки зрения сохранения государственной тайны этот подход представляется мне разумным, — согласился он. — Ваше предложение придётся согласовать с руководством. Но, в любом случае, завтра снова встретимся здесь тем же составом.

Наденька благодарно кивнула — устала записывать.

Глава 13. Продолжение отпуска

Мы снова сидим за тем же столом в светлой комнате на подмосковной даче.

— Моё руководство, ознакомившись со вчерашней стенограммой, дало санкцию на продолжение общения в том же ключе, — сделал вступление Конарев. — Наверное, начнём с выступления Александра Трофимовича. А потом уделим некоторое время возникшим вопросам.

Поликарпов и Чкалов кивнули.

— Ни для кого не будет новостью, что основной проблемой истребителей являются моторы. Начнём с двигателей водяного охлаждения. Здесь у меня в памяти два имени — Климов, развивающий направление Испано-Сюизы, и Микулин, совершенствующий какой-то немецкий мотор. Эти двигатели и будут стоять на основной массе советских самолётов. Бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей. Двухрядная звезда воздушного охлаждения появится у нас только где-то летом сорок второго года. Я имею в виду двигатель более-менее приличной надёжности и нужной мощности. Сделает его Швецов в Перми. Раньше сходный по мощности двигатель разработают и поставят на производство в Запорожье, но его надёжность долгое время будет головной болью — именно из-за отказа этого мотора и погибнет Валерий Павлович.

— Ты же сказал, что из-за отклонения от полётного задания! — возмутился Чкалов.

— Удалились от аэродрома дальше, чем предписывалось. Потому и не успели сесть. Там ещё вокруг были разные постройки, мешавшие приземлиться. Я вообще млею, вспоминая о том, что дело было в Москве, где столько всего понастроили. Будь моя воля — проводил бы испытательные полёты где-нибудь в астраханских степях, ровных как стол.

— То есть, не советуете рассчитывать на Запорожские моторы? — вмешался Поликарпов.

— Сомневаюсь я, — пришлось честно сознаваться. — Сам-то я не летал на машинах с Запорожскими движками, но только поругивали их двухрядные звёзды. А в чём проблема — не знаю. Но на серийных машинах они применялись. Возможно, недобрая репутация за ними потянулась потому, что их буквально рвали с завода разработчики новых самолётов? То есть — не дожидались завершения полного цикла испытаний? Это именно о том случае… — протянул я неуверенно, посмотрев в сторону Чкалова. — Понимаете, я в ту пору был мальчишкой, сам в разработках не участвовал, а знания почерпнул из воспоминаний других людей. То есть, наверняка имел дело с пристрастными мнениями. Поэтому отношение моё к Запорожским авиадвигателям не может считаться обоснованным. Но и промолчать не могу. Кстати, неудачи и отказы случались и с моторами других конструкторов.

— Двухрядными V-образниками занимался ещё Бессонов, — заметил Николай Николаевич.

— А вот его попрошу в расчёт не принимать. Он у меня запланирован по совершенно иной тематике, обсуждать которую пока преждевременно. Главное — ни во что не вмешиваться. Пусть всё идёт, как шло.

Следующий момент, касающийся моторов — высотность. Очень многие проблемы были связаны с тем, что и на бомбардировщики, и на истребители ставятся одни и те же двигатели. Но дальним бомбовозам очень нужна высотность, чтобы избежать зенитного огня, а вот истребителям и фронтовой бомбардировочной авиации приходится работать не выше пяти тысяч метров — именно на эти высоты и должны ориентироваться основные характеристики и самих машин, и их энергетических установок. Разница, как правило, в нагнетании воздуха, с которым и будут основные хлопоты у моторостроителей. То есть этот момент нужно заранее обойти, различая высотные варианты и модификации для основной массы машин.

И, пожалуй, у меня по авиадвигателям всё. Вопрос о переезде руководимого вами конструкторского бюро в Нижний Новгород тоже затрагивать пока рано — такие дела с кондачка не решаются. Поговорим про И-17?

— Извольте.

— Два вопроса, связанные с его конструкцией требуют рассмотрения. Во-первых, у него великоват пропеллер. При установке более мощного мотора эта проблема может только усугубиться. Вывод неутешительный — нужно применять винт с большим количеством лопастей. То есть — налаживать производство достаточно специфического изделия. К сожалению, я не в курсе организационных моментов, не знаю, существует ли специализированное предприятие по выпуску чего-либо подобного. Но эскизы и расчёты винтов изменяемого шага готов выполнить в любой момент. Думаю, такая шняга экспериментальной машине совсем не повредит. А потом перекочует и на мелкосерийные учебные самолёты, и в бомбардировочную авиацию, и на истребители других конструкторских бюро.

— Это не вызывает никаких сомнений, — согласился Николай Николаевич. — Но уж очень непростые требования предъявляются к некоторым деталям втулки. Думаю, этот вопрос нужно ставить перед моторостроителями. У них и оборудование подходящее имеется, и материалы.

Я только руками развёл — вопрос опять вышел за пределы моей компетенции.

— Так какой же вопрос является вторым, если вспомнить про И-17, - напомнил Конарев.

— Узкая кабина, — ответил за меня Валерий Павлович. А я кивнул.

— То есть фюзеляж придётся несколько раздуть, — вздохнул Поликарпов. — Что же, если не в самом носу, а только посередине, это не приведёт к слишком уж большому возрастанию сопротивления.

— Ой, вспомнил! — спохватился я. — Летчику обязательно нужен круговой обзор. Мессеры обычно подходят со стороны хвоста, а гаргрот ужасно мешает смотреть назад. Понимаю, что без него невозможно побороть турбулентность, возникающую при обтекании фонаря, но необходимо найти компромисс. А то их охотники всех наших быстро помножат на ноль.

— Опять потеря скорости, — Николай Николаевич выглядел обиженно.

— Вы уж простите меня, пожалуйста, но мне ещё не раз придётся наступить на горло вашей песне, — я постарался придать своему взгляду жалобное выражение.

— А можно поподробней? Про эти самые песни.

— Прежде всего, необходимо прекратить попытки модернизировать истребители-бипланы. Они отжили своё еще два года тому назад. В войну их часто применяли в качестве бомбардировщиков или для штурмовки, но они в этом качестве не лучше специализированных самолётов. Их просто использовали потому, что они были. От бедности, в общем. То есть совершенствование И-15-го — напрасная трата сил, времени и иных важных ресурсов. Как и их дальнейший выпуск.

Далее — вы делали попытку создать двухмоторный самолёт, вооружённый пушками солидного калибра. Или сорок пять миллиметров, или тридцать семь — возможны оба варианта. Так вот — его просто не пустят в производство потому, что не пустят. Проектов двухмоторных машин будет довольно много, и относительно того, как принимались решения в их отношении, я просто не в курсе. Так что ни силы, ни нервы, тратить не нужно.

Вы только не падайте со стула — исключительно ценными в боевом отношении самолётами во время войны оказались ночные бомбардировщики вашей конструкции, известные под индексом У-2. Их довольно широко применяли и для связи и даже, был случай, заставляли кружить над войсками, чтобы они своими моторами глушили звук выходящих на исходные позиции танков.

— Ночные бомбардировщики! — ухмыльнулся Чкалов. — Никогда бы не подумал.

— Целые полки, вооружённые ими, обрабатывали позиции или ближние тылы фашистов. Были даже полностью женские части. Они же летали к партизанам, высаживали и забирали разведчиков и диверсионные группы — эти самолёты оказались настоящим сокровищем.

— Закончим на сегодня, пожалуй, — остановил мою пламенную речь Конарев. — Мне нужно представить запись нашего разговора… кому следует. И получить санкцию на продолжение э-э… общения.

Глава 14. Всё ещё отпуск

На следующий день наша обычная тусовка не собиралась — меня с утра увезли по врачам. Я был осмотрен, взвешен и найден чересчур легковесным. Впрочем, других претензий ко мне не предъявили. Про недостаток массы мне тоже никто не сказал — я сам пришёл к такому выводу, потому что кардинально изменилось меню — если до этого момента нас кормили добротно, то теперь — как на убой. Наденька запихивала в мою и без того ненасытную утробу по две-три добавки от каждого из примерно десятка блюд. Но на тренировках я всё это благополучно пережигал — растущий организм в условиях физических нагрузок брал своё.

На следующий день Наденька повезла меня по магазинам. Я честно попросился в Детский Мир — хотел купить своей Мусеньке цивилизованную куклу. Но моя провожатая сказала, что ничего подобного не знает. И сама выбрала маршрут — короче, до игрушек мы так и не добрались, зато я обзавелся серой пиджачной парой, сорочками из хорошего полотна, трусами, майками, носками, приличным драповым пальто и конечно атласным пионерским галстуком. Не пионерским тоже, который отродясь не умел завязывать.

За всё это расплатилась моя провожатая, да у меня и денег на всё это не хватило бы. Спортивный костюм, лыжные штаны, свитер и шерстяная шапочка дополнили мою экипировку. Ещё роскошные штиблеты и добротные ботинки. Полагаю, я не всё упомянул, потому что чемодан был наполнен под самую крышку. Какой чемодан? Новый, фибровый, солидного размера.

Вообще-то я поначалу сопротивлялся — ну куда мне столько барахла? Я привык иметь не больше одной смены одежды. В смысле, что одно стирается-сохнет-гладится, а остальное — на мне. К тому же расту — не успею ведь износить, как оно станет мало. Кому отдавать — братьев-то у меня нет. Хотя, можно будет оттаранить в свой детдом. Переживу, в общем. Но из этого события следует вывод, что меня собираются представить кому-то важному.

Предположение оказалось верным. На третий день Надя попросила меня одеться прилично, а потом во двор дачи въехала машина. Прибывшего мужчину я не знал, а сам он представился Аркадием Автандиловичем. Только думаю, что ни разу он не Автандилович — не бывает у Автандиловичей таких лиц. У Кузьмичей бывают, у Сидоровичей, у Иванычей. То есть намёк такой, что в случае чего — мы незнакомы.

Шпионские игры?

Не понял.

Устроились мы всё в той же комнате за тем же круглым столом, на котором стоял самовар, да лежали в вазочках привезённые гостем сладости. И больше никого — остальные удалились. То есть разговор конфиденциальный.

— Какие планы на жизнь, Александр Трофимович? — не стал тянуть время гость.

— Это, смотря, как будут развиваться события. Вас интересует вариант «Всё зашибись» или «Труба дело»?

— Начнём с первого.

— Тогда дождусь, когда Поликарпов переберётся в Нижний…

— Он сейчас называется Горький.

— Забыл, что его переименовали. Давно?

— В тридцать втором.

— Тогда дождусь, когда Поликарпов переберётся в Горький, и стану бывать у него наездами. Позднее, возможно, куплю там домик и совсем переселюсь. Опять же, смотря, как дела пойдут.

— А если не переберётся?

— Тогда буду навещать его тут, в Москве. Но уже сам сюда перебираться не стану. Может быть — в Саратове обоснуюсь.

— Почему в Саратове?

— Поближе к авиазаводу.

— Там нет авиазавода.

— Будет. Там станут выпускать истребители Яковлева — очень нужные войскам. Возможно, сумею поучаствовать в устранении проблем, если устроюсь поближе к технологической цепочке.

— А что? Проблемы будут?

— Проблемы бывают с любыми новыми машинами. Чтобы превратить конструкторский замысел в реальное грозное оружие всегда требуется время. И производственникам, и техникам и пилотам. А ещё обязательно вылезают неожиданности, связанные с тем, что вещь-то новая. Заранее неизвестно, как она себя поведёт в эксплуатации или в бою. Все машины реально становятся на крыло через год-другой упорных допиливаний. Уж на что Николай Николаевич — корифей, но и у него этот процесс имеет место.

— А помогать Николаю Николаевичу в этом случае вы не будете?

— Ему нянька не нужна. На моей памяти нет в его трудах ни одного коренного просчёта. Все неприятности с его техникой возникали из-за спешки сдать проект к сроку, из-за отставания в поставках моторов и других эффектов, связанных с внешними воздействиями. Моя задача, в основном, связана с необходимостью удержать его от поспешности. Творческий человек способен увлечься и не просчитать последствий того или иного шага.

— В конце концов, мы можем просто выслать его в Горький, — улыбнулся Аркадий Автандилович.

— Можете. Но лучше — наоборот. Официально снять с него судимость, или обвинение, или приговор — уж не знаю, как там правильно. Принести извинения: Мол, ошиблись, перебдели.

— Так он тогда вообще неуправляемым станет. Будет посылать всех куда подальше и делать то, что захочет.

— Вот и правильно, вот и хорошо. Не будет поспешности при разработке самолётов, уменьшится количество ошибок и испытаний с отрицательным результатом. Теперь, когда известны временные рамки, в которых требуется нужный результат, нет надобности гнать, как на пожар. Спокойный и уверенный в своей правоте главный конструктор важнейшего для страны вида вооружения — это огромный выигрыш.

— Да он же враг. Скрытный, затаившийся!

— Не забывайте, Аркадий Автандилович, с какой колокольни я смотрю. Кроме того, и вам известно, что после революции Николай Николаевич не срыгнул за рубеж вместе с Сикорским. А что беспартийный и верующий — то по этому поводу в конституции от тридцать шестого года будет для всех прописана свобода совести. Так что не только не враг. Даже не союзник. Он — от макушки до хвоста — наш человек. Один из верных исполнителей воли народа. И это, несомненно, одобрит сам товарищ Сталин. Было бы прекрасно, если бы к выходу такого важного для государства рабочих и крестьян единого для строителей коммунизма основного закона один из основополагающих его принципов был соблюдён.

Посмотрел на меня гость слегка покосившимся глазом, помолчал немного, да и откланялся. А я позвал Надю на плюшки — надо было срочно их есть.

Вскоре приехал Чкалов. Он осторожно хлопнул меня по плечу и как-то застенчиво попросил:

— Слушай, стыдно признаться, но я ведь ни разу не был в настоящем бою. А ты всё же четыре года воевал. Расскажи, как это?

— Да не четыре. По госпиталям валялся, по запасным полкам сидел или переучивался на другие машины. Так что в сумме не больше пары лет в реальной боевой обстановке. А как? Знаешь — утомительно. Когда работы много — с ног валишься. А то нервничаешь, что горючку не подвезли, или непогодой аэродром накрыло. В общем, тяжелая работа.

— А страх?

— Это да — бывает, что чуть не обгадишься в кабине, особенно спервоначалу. Потом боязнь притупляется, а это уже опасно. Нужно постоянно быть, как взведённая пружина. И головой крутить, чтобы не пропустить атаку. Немцы обычно старались на рожон не переть — забирались повыше, заходили от солнца и налетали со снижением с разгону, норовя пристроиться в хвост. Стрельнут с налёту, проскочат и скорее вверх. Знают, что на моём ишачке за ними не угнаться. Но одного такого я подловил — угадал момент для разворота и сумел полоснуть по нему из ШКАСов, потому что он не успевал со мною разойтись из-за высокой скорости.

— Так у тебя и сбитые есть на счету!

— Этого не зачли — дело было над оккупированной территорией, а я один шел из разведки. Потом я ещё от его ведомого отбивался — насилу ушёл. А вообще — да. Считается, что троих завалил.

— А на самом деле?

— Из не зачтённых только про этого могу уверенно сказать. Были подранки, но до конца я за ними не проследил. Может, ушли, может, упали. Когда летал на штурмовике, то одного мой стрелок свалил. А когда на пешке, то уже наши ястребки мессеров к нам не подпускали.

— Пешка?

— Пикировщик. Его перед самой войной сделали. Но мне досталась уже отработанная машина в конце сорок четвёртого. Я на ней, в основном, наступающие войска поддерживал. Зенитки нас доставали, а истребители — нет.

— Я тут, Александр Трофимыч, вот о чём потолковать хотел. Николай Николаевич как-то шибко распереживался по поводу твоего совета переехать в Горький. Думает всё, и выглядит рассеянным.

— Так успокой его. Только не нажимай. Ни за переезд, ни против. Пошути там, вроде как всевышний послал ему испытание и теперь ждёт — крепок ли духом человек? Нет ли в нём слабости, сомнений? То есть — пусть от сердца решит, на своё разумение, на собственные чувства. Как душа просит — так пусть и сделает.

— А ты на его месте как бы поступил?

— Тут такое дело, Валерий Палыч! Война эта велась не только ради захвата территории, а на уничтожение. Немцы на нашей земле столько мерзости натворили, что ради того, чтобы надрать им задницы, я всё, что угодно сделаю. У нас каждый седьмой погиб.

Чкалов нахмурился и попрощался. Когда он садился в машину, то вид имел подавленный.

* * *

На другой день спозаранку приехал Поликарпов. И сразу взял меня за горло:

— Вы утверждаете, что в результате той будущей войны погибнет каждый седьмой житель нашей страны. Но это же порядка двадцати миллионов человек! Разве возможно поставить под ружьё такую огромную армию?

— Не знаю. Я в этом не разбираюсь. А погибло двадцать семь миллионов человек. Из них около двух третей — мирные жители. От бомбёжек, или фашисты вообще целые деревни сжигали вместе с людьми. Знаете, по поводу точных цифр у специалистов не сложилось однозначного мнения, но население страны за это время сократилось примерно на одну пятую.

Николай Николаевич скукожился и побрёл обратно к машине, рядом с которой его ждал водитель.

А я понял, что переезд его КБ в Горький — дело решённое.

Глава 15. Окончание отпуска

Собственно, на этом — как обрезало. Никто ко мне больше не приезжал и ни о чём не спрашивал. Конарев пропал, да и стенографистка куда-то подевалась. Прислуги в доме, как обычно, было два человека — мужчина и женщина. Они меня по-прежнему исправно кормили. И это всё.

Я ел и разминался. Ещё спал, сколько хотел. Но незанятого времени оставалось много. Продумывал дальнейшее совершенствование своего самолётика. И чем тщательней продумывал, тем яснее понимал, что изменения, проведённые для сохранения управляемости при полёте хвостом вперёд, нужно «откатить» назад. Элероны этой конфигурации не получались без щели между своими поверхностями и задней кромкой крыла, а это увеличивало сопротивление набегающему потоку. Конечно, при тех ничтожных скоростях, которые обеспечивал мой слабосильный движок, это мелочи, но… да никаких «но». Не достать мне более мощного мотора. И на саму переделку придётся покупать, по меньшей мере, мешковину. Хотя, если удачно загоню на барахолке штиблеты, пальто и «непионерский» галстук, может остаться ещё на пару свёрл и килограмм шурупов.

Шли дни. Я питался и накачивался. Про меня, определённо, забыли. Или где-то что-то происходит? Такое, что всем не до меня.

Когда отпуск стал подходить к концу, обратился к мужчине, что работал по дому, с вопросом, как доехать отсюда до вокзала?

— А я машину вызову. Тебе завтра нужно?

— Завтра. На Одессу.

— Тогда, как позавтракаешь, тут и заедут за тобой.

Всё так и вышло — на другой день я сел в подкатившую легковушку и получил от водителя билет. Это хорошо, а то моих денег хватило бы только впритык. А так, я ещё успеваю пробежаться по привокзальным магазинам и поискать подарок своей Мусеньке. Только вот чемоданы, а их у меня теперь два, придётся оставить в камере хранения.

— Я завезу тебя в магазин по дороге, чтобы ты мог запастись едой, — словно прочитав мои мысли, сказал водитель. — Все командировочные так делают. Ты-то молодой совсем. Небось, в первый раз?

— Да. Спасибо дяденька, что надоумили. А мне бы сначала куклу сестрёнке купить. Настоящую, фабричной выделки. А где они продаются, не знаю.

— Это не беда, потому что я знаю. Со мной не пропадёшь.

Купил я и куклу в красивом платье, и хлеба, и сала шматок. И в поезд сел без проблем. Опять был мягкий вагон, купе на двоих и молчаливый попутчик, всю дорогу глазевший в окно. Он с собой провизии не прихватил, так что я его каждый раз любезнейшим образом приглашал разделить со мной трапезу. Доехал без приключений.

В аэроклубе не посмотрели, что я с дороги — сразу запрягли делать ревизию снятому с машины мотору, поэтому до села я добрался, когда уже начинало смеркаться. Мусенька мне обрадовалась, а после получения подарка, долго и задумчиво на него смотрела.

— Это что? Намёк? — спросила она, наконец.

Я некоторое время тупил, пока не смекнул, что она как-то специфически восприняла моё подношение. Бывает такое с женщинами, когда непонятно, отчего она надулась или пришла в восторг. Но ясность внесли сестрёнки:

— Мама! Смотри! Шурик Муське ляльку подарил!

Вот, поди, сообрази, что невинный подарок могут воспринять в качестве намёка на будущих детей!

И ведь восприняли — позвали к столу.

* * *

Зима в этих местах слякотная. Летная погода бывает редко и не подолгу. Поэтому работы в мастерских шли неспешно, планово. Ни авралов, ни переработок. Свободного времени у меня было достаточно — я вернул своему самолёту старые элероны и настроил тяги. А потом призадумался. Крыло-то у меня хорошее но, ни мотора к нему подходящего нет, ни фюзеляжа я толком не сделал. В зимнее время на нём неуютно, да и летом прохладно под постоянно набегающим потоком воздуха. И никак не облагородишь подобную каракатицу в пределах заложенной в неё концепции.

Аппарат создавался под определённую задачу — произвести впечатление на нужных людей. Теперь он — отработанный материал. Другое дело — крыло, рассчитанное на более существенные скорости, недостижимые без настоящего авиадвигателя. Которого я не в силах раздобыть.

Словом, что-то меня начинало потихоньку тревожить. Будто оставил недоделанным важное дело. Правда, в том, какое это дело, я себе отчёта не отдавал — на глаза мне попался самолёт, вот на него я и вперил свой внутренний взор.

Маета эта продолжалась до февраля, до прихода на моё имя письма от Валерия Павловича. Его известность в эти годы не так велика, как после знаменитого перелёта в Америку через Северный полюс, но среди авиаторов он — человек авторитетный.

— Так ты с самим Чкаловым знакомство водишь? — спросил начальник аэроклуба, лично вручая мне конверт.

— Встретились в Москве, когда был в отпуске, — ответил я уклончиво. — Случайно разговорились в трамвае про авиацию, вот он меня и запомнил.

А потом я и сам призадумался. Мне же приходили письма от Поликарпова с этого самого адреса, причем фамилия отправителя на них значилась правильная. Они что? Не попадали ни в чьи руки, кроме моих? Не попадали — почтальон доставлял и вручал лично. А тут они угодили в общую кучу. Значит, надзор за мной со стороны компетентных органов ослаб. Позабыт. Позаброшен.

* * *

Письмо было написано слегка Эзоповым языком. Или Палыч прикалывался? Сообщил он, что с Поликарпова сняли судимость, но извинений за допущенную ошибку не принесли, отчего Николай Николаевич жутко обиделся и самым скандальным образом уволился из ЦКБ, демонстративно бросив все разработки. Переехал в Горький и устроился в конструкторском бюро тамошнего авиазавода. То есть, стал рядовым производственным инженером.

По столице поползли слухи, что Поликарпов решил бросить изобретательство и нашёл для себя спокойную работу за хорошую зарплату.

На то обстоятельство, что ещё несколько сотрудников из его старого коллектива перебралось туда же, никто не обратил особенного внимания — отчего же не переехать, если директор завода даёт жильё! А Николай Николаевич не счёл за труд похлопотать ради старых приятелей.

В это же время на самом высоком уровне было принято решение, о том, что специализацией Горьковского авиазавода, который принято называть заводом номер 21, будут учебные и сельскохозяйственные самолёты. Также там сохранялось производство ранее освоенных серийных истребителей И-16.

Остальное я домыслил сам — мой план приняли и приступили к его реализации, немного подправив для убедительности. Наполнив, так сказать, толикой артистизма. То есть поддержка сверху прослеживается чётко. И что теперь я? Так и буду тут сидеть, притворяясь ребёнком? Да мне же нужно срочно переезжать к месту событий и, засучив рукава… что, засучив рукава? Хотя, я вполне себе нормальный расчётчик. Прочность, динамика, винтомоторная группа. И вычислительная техника у меня самая современная — счёты для сложения-вычитания и логарифмическая линейка для всего остального. На должность ученика меня примут, а там уж без разницы, как называться, если работаешь в коллективе повёрнутых на идею изобретателей.

* * *

Отдышавшись от охватившего меня восторга, я задумался о предстоящей разлуке с Мусенькой. Боязно мне её надолго оставлять — она же такая замечательная! Уже двенадцать лет — на глазах хорошеет и выправляется. А если кто голову ей вскружит? Или ещё что? Но и с собой её взять не могу — она живёт в семье с родителями и сёстрами. Не такое перекати-поле, как я. Опять же и самого меня никто никуда не звал. Старый армейский принцип «От службы не отказывайся, на службу не просись» никто ещё не отменял. И он до сих пор меня не подводил.

Снова терзания, снова сомнения. Но недолгие. Начальник аэроклуба сказал, что посылает меня в командировку в Горький на авиазавод принимать у промышленности новые самолёты для ОСОАВИАХИМА. Вроде как это не он так придумал, а ему сверху приказали.

— Пока на месяц оформляйся, а там, если дадут телеграмму — продлим, — сказал он на прощание. — Да смотри там, лишнего не задерживайся. Тут вот-вот начнутся полёты — кто будет за техникой присматривать!

Мусенька снова проводила меня на поезд и вручила торбочку с харчами на дорогу. Ну, в точности как та, из прошлой для меня, но теперь будущей жизни. И снова мы не обнялись и не поцеловались на прощание. Маленькие ещё.

Глава 16. Как мне аукнулся отпуск

Если кто не понял — в Горьком я раньше бывал. И даже жил. И работал на этом самом заводе. Было это значительно позднее, многое к тому времени изменилось, но некоторые места оказались знакомыми, поэтому я не плутал. Без особых проблем устроился в гостинице и утром к началу смены благополучно прибыл на завод. Прошёлся по цехам, посмотрел, как собирают самолёты. Тут сейчас царят древесина и ткань, которой обтягивают и крылья, и фюзеляжи. Пахнет клеем, лаком, стружкой. В цехе, размерами похожем на ангар, стоят в два ряда будущие крылатые машины, а вокруг — рабочие, занятые подгонкой и приделкой.

Внимания на меня никто особенного не обращает, потому что я тут не в пиджачной паре расхаживаю, а в обычном своём рабочем комбинезоне — понимаю, что не в дворянское собрание пришёл, а на производство. Оно и делу полезней, и заглянуть можно куда надо.

В другом цехе ставят моторы, дальше — регулируют тяги. Тут же и контролёры с инструментом проверяют углы и размеры. Не конвейер, но поток организован толково. А вот и выход на поле, вдоль края которого стоит рядок недавно собранных У-2.

— Ты откуда такой, весь из себя красивый? — ко мне подходит человек лет сорока с роскошными усами и папкой подмышкой.

— Из Осоавиахима.

— На приемку? Так чего медлишь — принимай, — и машет рукой как раз в сторону этого рядка.

Киваю и подхожу к крайней этажерке. Оглядываю её со всех сторон, проверяю, как что закреплено, как настроено, забираюсь и под сиденье, и за спинками не забываю пошарить, приборами интересуюсь, мотором. С виду — всё нормально. Проверяю качество обтяжки, слегка постукивая ногтями по ткани. Да, всё путём — уж я-то эти аппараты знаю «от» и «до».

— Вот формуляр, товарищ…

— …Субботин. Спасибо, — беру документы, просматриваю — и тут все правильно.

— В воздухе проверять будете?

— Непременно.

Забираюсь в кабину, устраиваюсь, пристёгиваюсь и жестом даю команду крутнуть винт. Мотор заводится легко, звучание его меня устраивает. Парень на краю лётного поля даёт отмашку — можно занимать взлётную полосу.

Выкатываюсь, разгоняюсь — машина послушна — и аккуратно, в академическом стиле взлетаю. Набор высоты, бочка вправо, бочка влево, полупетля с полубочкой, боевой разворот через левое плечо. Набор скорости и петля Нестерова. Набор высоты и сваливание в штопор. Выход — и на полосу, посадка и рулёжка обратно на своё место. Но парень с флажком отправляет меня в другую сторону.

Подходит девушка, та, что принесла документы, протягивает бумаги. Делаю запись о вылете, отмечаю, что замечаний нет, расписываюсь и направляюсь к следующей машине.

— Трофимыч! Кончай тут развлекаться! — ко мне торопится Конарев. — Тебя серьёзные люди ждут, а ты тут девушкам пилотаж всякий демонстрируешь. И где твой галстук?

Это он про то, что я сегодня не выгляжу пионером. А, поскольку за последние два года заметно подрос, то не всякий сразу скажет, что я ещё не взрослый. Поэтому я вместо пионерского галстука, надел не пионерский, делающий меня старше. В рабочей командировке, как-никак, среди незнакомых людей. Мне сейчас не стоит косить под пацана. Да и рост у меня уже не совсем мелкий — я заметно вытянулся. Отсюда и недоуменный взгляд девушки, которая отлично видит, что галстук на мне присутствует.

— Полно тебе, Егор Кузьмич шугать меня. Я, чай, не ворона. На приёмку ведь приехал.

— Сделаешь дело, и принимай себе, что душеньке твоей угодно, хоть до белых чёртиков. Пошли скорее.

Идем незнакомыми коридорами, а я, тем временем, думаю. Думаю о том, что отношение ко мне у товарища лейтенанта заметно изменилось. Я для него сейчас — часть команды. Свой человек. И это радует. Ведь мне неизвестно в каких кабинетах кому он что докладывал. Или даже доказывал. Однако сейчас ведёт себя, как единомышленник. Добрый знак.

Заходим в просторный скудно обставленный кабинет. Доска, несколько простых письменных столов, люди сидят на разнородных стульях. Человек десять, не больше. Из знакомых — Поликарпов и Наденька-стенографистка со своим блокнотом.

— Добрый день, — здороваюсь.

— Добрый день, — отвечает Николай Николаевич, и продолжает. — Коллеги! Это товарищ Субботин Александр Трофимович. Пригласил его проконсультировать нас по проекту, порученному конструкторской службе нашего завода к подготовке на производство.

Сел на свободное место. Слушаю.

— Завод должен приступить к выпуску учебно-тренировочного истребителя УТИ-17, доведя до возможности серийного производства экспериментальную машину — прототип истребителя И-17. Так поставлена задача, — сообщил представительный мужчина, одетый в полувоенном стиле. — К сожалению, это распоряжение не изобилует конкретикой. Практически, я сообщил вам всё, что содержится в техническом задании. Впрочем, сделано некое лирическое пожелание — машина должна облегчить курсантам, обучавшимся на тихоходных самолётах У-2, освоение скоростных машин в процессе усвоения навыков пилотирования боевых самолётов.

Какие будут вопросы, предложения, пожелания? — замолчал он, обводя взглядом аудиторию.

Люди не спешили высказываться, изумлённо переглядываясь. Я тоже переглянулся с Конаревым и, уловив его кивок, поднял руку, словно на уроке. Но раньше, чем Николай Николаевич успел предоставить мне слово, высказался мужчина лет сорока, одетый в опрятный серый халат, дополненный чёрными сатиновыми нарукавниками.

— Может быть, у кого-то есть догадка, с чего всё это началось? Откуда ветер подул? Что за настроения возникли там, — он поднял указательный палец, намекая на самые верхи.

— Было письмо от нескольких лётчиков-испытателей, отметивших прекрасную устойчивость и управляемость машины, а также склонность её выравниваться при брошенном управлении, — ответил всё тот же «полувоенный». — Люди, подписавшие его, пользуются заслуженным авторитетом и хорошо нам известны. Они единодушно рекомендовали начать выпуск этих самолётов с целью повышения качества лётной подготовки. Руководство среагировало.

— Так не бывает, — возразил интеллигентного вида хлюпик в косоворотке. — Чтобы без конкретных цифр и требований? Да никогда.

— Бывает, — встрял коренастый брюнет, сидящий правее меня. — Если не цепляться к бумажкам, а просто подумать. Сказано же, что за основу нужно взять И-17. Значит — параметры этого образца ухудшать нельзя. Но нужно устранить замечания к нему. А именно — увеличить кабину, уменьшить диаметр пропеллера и укоротить шасси.

— Не просто увеличить кабину, но еще и сделать её двухместной, для курсанта и инструктора, — добавил «халат с нарукавниками». — Это не только ширина фюзеляжа, но и длина. И как мы сохраним скорость? Она ведь и без того признана недостаточной.

— Надо же! — снова ожил «полувоенный». — С виду — чистой лирики бумага, а на поверку выходит — всё ясно. А ты, новенький, чего руку тянул. Не в школе ведь, чтобы спрашивать разрешения. Говори.

— Дополнительная информация, — вступил в разговор я. — Двигатели того типа, что применены в семнадцатом, будут год за годом совершенствоваться. Возрастать станут мощность и обороты. Соответственно, мы должны обеспечить будущую машину возможностью принять на мотораму двигатель мощностью до тысячи трёхсот сил и массой килограммов шестьсот-семьсот. Через несколько лет. А пока будем ставить то, что есть.

— А какая ещё есть дополнительная информация? — донёсся до меня ехидный голос Поликарпова.

— В системе охлаждения двигателя нельзя применять испарительный принцип или жидкости с повышенной температурой кипения. То есть — с радиаторами пободаться придётся. Ещё нельзя применять для обшивки ткань — на высоких скоростях, к которым мы подберёмся, она будет нас подводить. Более того, уже сейчас в пикировании можно добиться оголения крыла. Из замечаний, которые нужно устранить, не упомянутых сегодня, ещё обзор назад из пилотской кабины. Дальше у меня только хорошие новости, — я снова посмотрел на Конарева. Тот показал мне раскрытую папку, где лежали бланки. — Но они — под подписку о неразглашении. Если кто не желает, может не подписываться, а ограничиться тем, что уже прозвучало. Это не приведёт к увольнению или иного рода наказанию, просто не всё дальнейшее будет понятно. Ругаться станете на глупые требования и тупых руководителей.

Люди заулыбались и потянулись за листками. Этих подпиской не испугаешь.

Когда с бумагами было закончено, а присутствующих демонстративно переписали и пересчитали, я снова заговорил.

— На самом деле мы — участники необычной спецоперации, прикрывающей создание новых боевых самолётов. Так уж вышло, что я должен ввести вас в курс ряда важных обстоятельств. На самом деле мы будем проектировать боевые истребители, и выпускать их малыми партиями для летных учебных заведений, искусственно занижая официальные показатели наших машин. Иначе трудно было бы держать будущего противника в неведении относительно того, что ожидает его в случае нападения на нашу страну. Враг должен быть обманут — так решила партия, и мы, верные приверженцы её, призваны исполнить свой долг перед родиной.

Теперь — о замысле. Истребитель-спарка окажется несколько переудлиннён, но боевой вариант лишится передней кабины, и лобовая часть фонаря перекочует назад на одну позицию. Освободившееся пространство должно оказаться в центре массы машины, потому что будет заполняться в зависимости от конкретного назначения. Бомбоотсек на полторы-две сотни килограммов смертоносного груза. Дополнительный бак, для обеспечения полёта на значительное расстояние. Или место для боезапаса пушки калибром тридцать семь или даже сорок пять миллиметров. Обязательным вооружением станут два скорострельных пулемёта винтовочного калибра, стреляющие через плоскость винта, то есть синхронизированные. Кроме того, ещё одно орудие должно стоять в развале цилиндров. Или крупнокалиберный пулемёт, или автоматическая пушка калибром двадцать или двадцать три миллиметра. В противотанковом варианте на её месте окажется орудие большего калибра.

Под плоскостями должны быть готовы места для подвески нескольких бомб или реактивных снарядов. Переделку желательно обеспечить в условиях передвижной авиаремонтной мастерской или, если получится, силами полковых техников. Также необходимо предусмотреть размещение прицела для бомбометания или разведывательной фотоаппаратуры.

Самолёт предполагается не высотный, километров до пяти. Как видите — задачи серьёзные. Однако сразу предупреждаю — не обвешивайте машину оружием, словно ёлку. Она должна сохранять маневренные качества истребителя, пусть и несколько уступающего противнику, но способного постоять за себя. Так что — нужно знать меру, а не идти на поводу у тех, кто захочет превратить УТИ в бомбовоз или установку залпового огня. Если мы от этого не удержимся, обломками наших самолётов будет покрыт весь театр военных действий. Их просто посбивают.

— То есть — многоцелевой скоростной и маневренный истребитель, — констатировал Поликарпов.

— Да, — кивнул я. (Признаться, в поставленных мною задачах нет ничего фантастического. Всё это уже было — во время войны подобным изменениям подвергался самолёт Як-9. То есть — имел несколько вариантов исполнения. Но эти мысли, понятно, про себя).

— Простите, а для чего ставить на истребитель противотанковую пушку? — поинтересовался «полувоенный». — Ведь её отдача просто остановит машину в полёте, особенно после длинной очереди.

— Вы и сами ответили, — улыбнулся я. — Для борьбы с бронетехникой. Многие лёгкие и средние танки будут уязвимы для снарядов этих калибров. Что же касается торможения — да, оно окажется серьёзным. И отдача получится немилосердной. Вот это нам и предстоит учесть в своей работе заранее. Возможно, ограничив длину очереди. Или, добившись от конструкторов вооружения использования принципа длинного отката ствола, растягивающего отдачу. Стрелять с пикирования, наконец.

— При длинном откате ствола ухудшается кучность.

— А разве бывает, чтобы решение не имело отрицательных сторон? — пожал я плечами. — В одном выиграешь, в другом — проиграешь. Нужно искать варианты, дающие максимальную эффективность. Скажем, с самолёта по танку будут стрелять с пары-тройки сотен метров. На таких дистанциях кучность ещё приемлемая, и на пикировании остановить самолёт не так-то просто.

— Простите мою смелость, юноша, — вмешался «интеллигентный». — Но хотелось бы знать, как это вы, столь молодой человек, безапелляционно рассуждаете о вопросах, которыми явно не занимались. Вы ведь даже не лётчик, не говоря уже об опыте конструирования или эксплуатации самолётов.

— Уже лётчик, — ухмыльнулся Конарев. — Можно сказать — воздушный хулиган.

— Э-э… Егор Кузьмич! Дозвольте мне самому объяснить, — прервал я своего «следящего». — Дело в свойствах моей памяти. Многие люди щедро поделились со мной своими знаниями, а я хорошо запомнил то, что узнал. Работаю я учеником моториста в аэроклубе — так что не понаслышке знаком с особенностями эксплуатации летательных аппаратов. Вот одно к одному и сложилось. Ну а Николай Николаевич счёл полезным выдавить из меня всё до капли, чему я искренне рад. Иногда могу выступить в роли справочника по ряду вопросов — то есть допрашивать меня можно. Если в чём не разобрался — сознаюсь сразу. И ещё я расчетчик, каких мало. Профиль крыла, винтомоторная группа, управляемость и иногда могу турбулентность предсказать в местах сопряжения поверхностей. Бывать здесь смогу наездами, но, если понадобится, меня вызовут.

«Интеллигентный» кивнул. Похоже, я его удовлетворил.

* * *

Когда основная масса присутствующих разошлась, в комнате кроме нас с Поликарповым остались только Конарев и стенографистка.

— Ну и жук вы, Александр Трофимович! — воскликнул безопасник. — Я уж испугался, что выложите всё про перенос памяти, а, ишь как гладенько острые-то углы объехали. И нигде не соврали.

— Стар я уже, чтобы врать, но уж если правду говорить нельзя, то просто нужно подобрать правильные слова.

— Слова. Кстати, о словах! Вы как-то раз упомянули какую-то шнягу. Что имелось в виду? — поднял глаза от бумаг Поликарпов.

— Это из молодёжного жаргона. Знаете, сколько этих вывёрнутых словечек, в разное время резало мои уши. Я их, конечно, не одобрял, потому что мусор они в языке, но в ряде случаев проявил нестойкость. Подпал, так сказать, под влияние. Особенно правнуки меня активно обрабатывали — такие балбесы и пустозвоны, что… простите старческое ворчание.

Ну а у слова шняга имеется целый ряд близких аналогов. Приблуда, фиговина, ерундовина, хреновина, приспособа, штукенция, рогопега и… право, число им — тьма. Но основное значение — устройство, вещь, действующий образец.

Глава 17. Жизнь-жестянка

— Давайте, Александр Трофимович, поговорим о планах на будущее, — сидим мы сейчас не на заводе, а в моём гостиничном номере. Конарев и стенографистка Наденька нанесли мне визит, о котором предупредили заранее.

— Давайте. Начнём, наверное, с того, что связано с коллективом Поликарпова.

— Что? Вы не всё изложили? — охнул мой куратор. — Там же работы распланированы на много лет вперёд.

— Этого недостаточно, — улыбнулся я. — Во-первых, сам Николай Николаевич давно осознаёт, что заложенный в проекте самолёт не станет королём воздуха — из-за своей многофункциональности он окажется несколько перетяжелён, отчего потеряет в динамике и будет проигрывать самолётам противника. А нам потребуется истребитель истребляющий. В первую очередь, истребляющий истребители. Машина для захвата господства в воздухе.

Поверьте, он уже задумал отсечь от семнадцатого всё лишнее, облегчив его и обжав, оставив только пару пулемётов и далеко не противотанковую пушку — этого хватит против любых самолётов противника, а лучшей защитой такой машины послужат маневренность и скорость.

Не нужно ему в этом мешать. Лучше иногда закрыть глаза на некоторое самовольство, чем задушить на корню хорошую идею. Тем более что технологически этот семнадцатый — обозначим его индексом «М», что значит маневренный — окажется близок к основному — универсальному. То есть перестройки производства под себя не потребует — обе машины можно будет даже чередовать в одном потоке.

— Ну, это понятно, — согласился Конарев. — Но это даже не план, а просто предвидение.

— Ещё Николаю Николаевичу поручат проектирование высотного истребителя для противовоздушной обороны промышленных центров. Высотность где-то больше десяти тысяч метров и кислородное оборудование. Но от меня там ничего не потребуется — этот коллектив справится с задачей сам, причем, наилучшим образом. Где-то после тридцать восьмого года — то есть успеют вовремя.

— А почему не сейчас?

— Нет подходящего мотора. Но появится он именно тогда, когда нужно. И новая высотная машина в своей конструкции впитает в себя опыт, накопленный при работе над нашим семнадцатым. Так было и в прошлый раз. Только тогда этот семнадцатый так и не «допилили» — то Валерий Павлович летал в Америку через Северный Полюс, то Поликарпов строил истребитель танков с двумя моторами, или участвовал в конкурсе на самый простой бомбардировщик. Сейчас за Чкалова и я смогу поработать, а коллектив сконцентрирован на том, что действительно нужно. Не стоит ничего менять.

— Ну а на других направлениях? Вы же разбираетесь и в штурмовой авиации, и в бомбардировочной.

— Если вмешаться раньше времени, или даже начать обращать внимание на деятельность какого-то конструкторского коллектива, то невозможно с уверенностью предсказать результат — я не вижу будущего, а знаю только то, что было. Если это «было» изменить — мы лишимся послезнания. Отсюда и моя сдержанность в выдаче информации. Впрочем, есть момент, о котором мне стоило бы узнать, как только, так сразу. Если это в ваших силах — свистните, как только конструктор-вооруженец Таубин представит на испытания первый образец двадцатитрёхмиллиметровой авиационной мотор-пушки. А вообще-то следующее моё вмешательство потребуется только летом тридцать восьмого. Но где и как — лучше, чтобы это оставалось неизвестным даже вам.

— А до тех пор?

— До тех пор я стану бывать здесь наездами и с удовольствием принимать участие во всём, что творится на этой творческой кухне — то есть — жить в своё удовольствие. А дома, в аэроклубе, зарабатывать на жизнь.

— Да уж, да уж! — хохотнул Егор Кузьмич. — Так я и поверил, что не затеешь какую-нибудь новую постройку.

* * *

В конструкторском бюро действительно было очень интересно — полным ходом шли компоновочные работы и быстрые прикидки. Тот период, когда будущая машина буквально рождается на глазах, обретая зримые очертания. Я мало что предлагал — этот процесс отлично шёл и без меня. Иногда проверял сделанные расчёты, но тихонько, про себя.

Как обычно, никуда не хотели со вкусом вставать радиаторы охлаждения двигателя. Их нужно обдувать, а они создают сопротивление. Я по памяти нарисовал конфигурацию воздухозаборников Пе-2, где применялись аналогичные моторы. Этот вариант совпадал идеологически с тем, что был принят раньше, но парни его сильнее «загладили», то есть — тут я не помог. Зато помог с винтом — здесь раньше не делали четырёхлопастных. Я ужал его с трёх и двух десятых метра до двух семидесяти, загнув лопасти саблями — приготовил сразу для всех последующих модификаций моторов до максимальной из тех, какие помнил и в расчёте на максимальные обороты. Для более ранних моторов этот винт тоже проходил не хуже традиционных с прямыми лопастями — уж если делать для них литьевые формы, то один раз. Да и втулку сразу следует на все случаи сконструировать и отладить.

Много работы было на стыке крыла и фюзеляжа и со сдвижным колпаком фонаря. Пришлось повыделываться, чтобы снять турбулентность с его задних кромок. А ещё из-за риска заедания в случае повреждения полозьев в бою он мне вообще не нравился, но откидной, как у мессера, тоже не годился — сорвёт, если открыть в полёте, а наши лётчики часто переговариваются жестами, потому что без раций. Срисовал с Фокке-Вульфа-190, за что был проклят технологами, занимавшимися оргстеклом.

А потом командировка моя закончилась, и я отправился домой. Как раз в аэроклубе настала пора интенсивной лётной подготовки — самое страдное время.

* * *

«Счастье» рухнуло на мою голову внезапно. Мои четырехлопастные винты попались на глаза кому-то из Туполевских ребят. Их ведь делают на моторостроительном заводе, а авиаконструкторы интересуются. Эти «шняги» сразу «освоили» для каких-то бомбардировщиков, но мне не сказали для каких. Хотя я точно знаю — для СБ. Те, кому положено, выяснили, что чертежи пришли из Горького и взяли за воротник Поликарпова. А тот так и сказал — Субботинская шняга.

Потом была премия. Большие деньги, если кто сомневается. Ну, на мой достаток — вообще целое состояние. То есть я крепко растерялся потому, что просто не представлял себе, что с этим делать. То есть — ну, не умею я тратить. Мог бы, конечно, купить авиадвигатель, если бы они продавались, но, во-первых, не продаются, а стоят на штучном учёте. А, во-вторых, доступный, в принципе, стосильник М-11 кажется мне слабоватым — хочется чего-нибудь более солидного. Но ничего подходящего ни в памяти, ни на виду нет.

Пачку резаной бумаги привёз мне Конарев и, как принято в их ведомстве, не стал объявлять во всеуслышание о том, какой я замечательный. Он вообще как-то сумел замять шум и провернуть всё тихо. Но, поймите моё затруднение — не умею я тратить такие суммы. Раньше, когда случались у меня крупные премии — отдавал жене. Они и булькали куда-то в неведомое. Но сейчас Мусенька ещё маленькая — не стоит ей даже знать о них.

* * *

На Троицу был я в семье своей суженой — обедали мы. Разговор крутился о том, о сём, но вдруг средняя сестрица возьми и ляпни:

— Ты, Муська, небось, когда вырастешь — уедешь со своим лётчиком. А сюда только в гости будешь заезжать, — и на меня покосилась. Дразнится.

— Нет уж, — отвечаю, — лучше вы к нам. Вот будете у нас на Колыме…

Радость моя рассмеялась, а младшая из сестричек распахнула свои глаза и удивилась: — ты же говорила, что хочешь переехать на Волгу, а не на Колыму.

Тут у меня мозги и заработали по-взрослому. Ведь, действительно, жили мы в Горьком, и нам там нравилось. Сначала по частным квартирам мыкались, потом в бараке, а уж, когда хрущоб понастроили, то и в квартиру с удобствами переехали. Но сейчас-то никто не мешает мне купить домик на окраине в тихом месте. А потом, глядишь, как начнётся война, перевезти туда мать и сестёр моей ненаглядной. Отца-то не спасти — его дело солдатское. Но, глядишь, дети наши при бабушке вырастут, да с родными тётками. Это, если кто не знает — большое дело. И не придётся Мусеньке работать там, откуда всегда можно прибежать домой — дворничкой, или уборщицей. Она только, когда детей подняли, устроилась библиотекарем, как мечтала.

Итак — подумаю о жилье в Горьком. Смогу ли я купить квартиру за деньги? Не уверен. Будь у меня таланты Остапа Бендера — наверное, ухитрился бы. Но, что имеем, то имеем. К мошенничеству особых способностей у вашего покорного слуги нет.

Частный дом? Наверное, смогу купить. Если, не на своё имя, то на Мусенькину маму — чай, не откажет в такой малости! Меня в этой семье принимают всерьёз, хотя с виду я и мальчик. Видимо, суженая моя всех заразила своей верой в серьёзность моих намерений. Она же старшая — сёстры её слушаются, да и матушка считается с её мнением — это заметно.

Но, если покупать в пределах известной мне городской застройки — ведь снесут! Ну и что, что дадут квартиру со всеми удобствами! А кто заранее угадает, на какое количество членов семьи!? Дети-то у меня довольно быстро разлетелись по институтам в разные города. А потом и зажили своими семьями. Попробуй, предскажи, когда этот снос произойдёт в каком районе — я просто этого не помню.

Когда мне, выделяли квартиру, нас пятеро было. А в те поры семей с тремя детьми встречалось не так уж много — после войны среди городского населения долго господствовала айн-киндер систем. Так тогда в одной хрущёвке специально из двух соседних квартир организовали одну — для меня. Потом, когда приезжали внуки, а было это часто, мы не ходили друг у друга по головам.

Хотя, летом больше времени проводили на даче. Позднее и внуки нас не забывали — некоторые годами жили с нами, пока учились в институтах. Так уж вышло — дети разлетелись, зато начали слетаться внуки.

Стоп! Дача! Участок нам выделили в овраге неподалеку от колхозного села. Постепенно народ из этого села перебирался в город, но поселение от этого окончательно не загнулось. Там до сих пор, то есть до две тысячи десятого, был магазинчик и дорога действовала. Фермеры копошились, птицеферма кудахтала, и богатенькие буратины ставили особнячки с виньетками высшей сути. Хотя в шестидесятых, когда наш садовый кооператив только начал в том овраге окапываться, колхоз жил полноценной жизнью, и механизаторы за поллитру беленькой безвозбранно творили для нас разумное, доброе, вечное.

Эх! Какие времена были! Автобус ходил до станции, до электричек. А ещё у нас имелась легковушка — добраться до дачи было не так уж трудно.

А что сейчас? Дорога, непременно, есть — на телеге или на тракторе проехать можно. Но автобус ходит вряд ли. Машины у меня нет — не летать же на самолёте! В том смысле, что это было бы чересчур раскованно, хотя, технически выполнимо. Что я себе реально могу позволить — это мотоцикл. Где его купить в этих местах — знаю. Довезти его до Горького можно в багажном вагоне. Тем более что ехать мне в обоих случаях, с конечной станции, до конечной. Пересадка в Москве — не проблема. Остаётся приобрести сей немудрёный транспорт и ждать вызова в командировку на авиазавод. А уж там я до знакомых мест дорогу найду и поинтересуюсь — нет ли в том селе домика на продажу? Шансы у меня неплохие — индустриализация идёт полным ходом, деревенское население потихоньку переезжает в города. А, жить в селе и работать на заводе при наличии мотоцикла — не проблема. Расстояние там не слишком велико — за полчаса даже без спешки можно добраться. Ну, или минут за сорок, если дорога окажется в ужасном состоянии.

* * *

Мотоцикл я купил с рук. Старенький, одноцилиндровый. Выбрал его из-за того, что с запчастями нет особых проблем — видел на Привозе, потому что эта модель в наших краях встречается. Привёл его в порядок и, прежде всего, поехал в село — не откажется же подруга со мной покататься!

Конечно, не отказалась. Отлучилась ненадолго в дом и вернулась в шароварах, да ещё и с корзинкой. С увесистой такой — взгромоздила её на колени, усевшись позади, да мы и поехали. Только выбрались за село, как пассажирка моя запросилась за руль. Отказать было выше моих сил. Конечно, я Мусеньку хорошенько проинструктировал и был внимательнейшим образом выслушан. А потом уселся позади, проклиная жёсткую корзинку, не позволяющую притиснуться поближе. И мы довольно уверенно покатили. Куда? Я думал на пикничок — на такую возможность как раз и намекала корзинка. Но оказалось — на рынок, что в городе.

Потом я немного подождал, пока светоч грёз моих не расторгуется, а уж потом мы заехали на пляж, где отлично искупались и даже полакомились мороженым — угощала подруга, а сорт выбирал я… шучу. Здесь и сейчас никаких сортов мороженого нет. Оно одно на всех и ничем не хуже любого из двадцать первого века, потому что вкусное. Только не в стаканчике и не в рожке, а зажато между кругленьких вафельных пластинок и капает на пальцы.

А потом Муська забросила меня на аэродром и укатила домой.

Я присел в тенёчке и крепко себя выругал — ну тупица же, что ещё скажешь! Если девчонка пилотирует самолёт, пусть и не самый быстрый, то уж с мотоциклом справится наверняка. И ей этот транспорт действительно нужен — на трамвае до города туда-сюда обернуться — больше, чем полдня уйдёт с пешей пробежкой до рынка и назад. А они живут с продажи яиц. Радость же свою больше чем за шестьдесят лет совместной жизни я успел изучить — она не только заботливая с самого детства, но и очень практичная. Мы-то до города и обратно, считая продажу доставленного товара и маленькие радости, управились за три часа.

Судя по всему, мне понадобится ещё один мотоцикл.

Глава 18. Снова командировка

Если кто-то думает, что покупка мотоцикла в это время — дело простое, то смею возразить — не так-то это легко. Если один раз повезло, то в другой — дудки. Словом, даже подержанным старьём разжиться непросто. Велосипеды — да, бывают в продаже. Особенно на барахолке. И в госторговле случаются. В общем, я решил, что для меня и так сойдёт.

Оказалось — решил вовремя. Только исполнить не успел — в конце августа меня снова отправили в командировку всё на тот же завод.

— Вот, Субботин, с одной стороны — хорошо, что работник ты справный, — высказался по этому поводу начальник аэроклуба. — Положиться на тебя можно в любом деле. Но другим, оказывается, тоже такие надобны. А если эти другие — начальники, то и не знаешь, радоваться, или грустить. Эх-х! Заберут тебя от нас. Чую — заберут.

Я, как мог, постарался его успокоить и убедить в том, что не дам согласия на перевод. Хотя… я ведь тут на птичьих правах и опекуна у меня нет. А что — назову, если что, этого дядьку своим опекуном. Формально я ведь числюсь в его заведовании, а летать он мне ни разу даже не попытался запретить. Имею в виду, на своём собственном частном самолёте. На У-2 я и сам не прошусь, чтобы не ставить его в неудобное положение и не подставить в случае чего. Так что у нас вполне себе мир-дружба-жвачка. Он и премии мне выписывает изредка. Маленькие, но всегда кстати. И не за красивые глаза, а за хорошую работу — то есть воспитывает.

Нет, мне из-под его крылышка выбираться не с руки — кто ещё так прикроет? Имею в виду в мирской жизни. «Крышу», которую предоставляет ведомство, где работает товарищ Конарев, лишний раз лучше не беспокоить. Особенно, бытовыми вопросами. Могут неправильно понять.

* * *

В Горьком была готова «спарка» И-17, на которой меня в воздух никто не выпустит. Потому что знают, сколько лет мне по документам. На У-2 выпускают без проблем — для заводчан я — командированный. Кроме того — направлен на приёмку. Лишний раз беспокоить требованием предъявить документы того, от кого зависит план, никто не станет. Ну и работу эту я делаю хорошо, выявляя все «шероховатости» в рабочем порядке без лишней волокиты и бумажной возни, за что имею возможность покружить в небе и «пофигурять», как пожелаю.

А в конструкторской службе есть человек, который не станет подвергать риску юный неокрепший организм. Зато он подвергает нешуточной нагрузке мой разум — готовый самолёт — всего лишь прототип. Облётанный, испытанный, добротно сделанный, но не серийная машина. Кстати, с двигателем на сотню лошадок больше, чем у образца тридцать четвёртого года, и с более тяговитым винтом, он разогнался до пятисот километров в час. До той самой скорости, которой перед этим не достиг. Но в документацию внесли четыреста восемьдесят.

Сейчас, когда пришла пора подготовки рабочих чертежей и составления техпроцессов, из вашего покорного слуги буквально вынули душу, требуя рассматривать узел за узлом, сборку за сборкой, шаблон за шаблоном.

Не стану утверждать, что «выловил» всё, но килограммов пятнадцать веса самолёта я сэкономил. Один узел перекомпоновал, а то такой, как был предложен сначала, простому рабочему не собрать. Подсказал вариант сверла, позволяющего за один проход делать и отверстие в листе, и зенковку под головку шурупа. Словом — не творчество, а тысяча мелочей. Еще много рассказывал о шаблонах, кондукторах и других приспособлениях, о методе зависимого образования форм и размеров сопрягаемых элементов конструкции и технологической оснастки, необходимой для изготовления или правильной сборки этих элементов. О перенесении форм с единого эталона — с чертёжа в натуральную величину или с этого самого прототипа после его доводки.

Словом — раскрутили меня по-полной. Но это, скорее, технологии, чем конструкция. В конструкции же самой заметной чертой было полное отсутствие на обшивке ткани. Вместо неё использовали, преимущественно, «авиационную» двух с половиной миллиметровую фанеру и текстолит такой же толщины, из которого сформовали места сложной формы — как правило, сопряжения плоскостей и фюзеляжа. То есть там, где неудобно гнуть из листа.

В наборе крыльев и фюзеляжа было много стальных профилей, аккуратно и чисто сваренных. Придираться к этому я был решительно не в состоянии — всё выполнено безупречно.

Вооружение уже на месте — два синхронных ШКАС и двадцатимиллиметровая пушка ШВАК, стреляющая через ось винта. Не уверен, что пушка «боевая», но даже если это массо-габаритный макет — всё равно хорошо.

— Твои сбалансированные закрылки заметно снизили взлётную и посадочную скорости, — объяснил Поликарпов, показывая ватманы с чертежами. — За счёт этого мы смогли сильнее заострить переднюю кромку крыла, потеряв часть подъёмной силы на малых скоростях, но выиграв в сопротивлении при нормальном полёте. Тоже прибавка к стремительности.

— А что это за переменные данные для вариантов исполнения? — показал я на спецификацию.

— На одну нервюру у центроплана меньше — и крыло становится короче. Как раз для серийных И-16. Кстати, шасси мы использовали от них.

— Электромоторчик бы поставить на механизм уборки шасси! А то затренировывает крутить эту ручку.

— Поставим, дай время. На электрооборудовании сейчас много переделок. Приспосабливаем машину к ночным полётам. Подсветка, габаритные огни, электросброс для бомб и пуска реактивных снарядов. Это я всё о тех же ишачках.

— А скажите, Николай Николаевич! Не было у вас мысли изменить балансировку серийной машины? Вы ведь тогда, когда её проектировали, старались сохранить маневренные качества истребителя-биплана. От этого и сделали самолёт вертким, что привело к его неважной устойчивости.

— Мысль была. И даже окрепла с той поры, как поставили бронеспинку — она ещё сильнее сместила центр тяжести назад. А тут пришло задание на установку кислородного оборудования для высотных полётов — баллон ведь тоже не пушинка, и разместить его впереди немыслимо — опять придется сзади прилаживать.

— Отличное обоснование для того, чтобы подальше вытянуть вперёд мотораму. Заодно и обтекатель поглаже сделаете.

— С обтекателем длина оси мотора не пускает. Хотя, меня уже трамбуют поставить винт с твоей шнягой, а я выкатил ответное требование насчёт оси. Пойдём-ка, порисуем, да прикинем развесовку.

В кабинете Поликарпов раскинул по столу листы миллиметровки с карандашными набросками — явно прорисовывались будущие контуры И-180, но не с двухрядной звездой, а с однорядной. То есть первые прикидки он выполнил довольно давно. А мне известно, что одним из последних однорядников на И-16 был тот самый двигатель, на котором самолёты Ан-2 летали даже в двадцать первом веке. Тысячесильный. Позднее, правда, ставили ещё его форсированную до тысячи ста модификацию, но она на старое место вставала без существенных переделок. Только этот мотор будет готов позднее, незадолго до войны. Вот об этом я и рассказал.

— Но ведь этот двигатель окажется тяжелее. Опять придётся планер пересчитывать и менять развесовку. То есть — поползёт вся конструкция.

— Будет ещё один вариант. Двухрядный мотор из Запорожья. Из тех, которые слыли не очень надёжными, но их всё-таки ставили на многие самолёты, в том числе и на дальние бомбардировщики из-за меньшего сечения и приличной мощности. А потом где-то к сорок второму пермяки тоже доведут до ума свою двухрядку. Оба эти движка и длиннее и тяжелее нашего нынешнего М-25. В расчёте на них в удлинённом носу И-16-го нужно создать резерв пространства и массы.

— Заранее сделать более прочную мотораму, — загенерировал Поликарпов. — Но это, полагаю, не балласт, который можно будет выбросить, когда наступит момент замены мотора.

— Не балласт, — согласился я. — А не подумать ли нам о заполнении носа ШКАСами. Мощнее и тяжелее мотор — меньше пулемётов. Их стволы можно будет выставить между цилиндрами. Это же целая батарея!

— Заманчиво. Военные придут в восторг. Ну-ка, прикинем, — на чистом листе миллиметровки появились до боли знакомые очертания обтекателя от Ла-5 с вписанными контурами втулки винта изменяемого шага. Дальше встал собственно мотор, за которым нарисовались пулемёты.

Я защёлкал костяшками счёт, суммируя размерные цепи, а Поликарпов принялся выписывать массы и размечать на эскизе их центры.

— Чем тяжелее и мощней двигатель, тем меньше пулемётов, — бормотал я себе под нос.

— Лючки в виде участков снимаемой обшивки. Дюраль с креплением винтами к стальному каркасу, — бормотал Николай Николаевич. — И к мотору доступ нужен, и к патронным ящикам. Да и оружие для чистки снимать приходится частенько. А дальше переходим на фанеру. Прилаживаем крылья и хвост прямиком от спарки и выбираем место для центроплана.

— Ой! — спохватился я. — Но ведь через двухрядную звезду стволы пулемётов между цилиндрами не пропихнёшь! Выиграем в поперечном сечении, но куда денем вооружение?

— В крыльях спарки оставлены места и под оружие, и под пулемётные ленты. Кучность, конечно, ухудшится, да и больше пары стволов туда не влезет. Баки, шасси, тяги — им тоже нужно место, а крылья у нас стали тоньше. Не поймут военные таких изысков.

— Без пушек в будущей войне нельзя, — согласился я, судорожно вспоминая всё, что знал о вооружении Ла-5. Точно помню, что пушки на них стояли, причём — в фюзеляже. Но как? Не знаю.

— Не будем горячиться, Александр Трофимович, — улыбнулся Поликарпов. — Пока у нас нет не только двухрядных двигателей, но даже их чертежей, мы ничего поделать не в силах. В крайнем случае, сделаем обтекаемые выступы для монтажа под ними серьёзного оружия. Или, вдруг, всё-таки, между лицевыми проекциями цилиндров двух рядов найдутся подходящие зазоры, чтобы протолкнуть относительно тонкие стволы? Если поговорить об этом с пермяками или запорожцами заранее, наши шансы на успех возрастут. Не мучайте себя так — отдохните. А я, со своей стороны, обещаю назвать новую модификацию УТИ-16 и попрошу Валерия Павловича рекомендовать её в качестве самолёта для освоения навыков пилотирования И-16.

— Боюсь, ничего из этого не получится. С такими лётными характеристиками и количеством стволов её сразу примут на вооружение и поставят в серию.

— Вы как-то ушли мыслями в будущее и забыли, что мотор нынче в полтора раза слабее обещанного, а масса аппарата завышена. Так что летные качества пока выйдут средненькие. Если меня попытаются заставить увеличить скорость, я попрошу более мощный двигатель и стану его дожидаться, как и планировалось. Что, боитесь «засветить» машину в Испании?

— Боюсь, — признался я и пошёл отдыхать.

* * *

Село, где располагался колхоз «Луч» я отыскал с воздуха, когда облётывал один из принимаемых У-2. Всё оказалось знакомо — овраг, где размещался наш дачный кооператив, уже чётко просматривается, хотя и покрыт густой порослью. И так же вливается в длинный мелководный затон, петляющий до основного русла Волги. На полях две конные жатки и многочисленные бабы с граблями — уборка уже началась. Дорога тоже видна, хотя местами и скрывается под кронами деревьев.

Специально снижался, чтобы лучше рассмотреть — вроде, следят за ней. Видно, что ямы засыпают и ровняют чем-то волокущимся.

Так что — можно ехать.

Велосипед я купил. Снова с рук — на барахолке. Привёл его в порядок. На багажник приладил сумку с харчами и прихватил рыболовные снасти. Нет, я не фанат, но иногда люблю посидеть с удочкой. Поэтому, когда у меня появились средства, купил на Привозе крючков и новых заграничных лесок. Говорили — самые лучшие — шёлковые. Составное бамбуковое удилище нынче тоже вещь не дешёвая, но у меня есть.

Дома-то я рыбачил в небольших степных водоёмах, так называемых ставках, где попадаются всё больше пескари. А здесь, как ни крути, водится очень даже приличная рыба, что я прекрасно знаю из своей будущей жизни. Хотя, признаюсь честно — на этот раз снасти с собой — только для отвода глаз. Свой план обзавестись тут жильём я пока держу в секрете.

До села добрался чуть больше, чем за два часа — ехал не торопясь. И вот, едва слез с седла, вокруг меня собрались ребятишки. Четверо — моих лет или чуть старше, смотрят, набычившись. А позади стайка мелюзги.

— Ты чо сюда припёрся? — законный вопрос. И прозвучал он из уст мальчишки со знакомыми чертами.

— Как это чо? — нашелся я немедленно. — Ты ж обещался рыбное место показать. А я крючков привёз и лесок. Я же Шурик. Тот самый. Или ты уже запамятовал, Фимка! — этого человека я знал много позднее уже, когда лет через двадцать после войны копался в этих краях на своей даче. Он тогда был глух на одно ухо — следствие контузии. Но рыбак — страстный. А какую уху варил!

Теперь же по лицу этого в высшей степени достойного недоросля волнами пробежали сомнения и, не побоюсь этого слова — терзания. А я достал моток лески и предъявил «неубиенное» доказательство. В подобной ситуации возможно недопонимание, но возникновение конфликта пресечено в зародыше — для остальных — мы знакомы.

Вообще-то я узнал ещё двоих девчат, но демонстрировать этого мне не следует — не стоит перегибать, а то, если сомневается один — не страшно. Но, если трое — как бы чего не вышло!

Короче, сходили мы, порыбачили. И ушицы отведали и посудачили у костра. Потихоньку между разговорами выведал я — имеются в селе пустующие дома. Действительно — несколько семей перебрались в город. Но есть и пара товарищей — председатели колхоза и сельсовета, без которых такие вопросы не решаются. Ну и старых хозяев нужно как-то отыскать, а как? Мою же мысль обзавестись домиком в деревне Ефим Пантелеевич вообще не понял. Думаю, списал на городскую дурь. Потому что в остальном мы с ним вполне поладили, да и улов, в основном, достался ему — куда мне такое тащить? А так — довезли до самого дома на велике. Вернее — я довёз. И рыбу, и Фимку.

* * *

Возвращение домой не обошлось без неожиданностей — я не дождался мою Мусеньку у выхода из школы, когда закончились уроки. Оказывается, она, видимо, заразившись моим примером, сдала экстерном за семилетку и поступила в морской техникум на специальность судовождение. Но живет дома — приезжает на мотоцикле. И по утрам продаёт на базаре всё те же яйца. Так что видеться нам с ней удаётся только по выходным.

Мусенька всегда была очень способной — это и нашим детям передалось. Даже машину нашу водила чаще, чем я. То по магазинам, то с детьми куда-то завеется. Или на дачу — я-то обычно на работе пропадал или занимался с друзьями самодельным творчеством — летательные аппараты всегда были у меня на первом месте. А супруга больше хлопотала о семье. Так что, ничего страшного, если нравится — пусть ей будет от этого хорошо. Только вот на этой специальности готовят морских капитанов — неужели она планирует уходить в плавания и бросать меня на берегу?

* * *

Как ни странно — до лета тридцать восьмого мне, действительно, ни во что вмешиваться не следует. Мои кураторы — Конарев и стенографистка Наденька — давно не показываются на глаза. Вызывать в Горький меня решительно незачем. Почти два года нужно чем-то заниматься. Конечно же, я знаю, чем. Загвоздка во всё том же винте переменного шага. Дело в том, что у лётчика в воздушном бою достаточно много самых разных занятий — нет ни времени, ни сил ещё и на выбор оптимального угла атаки лопастей. Раньше эту проблему решили примитивно — ввели два дискретных положения, называемых «Затяжелить винт» и «Облегчить винт». Этим и пользовались. А у немцев были специальные автоматы, которые выбирали оптимальный угол атаки применительно к скорости, оборотам и высоте.

Вот за эту задачку я и взялся. Сначала построил графики на бумаге, потом нашел способ решения при помощи аналогового механического вычислителя — сделал макет приблуды, которая, в зависимости от положения трёх факторов, находила оптимальное положение. Ну и отписал товарищу Поликарпову о своих достижениях.

Тут и примчался товарищ Конарев. Первым делом выбандурил меня за то, что отправил письмо обычной почтой, а потом забрал и приблуду и все бумаги, вплоть до черновиков. И свалил — только его и видели. Как я понял — тема закрыта. По крайней мере — для меня. А ещё почти год нужно чем-то заниматься — я, действительно, не могу жить с незанятыми мозгами. Это, словно проклятие такое, посланное вышними силами на мою голову.

Конечно, я занялся прицелом для бомбометания. Знаю, знаю — и без меня есть, кому это делать, но очень уж руки чешутся. Да и задача «вкусная». Высота, скорость, угол снижения при работе с пикирования. А ещё — направление и скорость ветра, и изменение плотности воздуха в зависимости от высоты. Теоретически всё это, пусть и громоздко, но решалось, а вот с практическим воплощением… оптика — вообще не моя область. Конечно, общую идеологию я приблизительно описал — был знаком с образцами сороковых годов. Но получилась такая рогопега!

На этот раз отписывать в Горький не стал — зашёл к отцу Николаю и попросил передать записочку «кому следует». Снова появился Конарев и выгреб у меня все бумаги, но на этот раз не ругался. Даже сказал, что по теме «приблуда» получены обнадёживающие результаты, и первые образцы обкатывают на УТИ-17. А с тем, куда передать материалы по «рогопеге», он разберётся.

Вот так и заполнил я период вынужденного ничегонеделания. Часто встречался с Мусенькой. По театрам её водил — в городе замечательный оперный. Купались, ели мороженое, в кино ходили — всё как у людей в период ухаживания. Хотелось, чтобы она чувствовала моё внимание. Ещё я частенько заглядывал к ним домой — меня тут всегда усиленно кормили, что моему организму насущно требовалось — за физическим развитием тела я следил тщательно и тренировок не прекращал.

За разговорами в кругу семьи подруги несколько раз затрагивал вопрос в том смысле: «А не перебраться ли вам всем гамузом в село под Горьким? Там и жить есть где, и зимой настоящий снег, вместо здешней слякоти!». Мусенька поддерживала мои инсинуации, видимо для того, чтобы я не чувствовал себя одиноким. Но предки упирались — тут и быт налажен, и хозяйство, и родня. Так что — разговоры оказались ни о чём.

Из писем от Чкалова я зал, что дела в Горьком идут по плану — Николай Николаевич ни в каких конструкторских конкурсах участия не принимает, с инициативами новых разработок не выступает и вообще сидит на месте ровно, послушно выполняя капризы военных. То добавит пушек на И-16, то поставит на него более мощный двигатель, то усилит конструкцию. Ещё выпускаются малыми партиями УТИ-17 и УТИ-16. Первый — с мотором водяного охлаждения, а второй — со «звездой», обдуваемой воздухом. Обе машины эксплуатируются в лётных школах и учебных частях.

О том, что Ильюшин разрабатывает штурмовик Ил-2, и о ведущихся модернизациях бомбардировщика СБ мне никто не докладывал — сам знаю. Но никакого интереса не проявляю — на этих направлениях ещё рано что-то менять — работы движутся в правильном направлении. А мне уже пятнадцать. Я достиг своего взрослого роста — метр шестьдесят четыре. Да и по весу от нормы отличаюсь незначительно, но юношеская худоба, которую не компенсируешь даже заметной мышечной массой, не позволяет мне выглядеть матёрым взрослым мужиком.

Зато Мусенька к своим четырнадцати чудо как расцвела. Смотрю на неё и облизываюсь. Но, тревожить её разными нежностями не спешу. Приобниму изредка или чмокну в щёчку — о большем даже не помышляю. А она, мне кажется, ждёт дальнейшего развития отношений — очень уж интересно поглядывает. Однако сама не ластится, хотя, ни разу не оттолкнула.

А на дворе уже май тридцать восьмого. Впереди ждут меня очень серьёзные испытания и ситуации, где без влияния организации, в которой трудится товарищ Конарев никак не обойтись. Или снова получится «как всегда».

Глава 19. Началось

— Так ты говоришь, малец, что прибыл в наше время из будущего, — командир с тремя ромбами в петлицах смотрит на меня с недоверием.

— Так точно, товарищ комкор! — отвечаю.

— А я тебе не верю.

— Вот доказательство, — протягиваю сложенный вдвое лист бумаги. Слежу за выражением лица и жду реакции.

— Ерунда! Так не бывает, — откликается так и не представившийся мне мужчина.

— А, если будет — поверите, что я действительно из грядущего?

— Ладно. Договорились, — бумажка с моим предсказанием перекочевывает в карман красного командира. А сам он поворачивается в сторону лётного поля — как раз садится та самая машина, на испытания которой он и прибыл. Не просто так прибыл — чтобы его направили сюда, товарищу Конареву пришлось провести серьёзную подготовку.

А мне остаётся только ждать. Ждать давно известного результата.

* * *

— Никогда бы не поверил, что можно допустить подобный идиотизм! — меня доставили пред ясные очи начальства, как только завершилось заседание комиссии. Испытания закончились полным успехом, но комкора, а это далеко не младший из генералов, больше беспокоит моя правота. — Действительно, прошло решение о том, что у самолёта САМ-10 шасси следует сделать неубираемым. Что же касается заключения относительно мотора, то я лично прослежу, чтобы в главке его не зарубили. Так… э… ты знал об этом заранее.

Некоторое время мы играем в гляделки.

— Как мне обращаться к тебе, малец?

— Шуриком зовите.

— То есть ты что, знаешь моё будущее?

— Я даже имени вашего не знаю — что уж говорить о будущем?

— Ну да, меня об этом строго-настрого предупредили. Ты не знаешь меня, я не знаю тебя — и все счастливы. А ещё на какие вопросы ты не имеешь права отвечать?

— На все отвечу. А потом даже кое о чём попрошу.

— Сначала попроси. А я ещё подумаю, о чем тебя спрашивать.

— В конструкторском бюро, испытания чьей машины мы с вами только что наблюдали, есть ещё одна модель. Строят её в единичных экземплярах для перелётов рекордной дальности. Хотя, на самом деле — это нормальная рабочая лошадка с отработанным массовым двигателем. Применительно к области ваших интересов, она способна поднять воздух и доставить на расстояние до пятисот километров шестерых десантников.

— Мало. Знаешь, сколько народу поднимает ТБ-3?

— Кучу. Но по характеру будущей войны значительно более актуальной будет выброска диверсионно-разведывательных групп и их эвакуация после выполнения задачи. Обе этих работы САМ-5 выполняет наилучшим образом. Группе, выбросившейся на парашютах, после выполнения задачи нужно только найти ровную площадку и обозначить её кострами.

— Пятьсот километров? — проговорил про себя мой собеседник.

— Это в одну сторону, — пояснил я. — Не дальность, а радиус действия. То есть — ещё и вернуться сможет. Машина недорогая, простая в обслуживании и весьма долговечная. А главное — за её производством присмотрят сами разработчики. Второй момент связан с тем, что руководителю вашей степени занятости приходиться часто ездить по делам. Как правило, не в одиночку. Ординарец там, офицер связи, охрана…

— Нет уж, — отмахнулся комкор. — Для этого я лучше САМ-10 закажу. Он летит в полтора с половиной раза быстрее. И тоже годится для десантирования малых групп. Но ты мне скажи, Шурик, то есть что? Война всё-таки будет?

— Так точно, будет. С фашистской Германией. Начнётся 22-го июня 1941-го года и продлится три года и десять месяцев. Потери окажутся огромными — население страны уменьшится на пятую часть.

— И…? Э…? Ты мне так просто об этом говоришь? А если…?

— Люди, которые устроили нашу встречу, выбрали того, кто заслуживает доверия. Вы же не станете рассказывать об этом кому бы то ни было!

— Никому не буду — а то попаду под расстрел за паникёрство. И что? Ничего нельзя поделать? Предотвратить? Подготовиться? Упредить, в конце концов?

— Так, товарищ комкор! — на мужика было больно смотреть. — Вы успокойтесь, отдышитесь. Я от вас никуда не сбегу. Подготовьтесь, сформулируйте вопросы, а завтра мы снова встретимся и потолкуем. Стенографистка запишет, отпечатает, и один экземпляр вам передадут.

— Инструктировать будешь? — прохрипел мой собеседник.

— Скорее, информировать. Я ведь в воздушно-десантном деле не знаток. На большинство вопросов честно отвечу, что не знаю. Моя компетенция тяготеет к авиационной тематике.

* * *

Встречу с неизвестным мне комкором провели в одном из кабинетов Воронежского авиазавода. Кроме меня и стенографистки — всё той же Наденьки — никого на ней не было. Я честно доложил, что за время войны ни о каких значительных операциях воздушно-десантных войск ничего не слышал. Имеется в виду — на наших фронтах. А союзники куда-то какой-то десант на парашютах высаживали. И немцы забрасывали парашютистов к нам в тыл. И еще они использовали планеры, которые до нужного места дотягивали на буксире.

Из проблем упомянул нехватку самолётов, приспособленных для доставки и выброски парашютистов, и отвратительную организацию посадки десантников в них — что-то об этом слышал краем уха, но когда и где — не припомнил. Собственно, у самого меня в отношении именно этого рода войск никаких идей не было — я добивался изменения отношения к самолётам здешнего конструктора — Александра Москалёва. Они должны были строиться в заметных количествах. Одновременно с явным успехом его новой машины САМ-10 — довольно скоростного низкоплана на пять пассажиров и одного пилота, требовалась постановка на производство моторов ММ-1, разработанных Бессоновым. Это шестицилиндровая однорядка с воздушным охлаждением, прекрасно показавшая себя на этих же самых испытаниях.

Но в реальной истории этот мотор не приняли на производство потому, что здесь же в Воронеже осваивали их французские аналоги фирмы «Рено». И, кстати, так и не освоили. То есть — толком не освоили, хотя, какие-то образцы как-то работали и куда-то их ставили — нет у меня точных данных, и, надеюсь, ни у кого не будет, потому что вместо них примут ММ-1. Ну, я надеюсь. Надеюсь на пробивную силу комкора и на поддержку со стороны безопасников. Они, как мне представляется, в это время пользуются заметным влиянием в самых разных областях.

А этот командир долго расспрашивал меня о причинах поражений Красной Армии на протяжении первых полутора лет войны. И что я мог ответить? Что не умели воевать? Что учились в ходе боевых действий? Так это суждения не моего уровня. Про авиацию рассказал много, особенно напирая на необходимость работы диверсионно-разведывательных групп по наведению бомбардировщиков на аэродромы противника. И вообще по наведению на самые разные цели.

Конечно, надежда на успех у меня достаточно мутная, но ведь с Поликарповым «специальные товарищи» дело обтяпали — комар носа не подточит! Хотя, тут процесс обратный. Там прятали, а здесь нужно выпятить. Тем не менее, на душе тревожно. И теперь от меня почти ничего не зависит.

Глава 20. Продолжение банкета

Тревожился я уже дома. Начальник аэроклуба всегда бывает взволнован, когда я надолго покидаю рабочее место. Вот есть у мужика такой пунктик. Поэтому я не стал задерживаться в Воронеже дольше, чем необходимо.

Не знаю, сколько времени уходит на подготовку важных для страны решений, и в каких кабинетах они принимаются, но интересующее меня постановление показал мне лично товарищ Конарев примерно через две недели после отлучки. Хорошее постановление, правильное. Самолёт САМ-10, укомплектованный моторами ММ-1 поставить на производство и уже в текущем году передать первые десять экземпляров для нужд ВВС. Про машины типа САМ-5 ничего не говорилось, зато конструкторскому бюро Москалёва вменялось в обязанность разработать и представить на испытания скоростной истребитель.

Просто блеск! Я прекрасно представляю себе, что предложит этот человек. Он вообще оставил после себя весьма интересный след. Во-первых, все его машины реально летали. Во-вторых, он практически не повторялся, словно пробуя силы в самых разных направлениях. В-третьих, его истребитель, созданный в моём прошлом будущем… то есть, будущем прошлом… вот, опять путаюсь. Это от радости в зобу дыханье спёрло. Одним словом, истребитель у него вышел оригинальный и просто немного опоздал к началу войны. Его не успели даже полностью испытать. А теперь вполне могут успеть. То есть — имеется неплохой шанс сделать врагу полную неожиданность.

Будет машина с двумя моторами — впереди и сзади, с вывешенным на балках хвостом, как у моей самоделки. Да, эту идею я именно оттуда и срисовал. В техническом задании по моей просьбе указали, что вооружение должно состоять из двух синхронных пулемётов ШКАС обычного калибра, стреляющих через винт, а на каждом крыле следовало предусмотреть место для подвески одной двадцатикилограммовой бомбы или реактивного снаряда.

То есть, как понятно из сказанного, будет два винта — толкающий и тянущий. Сам этот самолёт позднее анализировался по сохранившимся изображениям, и отдельные умники предсказывали ему скорость в семьсот километров в час. Конечно, выступать против бомбардировщиков с двумя обычными пулемётами — дело ненадёжное, однако для помножения на ноль Мессершмитов — лучше не придумаешь. Охотник на истребители, если кто не понял.

В пользу сохранения этого замысла втайне от неприятеля, конечно, дела обстоят не столь радужно, как в Горьком, но в целом есть надежда, что немцы не воспримут всерьёз деревянный самолёт со слабым вооружением. Да и не нужно их слишком много, этих истребителей истребителей — это не рабочая лошадка войны, а хищник, которые стадами не летают. Главное — хорошо подготовить лётчиков, чем я и планирую заняться. В смысле тактики свободной охоты. Нет — сам я её не применял, но знаю отлично, потому что был в роли дичи.

Если приоткрыть планы, то примерно через год мне исполнится шестнадцать — организм станет достаточно устойчивым к перегрузкам. То есть пилотировать серьёзные машины я смогу. Как раз к этому моменту подоспеют испытания двухмоторного истребителя-тянитолкая, а там можно будет организовать что-то вроде школы для лётчиков-спортсменов по фигурному пилотажу и воздушной стрельбе по тарелочкам. Работая в ней, я и отберу людей с нужными способностями на два-три авиаполка. По всем расчётам, как раз к июню сорок первого управлюсь. А уж тогда, по крайней мере, от наших бомбардировщиков мы этих шакалов отвадим.

Вот под такие радужные мысли я и попался. Неведомо откуда появился мой старый московский знакомый Аркадий Автандилович — мужчина средних лет в штатском дружелюбно поздоровался, дождался, пока я ототру от рук смазку и любезно сообщил, что руководство страны ожидает от меня большего.

— Чего большего-то, — не понял я. — Всё что могу — делаю. Всего-то три пункта плана у меня и осталось. Ну, четыре, если честно.

— Есть мнение, что вы могли бы создать для Красной Армии очень нужный ей самолёт. Для этого вам поручается прямо здесь, на базе аэроклубовской мастерской в кратчайшие сроки развернуть работы так, чтобы к началу известных вам событий, эти летательные аппараты были освоены и лётчиками, и производственниками.

Требования на материалы, оборудование или комплектующие направляйте известным вам способом записками. Приступайте немедленно — осталось меньше трёх лет. Вы ведь сами утверждали, что для создания хорошего летательного аппарата требуется время на обкатку его в войсках и на устранение выявленных замечаний.

— Э… — только и успел проблеять я, как тут же получил ответ:

— Не прибедняйтесь, товарищ Субботин. Свои способности вы достаточно ярко проявили на изделиях «шняга», «приблуда» и «рогопега». Все они были успешно воплощены в металле и оправдали возложенные на них ожидания. А уж про самолёт, летящий хвостом вперёд, мы с вами благоразумно забудем. Вы же показали его один единственный раз, а потом быстро переделали обратно в обычный ничем не приметный самодельный летательный аппарат.

На этом гость мой закруглился и ушел, не дав мне времени даже рта раскрыть.

Я закончил с обслуживанием мотора и присел в тенёчке — нужно думать.

Итак — перевалил через середину тридцать восьмой год. Дела в Испании складываются для нас неважно. Мессеры причёсывают ишачков, что не может не вызвать обеспокоенности.

Рассмотрим самый неблагоприятный вариант — Хозяин в курсе и моих предсказаний и тех дел, что я натворил. Дела, если честно, для страны не особенно затратные. Даже, если на мою оценку, сэкономившие немало ресурсов. Предсказания сбылись. Вывод — я серьёзный человек, опытный авиатор и состоятельный конструктор — сижу у северного берега Чёрного моря и обслуживаю не самую современную технику.

Как в этой ситуации должен поступить рачительный хозяин? Правильно — запрячь. Отсюда вывод — ранее затеянные операции — прикрытие конструкторского бюро Поликарпова и «раскрутка» работ Москалёва — продолжатся. Но и меня заставят потрудиться на совесть. Ведь присматривают как-то! Нет, слежки я не замечал, но, скажем, тот же Саня Батаев, он ведь просто фантастически помог мне с изготовлением сложных и ответственных деталей. Возможно, в этом ему способствовали не только активная жизненная позиция и неуёмный комсомольский задор, но и авторитетные специальные товарищи. Этот парень вполне может оказаться секретным сотрудником.

Вывод простой — требуется сделать нужный Красной Армии самолёт.

Какой?

С истребителями дела и без меня идут хорошо. Со штурмовиками — тоже. С бомбардировщиками — всё правильно. Имею в виду фронтовую авиацию — с авиацией дальнего действия я никогда дела не имел, да и самолёты для неё слишком громоздки и сложны, чтобы браться за подобное дело в условиях скромных мастерских.

Остаётся транспорт. И это в стране, где понаизобретали кучу самых разных леталок с подчас великолепными качествами и исключительно удобных в производстве. Да один только СХ-1 вспомнить! Это же для данного времени превосходный аналог Ан-2. Короткий взлёт, почти тонна груза. Да просто возьми и поставь в серию! Но нет — идут только мелкие партии. Я в этом плане выпятил достоинства разработок Москалёва исключительно потому, что мне нужен его истребитель. А так — есть много и других годных для использования в качестве транспортников конструкций да хоть бы и того же Туполева или Яковлева.

Если вспомнить про тяжёлые машины — так и здесь имеются наработки. К примеру — Максим Горький — летала же громадина! Да, великоват он для военного времени и чересчур неуклюж, но нужный опыт у конструкторских бюро есть.

С транспортной авиацией дела у нас к войне обстояли скорбно. Из советских разработок вспоминаю переделанный из бомбардировщика СБ пассажирский ПС-40. Но изготовить их достаточно не успели, потому что с началом войны строили исключительно бомбардировщики. Зато поспешно «слизали» Дуглас, который строили, и в войну, и после войны под индексом Ли-2. Хорошая машина — не буду даже пытаться создать ей замену. Пусть всё идёт, как шло.

Тогда нужно нечто грузоподъёмное, но приспособленное к работе с неподготовленных площадок. То есть с невысокой скоростью и широкой дверью-аппарелью для удобства погрузки-выгрузки. Нет, возить танки я не собираюсь. Даже на грузовик не стану замахиваться. Разве что — мотоцикл с коляской. Но основное назначение — ящики с боеприпасами, бочки с горючим, авиадвигатели и прочее имущество авиаполков. А что — для авиационных частей быстрая передислокация — залог успешной боевой работы.

Послали такой транспортник с командой на неподготовленную площадку. Вышли из него добрые молодцы с кайлами и лопатами, и сделали площадку подготовленной. Посадили там второй раз тот же транспортник, но уже с горюче-смазочными материалами — вот тебе и готов аэродром подскока. Третий раз пригнали тот же транспортник с полевой кухней и армейской палаткой — вот и новое место дислокации авиаполка.

Отсюда размер грузового отсека — вкатить полевую кухню. И первая записка с просьбой сообщить размеры этого столь необходимого в армейском быту агрегата. Но и до получения ответа понятно — фюзеляж будет вагоноподобный. Ставить его нужно на колёса типа автомобильных или… лучше подберу что-нибудь из тех, что применяются в шасси серийных самолётов. Да хоть бы и от тех же У-2, только выставлю их, сколько войдёт в длину на том же амортизированном креплении.

Каркас сделаю деревянный, обтянутый тканью, чтобы строить эти машины могла любая мебельная фабрика. Приборную панель от того-же У-2 — знаю, что она уже оборудована для ночных полётов. Крылья — бипланная коробка с моторами, подвешенными под верхними плоскостями. Двигателей не больше двух. Винты толкающие — они дают выигрыш в тяге. Пожалуй, подойдут самые простые, двухлопастные, деревянные. Если двигатели взять мои вожделенные ММ-1 однорядные воздушного охлаждения по двести пятьдесят лошадок и прикинуть на скорость как у того же У-2, то… можно уже браться за расчёты.

Глава 21. Сарай

В первый раз я споткнулся, когда придумывал, как заострить нос фюзеляжа. Нельзя же его просто тупо обрубить — зачем мне лишнее лобовое сопротивление! Но и усложнять профиль неохота — чем хитрее форма, тем больше работы при изготовлении. Я придал этому участку очертания передней части толстого крыла. Продолжения этой формы логично потребовали и днище и крыша и корма. Фюзеляж превратился в очень толстый центроплан. В корме его я и придумал, как откидывать верхнюю и нижнюю части так, чтобы получился наклонный трап, над которым образовался навес.

С днищем сопряг нижнюю поверхность нижнего крыла, а с крышей — верхнюю поверхность верхнего. Красиво! Но решительно невозможно закрепить на задней части фюзеляжа хвост. Вывесил его на двух балках, поместив в струю винтов оба киля. Потом полюбовался на то, что получилось — где-то я это уже видел. Воспоминание о будущем, так сказать. Но смутное. Похоже — нечто подобное кто-то уже строил. Не совсем такое, но общие черты просматриваются.

Долго думал о посадочных закрылках. Они смотрелись бы на этом аппарате, как на корове седло. Да и не было в них особой нужды — угол атаки при посадке легко увеличивается наклоном всего самолёта — зазор от задранного вверх хвоста до земли был солидным. А при взлёте? Посчитал взлётный режим — нормально. Скорость отрыва выходила совсем небольшая.

В результате двух недель корпения над эскизами я прорисовал всю конструкцию — получился у меня «салон» три метра шириной и два высотой. Длина вышла чуть больше пяти. Автомобильные дверцы вели из него на нижние плоскости, хоть к моторам в полёте подойти, хоть на землю спуститься, хоть с парашютом выпрыгнуть. Два пилотских места рядом, а между ними можно, при нужде, и пулемёт поставить. Даже спаренный поместится. На турели. А на крыше за центропланом ещё и счетвёренный максим можно впихнуть.

Подумав об этом, я немного переместил детали силового набора так, чтобы нужный результат достигался простым прорезанием ткани обшивки. А в носу было нужно достать из переплёта пластину плексигласа. Предусмотрел и узлы для крепления турелей.

Составил заказную спецификацию, отнёс её отцу Николаю и пригорюнился. Самолёт большой. Сколько же я его в одиночку строить-то буду!

— О чём задумался, детина? — улыбнулся подошедший Саня Батаев. Шурочка, стоящая с ним под ручку, улыбнулась ещё лучезарней.

— Идея меня посетила, — пожаловался я. — Построить самолёт, на котором каждый советский колхозник смог бы доставить для своего родного колхоза или для собственного приусадебного хозяйства хоть бы упряжку лошадей вместе с телегой туда, где в этом есть надобность. Или стог сена с покоса, или поросят на рынок. Мы ведь строим передовое общество, члены которого должны пользоваться всем самым лучшим.

— Отличная мысль! — зажегся наш комсомольский вожак. — А эскизика ты не нарисовал. Мы бы обсудили на собрании ячейки, да, может, и включились в это дело.

— Да, — кивнул я. — Чертовски хочется работать, — и отдал всю пачку со своими набросками. — Ты, это, если есть там, в ячейке парни, увлекающиеся фотоделом, так мне бы не помешал комплект копий, — намекнул я как можно прозрачнее.

— Это можно, — обрадовался комсорг. — Есть такой парень. Только пунктик у него — он никому не отдаёт негативы. Сидит на своём сундуке, как Плюшкин. Но зато, если потом попросить, то всегда готов ещё напечатать, — а вот и встречный намёк.

* * *

Угол ангара начальник аэроклуба выделил нам без разговоров. Как будто только и ждал, когда попросим. Говорю во множественном числе, потому что в дело ввязались не только энтузиасты-планеристы, но и несколько ребят с кранового завода — бывших железнодорожных мастерских. Они приезжали из города настолько регулярно, что у меня сложилось впечатление, будто на основной работе о них все давно позабыли. Странно — отличные мастера.

Грузовичок для покупки на лесоскладе нужных пиломатериалов тоже выделили без разговоров. Пока мы занимались изготовлением каркаса планера, подоспели моторы, приборные панели и колеса с нужными деталями шасси. Прототип машины, которую я условно нарёк «Сарай», рос как на дрожжах. В воздух я его поднял уже в феврале тридцать девятого. Как и ожидалось, проблем выявилось вагон и маленькая тележка. Обо всех переделках рассказывать не стану, но хвостовое оперение мы переконструировали дважды. Как выяснилось, на него приходилось до четверти нагрузки, что довольно много при заполненном грузовом отсеке, а по моим предварительным прикидкам должно было — не больше одной пятой. Ещё усиливали шасси из-за неравномерности нагрузки при посадке на неровную поверхность, допиливали элероны… только в апреле я взлетел, посадив в кабину весь наш творческий коллектив — теперь аппарат стал действительно надёжным.

Парни по очереди выходили на крыло, держась за специально подготовленные поручни, и заставляли Шурочку, сидящую на втором пилотском кресле, закрывать глаза, пока они орошают окрестности. Э… Идея моя. Но всем понравилось. Горючего в верхнем крыле — хоть залейся. Если надо, то можно и на тысячу километров бензина взять. Это около десяти часов полёта. Но в такую даль я пока не собирался. Сел в степи рядом с неглубокой балкой, пожарил шашлычков на привезённом с собой угле, поляну накрыл от всей души и выставил прекрасного вина. Праздник у меня — за полгода с хвостиком я избавился от огромной проблемы — проблемы внезапной, непредсказуемой, мешающей мои планам.

Дело в том, что Конарев, как я его и просил, сообщил о выдаче конструкторскому бюро Таубина задания на проектирование авиационной пушки калибра двадцать три миллиметра под недавно разработанный для скорострельных зениток патрон. С этого места развитие событий пошло по пути, который меня совершенно не устраивал, потому что привёл к трагическим последствиям.

Ещё к этому моменту обрёл зримые очертания москитный истребитель Александра Москалёва — настала пора знакомиться с его автором и с некоторыми местами в самой разработке. Возможно, удастся поспособствовать или даже прямо помочь — дьявол, он ведь в деталях.

Для подготовки к этому я, сознаюсь честно, использовал в своих корыстных целях силы оказавшегося в моём распоряжении коллектива отличных мастеров и даже присвоил один из двухсотпятидесятисильных моторов ММ-1. Пристроил его к своему замечательному, сделанному ещё в тридцать пятом году крылу, но не снизу, а сверху, снова сзади винтом к хвосту. Приладил к этому неубираемое шасси все от того же неиссякаемого У-2 и согнул из тонкой листовой фанеры фюзеляж чистых очертаний. Оборудовал его сразу на два места одно за другим с двойным управлением. Хвост оставил тот же самый, с которым летал задом наперёд, вывешенный назад на двух балках, на этот раз, сделанных из стальных труб. Укосины, раньше опиравшиеся передними окончаниями о подвешенную под крылом площадку, теперь закрепить было решительно негде — ниже плоскостей оставалась только пара колёс, которые амортизированы и от этого подвижны.

То есть мой собственный частный самолёт стал более скоростной и маневренной машиной — даёт триста с небольшим километров в час и садится на любую ровную поверхность. Для дальних поездок молодой семьи — лучше не придумаешь. Но мне она нужна для того, чтобы произвести нужное впечатление на Александра Москалёва. Нам следует подружиться.

Эти планы нарушил товарищ Конарев. Сообщил место и время, где я должен продемонстрировать свой транспортник. На аэродроме Горьковского авиазавода мне следует быть послезавтра поутру, чтобы вскоре после обеда предоставить машину к осмотру.

Глава 22. В Горьком

— Ты завтра улетаешь в Горький! Вот здорово! Возьми меня с собой. Всегда мечтала посмотреть на волжские просторы! — запричитала Мусенька, когда я заглянул вечером, чтобы предупредить об отлучке.

Вообще-то именно этой девушке я почти никогда ни в чём не отказывал. И сейчас к этому не готов. Однако:

— А как же занятия в техникуме?

— Май месяц на дворе. Я уже сдала все зачёты и теперь свободна до начала практики. Ты ведь не будешь там задерживаться больше, чем на месяц?

— Не буду. Тогда завтра жду тебя в пять утра. Дорога дальняя, самолёт медленный, а добраться нужно засветло.

Я в этой ситуации полностью в своём праве. Кто здесь запретит мне взять с собой того, кого хочу? Хоть отношения в нашем коллективе и не оформлены никаким образом, но всем известно, кто тут главный.

* * *

Вы не поверите — взлетели мы ровно в пять, как я и рассчитывал. Собственно, кроме нескольких бочек горючего, в просторном «салоне» лежал только тюфячок на случай передохнуть, да стоял прислонённый к фанерной стенке наш с Муськой мотоцикл — она прямо на нём туда и въехала. Заглушила мотор и взялась за ручку лебёдки, помогая поднимать наклонный трап.

Взлетели, легли на курс.

— Шурик! А можно мне порулить?

— Можно. Рули.

Не будем забывать, что эта девушка давно и успешно летает. Мой новый довольно скоростной самолёт, тот, который собственный, она уже не раз опробовала и даже неоднократно брала без спросу — катала сестрёнок и маму. Но сейчас ситуация несколько иная — мы не свободны в выборе маршрута и не можем крутиться, как сорока на колу. А тупо держать курс и высоту скучно.

Особенно скучно потому, что машина у нас послушная, внимания к себе почти не требует. Мусенька немного поиграла рычажками газа, видимо, подобрав такую тональность звучания моторов, которая ей нравится. Проверила, как изменилась скорость, и вернула всё назад. Чуть снизилась, чуть поднялась и вздохнула — больше ничего сделать нельзя. Но ручку из рук не выпустила — просто нахохлилась и переключилась на созерцание пейзажей.

Ну а что? Идём мы невысоко, видимость миллион на миллион. Внизу, то поля, то степь, то балки, то овражки. Хутора встречаются, сёла. Реки вьются или дороги пылят. Где-то с час моя ненаглядная любовалась красотами родного края, а потом вернула мне управление, устроилась на тюфячке и отдалась во власть Морфея. Проснулась она уже когда под крыльями расстилались леса. Покормила меня пирогом с курятиной, сама поела, а потом на лице её нарисовалась некоторая обеспокоенность.

— Что? Давление на клапан? — полюбопытствовал я.

— Ну, да. Мы ведь уже часов пять летим. Может быть, сядем ненадолго?

— Около кустиков?

— Ага.

— Вон в корме справа туалет. Да, да, за дверкой.

Когда подруга вернулась, на лице её было написано изумление:

— Никогда бы не подумала, что такое возможно.

— Я на улице стою,

Умываюсь борною -

Надо мною пролетел

Самолёт с уборною, — пропел я. — Всё придумано до нас.

— Особенно мне понравился рукомойник и полотенце рядом на гвоздике. Дай порулить.

Потом я подкачал ручным насосом топлива из бочек в бензобаки, да и сам подремал минуток полтораста. Волгу-то мы никак не пропустим.

И не пропустили — Мусенька кого угодно разбудила бы своими восторженными восклицаниями — она всё ещё ребёнок. Причём — избалованный не кем-нибудь, а её собственным будущим супругом. Мной, Александром Субботиным.

Вдоль великой русской реки добрались до самого Горького — я над этими местами много раз летал и в эти времена, и в будущем.

* * *

— Ну, ты и отжёг! — Валерий Павлович похлопал мой «Сарай» по фанерному боку и уставился на выбравшуюся из дверцы в боку Муську. Одета она в один из моих старых рабочих комбинезонов, в тот, из которого я вырос, не успев износить в хлам. Вещь эта выстирана, аккуратнейшим образом заштопана, покрашена кубовой краской, отчего имеет глубокий синий цвет, да ещё и выглажена. Подруга выглядит в этом наряде просто сногсшибательно.

— Мария, — представилась она, ничуть не смутившись. И первой протянула руку герою, перелетевшему в Америку через Северный полюс.

— Валерий, — ответил Чкалов. — Польщён нашим знакомством.

— Мой второй пилот, — отрекомендовал я. — Обещала в следующем году поступить в аэроклуб, чтобы научиться по-настоящему водить самолёты.

Валерий Павлович поперхнулся.

— Всё-то у тебя, Трофимыч, с вывертом, да с подковыркой. Держи, вот, дорогая товарищ Мария дополнение к твоему великолепному убранству, — снял с головы синюю пилотку и протянул моей спутнице.

В этот момент подошёл Поликарпов:

— Здравствуйте, Александр Трофимович. А что это у вас за такой за неказистый бомбардировщик?

— Бомбардировщик? — не понял я. Но тут же спохватился: — Ну, конечно, бомбардировщик. Так у него нормальная вместимость две с половиной тонны, а в перегрузочном варианте может и четыре поднять, если полоса ровная и есть место для хорошего разбега.

Почему я так самозабвенно вру? А куда мне деваться? Автандилович явно устроил подставу, не дав мне ни одной цифры в техническом задании. Он даже не упомянул о назначении разработки, отделавшись общим термином «самолёт». Вот всегда я опасался людей влиятельных, а этот, похоже, из таких. Хотя, может быть это я чересчур переумничал?

Но люк в полу «салона» у меня есть. Узкий, открывающийся внутрь под легко снимающимся щитом настила. Делал я его на всякий пожарный для эвакуации экипажа в нештатных ситуациях. Пролезет в него не только человек, но и бомба килограммов на двадцать. И, если понадобится демонстрация, я их смогу запросто выбрасывать прямо руками. Благо, есть кому подержать ручку управления.

— Только вот, Николай Николаевич! У меня же машина пока не вооружена. Мне бы пару пулемётов. Найдутся у вас?

— Найдутся. Тебе не синхронные подойдут?

— Турельные.

— Это сложнее. Поищем. Тут на складах от разных проектов чего только не осталось! А что это вы вдруг так взметнулись?

— Я же транспортник готовил в расчёте на короткую посадку, а Валерий Павлович говорит, что от меня ждут бомбардировщика.

— Как же это вы так оплошали? Не посмотрели в техническое задание? Странно-странно. Такой, казалось бы, опытный человек!

— Да развёл меня один… нехороший человек. Думаю — нарочно подставил. Это же шпионские игры. Ну, намёки, недоговорки. Я в них всегда оказываюсь в проигрыше.

Пока мы разговаривали, Мусенька с отсутствующим видом смотрела куда-то вдаль.

* * *

Пришли мужики с опытного участка и закатили мой «Сарай» в свой сарай. На заранее приготовленные места установили турельные ШКАСы. Это было не просто — взял и поставил — опорные точки-то предусмотрены, но на них нужно возвести основание, которого нет даже в проекте — всё придумывается на ходу и по-месту. Кроме того, верхнему стрелку требуется сиденье. Заработала рабочая смётка, посыпались предложения, начали подтаскивать доски и стальные профили — этих людей ничему учить не нужно. Над люком возвели стеллаж, куда уложили макеты двадцатикилограммовых бомб — этого добра здесь было достаточно, потому что они использовались при испытаниях собственных машин.

Мусенька смотрела на происходящее с большим интересом и ничего не говорила. Ей было очень интересно. А я только изредка подсказывал работникам кое-что по мелочам, находясь остальное время в прострации.

«Так было техническое задание, или нет?» — эта мысль гвоздём сидела в голове, хотя я точно помнил, что ни одной бумаги во время нашего разговора с Аркадием Автандиловичем ниоткуда не извлекалось. Чисто поговорили, вот и всё.

За час с чем-то хлопотами Николая Николаевича мой транспортник наспех превратили в жалкое подобие бомбардировщика. Поскольку, против сделанного ничего добавить уже не было никакой возможности, мы с Мусей сели на мотоцикл и укатили в гостиницу. Там нас как-то обыденно поселили в одном номере. Я не обращал внимания почти ни на что, кроме своих переживаний — просто отдал паспорт для регистрации.

В этом номере было две кровати, но мы спали в одной. В конце концов, ей пятнадцать, мне шестнадцать — в принципе, взрослые люди. И всё между нами было, как у взрослых. Пусть нынче у моей солнечной и в первый раз. Потом она быстро уснула, а я лежал, не шевелясь, чтобы не побеспокоить лапушку. А ведь она явно испугалась и совершенно открыто пошла на сближение.

Боится моего ареста? Возможно. И любит — это наверняка. Ох! Что-то завтра будет?

Глава 23. Всё кувырком

Конарев ворвался в номер то ли ранним утром, то ли поздней ночью.

— Нежитесь, голубки? А вы представляете себе, что будет после показа? Да тебя же, Трофимыч, пустят в расход по самой строгой статье революционной защиты!

— Не кипеши, Егор! — отмахнулся я, стараясь его унять. — Ты скажи лучше — где техническое задание на разработку?

— Не знаю. Аркадий Автандилович сказал, что для ознакомления с ним у меня нет допуска. Так что — не видел.

— Хорошо. Тогда — какие инструкции в отношении моих действий были у тебя?

— Способствовать постройке самолёта.

— Какого самолёта?

— Просто самолёта. Без уточнения назначения. Да, если б я увидел, что ты строишь не то — разве не поправил бы. Я-то думал, что ты полностью в курсе.

— На словах мне сказали, что это должен быть самый нужный для Красной Армии самолёт. А это — транспортник, садящийся на неподготовленные площадки. Я же взвод могу доставить хоть к чёрту на кулички!

— В последнее время много внимания уделялось проекту «Иванов», — пробормотал Егор Кузьмич. — Практически всем конструкторским коллективам требования к нему известны. Автандилович мог посчитать это само собой разумеющимся. Так что, когда говорят о самом нужном самолёте, имеют в виду именно этот перечень требований. Кстати, значительную их часть ты выполнил. Считай — все, кроме самых важных.

— Отвернитесь, Егор Кузьмич, — пискнула Мусенька, так и лежащая в кровати с натянутой до горла простынёй. — Я оденусь. Нам пора на аэродром.

Пока посетитель стоял лицом к стенке, я лихорадочно вспоминал, что же это за требования. Да, был конкурс на самый послушный и недорогой… Истребитель? Бомбардировщик? Штурмовик? Не помню. Позор моим сединам! Какой проект победил, и что это была за машина — знаю. Но, как ставилась задача — представления не имею.

А потом мы с радостью моей сели на мотоцикл и покатили на завод.

«Восток алеет, Китай вдали…» — крутились в голове строчки старой глупой песни из будущего. Это вид разгорающейся зари так подействовал. А ещё я думал, что если загрузиться бочками с горючим, сколько поднимем — это верных четыре тонны, то и до Китая можно долететь. То есть — мысль о бегстве начала крутиться в моей голове. Кажется именно с этой же мыслью Мусенька и потащила меня на аэродром в такую рань.

* * *

Около проходной стоял грузовик и не хотел заводиться. Водитель копался в моторе, а на него ругался осанистый капитан. Как обычно, тут было строго. Среди моих бумаг не нашлось ни одной, дающей права прохода на территорию — я даже о командировочном не позаботился. А найти кого-то знакомого из начальства в столь ранний час — дохлый номер. К счастью, вахтёр вошел в положение и обзвонил по моей просьбе нескольких руководителей, с которыми я водил знакомство пару лет тому назад. Усатый мужик из отдела, отвечающего за сдачу продукции заказчику, был в этом списке далеко не первым. И не очень большой шишкой. Но нужные ходы нашёл, подсуетился и, спустя часа полтора, нас пропустили.

Рабочие в опытном производстве отсутствовали, в конструкторском бюро тоже никого не было. Только наш «Сарай» мирно дремал на краю лётного поля неподалеку от здания, где его пытались сделать похожим на боевую машину. Того запаса бензина, что оставалось в баках, хватило бы на недолгий полёт в окрестностях аэродрома, но для нормального бегства его было недостаточно. И ни одной возможности заправиться — там, где обычно «наливают», сидит незнакомый дядька, не получивший в отношении меня никаких инструкций.

Сидим, ждём. А время уходит. Утром ждут высоких гостей, так что суета будет знатная. Хорошо, что показ моей машины спланирован на после обеда. Возможно, к этому времени я уже буду с полными баками и дополнительными бочками. Но дадут ли мне взлететь? И вообще непонятно, как развернутся события. Как-то мутно всё вокруг.

Сижу, тревожусь, разные мысли в голове гоняю. Вот, например — мы ведь с Мусей ни словом не перемолвились о бегстве, а кажется мне, будто она разделяет мои намерения. Она вообще очень сообразительная и всегда словно знала, о чем я думаю. Но откуда эта восприимчивость взялась сейчас? И…?

— Мусь! А откуда ты знаешь отчество товарища Конарева? Я ведь его только по имени назвал.

— Ты всегда был замечательным тупицей, Субботин, — сказала она таким же тоном, как и в той, прошло-будущей жизни.

— Постой. Ты что, та самая? Это с тобой у нас было трое детей, семеро внуков, а уж правнуков и не скажу в точности сколько.

— Одиннадцать, да двенадцатый уже был на подходе, если брать момент переноса памяти в наши детские тела.

— И зачем ты столько лет мне шарики крутила?

— Да, если бы я созналась, ты бы мне житья не дал. Уж до этих лет бы точно не дотерпел — уговорил бы меня, маленькую и беззащитную. Я же тоже не железная. И потом ты такой забавный — очень мне твои ухаживания нравятся. Целомудренные такие, можно сказать, братские.

— Хм. Ладно. Проехали. А что насчёт Конарева?

— Мы с ним давно контактируем. Только я в самолётах понимаю куда меньше тебя, поэтому обошлись одними расспросами.

Хм! А ведь у неё отличная память на имена и даты.

— И как ты думаешь, что мы сейчас делаем?

— Ноги делаем. Пока безуспешно. Давай, что ли, обслужим машину, как следует — всё равно сидим без дела.

Кивнул. Супруга полезла в кабину, а я проверял, как ходят органы управления. Потом осматривал двигатели, шасси и состояние обшивки на крыльях.

— Ты не поверишь, — соскочила на землю моя хорошая. — ШКАСЫ-то у нас исправные и заряжены боевыми.

— Уверена?

— Обижаете, товарищ капитан. Я ведь и оружейником была, и техником, и штурманом летала. В этом механизме разбираюсь досконально. Боёк не спилен, стволы не просверлены. И иных признаков порчи имущества не отмечено. Если что — даже от истребителей отобьёмся.

Вот с каким тылом я и прожил всю жизнь! И снова собираюсь.

В принципе, с полной заправкой и бочками, что у нас есть, в любую точку европейской части СССР дотянуть можно. И есть неплохие шансы пробиться, только бы оторваться от взлётной полосы.

— А бомбы, случайно, не боевые? — поинтересовался я из чистой вредности.

— Нет. Даже взрыватель вкрутить некуда. Кажется, деревянные, но внутрь чего-то добавлено для тяжести. А оперение у них настоящее.

Как раз в это время на аэродроме стало заметно оживление. Я сходил к заправщику и, оказалось, вовремя — поступило распоряжение заливать бензин в машины, готовящиеся для сегодняшнего показа. К самолёту покатил на бензовозе и заполнил все баки. В бочки мне наливать отказались.

Ладно, это тоже не мало. Запустили моторы, стали их прогревать. И тут, словно ниоткуда появляется капитан в сопровождении двух бойцов.

— Вы пилот этого самолёта?

— Так точно, — а у самого душа ушла в пятки. Неужели, сейчас арестуют? Или просто возьмут под плотную охрану?

— У меня к вам, дорогой товарищ, огромная просьба. Сломался автомобиль, а у меня приказ — обеспечить охрану объекта, и решительно не на чем доставить сюда остальных красноармейцев, выделенных для оцепления. Войдите в положение — выручите. Говорят, что на вашем самолёте можно сразу целый взвод перевезти. А мы кучу времени потеряли — ждали, когда починят эту несчастную машину.

— Муся, открывай аппарель. Бойцы — выкатить бочки на поле. Бомбы выгрузить, стеллажи вынести, — я с отвёрткой и пассатижами в руках принялся «отдавать» крепления.

— Садитесь, товарищ капитан, показывайте дорогу, — это Мусенька сообразила, что мы получили возможность мотивированно взлететь.

По прямой до казармы оказалось рукой подать, но по дороге выходило километров тридцать. Не успели бы служивые пешкодралом. Приземлился я прямо на плацу и взял сразу человек сорок. Велел им сесть на пол и в два счёта доставил прямиком на заводской аэродром. Выгрузка через задний люк заняла полторы минуты. Потом второй рейс, третий и последний — четвёртый. При разгрузке я даже не делал полной остановки — бойцы сходили с наклонного трапа, словно спрыгивали с подножки трамвая. Хотел уже взлетать, чтобы окончательно дать дёру, как вижу — в недавнем прошлом несчастный капитан, которого я, судя по всему, сделал счастливейшим из смертных, никуда с нашего борта не сошёл, а стоит, прильнув к лобовому стеклу, и в отчаянии комкает фуражку.

— Не успели, — прошептал он побелевшими губами. — Сам уже приехал и всё видел.

Я как раз в этот момент оторвал машину от грунта, но был вынужден снова приземлиться, чтобы высадить ненужного попутчика. Пришлось, с риском чиркнуть крылом о землю, отворачивать влево, потому что впереди оказалась группа людей и автомобилей, и притирать машину к земле не самым академическим способом, то есть ставить её на задние колёса, а потом опускать нос. Скорость у меня в этот момент была критически малой, да я ещё и по тормозам дал, едва они коснулись грунта, чтобы скорее остановиться и вытолкать, наконец, так и не осчастливленного командира подальше, но через считанные секунды у моего замершего в неподвижности сарая остановилась легковушка. Да так неладно, что не объедешь — обязательно наткнёшься крылом. А заднего хода у этого сооружения нет. Делаю вид, что просто из хулиганских побуждений отлетел в сторону, вместо того, чтобы, как все нормальные люди, рулить по полю. Глушу моторы.

Глава 24. Тяжёлый разговор

— Ох и гад ты, малец. Просто сволочь. Контра ты недобитая. Сосватал мне пятиместные самолёты, а сам на моих глазах высадил сразу тридцать четыре бойца. На ходу высадил, в одно касание.

— Десять лет расстрела без права переписки, — буркнула Муська. А я заржал. На нервах ведь. Капитан окончательно доломал свою фуражку, спохватился и нахлобучил то, что от неё осталось, на свою повинную голову.

— Тебе смешно? Да я тебя сейчас…! — комкор, знакомый мне по короткой встрече в Воронеже, неожиданно замолчал. Проследив за его взглядом, я увидел, как из подъехавшего автомобиля вышел товарищ Сталин и направляется к нашей живописной группе. А вдали за его спиной последние из доставленных красноармейцев с винтовками в руках разбегаются к местам, куда направили их встречавшие нас младшие командиры.

Наш сложного состава строй развернулся в сторону более высокого начальника. Почему сложного? Штатский (кепка на голове) я, полувоенная Мусенька (пилотка и комбинезон, но знаков различия нет, потому что через воротник видна неуставная кофточка) и совсем военный, хотя и в неуставной формы головном уборе, капитан.

Минута молчания.

Вторая.

Прочитать по лицу мысли рассматривающего нас вождя, решительно не могу. Актёры, игравшие его в фильмах, своей мимикой выражали режиссёрский замысел, а не историческую реальность.

— Как называется этот самолёт? — нарушил тишину вождь.

— Название разработки — «Сарай». На вооружение не принят, на производство не поставлен, официальный индекс не присвоен.

— Что же, раз уж так получилось, давайте осмотрим его, — Сталин направился в сторону дверцы над крылом. Но Муся с капитаном были шустрее. Они в два счёта оказались в кабине и открыли аппарель. Наш высокий гость посмотрел на это спокойно и вошёл в салон по наклонному трапу.

— Просторно, — отметил он сразу. — А какой груз вы можете доставить и на какое расстояние?

— Две с половиной тонны на тысячу километров. Четыре тонны на четыреста километров. С минимальной нагрузкой расстояние оценить трудно — мало информации, потому что подобный полёт был только один. Вчера мы прибыли из-под Одессы без посадок.

— Втроём?

— Никак нет. Товарищ капитан присоединился к нам уже здесь.

Сталин осмотрел стоящие впереди пилотские кресла, потрогал установленный между ними пулемёт, вышел через дверь в борту на крыло и вернулся обратно. Следующим на его пути был туалет.

— Так вот на что вы потратили народные средства? — сказал он недовольно.

— Многочасовые перелёты требуют повышенной заботы об экипаже. Ведь лётчики — наши советские люди, — неожиданно ответил комкор.

— Да, это правильные слова, — кивнул вождь. — А вы будете заказывать подобные машины для своих десантных бригад?

— Заявка поступит в наркомат немедленно, как только состоится решение о постановке этого самолёта на производство. Также я буду ходатайствовать о создании в нашей авиации эскадрилий, укомплектованных такими «Сараями».

— Это временное название. Придумайте ему хорошее понятное обозначение.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Буквенный индекс «ДС», что значит «десантный». А номер третий.

— Почему третий?

— Уже две машины меньшей вместимости, принятые на вооружение для десантных частей, претендуют на номера первый и второй. Воронежского производства. Раньше они были известны как САМ-5 и САМ-10.

— Хорошо. Это решение представляется продуманным. А чем вы были так недовольны, что выражали неприязнь к товарищу лётчику?

— Аптечки в самолёте нет. А ведь на этой машине придется вывозить бойцов с поля боя.

— Действительно, аптечка необходима. Кто конструктор?

— Так вот же он, товарищ Сталин, — сразу показал на меня появившийся неведомо откуда Аркадий Автандилович.

— Вы комсомолец? — взгляд вождя остановился на мне.

— Так точно.

— Как сознательный комсомолец вы должны понимать всю меру ответственности за подобные просчёты. Обязательно примите к сведению полученное замечание и впредь не допускайте столь серьёзных упущений.

На этом встреча закончилась. Когда вслед за Сталиным я вышел на лётное поле, заметил и Аркадия Автандиловича, с любопытством поглядывающего на меня уже как бы со стороны. И такая тут в душе вскипела злоба, что если бы Мусенька не взяла меня за руку, подошел бы и набил ему морду.

Глава 25. Окончательно запутался

Капитан, похоже, был ужасно рад тому, что внимание высоких гостей его миновало — основной-то удар пришлось выдержать мне. Но — бывают же благодарные люди — прислал бойцов, которые затащили обратно в самолёт и стеллажи, и макеты бомб. Бочки я попросил оставить на поле — пустые они меня не интересовали.

Потом было проведено показательное бомбометание. Первым выступил УТИ-17Б, сбросивший с горизонтального полёта восемь двадцатикилограммовок на деревянный ящик размером с грузовой автомобиль. Отлично положил, можно сказать впритирку.

Следующим был наш выход. Понятно, что сбрасывать груз предстояло мне, поэтому пилотировала Муся. Взлетев, она разогнала машину на малой высоте и снизилась за чередой ангаров настолько, что пропала из виду зрителей. Миновала относительно высокое строение и, после короткой горки, выровнялась, сразу заложив вираж на пределе сваливания. В конце его рявкнула:

— Приготовиться, сброс.

Я послушно выпустил из рук увесистый цилиндр макета, не имея ни малейшего представления о том, куда он упадет — ведь в момент бомбометания мы имели солидную поперечную составляющую движения — находились ещё в повороте.

Последовало несколько энергичных эволюций, за окном снова промелькнули стены зданий и опять:

— Приготовиться, сброс.

На этот раз мы снижались.

Набор высоты, разгон, длинный плавный вираж, пологая горка с заметной потерей скорости:

— Приготовиться, сброс.

И посадка.

— Ты чего, — удивился я. — Ещё полстеллажа бомб осталось.

— Бомбить нечего, — ответила моя хорошая. — Ты своими брёвнами всю мишень развалил.

Когда я выбрался из самолёта, комиссия ходила среди обломков и щепок.

Потом была стрельба по установленным на земле щитам. Перед нами выступили несколько УТИ-17 с индексами «А», «Б», «Д» и «С» (Артиллерийский, Бомбардировщик, Дальний и Спарка — расшифровал для себя я). Мы тоже отстрелялись из носового турельного ШКАСа. На этот раз пилотировал я, стараясь держать машину как можно ровнее. Щепки от мишени летели очень выразительно.

Следующим оказался конус, который буксировал У-2. Это такая мишень для стрельбы по воздушным целям. Я догнал его, сблизился и уравнял скорости. А Мусенька из верхнего ШКАСа разорвала цель в лоскутки.

Что по этому поводу говорили члены комиссии, нам не доложили. Уже когда начало темнеть, пришел всё тот же капитан, сменивший свою несчастную фуражку на пилотку.

— Меня в десант забирают с повышением в звании и должности, — сказал он смущённо. — Хотел бы узнать, кому обязан?

— Субботины мы, — ответила Мусенька. — Александр и Мария. В миру — Шурик и Муся.

— А я — Виктор Алябьев. Наконец-то толком представился. И, знаете, в комиссии разброд и шатание. Поговаривают о ренессансе бипланов. Ну и шороху вы навели!

* * *

Этой ночью мы долго разговаривали. Дело в том, что несколько сегодняшних событий показались мне нелогичными. Из разряда — так не бывает. Вот о них мы и рассуждали, перебирая по памяти слова, интонации и сравнивая свои впечатления.

Знаете, если с той Муськой — маленькой и шебутной — мне было интересно и тревожно, то с этой — взрослой и моей — тоже безумно интересно и не менее тревожно. Но оба эти чувства стали другими. Хотя… зря я об этом. Ни я, ни обе Мусеньки терпеть не могут розовых соплей. Знаете, что она мне обычно говорила, если мы спорили? «Короче, Склихасовский». Или: «Конкретней! Он пришёл — она сказала». Ну да, заводным в нашей семье всегда был я. И более впечатлительным. Но под каблуком себя никогда не чувствовал.

Часто ли мы спорили? Часто. Даже до ссор дело доходило. Но потом как-то сближали позиции — не было среди нас вечно неправого.

Вот и сейчас, просеяв то, что видели и слышали, пришли к общему выводу — что-то тут нечисто. Дело в том, что товарищ Сталин не поинтересовался ни чьими именами. Он что? Знал нас? В лицо — вряд ли. Какая-то наигранность, как нам обоим показалось, сквозила в его высказываниях. То есть, меня и мой «Сарай» использовали в каких-то не вполне понятных целях. Аппаратные игры? Или шпионские комбинации? А, может, нас проверяли? Напугали до полусмерти и наблюдали, не свалим ли по-тихому, едва запахнет жареным? В принципе, мотоцикл-то у нас не отобрали — на нём мы тоже могли уехать далеко. Тем более — я при деньгах, которых хватит, чтобы устроиться в отдалённом месте, где искать нас, не переискать!

Очень мутная ситуация. Но риска немедленного ареста, пожалуй, нет. Так мы оценили наши ближайшие перспективы и решили вести себя естественно, не выказывая тревоги. Потому что являемся частью процесса, логику которого до конца не понимаем.

* * *

Были взлёты с полной нормальной загрузкой, с максимальным перегрузом. Наш самолёт взвесили, сняли внешние размеры, постучали по самым разным местам, покачали и пошатали всё, за что могла ухватиться рука. По грузоподъёмности мы перекрыли все мыслимые для этого времени нормы.

Да, виноват. Такие уж технические решения использовал, поставив во главу угла лёгкость конструкции. То есть рассчитал аппарат без излишнего запаса прочности — только в нужную меру. Возможности машины заметно ограничены — взлёты, посадки, виражи — никакого высшего пилотажа, кроме пологого пикирования, при котором скорость не возрастает больше ста шестидесяти километров в час.

Если наклонить нос сильнее, то при слишком энергичном выводе можно потерять крылья. То есть, при желании, сломать эту машину не слишком трудно. Сам поражаюсь, как Мусенька её не угробила, когда мы бомбометали? Хотя, чего я раскудахтался — она очень опытный летчик. Если даже чего-то не знает, способна почувствовать по поведению самолёта.

Высокая комиссия постановила начать производство этих аппаратов прямо здесь, в Горьком. И обязала заводское КБ выполнить конструкторскую и технологическую документацию на основании моих эскизов и обмеров действующего экземпляра. Для меня это означало разлуку с любимой — ей нужно возвращаться, чтобы приступить к практике в своём техникуме, а меня ждут портянки чертежей, которые нужно проверить и согласовать. Авторский надзор, так сказать.

Но сначала — о делах семейных. Как вы понимаете, мы с Мусенькой супруги, несмотря на отсутствие штампа в паспорте. Да и нет его у моей лапули — для всех она ещё до этого не доросла. Но мы, всё равно семья. И у нас есть общая на двоих огромная забота — вывезти из зоны будущей румынской оккупации её семью. Сюда — под Горький. В село, где находится колхоз «Луч».

В сам колхоз, конечно, наведались. Пока мы с Фимкой рыбачили, моя вторая половина осматривала пустующий жилой фонд и толковала с председателем сельсовета. В принципе, всё решаемо, если новосёлы вступят в колхоз. А это — отец с матерью. Сёстры пока как бы ещё малы. Для младшей тут есть своя начальная школа, а старшей придётся ходить в семилетку в другое село километров за шесть. В этом плане дома лучше — там семилетка своя.

Вообще-то родители у нас — люди молодые. Ранние браки в это время не такая уж редкость. Им обоим немного за тридцать. И сама Мусенька у них в авторитете — это ведь она придумала заниматься курами, и породу правильно выбрала, и всё организовала. Сестриц построила, да и маменькой не раз руководила. В какой-то мере, батьки её слушаются. Но настолько ли, чтобы сорваться из родных мест и переехать за тысячи километров?

Нам обоим тревожно. И боимся приоткрыть перед ними завесу будущего, и не знаем, как убедить.

Самим нам здесь нравится, как нравилось и в прошлой жизни. Поля в этом хозяйстве не очень большие — кто же станет пахать заливные луга? Зато пастбищ и покосов вокруг немало. Прикинув одно к одному, моя дражайшая и подкатила к председателю колхоза с интересным с её точки зрения бизнес-планом. Ведь нам в этом селе нужен домик, но вступать в колхоз мы не можем. Однако если подадим хорошую мысль товарищу председателю, да ещё и пособим с её воплощением — вдруг он перестанет упираться и даст нам возможность обзавестись тут жильём? А мы летом сорок первого уж как-нибудь заманим обманным путём Муськиных предков вроде как в короткую поездку проведать дочку с зятем, или на свадьбу зазовём. А там они и насовсем тут останутся. Война же начнётся. Всё перепутается. Ну, хоть такой шанс. Только бы председателя уломать!

Не, ну сам я в эти дела глубоко не врубался — хозяйственные вопросы больше по Мусиной части. Да и дела меня позвали — начались испытания двадцатитрёхмиллиметровой авиапушки конструктора Таубина. И я заторопился.

Глава 26. Про пушку

Пушку Таубин сделал, на мой взгляд, просто отличную. Единственный недостаток — питание из магазина, а не ленточное. Но, такова эпоха — даже на Максимах используют брезентовые ленты. Металлические только для авиационных ШКАСов. Многого в стране не хватает. Материалов, технологий, специалистов. С другой стороны емкость этого магазина восемьдесят один патрон, в то время как боекомплект пушек на Мессерах некоторых модификаций был всего пятьдесят или шестьдесят выстрелов. То, что пушку зарубят и почему, было мне заранее известно, но для того чтобы её отстоять моего авторитета в кругах руководителей нашей авиации явно не хватало. Представьте себе шестнадцатилетнего юнца, пытающегося в чём-то убедить солидного красного командира в звании, аналогичном генеральскому!

Рассчитывать на Поликарпова я не мог — по моему же плану он отошёл от всех важных дел и ковыряется с учебно-тренировочными самолётами. Надеяться на вес организации, где служит товарищ Конарев — не конструктивно. Нельзя же полагаться на методы давления или, не приведи господи, запугивания. Да и на любые спецслужбы может найтись управа, если они помешают достаточно влиятельному человеку — а расклады в высших эшелонах власти я представлял себе плохо.

То есть надежда оставалась только на Валерия Павловича Чкалова. Он ведь тоже в генеральском звании. А уж про его авторитет среди авиаторов и говорить нечего. Тем более что начинал истребителем, каковым по сути своей душевной до сих пор и остаётся.

Улучив удобный момент, уговорил его «покатать» меня на спарке УТИ-17. А уже в полёте попросил отдать мне управление и от всей души «пофигурял».

— А ты не врёшь, что был истребителем, — улыбнулся Палыч, когда мы выбрались из кабины. — Отлично пилотируешь. Причем, не как спортсмен, а словно в бою — без фиксации положений, целыми связками.

Я кивнул и сразу приступил к делу, объяснив Чкалову весь свой замысел от начала и до конца. Мы даже начертали несколько формул прямо на земле, а потом я пощёлкал своим калькулятором — логарифмическая линейка и счёты у меня всегда под рукой.

* * *

И вот, после стрельб заседает комиссия. Пушка МП-3, оказывается, не соответствует требованиям, предъявляемым к автоматическому оружию для истребителей. Скорострельность в триста выстрелов в минуту собравшихся категорически не устраивает. Военным нужно не меньше шестисот.

И тут слово берёт Чкалов. Кивает мне, и я развешиваю по стенке плакаты — такие рулоны ватмана, снабженные деревянными планками сверху и снизу. На верхней посередине верёвочная петелька, чтобы можно было подвесить на гвоздик. Как послушный помощник подаю указку, и Валерий Павлович начинает с закона сохранения импульса, переходит к закону сохранения энергии, доказывает зависимость времени в течение которой «размазывается» импульс, от силы, воздействующей на тело. После чего показывает — отдача пушки со скорострельностью в шестьсот выстрелов в минуту превышает четыре тонны. А в отдельных случаях может достигать и шести — многое зависит от жесткости пружины и применённого принципа перезаряжания.

Потом «прикладывает» это усилие к нескольким общеизвестным типам самолётов и доказывает, что большинство из них неизбежно получат повреждения при использовании на них более скорострельных артиллерийских систем.

Это, если рассуждать о сегодняшних истребителях. Если смотреть дальше, то, при возрастании массы боевых машин и применении определённых конструктивных ухищрений, более скорострельные пушки ставить всё-таки возможно, но именно эти, с отдачей около двух тонн, требуются в качестве учебно-тренировочных на учебно-тренировочные истребители Горьковского авиазавода. Чтобы курсанты не пожгли слишком много боеприпасов во время учёбы, паля в белый свет, как в копеечку.

Конечно, комиссия недовольна, но пояснительную записку принимает. И решение её меня вполне устраивает — принять МП-3 в качестве учебной и допустить установку её на самолёты УТИ-17 и УТИ-16. Но конструктору Таубину вменено в обязанность продолжить работы по увеличению скорострельности, присвоив новой модификации индекс МП-6.

Уфф! Гора с плеч. Можно возвращаться. А уж с заявкой Николай Николаевич медлить не будет — в главк она поступит примерно послезавтра. И наши истребители обретут оружие с отличной динамикой снаряда — почти километр в секунду при массе около двухсот граммов не оставят к себе равнодушным ни один, даже самый могучий, самолёт грядущей войны.

* * *

Мусеньку в Горьком я уже не застал. В осиротевшем без неё нашем гостиничном номере меня ждала записка, что она укатила на свою практику, для чего взяла денег из НАШЕЙ заначки. На дорогу — она ведь поездами поехала с пересадкой в Москве. И ей ещё нужно потратиться на багаж, в котором поедет наш мотоцикл. На душе сразу стало теплее — всё, как и в той, будущей жизни.

На заводе ждала меня бумага, куда уехавшая высокая комиссия внесла все свои замечания к «Сараю» — а как же без этого! Всех перлов приводить не стану, упомяну только про два: Требование установить зеркала заднего вида, чтобы пилоты могли смотреть назад, и строжайшее указание о необходимости обезопасить рукомойник в туалете от выплёскивания воды при любых эволюциях машины.

— Один из проверяющих там устроился со своею скорбью, ну я и решил этого противного дядьку немного «умыть», — признался мне один из лётчиков-испытателей. — Перешёл из горки сразу в пике.

Представив себе, как окатило члена комиссии, я непроизвольно заржал.

В общем — просто цеплялись, чтобы показать свою значительность — нормальных специалистов в этой команде я не приметил ни одного. Какая-то группа была мутная. Ну, да я уже про это поминал.

С неделю заняли утряски и утруски, а потом на выходной прилетела Мусенька. Разумеется, на НАШЕМ самолёте. Он заметно быстрее «Сарая»… простите, ДС-3, так что добралась она буквально за несколько часов, хотя садилась уже в темноте. Опыт ночных полётов у неё о-го-го, так что она даже не переживала. А потом нагрянула прямо в гостиницу с пакетами и свёртками, чтобы я поел домашнего и вообще нормально питался.

Спросите, как ей хватило горючего? Так на нашем самолёте шасси в крылья не убираются — там сплошные баки, если не считать задней кромки. Так что — долетела нормально. А на другой день с утра я этим же маршрутом отвёз её обратно и сам вернулся — светлого времени хватило — середина лета.

Главное — теперь я готов к знакомству с Александром Москалёвым. Да, такой у меня очередной пункт в плане предвоенных мероприятий.

Глава 27. Москитный истребитель

В Воронеж я летел с тревожными чувствами и бидонами бензина во второй кабине. Это в Горьком на заводском аэродроме меня знают как заместителя главного конструктора и ведущего специалиста по ДС-3 — правом получения горючего я со спокойной совестью пользуюсь для заправки личного авиатранспорта. Аналогично обстоят дела и в аэроклубе — разработчику и главному строителю транспортного самолёта «Сарай» тут ни в чём отказа нет. Тем более что здесь я еще и техник, в обязанность которого входит, в том числе, и заправка самолётов этим самым бензином.

Немного путанно, но начальник аэроклуба упорно держит меня в штате и не увольняет. Неудобно перед ним — впереди столько хлопот, что я даже не уверен, смогу ли уделить хоть сколько-нибудь внимания «основной работе». Вот уже больше двух месяцев носа не показывал, только однажды сел ненадолго, залился бензином и свалил по-быстрому.

Так вот. В Воронеже я никто, и звать меня никак. Поэтому бензин на обратную дорогу у меня с собой. А вот велосипед в кабину уже не влез, даже в разобранном виде. Как я ни старался его туда затолкать, ничего не вышло. Что же — придётся ходить пешком.

Лето, погода прекрасная. Вдали параллельным курсом маячит самолёт, раскрашенный так же, как наш заводской. Это САМ-10, который теперь ДС-2. Он заметно быстрее, поэтому довольно быстро пропадает где-то впереди.

Сам город я отыскал легко, покружил, разглядывая конфигурацию улиц и пытаясь угадать, где тут завод авиадвигателей, на котором сейчас вместо ранее планировавшихся к освоению моторов Рено делают Бессоновские ММ-1. Авиазавод отыскался легко — его выдал аэродром.

Ко мне пристроились два И-16 — это сейчас основной истребитель ВВС. Взлетели они с этого самого заводского аэродрома — я видел. Старая фронтовая привычка постоянно озираться всё ещё живёт во мне, так что воздушную обстановку я контролирую на автомате.

Забавно! Война ещё не началась. Не то, что Отечественная — даже Вторая Мировая, а ястребки перешли на действия парами. Наверно — Испанский опыт осмыслили. Хотя, я об этом моменте не раз поминал — может быть, оба фактора так сложились. Или у третьего в их звене не получилось взлететь?

Ишаки с крыльевыми ШКАСами и без признаков сдвигающейся части фонаря. Не помню, какая это модификация — много их было. Летчики разглядывали меня из своих открытых кабин, скаля белозубые улыбки, и никаких знаков не делали.

Я аккуратненько зашёл на полосу, где была выложена гостеприимная «Т», сел и порулил к постройкам. Сюда же подкатил крытый грузовичок, из которого высыпали красноармейцы и взяли меня в сплошное кольцо. Подошёл офи… красный командир:

— Ваши документы, товарищ Субботин.

Я подал паспорт.

— Еще нужен пропуск на ваш авиазавод.

Я подал пропуск.

Внимательно изучив мои бумаги, старший лейтенант удовлетворённо хмыкнул, усмехнувшись своим мыслям: — Пройдёмте на гауптвахту. Вам придётся подождать. До выяснения, так сказать.

Мы и прошлись до одной из построек. Два бойца следовали за нами, словно конвойные. До меня ведь уже дошло, что объект, оказывается, секретный. Истребители явно прикрывают его с воздуха, и наблюдение за окружающим пространством тут поставлено. Если бы я не сел сам — меня бы посадили. А, поскольку я и так заходил на полосу — просто сопроводили.

В светлой комнате у двери стояли два часовых снаружи и два — изнутри. А ещё там сидел товарищ Конарев в военной форме. Знаки различия на нём были капитанские, а эмблемы — авиационные, но ремень и, как следствие, кобура, отсутствовали. Несгораемый шкаф у стены, письменный стол под зелёным сукном с парой телефонов.

Если кто ещё не сообразил — даже один телефон на рабочем столе нынче редкость. А уж два — это признак неслабой крутизны.

Сопровождавший меня лейтенант устроился за этим столом, снял одну из трубок и принялся диктовать кому-то данные из моих паспорта и пропуска.

— Вы, право, словно ребёнок, Александр Трофимович, — вместо приветствия стал пенять мне Конарев. — Всё-то у вас молчком, да с рывка. То и дело приходится всё бросать и вытаскивать вас из неудобных положений.

Я повинно повесил голову.

— Ладно, ждать уже недолго. Часика через два-три всё окончательно выяснится, и любезнейший Павел Сергеевич подкинет нас до гостиницы.

Скажу прямо — лейтенант за столом вёл себя корректно. По первой же просьбе выдал мне чистой бумаги и изредка косил взглядом на почеркушки, которыми я покрывал лист за листом. Во время показа в Горьком Поликарпов однозначно указал на то, что я перебрал с примитивизмом в конструкции транспортного самолёта и категорически настаивал на применении четырёхлопастных винтов изменяемого шага, вместо двухлопастных, сделанных из дерева.

— С Вашей легкой руки молодой человек, принято решение о создании самостоятельного производства авиационных винтов. В Соединенных Штатах у фирмы Гамильтон Стандарт закуплена лицензия. Вовсю завозят и устанавливают необходимое оборудование. Да и на моторостроительных заводах отдельные типоразмеры начали изготавливать. Шняги, как вы их нарекли, стали обычным делом — их применяют в большинстве новых машин и даже иногда устанавливают на старые, — сказал он мне. — Так что, батенька, не судите о нашем времени, как о периоде дремучести. Уже готово производство и втулок и цельнометаллических лопастей под самые разные моторы. Как вы выразились — модельный ряд. Извольте продумать изменения ещё до начала выпуска серийных машин.

Вот я и устроился продумывать.

За работой время прошло быстро — открылась дверь, и к нам на гауптвахту вошёл товарищ Крутилин. Тот самый, который был сначала инок, а потом — старший лейтенант. Сейчас он, несмотря на летнюю жару, был в пиджачной паре и со шляпой на голове.

Поздоровавшись, предъявил лейтенанту какой-то документ, а затем выпроводил его вместе с часовыми, что стояли у двери.

— Итак, товарищ Субботин. Поскольку вы часто действуете импульсивно и не совсем предсказуемо, было принято решение снабдить вас документом, который поможет выпутаться из непредвиденных ситуаций, вроде прорыва на режимный объект, — на стол легли аккуратно оформленные корочки с моей фотографией и текстом-вездеходом. То есть мне от имени главы государства давались права совать нос куда захочу и требовать всего, что понадобится.

— Надеюсь, вы не станете лезть, куда ни попадя, размахивая этим удостоверением. Оно именно на непредвиденный случай, а не таран для открывания всех дверей.

— Ничего себе — степень доверия! — воскликнул я. — Это что же такое случилось?

— Во-первых, вы довольно серьёзно накуролесили с этим прилётом в Воронеж. Во-вторых, в Америке действительно разрабатывают истребитель Аэрокобра, и нам удалось нащупать канал приобретения авиационных радиостанций. Они высоко оценены специалистами. Принято решение о… не будем вдаваться в детали.

— То есть по этой бумаге я могу заправиться на любом аэродроме?

— Постарайтесь лишний раз её не предъявлять. Обходитесь более рутинными методами. Дело в том, что степень недоверия к вам уменьшается довольно медленно — уж очень неправдоподобным выглядит происходящее. И процесс этот — обратимый, поскольку качество ваших воспоминаний далеко не безупречно. Вы ведь явно скрываете от нас немало важного.

— Если вы о разночтениях в информации, поступившей от меня и от Мусеньки, то со временем прояснится, что вмешательства в причины приводят к изменению последствий. Если я понимаю необходимость изменения известных мне процессов, то следствия их следствий полностью теряют достоверность. Такого плана факты из будущего необходимо замалчивать. Надеюсь, вы меня поняли.

— Ну, да, — кивнул Крутилин. — Ваша супруга менее сдержана в выдаче информации. Но, знаете, тоже о многом упорно молчит.

— Мы росли в одно время. В период обострения классовой борьбы, как предупредил нас товарищ Сталин. Привыкли быть начеку, чтобы не сработать на руку затаившемуся врагу.

* * *

На лётном поле около моего самолёта стояли двое мужчин. Одного я узнал — запомнилось лицо с фотографии в Интернете.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич! — обратился я к нему.

— Не припоминаю, чтобы мы были знакомы, хотя своих студентов знаю хорошо, — отозвался Москалёв. — Какие-то трудности с поступлением?

Тут я вспомнил, что этот человек был не только конструктором, но и руководил авиационным техникумом, на базе которого строил свои самолёты. Даже конструкторское бюро было у него, причём, вполне официально.

— Простите мне мой юный вид, — улыбнулся я. — Мне довелось принять участие в подготовке технического задания на москитный истребитель, и теперь я хотел бы ознакомиться с результатом. Если вас не затруднит, конечно, — достав из кабины портфель, я положил туда исчёрканные в караулке листы и вернул всё обратно.

— Боец! — тут же воскликнул стоящий неподалеку Конарев. — Изъять портфель и поместить в сейф в караульном помещении.

Москалёв и его товарищ, проследив за разыгравшейся интермедией, ничего не сказали. Просто Александр Сергеевич сделал приглашающий жест.

— Скажите, а почему в задании указано на необходимость установить всего два пулемёта, причём обязательно под передним двигателем? — поинтересовался Москалёв, пока мы шли к ангару.

— А больше в такую малютку реально не влезет. И внизу необходимо немного места для укладки передней стойки шасси. По обе стороны от неё как раз и образуется нужное пространство.

— Хм! То есть вы знали об этом ещё до того, как была проведена первая линия на чертеже?

— Это довольно странная история, — пожал я плечами. — Но, взглянув на мой самолёт, вы, вероятно, заинтересовались? (Дело в том, что задняя часть моей машины почти без изменений «срисована» с совершенно секретного истребителя этого автора)

— Удивительное совпадение хода мысли. Даже размеры, в основном, одинаковые. Но, как я понимаю, развивать эту тему дальше, вам бы не хотелось.

Покосившись на нашего спутника, я кивнул.

— Так с чего начнём? — сделав понимающее лицо, спросил Москалёв.

— Машина, как я понял, уже летает.

— Да. Готовим её к госиспытаниям.

— Отлично! Мы можем уже приступить к ним, у Вас все готово?

— Насколько я знаком с порядком вещей, госиспытания проводит специальная комиссия…

— Я как раз и есть комиссия. Причём — вся. Если самолёт исправен, распорядитесь заправить его и подготовить к полёту. Завтра в девять начинаем. Куда мне явиться?

— Туда, — взмах рукой в сторону недалёкого ангара, стоящего с распахнутыми воротами.

— А ещё, пусть меня проводят к проходной и выдадут пропуск, — вспомнил я о необходимых формальностях.

— Коля! Распорядись о подготовке машины. А в бюро пропусков я сопровожу вас сам — там требуется моя подпись.

Больше мы ни о чём не разговаривали, кроме как о формальностях связанных с заполнением документов. Потом сухо распрощались, и я отправился искать гостиницу.

Место там нашлось в шестиместном номере, куда я и притащил свой старый фанерный чемодан — новым фибровым теперь пользуется Мусенька. Он больше не мой, а наш.

Лег пораньше — завтра с утра полёты, да и весь остальной день будет нелегким. Проснулся я около полуночи от того, что соседи по номеру, сидя теплой компашкой… употребляли, в общем. По увиденному мной, на круг уже пошел второй пузырь. Видимо услышав, что я проснулся, один из них хлебосольно пригласил присоединиться.

— Не хотели тебя будить, хлопче, звыняй! Можэ прыеднишься? — Он широким жестом обвел компанию и щедрый стол. — У нас тут горилочка, почеревок домашний, огурчики!

Вздохнув, с демонстративным сожалением, ответил как можно вежливее:

— Спасибо за приглашение, но завтра рано вставать — много важных дел.

— Тю… шо экзамен у бурсе нэ здав? — Рассудил по-своему мужик мой отказ.

— Полёты у меня завтра.

— Ну хлопче як знаэшь… — И повернувшись к столу продолжил — За шо пьемо хлопцы?

— За нас гарных!

— Будьмо! — многоголосо подхватили остальные.

Ожидаемо громкость застольного разговора увеличилась.

Через некоторое время понял, что не усну. Просьба не шуметь не была даже услышана. Правильно — кто я для этих взрослых мужиков — сопляк! После еще одной, разговор плавно перешел от женщин к «мужским» темам и, закономерно скатился на политику.

Повернувшись на другой бок, с юмором вспомнил старый, бородатый анекдот. В следующее мгновение я уже знал, как решить проблему.

— Мужики, здесь же все прослушивается!

На секунду за столом притихли, а потом дружно рассмеялись и продолжили трёп, как ни в чём не бывало.

Продолжил выполнять свой план и я. Выйдя из номера, нашел дежурную и заказал у неё стакан свежего чая. Дал хороший чаевые и попросил принести его ко мне в номер ровно через десять минут. Дальнейшее происходило в полном соответствии со сценарием неизвестного талантливого автора. Отличия были только в том, что говорил я не в тумбочку, а в розетку, и сотрудника внутреннего органа понизил в звании до сержанта. Через несколько секунд после стука в дверь дежурной и до самого утра, в номере была мертвая тишина. Утром, когда я проснулся, кроме меня в комнате никого не было. Размявшись и перекусив захваченной ещё из Горького снедью, оделся в свой комбинезон, прихватив шлем и очки, запер дверь и двинулся сдавать ключи. Подойдя к стойке, удивился насторожённому взгляду женщины. Исключительно ради смеха решил приколоться:

— Ну как, сержанту моя шутка понравилась?

Она сильно побледнела, а её ответ вогнал меня в ступор:

— Как вы это узнали?

Прибыв к ангару, увидел, что машину уже выкатили — отлично выглядит. Винты на носу и в заднем окончании фюзеляжа. Кабина лётчика между моторами, хвост, вывешенный на торчащих из крыльев балках. Обошёл её всю, подержался за каждое место, даже колёса попинал. С полчаса осваивался в кабине, задавая вопросы самому главному конструктору. Потом запустил двигатели, прогрел их и принялся за обычную программу проверок.

Рулёжка, подлёты — аппарат послушен и ведёт себя устойчиво. Взлёт, коробочка, посадка — всё в пределах ожидаемого. Снова поднялся в воздух и принялся за отработку самых разных режимов. До обеда полностью покончил с рутиной, на что ушло две заправки. На два часа назначил продолжение испытаний со стрельбой, как по наземным целям, так и по воздушным, и отправился разыскивать заводскую столовую.

Потом посидел над бумагами, фиксируя всё, что проделал и, описывая свои впечатления от поведения истребителя. А там и снова пора подниматься в воздух.

— Пулемёты заряжены, самолёт заправлен и к вылету готов, — отчитался техник, сопровождая меня во время обхода машины.

— Спасибо, — ответил я вежливо. Глянул в сторону стены, где на лавочке расположилась группа мужчин во главе с Москалёвым — наблюдают, переживают. Кстати, Конарев сидит в этой же компании. Он сегодня в штатском.

Я забрался в кабину, запустился и стал прогревать двигатели.

За оставшуюся часть дня выжал из машины все, на что она способна. Высший пилотаж, максимальная скорость на разных высотах, скороподъемность, выход из пикирования, время виража, стрельба по наземным целям и по конусу. Ещё три заправки топлива пережёг.

Когда, покачиваясь от усталости, я выбрался из кабины на полусогнутых, ко мне подошел Москалёв, так и просидевший весь день, наблюдая за измывательствами творимыми над его детищем:

— Вам помочь, Александр Трофимович? — потянулся он к лямкам парашюта.

— Да. Надо, как можно скорее, оформить документы об успешном завершении испытаний, а я никогда не был силён в заполнении бумаг. Поможете?

— Непременно. Так какие, хоть, впечатления о нашей машине?

— Отличные впечатления. Сколько экземпляров самолёта готово?

— Только этот. Второй достраиваем с учётом доделок проведённых на первом образце.

— Как много времени займёт постройка первого десятка таких машин?

— Месяца три. Потом, когда подготовим оснастку, дело пойдёт быстрее.

— Рассчитывайте на темп производства от пяти до пятнадцати машин в месяц. Требуется наработать примерно две сотни экземпляров до апреля сорок первого.

— Постойте, — растерялся Москалёв. — Это что, всё? Разработка закончена? Тема принята? Разворачивается серийное производство?

— Если правильно оформим бумаги, — устало кивнул я. — Кто выявлял недостатки по ходу заводских проверок?

— Николай. Он проводил все испытания, — один из подошедших мужчин поднял руку. Единственный, одетый в военную форму. Кожаная куртка, скрывала знаки различия.

Под черепом как отрикошетило — Николай Демьянович Фиксон проводил испытания САМ-13 и в нашей реальности, он лётчик испытатель ЦАГИ. Вот сейчас это и проверим!

— Спасибо, Демьяныч, — я с радостью пожал ему руку. А ведь память не подвела — срабатывает она на действительно важные моменты.

— Машину вы, товарищи, вылизали блестяще. Не к чему придраться, — обведя взглядом остальных собравшихся, я устало им улыбнулся и поплёлся в гостиницу. Если кто не понял — испытания я провел не только на предмет выявления технических характеристик, но и на способность этого самолёта действовать в режиме реальной боевой обстановки. Это когда гоняют его и в хвост и в гриву.

— Слышь, Трофимыч, — со мной поравнялся мой смотрящий — Конарев. — Что за спешка? Где пожар?

— Какой год на дворе, Кузмич? — отозвался я хриплым голосом. — Сколько осталось до начала Второй Мировой? Месяц с небольшим. Время на раскачку кончилось. Теперь нужно к ноябрю организовать здесь курсы фигурного пилотирования и спортивной стрельбы прямо при заводе, выпускающем спортивные самолёты САМ-13. Это помещения, персонал, постоянный приток курсантов из числа самых отъявленных воздушных хулиганов. С меня лётная и стрелковая подготовка. Тактику воздушного боя официально учебный план не включать — она у меня на ум пошла. Учти — администрирования я не потяну — или сам командуй, или предоставь толкового организатора. Всё, капитан, исполняй, — и я заколбасил в сторону проходной.

Утром Егор Кузьмич перехватил меня во время утренней пробежки:

— Ну, ты и крут. Теперь и я поверил, что ты боевой офицер. А то казалось — обычная ватютеля-вателя.

— Ближе к делу! — оборвал его я. — Докладывай, что у тебя не получается?

— Лето. Начальник управления лётной подготовки в отпуске.

— А заместитель?

— Говорит, что лучше подождать, пока командир не вернётся. А без него он такие вопросы решать не станет.

— Через полчаса встречаемся на аэродроме у моего самолёта. Отправляемся в Москву. Как раз к началу рабочего дня поспеем. Зубную щётку не забудь.

— Есть, — козырнул Конарев.

Проводив взглядом его удаляющуюся спину, я внутренне ухмыльнулся — да с такой бумагой в кармане… И при том объёме работ, который предстоит провернуть… Только бы Мусенька не узнала.

Глава 28. Про бомбардировщик

С этого момента жизнь моя окончательно потеряла размеренность — избавиться от работы по организации курсов не удалось. Хоть и прислали из Москвы искушённого в тонкостях организационных дел человека — Сергея Викторовича — но мотаться в столицу с разного вида утрусками и пробивками приходилось мне. Конарев, как и прежде, обеспечивал своевременное принятие нужных постановлений и выдачу распоряжений, а Викторович рулил на месте. Всё же остальное приходилось делать собственными силами.

Особенно забодало снабжение. Это в тот момент, когда в Горьком доводили до состояния серийного изделия самолёт ДС-3. Понятно, что с места на место я мотался непрерывно. Для этого взял во временное пользование УТИ-17Д (дальний) с огромным дополнительным бензобаком, поставленным туда, где у спарки располагалось переднее место.

Техники по моей просьбе сняли с мотора некоторые детали, принудительно ограничивающие его мощность, отчего летать я стал несколько быстрее. На УТИ-17 всех модификаций стоял М-103 с высотностью до 4000 метров. Мотор отработанный, с неплохим ресурсом, но недостаточно мощный, чтобы добиться выдающихся лётных качеств. В Горьком готовились вместо него «принять» на мотораму новое изделие — М-105. С ним уже можно было бы потягаться с Мессерами на равных. По моему расчёту времени, дела в этой области складывались оптимально. Особенно, если учесть, что практически все лётчики из кадровых частей эту машину освоили во время сборов, на которые их изредка «отвлекали».

Поликарпов не показывал мне одну из модификаций семнадцатого — облегченный и укороченный вариант скоростного маневренного истребителя с тем же мотором и вооружением — он стоял в дальнем углу опытного цеха, накрытый брезентом, но этого будущего короля воздуха уже облетали и сейчас «допиливали» устраняя выявленные недостатки — рабочие невольно проговаривались, общаясь между собой, а я делал вид, будто ни о чём не догадываюсь.

Чуть иначе, чем я хотел, развивались события с УТИ-16. Не дожидаясь появления в Перми М-62, Поликарпов поставил двухрядный М-87 из Запорожья, выиграв в диаметре лба самолёта несколько очень важных сантиметров. Ради скорости, чтобы уменьшить сопротивление, он даже перенёс вооружение в крылья, и теперь поджидал более мощного М-88, предвкушая, как улучшатся лётные качества машины с таким зверем под капотом.

Пришлось брать его за галстук и объяснять, что эти моторы рядами и колоннами пойдут на любимое детище нашего вождя — победителя конкурса «Иванов» — ближний бомбардировщик Су-2. А ему останутся только сущие крохи на один-два опытных образца. Так что пусть вертает обратно широкий капот и ставит М-25, который уже через год заменяет на тысячесильный М-62, пролетавший на моей памяти около семидесяти лет. А планер в углу опытного участка с вооружением в крыльях ждёт двухрядного мотора М-82 пермского производства, где сил будет больше полутора тысяч.

Вроде, убедил.

Если с истребителями дела обстояли относительно гладко, даже прототип будущего Мига с мотором АМ-35 уже собран и катается по полю, то мои планы в отношении бомбардировщиков и штурмовиков пока остались неисполненными. А уже пора — на днях началась Вторая Мировая.

* * *

Я в Москве. Думаю, что Конарев привел меня в ЦКБ — это сейчас «шарашка», где трудятся заключённые. Нет, прямо мне этого не сказали, но по моим воспоминаниям о будущем это именно так. Александру Архангельскому меня представил всё тот же Конарев. С нами в кабинете кроме человека, ведущего тему бомбардировщика СБ, находится ещё один военный. Он, как обычно, не знает моего имени, а я — его. Это здешний «смотрящий» от НКВД. Для собравшихся я, как обычно, Шурик.

— Александр Александрович! — начинаю я без длинных вступлений. — Самолёт СБ, которым вы успешно занимаетесь, за долгие годы прошёл целый ряд модернизаций. Но события в Испании вскрыли острую необходимость в пикирующих бомбардировщиках. Хотелось бы обсудить некоторые дальнейшие шаги на этом пути.

— Простите, юноша, но ваш цветущий юный вид вынуждает меня усомниться в том, что вы сможете предложить нечто действительно стоящее.

— Я не имею права выдавать настоящие обстоятельства, — вступает в мою защиту Конарев, — но, осмеливаюсь доложить, этот юноша является источником весьма ценной и секретной информации. Товарищ старший майор, — обращается он к местному, — подтвердите.

Старший майор кивает. Он в форме со знаками различия НКВД. Конарев тоже в форме, но он одет майором авиации.

Архангельский переводит взгляд на меня и выжидательно смотрит.

Продолжаю:

— Ни для кого не секрет, что мы стоим на пороге большой войны. Грязные политические игры наших капиталистических недоброжелателей неизбежно приведут к нападению на страну победившего пролетариата хорошо подготовленных, обученных и рассчитывающих на лёгкую победу волчьих свор отморозков, считающих себя сверхчеловеками. В этих непростых условиях, когда партия и её вождь товарищ Сталин делают всё возможное, чтобы дать Красной Армии время для подготовки достойного отпора агрессору, наш долг обеспечить авиацию самыми серийными, отработанными и освоенными нашими лётчиками самолётами.

Вы, товарищ Архангельский, идёте верной дорогой. Модернизируя бомбардировщик СБ, поддерживаете его характеристики на высоком уровне, одновременно обеспечивая ритмичный выпуск столь необходимых военно-воздушным силам самолётов.

Вот. Хотел без вступления, но не получилось. В Горьком как-то забываю о своём внешнем виде — там меня знают по делам. А здесь я — пустое место. Тем не менее, пора переходить к главному.

— Одной из главных проблем пикировщика является избыточная скорость, с которой он устремляется к земле. Основной прием, которым её снижают — выпуск тормозных решёток. Но сейчас, после установки на моторы винтов со шнягами, появился новый резерв — реверс лопастей пропеллеров. Наверняка ваши испытатели пробовали этот фокус.

— Им пользуются для сокращения пробега уже на земле. В воздухе он приводит к резкому снижению продольной устойчивости.

— Да, с этой проблемой вы сталкиваетесь не в первый раз, но, кроме выноса моторов вперёд, есть ещё одна возможность. Однокилевой хвост, от которого сейчас стало модно отказываться в пользу двухкилевого, нетрудно увеличить вперёд, устроив некое подобие нарастающего по мере удаления от верхнего люка тонкого гаргрота.

По моему кивку Конарев достает из солидной «несгораемой» папки первый лист, на котором я изобразил хвостовое оперение транспортников-тяжеловозов Олега Антонова — им, как и в нашем случае, требовалось обеспечивать продольную устойчивость при заходе на посадку на малых скоростях.

— Идея понятна, — соглашается Архангельский. — А как самолёт с таким хребтом будет поворачивать?

— Во всём нужна мера, — пожимаю плечами я. — К тому же и торможение двигателями не должно быть чересчур сильным — потребуется ограничитель, чтобы пилот не кувыркнул самолёт.

— Это всё? — с некоторым нетерпением спрашивает Александр Александрович.

— Увы, нет. Остается вопрос с бомбометанием из фюзеляжа. Ведь боеприпасы, подвешенные под крыльями, снижают и скорость, и маневренность. А при выпадении из брюха в пикировании возникают неоднозначности поведения тем большие, чем круче наклонена машина. Бомбе нужна дорога не только вниз, но и вперёд вдоль оси движения. Немцы на своих «Штуках» вообще сделали целый агрегат, обводящий бомбу вокруг винта. Да, бомба при этом только одна, но попадает она точно в кол, потому что бросается с отвесного пикирования.

Нам, поскольку двигатели разнесены, нет нужды обходить винт — достаточно просто выставить бомбу наружу перед входом в пикирование и отпустить её в нужный момент. А перед следующим заходом выставить следующую. И так эскадрилья пикировщиков, ходя по кругу, будет кошмарить фрицев до полного исчерпания содержимого бомбоотсеков. А вы извольте обеспечить устройства подвески и выкладки на калибры двадцать и пятьдесят килограммов. Вот расчёты кинематики и общая схема устройства, — Конарев подал целую стопочку листов из всё той же антуражной папки.

— Следующий вопрос касается путевой скорости, которую в отличие от скорости пикирования, следует увеличивать, — заговорил я, дождавшись окончания просмотра моих бумаг Архангельским. — На этом пути вы несколько переборщили, приступив к разработке машины, имеющей слишком большие отличия от серийной модели. Конечно, заимствования и преемственность облегчают участь промышленности, но изменившиеся лётные качества потребуют немало времени на допиливание, связанное с устранением ряда выявленных недостатков. Это приведёт к запаздыванию, отчего вместо СБ на вооружение поставят машину Петлякова, показавшую лучшие лётные качества при сходных массо-габаритных показателях.

— Истребитель? — возмутился Архангельский.

— Скорблю вместе с вами, — кивнул я. — Прорежут в брюхе бомболюк, приделают тормозные решётки и заставят садиться на полевые аэродромы. Боюсь, переубедить военных никто не сможет, потому что нынче все повёрнуты на скорость.

— А чем плоха будет такая машина? — не утерпел старший майор.

— Машина получится вполне приемлемой, — ответил я. — Неприемлема срочная перестройка производства под неё в столь напряженной обстановке, когда война уже стучится в наши двери. И, чтобы этого не произошло, СБ должен летать быстрее. Пути к этому вы, Александр Александрович, уже нащупали. Более того, кабина для пилота и штурмана, испытанная на вашей новоделке, нашла самый тёплый прием у военных. У этой конструкции большое будущее.

— Предлагаете пришпилить её к серийному СБ? — сообразил Александр Александрович. — Да, лобовое сопротивление уменьшится за счёт более острых обводов и отсутствия выступающего фонаря. Но тогда исчезнет носовая поворотная установка и ухудшится обзор назад.

— Для обзора назад есть стрелок-радист, которому даже голову не нужно выворачивать. Самолётное переговорное устройство снимает эту проблему. А, если в силу секретности, сведений о них у вас нет, то вот адрес завода, выпускающего их для серийных и несекретных учебно-тренировочных истребителей Горьковского авиазавода, — Конарев подал следующий лист из папки.

— Возвращаясь к носовому пулемёту, осмеливаюсь доложить, в вашем новоделе замена поворотной установки на неподвижный ШКАС замечаний не вызвала. Нарекания были на то, что через него кому-то дует.

— К несерийной машине на производстве вообще отнеслись спустя рукава, — с обидой в голосе отреагировал Архангельский.

— Как всегда, торопились, — кивнул я. — И, в завершение разговора личный вам от меня подарок. Нет, не вещественный, это совет. Ставьте листы обшивки на герметик, а сам самолёт натирайте вот этой ваксой. Сапожная щётка, бархотка, и верный десяток километров в час прибавки скорости у вас в кармане. Это уже проверено, — Конарев в очередной раз извлёк и передал конструктору лист с рецептом авиационного гуталина.

— Хм, юноша, а ведь вы, как мне кажется, всерьёз болеете за эту машину! — воскликнул Александр Александрович. — Надеюсь, мы видимся не единственный раз?

— И я надеюсь. Намерен участвовать в испытаниях в качестве лётчика, но уже в следующем году. А вам желаю торопиться без поспешности. Пожалуйста, сделайте хороший пикировщик, а я обещаю надрать на нём задницу хоть бы и истребителю в воздушном бою.

— С таким хвостом? Не верю.

Глава 29. Про штурмовик и про флот

Для последнего из запланированных действий я так и не нашел корректного решения — такого, чтобы обошлось без жертв. Но, вспомнив о том, чего стоила ошибка с переделкой штурмовика Ил-2 из двухместного варианта в одноместный, взял свою совесть за горло и поставил задачу Конареву. Пусть спецслужбы запугают тех, кто попытается вякнуть в пользу облегчения самолёта, увеличения скорости или бомбовой нагрузки. Ведь воюют не цифры, а люди. Именно они и есть главная ценность авиации.

Скажете, что теперь, когда проведена такая подготовка к завоеванию господства в воздухе, можно не переживать за угрозу со стороны немецких истребителей? А я вот не уверен, что с этим будет просто. И ещё меня поджимает время — не знаю, когда точно, но примерно помню — столь подлый удар в спину Советской авиации был нанесён именно в этот период.

Этот мой шаг не остался без последствий. Видимо, начавшаяся неподалеку от западных границ война, накалила обстановку в верхних эшелонах власти. А степень доверия ко мне значительно возросла, поскольку дату нападения на Польшу я указал верно, причем задолго до того, как об этом вообще зашла речь.

Меня «пригласили» к адмиралу Кузнецову. Встретились мы на той самой памятной подмосковной даче за тем же круглым столом. Разговор сразу пошёл в открытую — Николаю Герасимовичу меня представили полностью с указанием всех важных обстоятельств. То есть — как пришельца из будущего.

Присутствовали Конарев и стенографистка — всё та же Наденька. Круг посвящённых по-прежнему оставался невелик.

— Меня интересует решительно всё, что вы помните о действиях флотов и береговой обороны. Пожалуйста, вспомните то, что слышали хотя бы краем уха, — поставил мне задачу этот удивительно молодой для столь высокого поста человек. — Начнём, для порядка с севера.

— Там успешно действовали наши подводные лодки под руководством Колышкина и торпедные катера. Единственную фамилию припоминаю — Шабалин. Но он не командир части, а командир корабля. То есть — катера. Топили транспорты, везущие норвежскую руду. Ещё над этим вопросом работали самолёты-торпедоносцы, но об их успехах я не знаю. О действиях надводных кораблей ничего не слышал, кроме, пожалуй, одного момента — сторожевой корабль «Туман» погиб в бою с более сильными кораблями противника. Когда и где — не помню. Ещё был рейд крупного фашистского корабля к Новой Земле. Кажется, он, то ли утопил, то ли повредил наш вооружённый пароход. Или ледокол. Одна из подводных лодок попала торпедой в Тирпиц. Активна была авиация, но «Киттихауки» у союзников брать нельзя — у них случается внезапный переклин мотора. Есть версия, что из-за этого погиб замечательный лётчик Сафонов.

Ещё немцы крепко нас надули — устроили на нашей территории свой аэродром, воспользовавшись тем, что места на севере безлюдные.

В период наступления снова отличились катерники — высаживали десанты.

Немецкая авиация терроризировала наши конвои. Вернее, конвои везущие оружие и боевую технику, поставляемую союзниками. На один из таких караванов и пытался выйти Тирпиц. Вот и всё, что сохранилось в моей памяти — я, всё-таки, не моряк. Но значительных морских битв точно не было — не сходились эскадры для решительного сражения.

На Балтике подводные лодки испытывали трудности с прорывом на оперативный простор из-за разного рода заграждений, которых немцы понаставили ужас, как много. Корабельная артиллерия работала по целям на суше, особенно в период обороны Ленинграда — то есть стреляла прямо со стоянок. Имел место трагический прорыв в Ленинград из Таллина, когда наш флот понёс тяжелые потери от всё той же авиации. Катерники высаживали разведгруппы. Авиация работала напряжённо, в том числе, и против финнов, хотя немцы нас тоже беспокоили. О действиях артиллерийских кораблей ничего не знаю, зато подводник Маринеско потопил какой-то крупный транспорт из числа пассажирских пароходов, уничтожив личный состав чуть ли не целой дивизии.

На Чёрном море крупные надводные корабли вначале использовали, преимущественно, в качестве транспортов — мы долго быстро отступали. Впрочем, был досадный эпизод, когда лидер эсминцев и несколько эсминцев, не помню сколько, бомбардировали Констанцу. Ещё, вроде, крейсер с ними был, но он их просто прикрывал. Так вот — на отходе лидер подорвался на мине. Но ходили разговоры, что никакая это не мина, а наша подводная лодка его торпедировала. Эсминцы приняли её за вражескую и закидали глубинными бомбами. Так что — концы в воду. Не вернулась лодка. Но это чисто из разговорного жанра — информация непроверенная, — я посмотрел на Кузнецова, но тот поспешил успокоить меня:

— Я внимательно просмотрел записи всех бесед с вами. Знаю, что южное направление вам ближе — вы ведь там воевали. Продолжайте. Слухи и домыслы меня тоже интересуют.

— О действиях крупных кораблей я больше ничего не знаю. Они обычно старались проскакивать ночью, чтобы не попасть под удар фашистской авиации. Катерники тоже, вроде, ничего особо выдающегося не утопили — не помню, чтобы об этом писали. Подводники… затрудняюсь. Сам я над морем почти не летал. Вот пехоту в бушлатах помню отлично. И то, что фашисты этих парней побаивались, и что береговые батареи во время обороны Севастополя сметали наступающих немцев пороховыми газами из своих стволов.

— То есть они стреляли по сухопутным целям?

— Так точно.

— А крупные корабли немцев в Черном море были?

— Не знаю. Я и про румынские ничего не знаю. Если с моей колокольни, то флота на этом театре военных действий, словно и не было. Только когда начали наступать, тогда сторожевые и торпедные катера вместе с остальным тюлькиным флотом начали высаживать десанты. Об этом писали, и немало.

— А речные флотилии? Ведь они должны разрушить переправы противника через Прут и Дунай.

— Не в курсе вопроса. Знаю, что наши высаживались в самом начале войны на румынской стороне Дуная, но развития эта операция не получила. Хотя, поначалу, имел место успех.

— Хм, — Николай Герасимович задумчиво посмотрел на меня. — Получается, что личный состав крупных кораблей, преимущественно, сражался на суше. А из артиллерии, более всего была востребована зенитная.

— Вроде бы так и выходит, согласился я. — Смутно припоминаю что-то о трагедии постигшей Пинскую речную флотилию, но ни одного обстоятельства не знаю. Возможно, её отсекли одним из танковых клиньев.

— А как вы оцениваете перспективу немедленного после начала войны крупного десанта на Румынскую территорию?

— Хорошо бы, но я не стратег — на мои оценки в таких вопросах полагаться нельзя. Поговаривали, что румынская речная флотилия была сильнее нашей Дунайской. А так — да, без румынской нефти немцам было бы щекотливо. Не зря у них Роммель в северной Африке с англичанами воевал — нефть для Гитлера значила много. А мы не один раз пытались бомбить Плоештинские нефтепромыслы. Бывало, что удачно, но вообще-то румыны этот район старательно прикрывали. Так что разрушить их, как следует, у нас не получилось.

— То есть, вы всячески подчёркиваете возросшую роль авиации в войне на море, — задумчиво протянул адмирал.

— Эта тема мне ближе остальных. Кстати, могу продемонстрировать нанесение серьёзных повреждений любому кораблю при помощи уже существующих вооружений. Найдётся у вас подходящая мишень под удар реактивными снарядами?

— Спасибо, Александр Трофимович. Не стоит беспокоиться — лучше мы сами в этом вопросе разберёмся. Не верится мне как-то, что восьмидесятимиллиметровый снаряд способен нанести существенные повреждения хотя бы эсминцу.

— В сорок первом будут стотридцатимиллиметровые. А вскоре появятся и калибром двести с чем-то. Пикировщик Ар-2 такие вполне сможет нести.

— Ар-2? Не слышал о таком.

— Появятся в сороковом. Примерно через полгода. Сразу заказывайте для флотской авиации и стойте скалой, если вздумают снимать их с производства. Это будет рабочая лошадка, которая не раз нас выручит. Клон старого доброго СБ, который многие лётчики уже освоили.

На этом мы и закончили наш разговор — не слишком много я знаю по военно-морской тематике. Да и тому, что знаю, верить нужно с осторожностью.

* * *

Вскоре прошли и другие разговоры с лицами, заинтересованными в получении от меня более подробной информации. Но я мало что мог добавить к ранее высказанному — меня ведь очень тщательно расспросили ещё в тридцать пятом году. Я лишний раз подтвердил, что танк Т-34 был весьма удачным, что наши артиллерийские системы оказались на должной высоте, что скудные возможности радиосвязи доставляли огромные неудобства нам и давали преимущество противнику. Направления главных ударов указал без особых подробностей. Так что получилась напрасная трата времени с мучительными попытками вспомнить хоть что-то ещё.

От авиации ко мне не обращались. Возможно, я им уже надоел со своими «проектами». К тому же пришла пора отправляться в Воронеж — начинать занятия в школе фигурного пилотажа и стрельбы по тарелочкам.

Мой ДС-3 в Горьком встал на поток. Заводские конструкторы заметно его окультурили и почти не утяжелили при этом. Зато развернули моторы винтами вперёд, отчего разбег перед взлётом стал немного короче — скорость отрыва уменьшились, а посадочная осталась без изменений. Таким образом, из обязательных предвоенных дел у меня осталось только одно — обучить будущих воздушных охотников. Хотя бы человек шестьдесят за полтора года. Думаю — дело посильное.

Глава 30. Прошло полтора года

Оставшееся до начала войны время пролетело для меня, как один миг. События носили однообразный характер, но сменяли друг друга по нескольку раз в день, отчего и описываю я их в стиле скороговорки.

Занятия — это было что-то. Группы комплектовались не из одной только зелёной молодёжи — ко мне приходили кадровые лётчики, некоторые с опытом войны в Испании или в Китае. С наградами и званиями. Были среди них и гражданские — состоявшиеся спортсмены, освоившие кроме У-2 и более скоростные машины. Стоило им увидеть преподавателя-юношу, как начиналась сущая чехарда. Прекращать её приходилось в бою. Воздушном. Учебном. Любого я уделывал, как кутёнка, потому что знал особенности именно этой машины.

Заканчивался же учебный процесс тогда, когда через раз, а то и чаще, начинали уделывать меня — способные ребята сюда попадали. Большинство — весьма ершистые. Встречались и девушки. Все они к завершению курса в клочья разрывали из пулемётов небольшой конус, буксируемый маленьким скоростным самолётом, постоянно меняющим и высоту, и направление полёта. Давили реактивными снарядами макеты зенитных батарей и знали кучу хитрых приемчиков и уловок. В том числе — тактику истребителей будущего противника. И точно метали бомбы с крутого пикирования, попадая буквально в кол.

Всего через мои руки прошло больше ста человек — как раз на три москитных авиаполка. Один из них я и начал формировать в мае сорок первого, заранее подкопив на базе школы необходимого имущества и подобрав кадры. Штаб, связь, инструменты, материалы, кухня, умывальники, палатки… длинный перечень оснащения большого и сложного хозяйства. Ничего не забыл, всем запасся. Даже транспортом — несколькими ДС-3 и грузовиком-полуторкой, который в частично разобранном виде вполне годился для перевозки по воздуху.

В начале июня, оставив практически полноценный полк на своего заместителя, отправился к месту предстоящих боёв, выбирать будущие места базирования — цепочку пунктов, на которые мы будем перелетать по мере отступления. Выполнить условия маскировки в этих причерноморских степях удаётся далеко не всегда. Нужны места с хоть какой-то древесной растительностью, а лесополос в этих краях пока не насадили. Балки, овражки, заросли вдоль речек или у других водоёмов — всё это надо осмотреть и прикинуть, как что спрятать, куда протянуть взлётную полосу — работы было много, но справился я с ней вовремя.

И вот сегодня двадцать первого июня сижу на первой точке неподалеку от Бельц и жду прилёта своих подчинённых. Почему я так долго с этим тянул? Из соображений той же маскировки. Сам-то полк уже сидит неподалеку отсюда в Первомайске — это, относительно расположения линии фронта в начале войны, достаточно глубокий тыл. Но это и расстояние всего одного перелёта. Здесь со мной часть батальона аэродромного базирования. Парни, скинув гимнастёрки из соображений всё той же маскировки на случай пролёта воздушного разведчика, выкосили хороший участок степи и в художественном беспорядке расставили вокруг взлётной полосы небольшие копёшки. Рядом заросшее чахлым южным лесом углубление, на дне которого скапливается талая или дождевая вода. Тут уже замаскировано несколько палаток и стоит полевая кухня. Горючее, боеприпасы на три-четыре боевых вылета сложены в окопчиках, связист через рацию установил контакт со службой воздушного наблюдения, оповещения и связи — сидит на их волне и дисциплинированно радиомолчит.

У меня всё продумано и подготовлено. Даже стоянки для самолётов между деревьями оборудованы — обвалованы и прикрыты растянутыми маскировочными сетями. На одной из них — связной У-2. Командованию округа, который уже завтра станет Южным фронтом, я подчинён достаточно условно — то есть мы друг о друге знаем, но сам полк, находится в распоряжении Москвы.

Ленивая послеполуденная истома, заходящий на посадку транспортник с очередной порцией полкового имущества — всё идёт по плану.

И по частному плану моего включения в боевую работу, и по общему — оснащения авиации в целом. В последнее время я мало что знаю о конкретных шагах по подготовке к войне — завеса секретности напущена такая, что только держись, но все самолёты моей части радиофицированы — американские рации с неплохим качеством связи. Наземных радиостанций целых три. Ещё мне доложили, что в Первомайск поступило американское оборудование для аэрофотосъёмки — его установили на один из москитных истребителей. Опробовали в деле, и пришли в восторг — при полёте на высотах до четырёх километров качество снимков просто потрясающее.

Наши боевые машины теперь называются Мо-1 — как и все остальные — по первым буквам фамилии конструктора. В том же Первомайске видели штук тридцать и только что перегнанных туда По-1Б — бывших УТИ-17Б — бомбардировочный вариант. Видимо перевооружают один из полков, а первый или последний — не знаю. Ещё рассказывали о других машинах, очень похожих на По-1, но меньше размером. К ним вообще никого не подпускают — полагаю — это По-3. Не уверен, но, если на них установлен двигатель М-105, то Мессерам придётся кисло. Ведь где-то в этих краях расположен полк, где старшим лейтенантом служит Александр Иванович Покрышкин. И не только он — многих искусных и опытных лётчиков потеряли мы в начале войны в той моей прошлой будущей жизни, а этот ас прошёл с боями от западной границы до Кавказа, чтобы потом вернуться и сбить реактивный Мессер уже над Германией. Или это был Кожедуб? Не помню в точности. Но над Германией.

Не знаю наверняка, что изменилось с моим появлением в этом прошлом — командир полка в звании капитана — не бог весть, какая большая шишка. Ну да стратегия — не мой уровень. Вот, скажем, о По-5, которые бывшие УТИ-16, я вообще ничего не знаю. Не знаю даже однорядный на них мотор или двухрядный. Принят на вооружение бомбардировщик Пе-2, или он же, но истребитель Пе-3? На испытания Ар-2 я так и не попал, а Конарев с некоторого момента перестал выдавать ответы на мои вопросы. Сказал, что и ему ничего не сообщают. Он вдруг понизился в звании до капитана авиации и служит у меня замполитом. Летает. Сказал, что окончил аэроклуб. То есть со связным самолётом справляется, да и истребитель может перегнать, хотя к плеяде бойцов не относится — не тот класс.

Шесть лет в авиации рядом со мной — много чего нахватался, ещё и пилотированию обучился. Он ведь молодой — немного за тридцать.

Наш транспортник сел. В него тут же запрягли пару лошадей и утащили на замаскированную стоянку — разгружают.

Откуда ни возьмись, появляется чужой По-2. Сходу садится, останавливаясь совсем рядом с деревьями — его мигом прямо на руках закатывают под растянутую сеть — с маскировкой тут строго. А ко мне идёт Мусенька — это она прилетела. В форме с петлицами капитана. Её, как и меня восстановили в звании. Отчего же на её лице написано такое огорчение?

— Ты представить себе не можешь, какая засада, — она замирает в моих объятиях и сотрясается от рыданий. — Целый подготовленный полк ночных бомбардировщиков разобрали на самолёты связи. Я теперь осталась совсем одна — даже штурманов, и тех позабирали, не говоря о техниках и аэродромном обслуживании. Всего-то три дня меня не было, пока отвозила семью под Горький, а вернулась на пустое место.

«Вот это фокус, — думаю я, поглаживая трясущиеся лопатки. — Оказывается, её поступление в аэроклуб сразу после окончания морского техникума было прикрытием для формирования авиаполка и обучения лётного состава. Внешней, так сказать, мотивацией»

— Как же ты меня отыскала?

— Видела твоих в Первомайске. Некоторые меня знают. Я же прилетала в Воронеж. У тебя двадцатикиллограммовки есть?

— Для тебя, всё что хочешь.

— Завтра вечером мне понадобится восемь штук. Четыре раза.

— Что будем бомбить?

— Переправу. Помню, где её навели в прошлый раз. Собственно, её я и собиралась обслужить силами своего полка.

— Мадам — полковница?

— Бесполковница нынче твоя мадам. Одинокая я теперь, как перст в проруби.

— Если ясновельможная позволит мне подержаться за ручку, а сама в нужный момент нажмет на кнопку сброса, то в полёте она не будет одинокой, — я уже понял, что моя хорошая просто в отчаянии. Она люто ненавидит румын за то, что они сделали с её семьёй. Для неё открывалась отличная возможность поквитаться с ними, но всё рухнуло из-за чьей-то слишком активной распорядительности.

От самолёта подходит ещё одна девушка. Стоит, не решаясь вмешиваться в наше общение.

— Ты откуда тут взялась, Бю? — поворачиваю я голову в её сторону.

— Фройлен Мария подхватила в Первомайске. Меня отчислили из полка и приказали вернуться домой.

На петлицах отчётливо видны следы снятых кубиков. Поволжскую немку Херменегильду Бюхель выгнали из рядов накануне начала военных действий — это я сразу понял. Но она отличный истребитель и просто наш человек. Она советская — я это точно знаю. И прекрасный командир звена. Из лётчиков-спортсменов. В полку по собственному желанию после моего предложения.

— Я не фройляйн, а фрау Субботина. Шурик, у тебя же есть связной По-2! Херми, проследи, чтобы на него установили бомбосбрасыватели под двадцатикиллограммовки, — радость моя быстро пришла в себя и начала распоряжаться.

— А у нас в полку других и нет, — пожимает плечами Бю. — Только этот калибр. Так это? Берёте техником?

— Пилотом будешь. Рядовым. Красноармейскую книжку я тебе выпишу, — реагирует Мусенька. — Канцелярия у меня с собой, а грамоту я разумею, — ого, и юмор к ней вернулся. — Ты с горизонтали бомбометать умеешь?

— И с горизонтали, и с пикирования. Твой Субботин учил, фрау капитан, — а вот в голосе Херменегильды чувствуется напряженность. Видимо, она сообразила, что ей уготована роль водителя устаревшей этажерки. К тому же напрягает наличие двух стоящих в обнимочку командиров полков. Её явно зачисляют не в истребители.

— Лучше пусть книжку выпишут мои штабные, — возражаю я. — У тебя-то полка, считай, что и нет — только номер в документах, а у меня полноценная часть.

— Вот мне и надо поскорее набирать личный состав, — возражает моя сливочная. — Номер есть — остальное нарастёт. Ты же отдашь мне свой связной По-2, - это не вопрос, а утверждение. И как вы думаете — могу я этой женщине хоть в чём-то отказать?

В этот момент на бреющем стремительно приближается четвёрка моих москитов — посадочная команда торопливо выкладывает «Т», задавая направление, а рядом, словно из ниоткуда встаёт палка с полосатым чулком, указывая направление и силу ветра. Что-то рановато парни прилетели — я ждал их только в сумерках.

* * *

Самолёты еще закатывают на стоянки, а ко мне уже торопятся замполит и начальник штаба — он тоже способен перегнать машину, хотя выпускать его в боевой вылет я бы не решился — возрастной мужчина, опытный, но за молодёжью ему не угнаться.

— Товарищ капитан! Раздербанили наш полк. Мы еле ноги унесли и чудом успели спасти только четыре машины.

— Что случилось, Егор Кузьмич! Расскажите толком.

— Помните аэрофотосъёмку, что мы сделали для пробы?

— Да. Ты присылал несколько снимков, чтобы мне показать — отличное качество.

— В штабе округа их тоже высоко оценили и все Мо-1 нашего полка мобилизовали в разведку — на них же эта аппаратура встаёт, как в гнёздышко — места-то еще на заводе приготовлены. И отверстие под объектив на брюхе освобождается после откручивания шести винтов. Десять минут работы, и фоторазведчик готов.

— Да откуда столько аппаратуры-то взяли? Она же только что появилась!

— Думаю, её завезли через Одесский порт.

Сажусь думать. Кто-то, не знающий ничего толком ни о москитных истребителях, ни о лёгких ночных бомбардировщиках, но обладающий большой властью и решительностью, разгромил два авиаполка ради обеспечения связи и добычи информации о противнике. Кажется, я догадываюсь, кто это, хотя в этой жизни ни разу его не встречал.

Бытовало поверье, что, где он, там и наступление. Каких же дров собираются наломать наши военачальники?

И как быть мне, когда в результате непредсказуемых событий нескольких мирных дней сразу два авиаполка понесли тяжелейшие потери. У меня осталось четыре боевых машины, а у Мусеньки — две. И то, одна из них моя.

— Что с личным составом и имуществом?

— Погрузили. Везут сюда.

На посадку заходит Мо-4, бывший ДС-2, а пред этим САМ-10. То есть — канцелярию и связистов вывезли. Хоть что-то нам оставили. Ну да — было кому присмотреть — офи… командиры у меня тёртые. И еще на двух транспортниках привезут техников, вооруженцев и доктора с его хозяйством.

— Готовьте заявку на новые самолёты и летчиков. Отправьте сразу, как только составите. А ты Кузьмич, передай начальнику штаба список наших Воронежских курсантов — пусть присылают из них. До тех пор будем воевать тем, что осталось. Бю! Будешь у меня ведомым. А Кут с Тарасом давно слётанная пара.

Летчикам приступить к отдыху. Подъём в два сорок. Вылет в три двадцать. Ни бомб, ни реактивных снарядов не берём — чтобы, ни направляющих, ни креплений не было. Идеально гладкие крылья.

А, между тем, на посадку заходит транспортник. Он так и остался под индексом ДС-3, потому что фамилия его разработчика — Субботин. А обозначение Су-2 уже занято ближним фронтовым бомбардировщиком конструкции товарища Сухого. Таким секретным самолётом, что завтра Александр Покрышкин примет его за вражеский и собьёт. Хотя, я же об этом поминал в своих повествованиях под стенограмму.

Глава 31. Первая встреча

Слабые признаки рассвета. Полк построен. Техники, оружейники, аэродромная служба. В шеренге лётчиков всего три человека Бю и Кут с Тарасом. Чтобы не путаться, стану упоминать их по позывным. Я — Шурик. Моё дело — прояснить обстановку и поставить задачу.

— Товарищи. Через сорок пять минут начнётся Великая Отечественная война Советского народа против немецко-фашистских захватчиков. С сопредельной стороны заработает артиллерия, части противника перейдут границу, а на наши мирные города посыплются бомбы. Как вы понимаете, бомбардировщики с этими бомбами уже в воздухе — им нужно время, чтобы долететь до цели к назначенному сроку. Поэтому через пять минут взле…

— Товарищ командир! Посты ВНОС докладывают о звуках моторов с запада.

— Вот, ошибся я на пять минут. По машинам.

Самолёты уже стоят с запущенными двигателями, вращая на малом газу обнулёнными винтами. Прогреты. Техники надевают на нас парашюты, подставляют табуретки, чтобы удобней было подняться на крыло, и бросают поверх плоскости половички, защищающие начищенную и отполированную поверхность от воздействия обуви.

Короткая перекличка через радио. Взлетаем плотной группой и набираем высоту, держа курс на запад. Точно! Девятка Хейнкелей-111 совсем немного ниже нас. Отклоняюсь вправо и тут же подправляю курс — сближаемся на встречных, но атаковать будем левый борт.

— Истребителей кто-нибудь видит?

— Бю не видит.

— Кут не видит.

— Тарас не видит.

— Атакуем. Цель — ближний мотор. Ведущего Бю, ведомого я, Кут ведущего второй левой тройки, Тарас — ведомого. Потом вправо вниз.

Наши пулемёты не слишком мощное оружие против тяжёлого бомбардировщика, но в авиадвигателе много нужных для его работы штучек — есть некоторый шанс что-нибудь испортить даже пулями обычного калибра. И нам сейчас никто не мешает — истребительного прикрытия нет.

Хоть мы и снизили скорость, но сближение на встречных курсах происходит быстро. Целюсь, даю очередь, проскакиваю под брюхом и ложусь в правый вираж. Попал, или нет — не уверен. Вроде, были какие-то вспышки. Еще видел стрельбу из носовой турельной установки бомбардировщика, но по мне не попали — там, насколько я помню, не слишком большие углы обстрела, а мой самолёт был чересчур в стороне. Скорее всего, до меня просто не дотянулись. А из-под прицела нижнего стрелка я слишком быстро ушёл.

Остальные трое наши поблизости — никто не дымит и не раскачивается. Мы снова заходим в атаку, на ту же группу, опять слева, но на этот раз сзади.

— Разгон со снижением и свечка под брюхо. Цель — мотор любого удобного самолёта. Пошли.

И мы пошли. На это раз даже начало атаки не было групповым — каждый рассчитывал маневр сам для себя. Сначала к нам тянулись издалека трассы нижних стрелков, но попасть с большого расстояния трудно, а потом мы и вовсе вышли из простреливаемой зоны, оказавшись почти точно снизу. На этот раз я отчётливо видел свои попадания по правому мотору правого замыкающего. В конце «свечки» в момент зависания струёй заднего винта перебросил собственный хвост через голову и ушел пикированием, выйдя из него в паре сотен метров от земли. Огляделся — девятка бомбардировщиков, как шла, так и идет. У двоих вслед за моторами тянутся слабые дымки, но, в целом, выглядят Хейнкели ни капельки не повреждёнными и даже строй держат. Я ниже и впереди. Остальная моя группа стягивается поближе, хотя совсем уж ко мне не жмутся. Разгоняемся, чтобы опередить, развернуться и снова зайти в лоб.

Такое чувство, будто полёт девятки бомбардировщиков замедлился — очень уж шустро мы их опередили. Да ещё они, как будто, снизились. Хотят избежать атаки под брюхо? Нервничают?

Мы развернулись и начали движение, на этот раз, заходя справа спереди. Короткий обстрел моторов и расхождение — на этот раз через верх. Вираж влево, догоняем. Неладно что-то у фрицев. Строй неровный, левая тройка отстаёт, из ведущей правый ведомый то вывалится, то снова обратно вернётся. А правый замыкающий уже отчетливо дымит мотором. Мы их пока не догоняем, тратя мощность на набор высоты. Зайдём сверху и опять обстреляем двигатели.

Ну вот — теперь набрано достаточное превышение. Опускаем носы и пикируем, снова целя в двигатели. Бьём почти вертикально сверху, придерживая машины реверсированными задними винтами — теперь время обстрела достаточно большое, чтобы увидеть летящие от капотов ошмётки. Не могу понять почему, но один Хейнкель просто падает, из второго выбрасывается экипаж, повисая под куполами парашютов. Две машины сталкиваются и рушатся вниз, теряя плоскости. Один явно садится на вынужденную — не успеваю уследить за всеми, потому что снова захожу в атаку. И тут же из неё выхожу — моя цель свалилась на крыло и примитивно воткнулась в землю. То есть мы, дотерзали их? Похоже.

Забираюсь повыше и осматриваюсь. Нет больше в воздухе Хейнкелей, а москиты подтягиваются ко мне. В эфире тишина — народ у нас дисциплинированный. Кружим над местом, где всё закончилось и считаем упавшие бомбардировщики.

— Бю, сколько Хейнкелей видишь на земле?

— Бю видит семь.

— Тарас?

— Семь.

— Кут?

— Семь.

— Раззявы! Где ещё два? Упустили!

Молчание.

— Возвращаемся. Горючего в обрез.

* * *

Сели нормально, но Тараса из кабины доставали втроём — его настолько пробрала нервная дрожь, что он чуть не потерял сознание.

— Это нормально, — приободряю я, — идя рядом с носилками. — Это страх тебя догнал. Так всегда бывает. У кого спервоначалу, а у кого и не сразу, а чуток погодя. Доктор! Сто пятьдесят ему разбавленного спирта, и под одеяло.

Глянув на меня поверх очков с явным осуждением, наш полковой эскулап заявил:

— Как же он выпимши полетит? Не выпущу!

— Хм. Действительно — от перегара стёкла в кабине запотеют. Делать нечего, если перорально нельзя — вводите через клизму.

— Что? — Тарас уже вскочил и схватился за то самое место, которое подверглось угрозе медицинского вмешательства. Трясучка у него мигом прошла. — Я здоров! Я готов! Я могу!

Под общий смех я добавил:

— Доктор, запишите в карточку — функции организма восстановлены!

Вот так. Клин клином.

Смех продолжался долго. Я не прерывал — ведь моя бородатая шутка была только катализатором для столь необходимой разрядки после первого для всех боя.

— Теперь о серьезном. Кто скажет, почему стреляли по моторам, а например не по кабинам экипажа?

Первым ответил Кут:

— Мне приказ еще в воздухе показался странным. Ведь по кабинам с нашим калибром надежнее!

Больше своего мнения никто не высказал.

— Объясняю. Правильно, по экипажу вести огонь с нашим калибром действительно надежнее. Но есть одно «но». А если экипаж защищен броней, тогда как?

Единогласное молчание было всем ответом.

— Все согласны?

Опять молчание.

— То-то же! — Повернувшись, негромко позвал. — Начштаба ты где?

— Тут я.

— Поручи кому-то потолковей выехать в район падения немецких бомберов и тщательно их обследовать, особое внимание обратить на защиту мест экипажа. Чем бронировано, как бронировано и как можно тщательнее это сделать. И как можно быстрее! Как выясните, доложить немедленно! Исполнять!

Пока машины обслуживают, мы лежим на брошенных поверх земли чехлах. Ещё очень рано. До начала войны осталось несколько минут, а нам уже принесли второй завтрак — какао и бутерброды.

— Я так считаю, — рассуждает Бю, когда мы окончательно запутываемся в том, кто по кому куда стрелял с какого захода. — Четверо четыре раза обстреляли по одному мотору. Это шестнадцать. На нас летела девятка двухмоторников — это восемнадцать. Значит, два двигателя остались целыми. То есть два самолёта могли улететь. И на земле мы видели семь. Всё сходится.

— Четыре запишем на тебя, и нам по одному, — заявляю я категорически.

— Так это же были групповые, — удивляется Кут.

— За групповые в звании не повышают, а Херменегильде от рядового посчитай, сколько расти до лейтенантского звания. Не переживай — себе тоже настреляем. Вот появятся вражеские истребители, и дело пойдёт веселей. Бомбардировщики, как ни крути, не наш профиль. Такой ситуации, как сегодня в течение этих нескольких совершенно уникальных минут, больше не повторится.

Подошёл начштаба:

— С поста ВНОС донесли о сбитии четырьмя москитными истребителями девяти двухмоторных бомбардировщиков. Штаб армии запрашивает фамилии отличившихся лётчиков.

— Какой армии? Почему армии?

— Кто-то из командования смотрел на вашу работу. Вот и весь сказ.

— Тогда — трех свалила Бюхель, остальные по два.

— Из соседнего бомбардировочного полка просят прикрыть работу Сушек по плавсредствам на Пруте.

— Пусть назначат место и время. Предупреди, что у нас осталось четыре машины.

Начштаба ушел. Вооруженцы на стоянках начали закрывать лючки патронных отсеков. Техники окатили бочки с горючим и принялись начищать крылья и бока фюзеляжей.

— Над Бельцами бой, — прямо из своей конурки прокричал связист.

— Заводи! — махнул я в сторону стоянок. — Уважаемые товарищи, — обратился к летному составу, — а не будете ли вы так любезны…

В этот момент Кут так смачно потянулся, что даже кости захрустели.

— А куда мы денемся? — улыбнулся Тарас. — Обязательно будем очень любезны.

Херменегильда молча заправляла волосы под шлем. До готовности машин оставалось несколько минут, поэтому срываться, как на пожар, было ни к чему.

Если кто не понял — полк у меня слетавшийся и сработавшийся. Уже начинает своёвываться.

Глава 32. Хлопотный день

Над Бельцами крутилась настоящая собачья свалка. Наши ишаки и самолёты до боли похожие на Миги отбивались от навалившихся на них Мессеров. Мессеры были, с характерными немецкими крестами, а не с цветными румынскими. Мы не стали ввязываться в эту кутерьму, а начали щипать тех, кто оказывался снаружи.

Ага-ага! На нас тут же навалились нависшие над этим всем две пары охотников, точно также поджидающие добычи. Вышло четыре на четыре — мы оказались в роли прикрытия своих дерущихся истребителей. Охотники, с которыми мы сцепились, наскакивали сверху и, стрельнув сходу, снова уходили вверх. Наша скороподъемность не позволяла их догнать, зато скорость на горизонтали давала возможность успеть дать очередь напересечку атакующему. Кут одного даже зацепил, так что одна пара ушла со снижением на запад.

Другая пара оказалась осторожней. Когда я успел развернуться им лоб в лоб, они сразу отвернули и стали удирать с набором высоты.

В основной свалке дела обстояли путанно — какой-то самолёт горел на земле, один Мессер уходил на запад с дымком из-под капота, остальные вертелись в непонятном танце, пока фашисты вдруг, словно по команде, не сделали ноги. Мы тоже поспешили откланяться.

Заправились, зарядились, передохнули на чехлах, а тут и сообщение о месте и времени встречи с ближними бомбардировщиками. Успели минут сорок покемарить, а там — снова вылет. На этот раз на сопровождение.

Су-2, если кто не знает, напоминает какой-то японский самолёт из тех, что показывали в фильме Перл-Харбор. Но не Зеро — тот был одноместный, а этот с длинной кабиной на двух или трёх человек. Вроде Мицубиси. Так вот — Су-2 как раз примерно так же и выглядит, но летает быстрее. Одним словом, машина для работы по наземным целям. Они шли всемером прямиком к Пруту. Это не слишком великая река — её и вплавь не так уж трудно преодолеть. Однако солдат с оружием лучше всё-таки перевезти — вот и сновали с берега на берег лодки и понтоны. Зенитного прикрытия тут не было — по бомбардировщикам вели только ружейный огонь, и то не слишком успешно. Семёрка прошла вдоль изгибов реки, то и дело, выпуская реактивные снаряды или давая пулемётные очереди. Стволов у этого бомбера — просто ураган — несколько километров русла превратили для румын в сущий кошмар. Признаков наведения переправы нигде видно не было. Истребительного прикрытия тоже не появилось — мирно вернулись обратно.

— Теперь румыны станут переправляться только ночью — заключила Мусенька, выслушав короткий рассказ о произведённом налёте. — А переправа будет вот здесь — видишь, дорога подходит к реке. Сваи у берега, а посередине понтоны.

— Мы были ниже по течению, — заметил я, взглянув на карту. — Этого места не видели. Слетать бы, посмотреть.

— Терпение, Шурик. Ночью всё уже будет — не напрасно потратим бомбы.

Я только кивнул — дело в том, что ещё в наше время, разыскивая следы своего погибшего на этой войне отца, она по материалам из Интернета отследила перемещения многих частей, и историю развития событий на Южном фронте представляет себе значительно лучше, чем я.

Наступило тревожное затишье. С постов ВНОС не поступало никаких сообщений, ни от соседей, ни из штаба — ниоткуда.

Моя супруга о чем-то переговорила с Бю, а потом с пилотом нашего связного самолёта. Того самолёта, на который уже сделала заявку. К нему, кстати, прикрепили бомбодержатели, но самих бомб пока не подвесили. Чуть погодя, с разрешения начальника штаба они с этим пилотом куда-то улетели, но не на связнике, а на её бомбардировщике.

Летный же состав моего полка давил храповецкого от обеда и…

— Группа самолётов с запада идёт на Бельцы, — выскочил из своего закутка связист.

Техники начали запуск моторов, а мы продрали глаза и неторопливо двинулись к машинам. Взлетели, едва прогрелись. Летом это не занимает много времени.

С аэродрома, к которому, как мы ожидали, направлялась группа вражеских бомбардировщиков, взлетали истребители. Ишаки и машины, силуэтом очень похожие на Миги. В их сторону устремилась группа расчистки, а сверху, вместо немецких охотников, уже маячило звено наших истребителей. С такого расстояния трудно понять — По-1 или По-3. Силуэты у них очень сходные.

Группу расчистки, а это была шестёрка Мессеров, мы встретили в лобовую. Тут сработал давно отрепетированный приём — слабеньким отклонением посадочных щитков заставляем свою машину непрерывно подниматься, а ручкой от себя держим её постоянно нацеленной на противника. Скорость от этого быстро падает — в совокупности сбивается прицел у тех, кто в тебя метит — очереди проходят ниже. Нам же ничто не мешает попасть. И вот результат — летело шесть Мессеров, а осталось два. Оба сразу стали уходить с набором высоты, тут их и приголубили нависшие над нами По-3. Когда они спикировали, я их узнал.

Взлетевшие из Бельц наши ястребки деловито взялись за приближающихся Хейнкелей, а нам оставалось отпугивать от них Мессеры непосредственного прикрытия. На этот раз Кут сумел прошить одного полноценной строчкой от кока до киля — тот плавно опустил нос и вошёл в шарик.

Перебирая свои воспоминания о воздушных боях этого периода, я начал приходить к выводу — что-то идёт не так. Или самолётов у немцев меньше, или… И румынскую авиацию мы ещё ни разу не видели. А она есть, и не так уж плоха.

Когда вернулись, пилот связного самолёта доложил, что никакого бронирования на Хейкелях нет. Мусенька, сидевшая неподалеку, чистила свой ТТ. А вооруженцы перебирали турельный ШКАС — единственный такой у нас как раз на её По-2, потому что транспортники безоружны.

Вывод простой — они слетали к одному из сбитых Хейнкелей и, почему-то, не обошлись без стрельбы.

* * *

Тиха украинская ночь. Хотя, это ведь Молдавия. Но тут тоже тихо. Было тихо, пока мы не запустили мотор. Взлетаем на По-2, под крыльями которого подвешены шесть двадцатикиллограммовых бомб, а не восемь — почему-то две сняли.

Мусенька из задней кабины называет курс и скорость, а я послушно правлю, куда велено. Это на истребителе до Прута от нас недалеко, а на этом тихоходе время полёта уже заметное. Ночь тёмная — не видно ни зги. Ни звёзд, ни луны. Пахнет гарью. Сейчас в темноте далеко внизу мелькают вспышки выстрелов, цепочки очередей и взрывы снарядов. Линия соприкосновения войск проходит по нашему берегу — тут даже ночью что-то происходит.

— Право три.

— Есть право три, — я немного подправляю курс, ориентируясь исключительно по подсвеченной стрелке компаса. Хотя, на три градуса я повернул или на четыре — разве разберёшь?

— Глуши мотор. Идём со снижением, держа постоянную скорость.

Глушу. Но тишина не наступает — звуки идущего внизу боя различимы отчётливо. Слежу за показаниями высотомера. Постепенно снижаясь с двух километров, дошли уже до сотни метров. Даже, кажется, что ощущается сырость, как это бывает над рекой.

— Заводи.

Раскручиваемый набегающим потоком винт продолжает вращаться и запускает мотор, едва я включаю зажигание. Тут же вспыхивает посадочная фара, выхватывая из темноты узкую полоску над водой, над которой шевелятся движущиеся вправо тени — действительно, тут переправляются войска.

— Поворот вправо, — Мусенька гасит фару, а я ложусь в вираж, стараясь вывести нас на курс прямо над настилом моста. Снова вспыхивает фара, и я уточняю направление. Шесть раз подряд с небольшими промежутками самолёт «вспухает» и пытается покачнуться — приходится держать его, работая ручкой. Грохот и вспышки взрывов позади. Погасив выдающий нас фонарь, закладываю разворот, ещё один, и почти скользя над поверхностью реки стремительно улепётываю. Почему я вижу поверхность воды? Это же вспышки выстрелов дают подсветку. По нам стреляют — слева работает малокалиберная зенитная батарея.

При этом освещении различаю слева выступ берега и тороплюсь за ним спрятаться, повернувшись к опасности задом. Тут же оживает ШКАС — Муся большая мастерица из него стрелять. Я это сам видел в Горьком ещё два года тому назад. И, наконец, мы спрятались.

— Ты там как, — спрашиваю тревожно. Слышал какие-то удары по корпусу, похожие на звуки попаданий.

— Кажется, ничего. Один расчёт проредила.

— А мост?

— А что мост? Через час его починят.

Возвращаемся.

Едва сели, видим, как взлетает второй По-2.

— Бю пошла за штурмана с твоим связником. Нельзя, чтобы переправа действовала. А в светлое время нужно на неё сушки навести.

— Отличная мысль! А, если дело запутается в бюрократии, я своими силами её… ну, ты поняла.

Пока мы с начштаба составляли донесение об обнаруженной переправе, пока шифровали и передавали по радио, наш самолёт снарядили и заправили. Как раз вернулся второй экипаж, а мы снова пошли к реке. В этот раз ориентировались уже лучше — на берегу горели костры. Видимо, сапёры себе подсвечивали, или какие-то раздолбаи сушились после незапланированного купания. Мы отбомбились, не запуская мотора и не включая посадочную фару. Нас вообще не обнаружили — зенитная батарея не проявила никаких признаков жизни.

Второй экипаж успел сделать ещё один вылет, а мы уже нет — летние ночи коротки. И вряд ли неприятель в это время сумел переправить через Прут сколько-нибудь значительные силы. Утром к этому месту вылетела тройка Су-2 под прикрытием Кута и Тараса. Наши ребята прицепили под каждое крыло по реактивному снаряду и заставили зенитчиков замолчать. А уж бомбардировщики разнесли всё в щепки. Говорят, вниз по реке плыла большая куча деревянного хлама.

Размышляя над этим, я постоянно думал о том, что всё идёт как-то не совсем так, как в прошлый раз.

Глава 33. Прояснение

Долго было подозрительно тихо. Но после обеда пришёл приказ капитану Субботину и капитану Субботиной прибыть в штаб фронта. Понятно, что среди бела дня лететь через зону, доступную вражеским истребителям, можно только на боевых машинах — вылетели парой на москитах. Скажете — Мусенька не умеет? Не смешите мои тапочки — умеет. Она ведь не раз навещала меня в Воронеже, так что, конечно, научилась. Нет, к серьёзным боям не подготовлена, но и не совсем беспомощна. Сможет огрызнуться, если что.

Долго думал, кого оставить за себя на полку. Решение получалось парадоксальное — заместитель мой всё ещё не прилетел из Первомайска — отбивает нашу полуторку и кое-какое имущество у тамошних… нехороших людей. У начштаба работы и без того, хоть завались. Замполит не из лётчиков — он пришел в авиацию по моим пятам из НКВД. Вадим Тарасов, (позывной «Тарас») и Илья Кутейников, которого мы зовём «Кут», — два бойца. Отличные, и в любой момент могут понадобиться именно в этом качестве. Как ни крути, остаётся рядовая Бюхель. Уж выдержки или расчётливости ей не занимать, к тому же — умница. Хоть и не кадровый военный, но тут уж начштаба не выдаст — он-то как раз очень даже кадровый. Подскажет.

Такое решение и объявил.

До Тирасполя, куда прямо перед войной перебралось командование Одесского военного округа, долетели без приключений — только раму один раз видели — немецкий разведчик-корректировщик Фокке-Вульф-189. Но висела она высоко, с нашими четырьмя тысячами высотности нечего и пробовать до неё добраться.

Садимся. Просторное лётное поле пустынно. Далеко, на противоположной стороне, затянутый чехлами, стоит на козлах двухмоторный самолёт, похожий на СБ. Отсюда он кажется каким-то ненастоящим, ущербным. А вот с воздуха выглядел довольно убедительно. Я на чистом рефлексе рулю в сторону непонятной растительности, что наблюдается с краешку, но оттуда выскакивает солдат и начинает делать недружелюбные жесты, словно отпугивает.

Зато к нам мчится мотоцикл с коляской. Поворачиваю в сторону нового действующего лица — мотоцикл разворачивается, словно приглашая следовать за собой. Следую. Постройки, к которым привел нас лидер, носят следы бомбёжки. Завалов нет, но частично обрушенные стены и пустые глазницы окон, копоть и обнажившиеся стропила — ясно говорят о том, что немцы сюда прилетали.

Несколько человек в технических комбинезонах накидывают на наши машины маскировочную сетку, прилаживая её край к устоявшему углу почти совсем рассыпавшегося здания, а нас везут дальше всё на том же мотоцикле. Следы засыпанных воронок, мусор, собранный в кучи в стороне от дороги. Я сижу позади водителя и думаю о том, что нас ожидает. Зачем нас вызвали к столь высокому командованию?

Траншеи, блиндажи, землянки, палатки… штаб расположен не в здании, а расквартирован в полевых условиях — увиденное наполняет мою душу чувством удовлетворения. Тут уже перешли с мирных рельсов на обычное для военных условий существование. Нет, в прошлой своей жизни я в штабах такого уровня не бывал, но именно здесь как-то всё кажется мне правильным, естественным, характерным для военного времени.

Высадили нас у входа в погреб, где под маскировочной сеткой пришлось немного подождать. Потом вниз по ступенькам длинных лестниц проводили вниз в кабинет, расположенный в подземном сооружении. На настоящий бункер не тянет, но глубоко. Бритый генерал майор выслушал доклады о нашем прибытии по его приказанию и устало показал рукой на ящики, служащие стульями — видно, что тут пока не обжились.

Мы-то знаем, что это генерал-майор Мичугин — начальник авиации позавчера округа, а сегодня — фронта. О нём рассказал начштаба, собирая нас в дорогу. Охарактеризовал, как человека осторожного, но неплохого организатора. Сам-то я под его началом служил ещё в прошлой жизни, но на столь громадном удалении по вертикали власти, что встретиться нам ни разу не довелось.

— Два капитана, командиры полков, сущие цыплята, — задумчиво посмотрел на нас генерал. — И что прикажете с вами делать? Не успела начаться война, как у одного в полку осталось всего четыре боевых машины, а у другой вообще одна.

— Потери не боевые, — ответила Мусенька. — Летчиков и личный состав из наших частей изъяли по приказу командования ещё в мирное время. По-2 перевели в связь, а Мо-1 забрали в разведку. Вот здесь всё подробно изложено, — она подала папку с бумагами. Картонную, с тесёмочками.

Мичугин даже развязывать их не стал — положил рядом с собой:

— Ваши полки ставка переподчинила нашему фронту. Как это ни удивительно, в настоящий момент я — ваш непосредственный начальник. Поэтому у меня к вам, товарищ Субботин, очень неприятный вопрос. Почему ваши разведчики, так называемые Мо-1, вместо аппаратуры аэрофотосъёмки укомплектованы фото-кинопулемётами? Полюбуйтесь, что получается после проявки сделанных ими снимков — на предъявленных нам фотографиях были представлены во всей красе ошмётки, летящие из Мессеров, Хейнкелей-112, незнакомого биплана и Харрикейна с опознавательными знаками румынских ВВС. Их явно дырявили из ШКАСов.

Снимки были некрупные — я сложил их стопкой, как колоду карт, и технично раскидал по столу, словно раскладывал пасьянс.

— Восемнадцать сбитых, товарищ генерал, — быстрее всех сосчитала Мусенька.

— Самолёты созданы, а пилоты обучены для завоевания господства в воздухе. Их цель — выбивать у противника истребители. Это втемяшено к ним в головы на уровне рефлекса. Ни самолёты, ни пилоты для решения разведывательных задач не подготовлены, а появление фото-кинопулемётов с моей точки зрения необъяснимо. Машины и лётчики в период внесения изменений в оборудование и назначение мне не подчинялись.

— Знатно накуролесили, ты не находишь, Фёдор Георгиевич? — появившийся из-за наших спин генерал майор был, скорее всего, Матвеем Васильевичем Захаровым, в будущем, начальником Генштаба и маршалом. Его я помнил с той жизни, хоть и был он тогда старше. Нет, лично мы не встречались, но фотографии кое-где появлялись. Мой начштаба охарактеризовал его как решительного умницу. — Не стоит горячиться, тут, похоже, что-то весьма интересное. Это ведь твои соколики переправу западнее Бельц держат в состоянии нескончаемого восстановления. Разведка донесла, что бомбы на неё падали прямо с чистого неба. Только очень тёмного. Не вы ли, барышня, наслали их на головы супостатов?

— Грешна, батюшка, — не растерялась Мусенька. — А вторую машину для обеспечения всенощного кошмара путём неправедным выманила у супруга своего.

Обстановка сразу стала менее напряженной.

— Сможете и в эту ночь разрушить эту переправу? — сразу же взял быка за рога Захаров.

— Немцы наверняка подтянут зенитные батареи и прожектора. Двумя машинами никак не прорваться, — ответила Муся серьёзно. — А больше у меня нет — двадцатого вся техника и имущество полка вместе с лётным и техническим составом были переведены в связь.

— Надо бы разобраться, — Захаров посмотрел на Мичугина.

— Надо бы, — кивнул Федор Георгиевич. — Учитывая восемнадцать сбитых за один день…

— Ещё четырнадцать сбили остатки полка, — поспешил вставить я.

— По штуке на нос, если в среднем, — подтвердила Мусенька. — А сегодня где вообще фрицы? Почему не прилетают?

— А этого, милая капитан, вам знать не следует.

— Кравцов, — Мичугин повернулся в сторону дверного проёма. — Жулебина с приказами о переподчинении триста тридцать третьего МАП и шестьсот шестьдесят шестого НАП. А потом Журбу позови. Так что вам понадобиться, чтобы разбомбить эту переправу, Мария Антоновна?

Мусенька оглянулась на меня, а я кивнул.

— Пусть пара Мигов покружит над этим мостом на большой высоте в назначенное время. Шурик при свете зенитных прожекторов подавит батареи, а мы прогондурасим этих гондурасов. Но утром нужно будет посылать сушки, а лучше — горбатых. При свете нас собьют из любой рогатки. А когда вы вернёте наши самолёты и полковое имущество? И обязательно лётчиков! А то, после работы с одной машины повреждения моста совсем небольшие — буквально на час ремонта. Переправу же нужно постоянно держать в тонусе.

— Вы что, с Тумы прилетели? Извольте выражаться по-русски.

— У меня в полку много девушек. Они очень страдают, когда я ма… э… сквернословлю.

— Что? В обморок падают?

— Смущаются. А одна даже может расплакаться.

Пока мы перешучивались, Захаров ушел, зато появился подтянутый лейтенант с приказами о нашем переподчинении. Он принес ещё несколько бумаг, которые отдал генералу. Так что, какое-то время все читали, а лейтенант пялился на мою хорошую. Потом зашёл человек-глыба. Как на нём сошелся китель — ума не приложу. И какой это размер — не скажу. Просто не знаю таких цифр.

— Журба! — прямо на пороге поприветствовал его Мичугин. — Самолёты связи верни ей, — кивок в сторону Мусеньки, — а разведчиков — ему.

— Так, товарыщ генерал! Мы шо? Так и останемся с двумя ИАПами на всю армию? Без своей авиаразведки? Без связи? — лейтенант, принёсший приказы, срочно отвернулся, чтобы скрыть улыбку, а вот генерал улыбки не скрывал:

— Наши это полки, хотя и маленькие. А ты сразу: «Никому не подчиняются! Махновцы какие-то! Да никто про них и не вспомнит, если мы по-быстрому!» Нет уж, Богдан Остапович — вот тебе капитаны Субботины — обеспечь выполнение ими боевой задачи. Сегодня… -

… - Едва накроет Землю тьма ночная, всё и случится, — завершила фразу Мусенька. — Фёдор Георгиевич! Место вы знаете, а время — двадцать четыре ноль восемь. Но, если всё имущество моего полка не будет доставлено до двадцати двух — из оставшихся после бомбёжки щепок очень даже можно будет составить новый мост. Через считанные часы.

В этот момент в кабинет вошли два автоматчика в форме НКВД и Аркадий Автандилович в образе старшего майора. Мичугин побледнел и дал знак Журбе и Жулебину покинуть помещение. В нашу с Мусенькой сторону он тоже мотнул подбородком, но вошедший остановил:

— Субботины! Сидеть! А вам, Фёдор Георгиевич, следует дать отчёт о произошедшем. За самоуправство с подчинёнными НКВД авиаполками придётся ответить.

— Забейте, Аркадий Автандилович, — прервала его расшалившаяся Мусенька. — Федор Георгиевич не виноват, что у него такая активная жизненная позиция. А кто был тот, другой генерал? — продолжила она, обращаясь к так и оставшемуся бледным Мичугину.

— Захаров, — ответил он, переглянувшись с Автандиловичем.

— Ой, — чуть не подпрыгнула моя радость, восторженно захлопав ресницами. — Тот самый? Со стальными яйцами?

Разумеется, я заржал.

* * *

Автоматчики были тут же выставлены за дверь, а Захаров наоборот, приглашён.

— Круг секретоносителей не должен быть слишком широким, — объяснил старший майор. — А вы, Матвей Васильевич, не подумайте, что перед вами Пифия. В дальнейшем столь точной информацией она располагать не будет. Мусенька, докладывай.

— Румынские войска по правому берегу Прута находятся в обороне. То давление, которое они на нас оказывают — просто разведка боем. Настоящий удар будет на Бельцы второго июля. Второй удар — куда-то южнее, точно указать не могу. В сумме у противника около полусотни танков с не слишком толстой бронёй. В каком направлении они будут использованы — не знаю. Это всё.

— Шурик, что можешь добавить? — кивок в мою сторону.

— На истребителях с индексом «По» установлены двадцатитрехмиллиметровые пушки с отличной кинетикой снаряда. Какую-то часть танков они повредить смогут. А вот последние снимки — специально мы на разведку не летали, но камера запечатлела отдельные любопытные сюжеты, — я подал картонную папку с большими чёткими фотографиями — самолёт с аппаратурой аэрофотосъёмки пригнал Кут. А проявочную машину и запас химикатов мой заместитель успел отправить с одним из транспортников.

Фотографиями завладел Захаров, а Мичугин, поняв, что арестовывать его не собираются, потерял свою бледность и принял скептический вид:

— Учебные самолёты с учебными пушками! С этими тихострелками!

— Я рад, что операция прикрытия прошла столь успешно — эти машины не уступают немецким. А что, недоразумение с летчиками и матчастью действительно разрешилось? — Аркадий Автандилович посмотрел снова в Мусенькину сторону.

— Узнаем сегодня в двадцать два ноль-ноль. И, Матвей Васильевич! Хоть и приходится у вас по сто километров фронта на каждую дивизию, зато управляемость войсками сохранена. А трудности с пополнением за счёт мобилизации и неразбериха с транспортом — это закономерно. Война же началась так неожиданно, — моя любезная не удержалась от шпильки.

— Кажется всё, — подвёл черту старший майор. — Время нынче дорого. Если остались вопросы — решите их в рабочем порядке.

Захаров кивнул, а Мичугин пожал плечами.

— Разрешите идти? — я встал и вытянулся, демонстрируя переход в подчинённое положение.

— Полосу правого берега Прута сфотографируй! — поставил мне задачу Захаров. Чтобы к двадцати двум снимки были у меня. Свободны.

У этого мужика, действительно, стальные яйца.

Глава 34. Вечер второго дня войны

— Оказывается, мы переведены не во фронтовое подчинение, а приписаны к девятой армии, — объясняла Мусенька начальнику штаба. — Добавлю для ясности, что сама эта армия будет обороняться вдоль берега Прута на участке шириной около семисот километров. Пока идут приграничные сражения, но через девять дней последует сильный удар в нашем направлении. Имею в виду, дислокацию полка.

— Хуже нет, когда начинаются переподчинения, — проворчал зампотех. — И у кого мне теперь заказывать запчасти?

— Направляй заявки прямо на завод — ты же там всех знаешь, — улыбнулся Конарев. — А то в этом клубке переформирований сейчас столько путаницы!

«Если что — прикроет» — подумал я, и продолжил ставить задачу Куту и Тарасу на съёмку вдоль реки в южном направлении — леса здесь идут узкой полосой у самых берегов, а все ведущие к ним дороги прекрасно просматриваются. В этот момент и прозвучало оповещение о приближении группы самолётов с запада — с поста ВНОС их не опознали, и знаков на бортах не разглядели.

Вместо разведки получился бой — показалась девятка румынских Лосей в сопровождении шестёрки Хейнкелей-112. Не знаю, на нас они шли, или просто мимо пролетали, но бомбы им пришлось высыпать прямо здесь. Дело в том, что эти Хейнкели — весьма неплохие истребители, по силуэту похожие на всем известный «Спитфайр». Но пилоты на них сильно уступают в классе моим соколикам. Тарас с Кутом умудрились связать их боем, встретив и свалив одного ещё в лобовой, а потом, отгоняя остальных от нас с Бю, сразу рванувших к бомбовозам, отстрелили хвост второму.

Лоси — двухмоторные бомбардировщики польского производства — похожи на большинство машин этого класса. То есть беззащитны при атаках спереди сверху и спереди снизу. Впрочем, они беззащитны спереди и с обоих боков. И довольно неповоротливы. Но пилоты даже не пытались повернуть свои аэропланы так, чтобы мы оказались в простреливаемой зоне. Да и не сильно много было у них пространства для вертикального маневра — низко шли.

— Атакуй, прикрою, — скомандовал я ведомой. Она нырнула к самой земле и за счёт полученного разгона выскочила под нос ведущего, дав короткую очередь. Видел, что в этот момент она тормозит задним винтом. Тут же, обдув хвост, почти на месте развернулась и ушла вправо. Я, как раз отгонял Хейнкеля, пытавшегося ей помешать. Он шарахнулся от моей очереди и задымил мотором, хотя я в него не попал.

В этот момент с юго-востока от Кишинёва подошла тройка По-3 и навалилась на освобождающихся от бомбового груза Лосей. А мы переключились на вражеские истребители — вертлявые, быстрые, они еще и атаковать нас пытались. Ведущий бомбер, подбитый моей ведомой, к этому моменту долетел до земли и взорвался, а остальные рассыпались, кто куда, и теперь просто удирали, отстреливаясь от наскакивающих на них истребителей очередями из задних турельных установок.

— Да не подходи ты близко! — воскликнул Кут, видя, как шарахается от очереди с бомбардировщика один из По-3. — Уравняй скорость, прицелься хорошенько и дай короткую из пушки. Поправь прицел по трассам и добивай.

— Сам попробуй, — радио донёсло до моих ушей ответ незнакомого лётчика. — Они же уворачиваются!

— Не могу. Я Хейнкелей держу, — отозвался Тарас.

Я заржал, поняв намёк на притчу о мужике, поймавшем медведя. Тут по моему крылу и прошла строчка пулемётной очереди.

Вывалился из схватки, скольжением сорвав пламя: — Подбит, возвращаюсь, Шурик. Остальным — радиомолчать! — у меня не работал правый элерон. Когда приземлялся, досадовал на то, какой пример подаю подчинённым. Ведь натурально зевнул.

* * *

Моя мошка стоит, отсвечивая обнажёнными нервюрами — техники латают пробоины на снятых частях обшивки. А Мусенька натурально даёт мне леща, называя, самое ласковое, простодырым остолопом. Не обращает внимания даже на то, что стайка девушек, выпорхнувших из только что приземлившихся По-2, стоит в сторонке «платочки в руках теребя».

— Погибнешь — можешь не возвращаться, — заключает, расчувствовавшись окончательно. — А бомб ты мне дашь? — остывает она мгновенно, увидев, кто к ней прилетел. — И горючего? И… девушкам нужно помыться, с дороги передохнуть, перекусить, наконец. У меня же ничего нет — всё утащил этот гадостный Журба.

А куда я денусь? Киваю.

Пара моих разведчиков, наконец-то взлетает и уходит к Пруту. Солнце склоняется к закату — тени будут длинные. Плохо это, или хорошо — заранее и не скажешь.

— Мария Антоновна, — подходит один из техников, — почему вы наш связной самолёт называете У-2, а свои — По-2.

— Так полагается — По-2 бомбардировщик.

— Но ведь они же одинаковые!

— А вот и нет — товарищ Поликарпов — это такой товарищ, товарищи, что специально сделал на боевой машине бронекреслица и даже бронеподлокотники. Из того же материала, что идёт на бронеспинки.

— Да? — залезаю и начинаю ощупывать изнутри кабину биплана — точно, проложен стальной лист по бокам и снизу. — Так вот почему ты сняла две бомбы, когда я с тобой полетел! Не захотела перегруза. И кто же это так надоумил Николая Николаевича?

— Он сам надоумился после того, как расспросил меня о работе ночных ведьм. Несколько самолётов с посаженными туда манекенами обстреляли — пули и осколки держит.

Всегда знал, что моя Мусенька — настоящее сокровище.

* * *

К двадцати двум в наше расположение слетелось только одиннадцать По-2 из ожидаемых тридцати двух, зато подоспел транспортник того же ночного полка с кое-каким имуществом и двумя техниками. К налёту на мост подготовить успели только семь машин — на них как раз хватило экипажей.

Дальше всё было выполнено по расписанию — в восемь минут пополуночи высоко над переправой зашумели моторы высотных истребителей, на берегу вспыхнули прожектора и заговорили зенитки — цели себя обозначили. Мы всем полком, то есть вчетвером, действовали каждый сам по себе — вылетали на бреющем, выпускали пару реактивных снарядов и проскакивали, торопясь укрыться за прибрежными зарослями. Разворачивались и снова летели на свет, как и полагается кусачим насекомым.

Снова короткое появление, очередь и срочное убытие в темноту. Под эту свистопляску появление По-2 пошло незаметно для зенитчиков. Девчата за один заход сбрасывали обычно пару двадцатикиллограммовок и поскорее прятались всё за тем же прибрежным лесом.

Совсем угомонить зенитки мы так и не смогли, но несколько стволов стрелять перестали. Ни взрывов боезапаса, ни пожаров — ничего такого не было, Прожектора тоже не трогали — бомбардировщики ни разу не попали в их лучи — девчата, если возникала подобная угроза, просто уходили, чтобы вернуться с другой стороны.

Мы уже истратили боезапас и выжгли горючее, а они все продолжали кошмарить истерзанный и перебитый в нескольких местах мост. Когда я сел — увидел, что взлетает очередная этажерка — оказывается, они вылетали по очереди, чтобы увеличить время паралича переправы.

* * *

Перед рассветом с нами связались соседи из ближнебомбардировочного полка — те самые сушники. Попросили их прикрыть, причём прямо сейчас. Снова поднялись всем полком и прикрыли — они подошли к той самой переправе — видно было, что её ремонтируют — и вывалили свой груз на прибрежный лес правого берега. Как я понял, здесь скопились те, кому мы этой ночью не дали перебраться на нашу сторону — вот тут были и пожары, и взрывы и бегущие в панике солдаты, которых косили из пулемётов всё те же бомбардировщики — зенитки молчали. Они не могли не молчать, потому что батареи на берегу были буквально перекопаны.

Честное слово — это не мы. Могли девчата ещё ночью — было у них для этого время, были и бомбы. Переправе ведь и одной достаточно — зачем бросать вторую в неисправный мост? Всё равно нужно ждать, пока его починят. И только потом снова разрушать.

— Слушай, Мусь! А ведь нехорошо получается. Если мы этот мост так и заставим бездействовать, то никакого удара на Бельцы не будет — противник элементарно не сможет переправить на наш берег достаточно сил.

— Да, неудобно перед товарищем генералом. Парадокс какой-то — выполняя его приказ, ведёшь дело к тому, что сама же его и обманула.

Глава 35. А вот и третий день

С самого утра к нам возвращались наши «потерянные» самолёты. По-2, Мо-1 и транспортники. С одним из них прилетел и вспотевший от летней жары Журба. Вид он имел совершенно несчастный — даже опустошённая крынка прохладного морса не привела его в доброе расположение духа:

— Трофимыч, Антоновна, как человеков прошу — не жалуйтесь, что я не всё собрал — за связные самолёты просто драка идёт между полками, а уж чтобы отдали полученное — я не знаю, что для этого нужно сделать. То прячут, то говорят, что не брали. С истребителями всё же проще — их совсем уж во все стороны не растащили потому, что где там взять авиабензина!

— А вот с этого места, пожалуйста, поподробней, — насторожился я. — Для связного самолёта авиабензин есть, а для разведчика нет — как это так, интересно, получается?

— Ну, — потупилась Мусенька, — на моих машинах стоят моторы, приспособленные под обычный бензин.

— То есть, с меньшей мощностью?

— Не совсем. То есть они слегка форсированы, если залить авиационный, а с автомобильным тянут как старые добрые М-11.

— На тех же настройках?

— Я умею перестраивать. И мои девочки тоже умеют.

— Хочешь сказать, что можешь летать на всём, что горит?

— На керосине мощность падает чересчур сильно, а то и вовсе глохнет мотор. Нет, не на всём, но некоторые экзотические смеси вполне подходят.

— Так-так, — протянул я задумчиво. — Перетяжелённый самолёт с дефорсированным мотором.

— Когда есть хорошее горючее — наоборот — с форсированным. Но, ты ведь знаешь, что летаем мы не быстро и не высоко.

— Да уж, — пробормотал я озадаченно, — с такими моторами, пожалуй, и вправду, не отдадут. Слушай, а где ты их взяла?

— Так в Запорожье специально разрабатывали целую линейку двигателей на базе пятицилиндрового М-11. И на семь цилиндров, и на девять. У них даже где-то до трёхсот лошадок были модели специально для гражданских самолётов. Они и с бензинами всяко пробовали, чтобы можно было использовать топливо подешевле и менее дефицитное. Я на этот вариант и сделала стойку — теперь эта модель стала основной. Она идёт и на все остальные машины. Хотя, старые моторы тоже могут работать и не на самом качественном топливе — ну, ты же в курсе.

— В курсе, в курсе. Но мы, если лили не то — молились, чтобы об этом никто не узнал. А что ты вообще забыла в этом Запорожье?

— Как что? А кто, по-твоему, должен был поставить на двигатель генератор? С какого причиндала, спрашивается, приборы подсвечивать? Фару посадочную что, ацетиленовую ставить?

— Ты бы ещё и винт изменяемого шага попросила!

— А кто сказал, что не просила? Но на это уже моей влиятельности не хватило. Или просто не было производственных мощностей? Да и смеялся Автандилович над самой идеей боевого применения У-2. Тебе, вон, сразу поверили, потому что ты летал со свистом задом наперёд, а я что? Девочка — божий одуванчик. Всего и достоинств, что крестиком вышиваю да на швейной машинке умею. И вообще, вы, мужчины, такие противные!

— Интересно, а кто тебе про «задом наперёд» рассказал?

— Валерий Палыч, конечно. Когда учился у тебя на курсах в Воронеже.

Я всегда млею от этой женщины — она ведь сейчас говорит не только при Журбе — ещё ряд товарищей делает вид, что находится тут по делу. Видимо, вознаграждает себя за семь лет сдержанности. Не ряд вознаграждает — Мусенька.

— Какой Валерий Павлович? — севшим голосом уточняет Журба.

— Чкалов, конечно. От кого он ещё узнает про тактику воздушного боя, если сам никогда не воевал? Только от Шурика!

Не на шутку растаскало мою золотко. Она сейчас явно не в себе.

— А, может, я вам новых самолётов достану. И пилотов из нового пополнения пришлю. Это ж, чай, не истребители! — исключительно неудачно вклинился Журба.

— Что вы себе позволяете, майор! — вот теперь перед нами реально злая Мусенька. А это — стихийное бедствие. Вернее — полная катастрофа. — Вы представляете себе, что значит, в наше время выцарапать тридцать специально подготовленных машин и обучить тридцать экипажей! Да эти девочки весь театр военных действий знают назубок вплоть до последнего колодца. Они с горизонтального полёта вам на фуражку могут нагадить не хуже голубя. А бомбы? Где мои бомбы? Где, я спрашиваю, мои бомбы! — в этот момент я понимаю, что жизнь Журбы в серьёзной опасности, и встаю между супругой и её жертвой.

То, что она разговаривает со старшим по званию, её не остановит. Размажет по стенке — я её знаю.

— Шурик! — меня тут же ласково трогают за плечо. — Ты ведь дашь мне четверку слетать в штаб. Нужно пожаловаться товарищу Мичугину.

— Не дам. День на дворе, а небо мы так и не очистили. Лети на мошке вместе с Бю — она прикроет, если что.

— А меня не подкинете? — спохватывается Журба.

— Боливар двоих не вывезет, — отвечает Мусенька, снимая руку с кобуры — а дело, действительно было серьёзным.

На летное поле садится в полном составе эскадрилья Ахтямова — с моих плеч словно снимают непосильную ношу.

* * *

Полк стремительно обрастает мышцами — возвращение самолётов вместе с лётчиками происходит быстро — заполняются ранее подготовленные стоянки, оживлённее становится в столовой, энергичней шевелятся техники. Пока проходит этот радостный процесс, опишу структуру своей части — она нехарактерна для авиаполков этого времени.

Организационно полк состоит из трех боевых эскадрилий по восемь машин в двух звеньях по две пары. Это двадцать четыре самолета, ещё две пары — командирская, то есть моя, и штурманская, она же разведывательная. Своеобразный резерв или авангард полка при перебазировании, в зависимости от обстоятельств. Эти двадцать восемь самолётов непосредственно предназначены для боевого использования

Последняя отдельная пара летает на УТИ-17С — спарках. Лучший вариант с мотором М-105 мне не достался — в моих стоят менее мощные М-103, но увезти в курсантской кабине двоих или четыре сотни килограммов груза можно. Зачем они? Вывезти пилота, севшего на вынужденную, прорваться за топливом или боеприпасами, срочно доставить запчасти — и это в условиях активного противодействия противника. Война ведь состоит из череды непредвиденных случаев. Летают на этих машинах мой заместитель и снабженец. Не обязательно всегда парой, Машины эти вооружены двумя ШКАСами и двадцатитрёхмиллиметровой пушкой. Могут нести шесть реактивных снарядов или столько же двадцатикилограммовых бомб под крыльями, что крайне полезно в отдельных случаях. Участие в боевой работе для этих самолётов тоже не исключено. Словом, эта пара предназначена на непредвиденный случай, на срочную надобность, которых так много случается на войне. В нормальной обстановке их место — под чехлом.

Четвёртая эскадрилья безоружна — три транспортника ДС-3, посыльно-пассажирский Мо-4, бывший САМ-10 и связной У-2.

А вот в Мусенькином полку на транспортниках сверху установлены турельные ШКАСы с круговым обстрелом. Ну, так у неё вообще был канал добычи этих пулемётов, а у меня только синхронные варианты — не все мои запросы нашли понимание у руководства.

Тем не менее, всё это богатство возвращалось в течение дня. Четвёртого дня войны. Долго они не засиживались — звено за звеном уходило к Пруту прикрывать то бомбардировщики, то штурмовики. Мне было не до полётов — хлопот заметно прибавилось. Замкомполка прибыл только в сумерках на УТИ-17С, конвоируя тихоходный транспортник, доставивший нашу полуторку.

У ночников дела с восстановлением численности шли медленней, но тоже не прекращались. Этой ночью они даже летали на свободную охоту — топили плавсредства на Пруте десятикиллограмовками. Если кто не знает — это семидесятишестимиллиметровый осколочный снаряд с приваренным стабилизатором и взрывателем именно для бомб. Девчата брали их по десять штук и сами находили цели или на реке, или на правом, румынском берегу. А нечего курить, или костры разводить! Впрочем, некоторые израсходовали не всё — так и садились с частью бомб, когда заканчивалось горючее. Доложили о начале возведения моста в другом месте и отметили прибытие к нему восьмидесятивосьмимиллиметровых зениток. Видимо немцы всерьёз озаботились переброской войск для удара на Бельцы и сами взялись за организацию обороны переправы.

Глава 36. Новое направление

Утром я направил штурмана с ведомым на разведку — наши фотографии командованию понравились, и оно заказало ещё. Два звена ушли поискать добычи к известным нам аэродромам на той стороне, а остальные ждали приказа на сопровождение бомбардировщиков или штурмовиков. Вместо приказов прилетел Мичугин — начальник авиации армии. Хотя, поговаривают — ему пока подчиняется авиация всего фронта. На фронт поставили, судя по слухам, Тюленева, но он где-то далеко и пока не полностью взял управление в свои руки.

— Мне доложили, что ты самого генерала Чкалова пилотированию обучал? — Федор Георгиевич только что выскочил, как ошпаренный, из палатки, где после всенощного бдения отдыхают девушки-штурманы. Визгу было…

— Не пилотированию. Делился с ним сведениями о тактике фашистской авиации. Да, у себя в школе — он прилетал на пару недель, интересовался и многим мне помог.

— Воронежская школа фигурного пилотажа и спортивной стрельбы, — хмыкнул Мичугин. — Наслышан. То есть, я уже навел справки, — вдруг изменил он тон с покровительственно-начальственного на повествовательно-деловой. Самые толковые комэски-истребители отозвались о ней одобрительно.

— Да, — согласился я. — Мне не позволили забрать в свой полк лётчиков-интернационалистов.

— Кого?

— Ну, с опытом Испании или Китая.

— А кого позволили?

— Спортсменов и хулиганов из кадровых частей. Ко мне ведь не только сливки авиации попадали, но и неудобные парни с тяжелым характером или балбесы с разгильдяями.

— Возможно, нам следует обсудить… э… — Мичугин несколько замешкался.

— Актуальные аспекты настоящего момента? — подсказал я.

— Да.

— А можно пару вопросов?

— Пожалуйста.

— Какие типы пикирующих бомбардировщиков сейчас поставляет нам промышленность?

— Только один — Ар-2.

«Удача», — подумал я про себя.

— И расскажите вкратце о самолёте Су-2. Чисто технические детали. Понимаете, в условиях предвоенной секретности я как-то выпустил его из виду. А взаимодействуем мы с ними часто.

— Шесть пулемётов, десять Эрэсов или четыреста килограммов бомб. Взлётный вес почти пять тонн. Мотор мощный — тысяча триста сил, скорость у земли больше четырёхсот, — уверенно по памяти перечислил Мичугин.

— Тысяча триста? — переспросил я удивлённо. — А какой марки мотор? Не М-82? — в голове моей мелькнула смутная догадка.

— Да, именно он, — кивнул генерал. — Вы меня что, на знание техники проверяете?

— Никак нет. Это я полирую свой старческий склероз.

В чём дело? — спросите вы. А в том, что я оказался маразматиком высшей пробы. Таким, что клейма ставить некуда. Я крепко подставил Поликарпова. Почти также, как в прошлой жизни его подставил лично товарищ Сталин. Всё дело, как всегда, в моторах. Немногие знают печальную историю самолёта Гу-82, созданного Гудковым и прекрасно летавшего ещё осенью сорок первого. Эта машина вполне могла стать достойным противником истребителям противника — она была на их уровне. В том, что она «не прошла», досужие мыслители обвиняют интриганов и даже обливают грязью товарища Лавочкина, якобы бывшего противником этого проекта.

А противником был бомбардировщик Су-2 — любимое детище вождя. Именно на него и уходили все М-82. Уходили до тех пор, пока осенью сорок первого фашисты не захватили Харьков, где производили эти ближние бомбардировщики. Поскольку предприятия оттуда эвакуировали, эвакуировать должны были и недостроенные самолёты. Ясно, что их дособрали, на что ушло ещё какое-то время и сколько-то моторов. То есть только в сорок втором году М-82 стали доступны, поскольку на новое развёртывание производства Су-2 промышленность не имела сил — повсюду осваивали Пе-2 — достаточно сложные машины, которые не сделаешь на мебельной фабрике. И штурмовики Ил-2, девять десятых которых были уничтожены противником — как самые опасные они постоянно подвергались настойчивым атакам истребителей и особо яростно обстреливались зенитками. Места для изготовления Су-2 просто не нашлось. Или вождь к этому моменту уже передумал? Охладел к своему детищу под впечатлением от докладов о потерях?

И, только получив возможность ставить «освободившиеся» двигатели М-82 серийно, Лавочкин сумел создать свой замечательный Ла-5. А Гудков и Поликарпов, заранее подготовившие под эти моторы Гу-82 и И-185 — проиграли в силу того, что Ла-5 объективно был лучше машины Гудкова, а И-185 не был поставлен на серию, в то время как Лавочкин втиснул новый мотор в освоенный промышленностью ЛаГГ-3.

Спрашиваете, почему я подставил Поликарпова? А потому, что дурак — с чего-то решил, будто на Су-2 ставили те же Запорожские М-88, которые шли и на ДБ-3. Подводит меня иногда память. И логика подводит — мог бы сообразить, что любимому детищу дадут самый лучший двигатель.

Теперь, если не сдадим Харьков — не увидим в небе ни Ла-5, ни УТИ-16, который не станет По-5. Истребительная авиация не получит истребителя с двигателем воздушного охлаждения, кроме моих мошек.

— Так, Федор Георгиевич, задайте вектор нашему обсуждению. Я ведь не владею и сотой долей той информации, которой обладаете вы. И не вполне осведомлён обо всей, совокупности стоящих перед нами задач.

— Пусть это и покажется вам странным, но меня всерьёз интересуют ваши планы завоевания господства в воздухе.

— Перелететь всем полком южнее, поближе к Яссам. Здесь и здесь, — показал я на карте, — оборудовать аэродромы подскока. И запереть фрицев на их аэродромах. Ну и румын, заодно. Ведь, насколько я заметил, с сопровождением бомбардировщиков и штурмовиков справляются истребительные части из Бельц, Маяков и Есипова.

— Да, пятьдесят пятый полк действует весьма успешно, — согласился Мичугин. — Распределились по нескольким площадкам и всегда успевают к местам событий.

— А Александр Иванович Покрышкин случайно не там служит старшим лейтенантом?

— Командир звена в эскадрилье Атрашкевича.

— А на чём летают?

— Сегодня последняя эскадрилья полка пересаживается с И-16 и Мигов на По-3.

«Всё-таки, Миги, — подумал я про себя. — И нынче отжали у Поликарпова этот проект в пользу конструкторского бюро Микояна. Как же трудно хоть что-то изменить в этом мире!»

— Почему вы спросили об этом лётчике?

— У него ведь есть сбитые?

— Да, и не один. Считаете его перспективным?

— И его, и тех, кто рядом с ним, — перечислять множество имён знаменитых лётчиков показалось мне неправильным. — Кое-чему я научился у него. (Покривил душой — не кое-чему, а многому. Я ведь до середины осени сорок первого служил в другом авиаполку той же дивизии, в состав которой входил и пятьдесят пятый. Но меня, зелёного, к Мигам не подпускали)

— Странно. У этого лётчика не могло быть боевого опыта, иначе он командовал бы эскадрильей. Зато вы, Александр Трофимович, держитесь, словно старый вояка, — Мичугин посмотрел на меня вопросительно. — Впрочем, — спохватился он в ответ на мой, ставший совершенно отсутствующим, вид, — со структурой нашей армии, наконец-то всё окончательно прояснилось, и вашим непосредственным начальником теперь будет Александр Степанович Осипенко — командир двадцатой смешанной авиадивизии. Соответствующий приказ уже подготовлен. Кажется, его как раз доставили.

Генерала Осипенко я, конечно, помнил — какие волшебные фитили он вставлял! Крутой мужик, и цеплючий — ужас. Уж он-то быстро меня построит — заставит соблюдать субординацию и чтить устав..

Подошедший офи… красный командир подал пакет Федору Георгиевичу. Тот молча расписался в получении, чем вызвал у меня недоумение — с чего бы это расписываться в получении документа от своего подчинённого, которому сам же и приказал его оформить?

Упс! То есть, ой! И мне пакет. Расписавшись в получении, вскрываю, и глаза мои вылезают из орбит. Имя подписавшего его человека знакомо. То есть фамилия — она мне больше нигде не встречалась. Но я же в авиации, а этот товарищ наверняка флотский. Точно, так и написано — адмирал. И приказывает он мне передислоцировать полк, причем срочно — ещё вчера — не куда-нибудь, а на румынскую территорию.

— Александр Трофимович! — выводит меня из ступора Мичугин. — Раз уж я всё равно здесь, ознакомьтесь с приказом о вашем переподчинеии. Теперь ваш начальник — Иван Степанович Исаков. Милейший человек. При встрече передайте ему привет от меня.

— Поклонюсь непременно, — машинально ответил я.

На этом и распрощались.

Глава 37. В Румынии

Под нами Галац. Это румынский город несколько выше впадения в Дунай реки Прут. Горючего у нас с ведомой осталось минут на пятнадцать полёта, а у сопровождающего бензовоза — спарки УТИ-17 — вообще, кот наплакал. На северной окраине идёт бой, в прибрежных кварталах сплошные завалы и сильные разрушения, а с запада приближаются Юнкерсы-87.

— Филя, садись прямо на улицу. Да нормально садись, на шасси — видишь, ровно и, вроде, всё чисто.

— Есть, — звучит короткий ответ, и наш бензовоз снижается прямо в направлении застройки, где на мгновение мелькнул просвет.

Мы разворачиваемся в сторону пикировщиков — они как раз на подходе.

— Бю! Мотор и кабина у этих машин бронированы.

— Помню. У них ещё и стрелок сзади.

— Остаётся только подобраться снизу под хвост и бить по рулям высоты. Иначе их просто не пронять.

Закладываем дугу, заходя сзади, но пилот замыкающего Юнкерса мигом задирает нос, подставляя нас под огонь стрелка. А от другого замыкающего в нашу сторону тянется трасса — бомбардировщики идут тройкой.

Шарахаемся в стороны и пытаемся атаковать снова. Я захожу снизу под ведущего, но ведомый опускает нос и наводит его на меня — сейчас ударит из пулеметов. Отскакиваю. Однако строй немцы потеряли — замотали мы их своими наскоками. Бю повисает на хвосте у одного из них, не подходя близко и пытаясь держаться так, чтобы стрелку мешало перо руля. А я приближаюсь сбоку, однако проскакиваю, потому что у меня выше скорость. Но ствол заднего стрелка поворачивается в мою сторону. Очередь проходит ниже. В это же время стреляет и моя ведомая — на этот раз выше, чем надо.

А я с разгону оказался рядом с ведущим и снова ухожу от очереди.

Бомбардировщики, тем временем, явно миновали точку, где должны были начать бомбометание — под нами лес. И горючее на исходе. Быстро возвращаемся и садимся — приземлившийся раньше Филя с земли наводит нас по радио на ту же улицу — она, действительно оказалась подходящей для посадки.

Только заглушили моторы, как подбежавшие бойцы в чёрных бушлатах навалились на крылья, заталкивая самолёты куда-то в поперечные улочки. Не только в бушлатах — на многих форменки, но на головах у всех каски, а на ногах — сапоги. Я придирчиво осматриваюсь, пытаясь сообразить, можно ли тут посадить транспортник — это же не поле — тут кругом дома. Можно и зацепиться.

— Почему не сбили? — требовательно спрашивает подошедший моряк тоже в сапогах и каске, но на рукаве его кителя целых четыре полосы, одна из которых — широкая.

— Горючее кончилось, товарищ адмирал. Мы же прямо с перелёта.

— Горючее? Где же мне взять для тебя горючего?

— Может, у катерников? — раздался голос слева. — У них же авиационные моторы.

— На полную заправку нужно около тонны, — тут же уточнил я. — А сейчас я смогу подготовить к вылету одну машину за счет того, что привезли с собой. Но мне необходимо целеуказание — пусть дадут знать, когда подойдут бомбардировщики.

— Исаков, — протянул мне руку адмирал.

— Субботин, — ответил я на рукопожатие.

— Когда прилетит ваш полк?

— В течение часа подтянется группа аналогичного состава, а ещё через час прибудет первая эскадрилья — восемь истребителей. Но здесь будет только аэродром подскока — полк я планирую разместить на нашей стороне Прута. И нам нужна более просторная площадка.

— Нефёдов! Доставить горючее и заправить самолёты. Тамилов — найти площадку или выровнять — главное, чтобы была. Об исполнении доложить. Зайцев, на крышу. Как только появятся лапотники — дай знать.

— А что истребительное прикрытие из Измаила? — спросил я недоуменно.

— Было прикрытие, да всё вышло. Огромные потери. И теперь эти Юнкерсы ни на час нам покоя не дают.

— Дадут, товарищ адмирал.

Филя вместе с моей ведомой перекачивали горючее из бака, сделанного в размер передней кабины спарки, как раз в эту самую спарку. Нет, я не давал такого распоряжения, просто нам требовалась машина с пушкой — это они сами сообразили. Какой-то морячок отодвинул девушку и заработал рукояткой, что-то весело рассказывая.

— Летят! — вопль с соседней крыши.

— Откуда, кто, сколько? — ору я, торопливо натягивая шлем.

— Так все оттуда же — с севера. Опять три лаптёжника, как всегда.

Подбегаю к спарке — Филя закрывает горловину, а с Бю я сталкиваюсь на крыле:

— Шурик! Уступи даме.

— Мы не в трамвае, милая фройлен, — торопливо спроваживаю я её на землю.

— А ничего, что это моя машина!? — разоряется Филя. — Командир, а ну свали.

Запрыгнув на всё то же крыло, он просто отпихивает меня. Я сопротивляюсь, но проигрываю — тот ещё бугай этот Максим Филимонов. Забравшись в кабину, он кричит на обступивших самолёт моряков: — Хвост я за вас занесу, бездельники? И от винта, от винта! А то он вас на капусту порубит!

С помощью подоспевших моряков разворачиваем аппарат вдоль улицы и отбегаем под струями воздуха из-под уже разогнанного винта. Машина сразу трогается, выруливая на удобную позицию, разгоняется и отрывается от дороги. Как же здесь узко!

— Тамилов! — обращаюсь я к морскому офицеру, так и стоящему в задумчивости. — Так что с нашей площадкой?

— Думаю, лучше этой не найти. Там завалы, тут пули свистят. Вы же, считай, прямо в штабе сели — самое тихое место.

— Заборы убрать, деревья спилить. Херми — проследи. Рядовая Бюхель подскажет, как правильно оборудовать стоянки. Где ваши люди? — снова перевожу взгляд на Тамилова. — Э-э-э… так я же не доложил товарищу адмиралу по всей форме о том, что мой полк прибыл в его распоряжение.

— Доложили, — за только что сваленным забором, скрывавшим его до этого момента, за столиком под тенистыми деревьями сидит Иван Степаныч и смотрит, как краснофлотцы в двух шагах от него примеряются топором к развесистой груше. — Вас очень трудно не заметить.

— Сучья сначала срубите, а уж потом валите ствол, — распоряжается Бю. — Товарищ адмирал, позвольте перенести ваш стол в дом?

— Интересный у вас стиль руководства, товарищ Субботин, — подошёл ко мне адмирал. — Но эффективный. Не желаете подняться на ЭнПэ?

Мы взбираемся на довольно высокую крышу, откуда видно, как наш УТИ-17 спокойно, словно в тире, с дистанции недоступной для пулемёта, одного за другим валит лаптежников.

— Отличный лётчик, — комментирует адмирал.

— И пушка у него, что надо, — киваю я.

— Ещё самолёты с севера. Маленькие. Четыре штуки, — кричит наблюдатель. Бегу к лестнице и вижу, как краснофлотцы выкатывают на улицу самолет Херменегильды.

— Что? Подвезли горючее? — ору я.

— Да, тебе тоже заливают, — отвечает моя ведомая.

Поспешно спускаюсь и бегу к самолёту на ходу пытаясь нащупать шлем за ремнём. Нет его там — он на голове. Забираюсь в кабину и воплю: — От винта!

Запуск моторов, взлёт, набор высоты — мессеры с жёлтыми румынскими крестами пытаются свалить Филю, отбиваются от наскакивающей на них Бю, и ещё не видят меня.

Атакую сходу с набором высоты и потерей скорости. Огонь открываю, рискуя упасть. Очередь, попал, падаю — не летают самолёты, если двигаются слишком медленно.

Обдувом хвоста направляю нос отвесно вниз и через секунду, уже разогнавшись, торопливо выхожу из пике — мала высота. Поспешно набираю скорость, поднимаюсь, осматриваюсь — Филя подловил Мессера на вираже и теперь висит у него на хвосте, ожидая, когда тот попытается уйти вверх. Есть — пошёл на подъём. И напоролся на очередь из пушки и ШКАСов. Просто на глазах рассыпается.

Где же ещё два? Как удачно! Подоспевшая вторая пара москитов со вторым нашим «бензовозом» просто растерзала одного из них, а второй падает кувыркаясь — моя ведомая «убедила» его больше не безобразничать.

Садимся вшестером. Мы с Бю задерживаемся в воздухе, прикрывая остальных, заодно я, пользуясь устойчивой радиосвязью с ближней группой полка, выслушиваю доклады и отдаю распоряжения. Сверху радио лучше добивает, а мы далековато залетели.

* * *

В штабе — оказался он не в доме, а обложенном кирпичом подвале, относительно тихо. Связист в наушниках сосредоточено пишет карандашом. Два морских офи… красных командира, заглядывая в бумажки, наносят пометки на разложенную по столу карту. Я стою рядом и знакомлюсь с обстановкой.

— Что это за значки? — нет, читать карту я умею, но это для меня нечто незнакомое.

— Противник успел накидать мин на фарватере между Галацем и Браиловом. Один монитор подорвался и затонул, — отвечает мне капитан первого ранга.

— Донных, с дистанционным взрывателем магнитного и акустического действия? С приборами кратности? — уточняю я на автомате.

— Товарищ лётчик ещё и минный инженер? — интересуется капитан третьего ранга.

— Шурик я, — отвечаю. — Просто Шурик. Страсть как книжки люблю читать. Помнится, в одной из них писали, что такие постановки разминировали торпедным катером, который на большой скорости гонял над ними, пока они все не срабатывали. Но много раз. Десятки.

— А сколько в точности, не припомните?

— Нет, не припомню. Это же цифры, а мне интересно про любовь.

— Может быть, в книжках про любовь писали и про другие неординарные способы разминирования?

— Бомбы ещё кидали. Донные…

— Глубинные.

— …Может и глубинные, я в морских терминах ни петь, ни читать. Такие, на бочки похожие. С самолётов тоже проходы пробамбливали. Баржу с металлоломом таскали. Вроде, и всё.

Капитан третьего ранга молча выходит, а его коллега продолжает наносить на карту значки, заглядывая в записи. Обстановка интересная — не из моего времени.

Джурджулешти, рядом с которой устраивается мой полк, расположены на нашей стороне реки Прут у впадения её в Дунай. Мост отсюда ведёт прямиком в Румынию. Он не взорван и сейчас находится в руках наших войск. Все три десятка километров, отделяющие это селение от Галаца, тоже наши. Поэтому наскоро оборудованный аэродром полка находиться, пусть и в неглубоком, но в тылу. Не совсем ещё оборудованный — работы ведутся там, где нашелся луг достаточной протяжённости, чтобы можно было взлететь. Паранойя нашёптывала мне на ухо избегать мест, где хоть когда-то были малейшие признаки аэродрома — маскировка, вот лучшее ПВО, — твердил мне опыт. В наблюдательности и способности сегодняшнего противника к верным заключениям я не сомневался.

Наши аргументы сейчас — скрытность и внезапность.

Но главное — я вижу явные следы своего вмешательства в реальность — крупное соединение, именуемое ударным корпусом, силами примерно десятка речных броненосцев — мониторов рвётся вверх по Дунаю. Они что? Стянули сюда силы со всех речных флотилий? И катерников Черноморского флота? Вообще-то наши войска, распределённые сейчас по северному берегу Дуная, выглядят впечатляюще, правда, помечены они не как дивизии, и даже не как полки — сплошные батальоны. Зато много. Около двух десятков.

— Товарищ Субботин! Хорошо, что вы здесь, — появляется Исаков. — Для вас готовят площадку рядом с Браиловом. Горючее уже завезли. Патронов для пулемётов тоже найдём. Нужно срочно перебазировать туда такую же группу, что и здесь.

— Патроны для наших ШКАСов специальные. Должны быть на складах морской авиации. А вот для пушек…

— Парамонов! — взгляд в сторону морского красного командира, что сосредоточенно пишет за столом, — разберись.

— Лейтенанта Филимонова возьмите за жабры, — уточняю я. — Того, что лапотников побил. Он у нас по снабжению.

— Снабженец — летчик?

— Так ведь, как во флоте все умеют плавать, вот и в авиации все должны уметь летать, — пожимаю плечами я.

Неожиданно, народ начинает хохотать.

— Нет, ну не все подряд. Повариха и доктор у меня к этому совсем неспособные.

— С вами не соскучишься, Субботин, — улыбается адмирал.

— Летят! — в подвал врывается младший морской красный командир.

— Кто, сколько, откуда?

— Много, оттуда — взмах рукой, — немцы.

— Разрешите идти, товарищ адмирал, — обращаюсь я к Исакову.

— Да уж бегите, голубчик. Не смею вас задерживать.

Удачно. Это оказались Хейнкели-111, сбивать которые мы умеем хорошо. Но прикрывали их опять же Хейнкели-112, с которыми очень хлопотно. Группу из двенадцати истребителей связать боем вчетвером удалось, а вот на бомбардировщиков нас просто не хватало. Если бы не подоспела эскадрилья Ахтямова, могли бы пропустить их к Галацу.

Глава 38. Рабочие моменты

Сумерки. На катер грузят раненых. В их числе и Вася Ахтямов — его крепко зацепило, но доктор сказал, что в строй он вернётся. Вовремя заштопали — даже крови потерял не особенно много.

— Неудобно-то как, Шурик, — жалуется он на прощание. — Дезертиром себя чувствую. И как я мог напороться?

— Не казни себя, Ахт. Мы тут посоветовались, и я решил, что пуля эта была шальная. Может, что и своя. Хмырь как раз носом к тебе гасил того, что всё из прицела выскальзывал. От него могло прилететь.

— То есть — был разбор? А пулю осмотрели? Её же, вроде, извлекли!

— Извлекли и выбросили. Дунай, Дунай, а ну узнай, где, чей подарок? — пропел я насмешливо. — В общем — делай добро и бросай его в воду. Это я к тому, что дело житейское. Ты поправляйся, давай. И, как выпишешься, обратно сюда не спеши — просись на преподавательскую работу — сам видишь, одного москитного полка на всю армию мало — подготовишь личный состав, укомплектуешь часть — тогда и вернёшься. И не дёргайся там — я похлопочу, чтобы так и было.

— А это ничего, что у меня есть своё мнение?

— Оно у тебя неправильное, потому что сгоряча после боя и под действием наркоза. Короче — приступай к выздоровлению. Исполнять.

* * *

Тяжелый получился бой — мы опять отбивались от целой кучи истребителей. Это была явная засада, что стало ясно позднее. Вы можете себе представить, чтобы трёх бомбардировщиков охраняли шестнадцать истребителей? Впрочем, прилетели они не все сразу — сначала нарисовались только четыре. Остальные появились чуть погодя, когда мы уже ввязались в драку. Сверху со стороны солнца, и снизу, подкравшись на бреющем. Наша четвёрка не столько атаковала, сколько уворачивалась. Это в тот момент, когда выяснилось, что роль бомбардировщиков выполняют тоже истребители — двухмоторные Мессершмит-110. Подоспевшая нам на подмогу четвёрка из Браилова сходу срубила одного такого притвору, но машина нашего первого ведомого напоролась на очередь заднего стрелка и закувыркалась к земле.

Мне пришлось вывалиться из боя и, прикидываясь, будто получил повреждения, выманить за собой… хотел четверых, но пошла всего пара. Они нагоняли, потому что я сбросил скорость. И тут я, обдувом хвоста задрал нос, уперевшись всем брюхом самолёта в набегающий поток — это очень быстрое торможение и огромная перегрузка. К счастью — недолгая. Почти замерев, занёс хвост дальше вперёд, оказавшись на спине носом к преследователям. Успел дать длинную очередь неизвестно куда, и перешёл в свободное падение — говорил же, что самолёты без скорости не летают.

Снова опустил нос вниз, разогнался с помощью гравитационного поля земли и только потом вышел из пике — на этот раз запас высоты у меня был. Тут и попытался меня подловить один из охотников, но его срезал кто-то из наших, кажется Сыч — он как раз проскакивал мимо — буквально мелькнул.

Э… — Увлёкся я мелкими подробностями, а о чем начинал — упустил. Короче, бой был тяжелый — четыре машины сели с повреждениями, а гимнастёрки лётчиков потемнели от пота. И в этот момент, когда хочется упасть и попросить добрых людей стянуть с тебя сапоги, к моей ведомой подошёл лейтенант НКВД в сопровождении двух автоматчиков и заявил:

— Сдайте оружие. Вы арестованы.

Я бью его в ухо рукояткой нагана, а ствол навожу на автоматчиков: — Хенде хох!

Те чего-то дёргаются, но только что повылезавшие из машин горячие потные парни их мигом скручивают. Вижу, как в мою сторону бежит местный особист, сопровождаемый группой вооружённых товарищей, и деловито связываю лейтенанта его же ремнём.

— Что же вы, товарищ капитан допустили на аэродром вражеских шпионов, — пеняю я особисту с расстояния уверенной слышимости. — Они хотели лишить авиацию прикрытия корпуса лучшего пилота. Вы уж допросите их, пожалуйста, поскорее, и построже, по всем законам пролетарской защиты.

Мотя! — это я уже повернулся в сторону одного из своих лётчиков. — Ты опять открыл огонь со слишком большой дистанции. Да я тебя за перерасход боеприпасов на патронный завод сошлю девушкам гильзы набивать.

* * *

Девушка, сидящая в наушниках около рации, вдруг отчетливо проговорила прямо в микрофон:

— Мерзавец!

— Что случилось, — оглянулся на звук капитан первого ранга, только что склонявшийся над картой.

— Этот ваш, товарищ капитан, летчик, которого вы отправляли в разведку. Ещё называли его на иностранный манер, — радистка укоризненно повернулась в мою сторону и обворожительно покраснела. — Он мерзавец.

— И когда успел? — хохотнул телефонист. — Неужели эти лётчики такие быстрые, что одним мимолётным взглядом могут стать мерзавцами?

— Так он ещё и смотрел на меня? — бедная схватилась за щёки и опрометью бросилась к выходу. Но далеко не ушла — я её перехватил:

— Докладывайте, что он вам сказал?

— Что поцелует меня.

— Дальше!

— Много-много раз.

— Конкретно, сколько?

— Двадцать два.

— А потом?

— Отшлёпает.

— Как отшлёпает?

— Как тринадцатилетнюю.

— Что ещё? Да не упрямьтесь — это важно, — с сочувствием посмотрел я в распахнутые глаза девушки.

— Подарит розового слона.

Тут я её и отпустил, потому что все стало ясно.

— Противник подтянул танки, — подойдя к разложенной на столе карте, нашёл нужный квадрат и нарисовал ромбик.

— Через час с небольшим появятся, — оценил капитан третьего ранга.

Адмирал Исаков прямо от своего стола, задумчиво посмотрел на пометку:

— Распорядитесь доставить на позиции гранаты и предупредить личный состав о возникновении новой опасности.

Мне известно, что больше полусотни танков у румын просто нет. Ну, может быть шестьдесят — это недавно упоминала Мусенька. Но неизвестно, есть ли у десантников средства борьбы с ними — не видел я, ни противотанковых ружей, ни пушек, возимых по суше. На бронекатерах или на мониторах есть, а на берегу нет. Вот миномёты восьмидесятидвухмиллиметровые — имеются. Ими пользуются широко и очень умело. Но против танков это не очень хорошее оружие. Как и ручные гранаты, даже противотанковые.

Достаю свою карту и сопоставляю номера квадратов — у нас в разметке они не совпадают.

— Товарищ адмирал, — обращаюсь я к Исакову. — Прикажите уничтожить.

— Извольте, голубчик, — насмешливо отвечает Иван Степанович. Он последнее время всё с большим интересом поглядывает на мои «проказы».

Подхожу к «своей» рации, установленной тут же рядом со связистом моряков — включаю, жду, когда прогреются лампы:

— Капочка, солнышко, я безумно скучаю за тебя (Командир полка вызывает на связь начальника штаба)

— Ой, пупсик! А я-то как соскучилась! — после короткой паузы отвечает мне томным голосом наша полковая связистка (Начштаба у аппарата)

— Роза души моей! Соловей ночной не сравнится красотою пения со звучанием твоего голоска (Подвесить бомбы, вылет звеном)

— Ах, я вся смущена! (Понял, исполняю)

— Я тридцать раз просыпался в тоске, пылая в страсти и вспоминая встречу с тобой одиннадцать дней назад. (Квадрат тридцать-одиннадцать)

— И я пылаю, зайчик мой. Твой голос согревает бедное моё сердечко (моторы прогревают)

— Готов терзать тебя, сокровище моё. Прощай! До следующей встречи. (Вылет по готовности. Конец связи)

— Целую и люблю. (Принято. Конец связи)

— Э, батенька, да вы в порыве шифрования на белый стих переходите, — отмечает Исаков. — Так что ж произойдёт, ответьте нам, не медля!

— Противнику мы бомб попробуем подкинуть, а мне дозвольте подавить зенитки, — окончательно «загибает» меня в область изящной словесности.

— Извольте. Ждём с нетерпеньем мы вестей от вас. Да будет вам попутен ветер.

Бегу к взлётной полосе, Едва выскочив из подвала, машу дежурному, подавая знак «Заводи». А, если кто чего не понял, объясняю — этого человека — Ивана Степановича Исакова — я знаю по будущей жизни как прекрасного писателя-рассказчика. Великой наблюдательности человек, а уж по части обстоятельности изложения мало кому удастся его переплюнуть — такие картинки рисует в своих повествованиях, что воочию представляешь себе происходящее.

Взлетаем. Через считанные минуты минуем позиции нашей окопавшейся пехоты и углубляемся в румынский тыл. В сторону Галаца следует несколько пеших колонн, рассыпающихся и залегающих при нашем приближении. Справа, от Джурджулешти, появляется четвёрка москитов с подвешенными под крыльями двадцатикиллограммовками, а впереди колонна танков — та самая, о которой сообщил Пол. Только она несколько приблизилась с момента обнаружения. Никакого зенитного прикрытия не наблюдается — работать можно спокойно.

— Раф! Цель — танки. Шурик прикрывает.

— Понял, работаю.

Первый из наших Мо-1 спокойно без фокусов опускает нос вниз и, реверсируя задний винт, отвесно пикирует. Передний винт у него в это время принудительно обнулён, то есть, вообще не тянет. Вот москит тщательно прицеливается и, не сбросив бомб, выходит из пике, ложась в плавный вираж. Пошел на новый заход.

Теперь работает второй. Этот сбрасывает, но промахивается — бомбы падают рядом. Тем не менее — танк останавливается.

Третий попадает — одна бомба упала за башней, вторая удачно тюкнула куда-то в переднюю часть танка. Все, отползался.

Четвёртый снова кладёт бомбы рядом, но очень близко, срывая гусеницу и, кажется, один из катков. То есть, похоже на капремонт.

На второй заход идёт ведущий. Одна бомба ложится рядом, зато вторая точнёхонько в башню. Не понимаю, почему стальная коробка вспухает — не в открытый же люк она угодила?

Отработавшая четвёрка уходит, а колонна замирает, распахивая все люки, из которых высыпают танкисты — они убегают подальше в сторону. Начинаем охоту на людей. Личный состав — тоже часть боевой машины. Без него техника никуда не поедет.

* * *

Когда я после посадки шёл в сторону аппетитно пахнущей пшёнкой полевой кухни, увидел, как радистку отчитывал незнакомый старшина непонятной статьи:

— Ты, Позднякова, никакая тут не девушка, а самое настоящее средство связи. Что слышишь, о том и докладываешь слово в слово. Обижаться или нервничать будешь в свободное от службы время.

За спиной этого рассудительного младшего морского красного командира я подмигнул и показал большой палец.

— Тебе ясно наказали слушать, что донесет разведчик и ничего не пропускать, — продолжал нотацию старшина. А ты что?

— Он пел так красиво, а потом вдруг выматерился, назвал цыпочкой и мерзостей наговорил, — оправдывалась связистка.

Глава 39. Что же не так?

Как всегда у динамика, повешенного на облупленную стену дома, собралось много бойцов — на сводку Совинформбюро приходят все, кто свободен.

— Сегодня, второго июля, после долгих упорных боёв, нанеся противнику урон в живой силе и технике, наши войска оставили населённые пункты Лида, Слоним, Кобрин и Луцк, — с печалью в голосе сообщил Левитан.

Словно протяжный вздох, вырвался из груди великана — настолько единодушно всеобщее огорчение.

— Ожесточённые бои идут в районе Тернополя и Черновцов, а также на Барановичском направлении, — несколько бодрее продолжает всеми любимый диктор. Потом следуют ещё несколько не столь значительных моментов и, наконец: — Румынским захватчикам, несмотря на многократное численное превосходство, не удалось сломить сопротивление защитников города Браилов.

То, что Браилов он назвал городом, я ему прощаю. На мой взгляд, это слово для данного населённого пункта великовато. Да и не в этом, собственно, дело. Главное — Москва помнит о нас, и это заметно поднимает настроение даже у такого прожжённого циника, как ваш покорный слуга.

Подхожу к висящей прямо на стене большой школьной карте, где только что переставили флажки, и отмечаю для себя — Минск-то всё ещё наш. А в прошлом варианте немцы его к этому моменту уже захватили. И еще, хотя дело уже к вечеру, о форсировании противником Прута и начале наступления на Бельцы в штаб корпуса сообщений не поступало. То есть, действительно, упорная оборона. С потерями, с отводом войск, с обидными поражениями, но без утраты управления войсками.

Конечно, на карте Генштаба, наверняка, можно рассмотреть значительно больше — возможно там помечены и танковые клинья, и окружённые дивизии, но по сравнению с тем, что хранит моя память, картина выглядит не столь удручающей.

— И что такого радостного ты тут увидел? — ко мне подходит Аркадий Автандилович в форме старшего майора НКВД в сопровождении адмирала Исакова.

— Отличия в том, что есть, по сравнению с тем, что могло бы быть.

— Стоп-стоп, — останавливает меня безопасник. — Давайте-ка поговорим в тихом месте…

— …у тёплой стенки, — завершаю я его фразу.

— Где нет чужих ушей, — наставительно поправляет Автандилович.

— Тогда, прошу за мной, — мы заходим в сарай, где складированы боеприпасы и устраиваемся на ящиках с патронами — тут в Галаце что-то вроде перевалочного пункта, поэтому найти свободное помещение не так-то просто — проходной двор, а не населённый пункт. А здесь часовой у двери — он посторонних не пустит.

— Александр Трофимович! Ну что вы так вцепились в эту Бюхель!? — набрасывается на меня безопасник, едва закрывается дверь. — Ведь взрослый человек, должны понимать, что она немка, а значит, может оказаться предательницей или шпионкой.

— Это единственный вопрос? — спрашиваю я как можно более спокойным голосом.

— Нет, не единственный.

— Огласите весь список, пожалуйста.

Сидящий на ящике Исаков хлопает ладонью по коленке, и восклицает:

— Точно! Именно этот диссонанс и смущал меня всегда — темперамент и бесшабашность юнца под контролем зрелого мужчины. То есть вам, Александр Трофимович, примерно столько же лет, сколько нам обоим вместе взятым?

— Ну-у, — неопределённо кручу пальцами в воздухе, — где-то так. И не зрелого мужчины, а перезрелого старого сморчка. Так что там насчёт остальных вопросов?

— Собственно, второй вопрос от меня, — Иван Степанович смотрит вопросительно.

— Я вас внимательно слушаю.

— Его непросто сформулировать. Отношения в вашем полку очень уж необычные. То деспотические, то панибратские. У меня на глазах подчинённый оттолкнул командира — вы даже замечания ему не сделали. Но, с другой стороны — слушаются вас беспрекословно и исполняют порученное с завидным рвением и толком. Хотелось бы понять, как такое возможно?

— Могут в ухо засветить и от пули заслонить, — кивнул я. — Попробую ответить. Так вот, — повернулся я к Автандиловичу. — Мне глубоко фиолетово, что Бю предательница. И, что она шпионка, тоже розово до тех пор, пока она валит Мессеры и прикрывает мой хвост. Если она перестанет это делать, полк станет хуже справляться с работой. Тут всё примитивно и просто. Что же касается отношений, то тут, как раз очень сложно.

Понимаете, хороший истребитель должен быть драчуном и забиякой. Агрессивным, предприимчивым, самоуверенным и напористым. Увереным в себе, в командире, подчинённых и товарищах. И в неотвратимой победе. Такое состояние души, которое отчасти можно передать термином «командный дух». При этом, не забывайте, что с техникой необходимо быть исключительно аккуратным, а с врагом — осторожным и предусмотрительным. И как, скажите на милость, затолкать столько всего разного одновременно в обычную человеческую душу?

— Кажется, я улавливаю, — кивнул Исаков. — Это как у хорошо сплаванной команды в кабаке на берегу — тронь одного, и все полезут в драку.

— Спевшиеся, сработавшиеся, — согласился я. — Но при этом ещё и невыносимые зазнайки, заносчивые индивидуалисты, забияки и… ну просто не знаю, что ещё.

— Вы, сударь, и без того наговорили достаточно. Ваши слова полны чувств, словно у восторженного влюблённого, повествующего о возлюбленной.

— Точно. Чувства. Передать чувства, настроения, эмоции, — забормотал я себе под нос, невольно прислушиваясь — где-то снаружи звенела гитара. — Если сможете немного подождать, я попытаюсь.

Выскочив за дверь, заторопился к кружку моряков, слушающих пение одного из них. Дождавшись, когда смолкнет последний аккорд, попросил:

— Товарищ краснофлотец! Мне нужно спеть, а без музыки я не могу. И играть не умею. Может быть, поможете?

— А что играть? Напойте, что ли. Попробую подобрать.

— Там три аккорда, — мысленно считая про себя, я указал точное число ударов по струнам, а потом мы опытным путем нашли, в какой последовательности их менять.

В склад моего аккомпаниатора часовой не пустил. Нет, ничего не сказал, но так укоризненно посмотрел…. Я не стал напирать на своё начальственное положение — вопрос решался без нажима. То есть, дверь распахнута, гитарист снаружи, а я внутри.

Взглянув на адмирала и старшего майора, по-прежнему сидящих на ящиках, махнул рукой краснофлотцу, чтобы начинал, и при первых же аккордах запел с выражением, старательно поднимая интонацию к концу каждого четверостишия.

Меня укусила акула,

Когда я стоял в океане,

Но я оставался спокоен,

Терпел, но закончил работу.

Потом прибежали ребята,

И эта акула узнала,

Что значат румяные парни

Из третьей ремонтной бригады.

Аквалангисты — это хорошо,

И взрослые знают, и дети,

Мы радость творим на планете,

Аквалангисты — это не игра.

Сиреневым пламенем дышат

Большие кирпичные домны,

Противник на нашу погибель

Готовит подводные лодки.

Но мы тоже люди не промах,

Мы прячемся в черные дыры,

У нас есть такие приборы,

Но мы вам про них не расскажем.

Аквалангисты — это хорошо,

И взрослые знают, и дети,

Мы радость творим на планете,

Аквалангисты — это не игра.

Когда мы выходим на берег,

То девочки радостно стонут,

И мы начинаем рассказы

Про разные трудности моря.

Но хватит, завыла сирена,

И мы быстро прыгаем в воду,

Мы жить не привыкли на суше,

Мы любим нырять и купаться.

— Не, летун, ты и под музыку петь не умеешь, — заключил морячок, повернулся и ушёл.

— Однако настроение мне уловить, кажется, удалось. В какой-то мере, Аркадий, эта песня отвечает и на твой вопрос. Подчинённый не подведёт командира, зная, что тот его не сдаст — если перевести на язык более распространённых понятий, — Исаков встал. — Простите, вынужден вас покинуть.

— Пропустить, — скомандовал я часовому.

— Где тут можно вздремнуть? — спросил Автандилович усталым голосом.

— Идёмте, провожу. Чай, проголодались с дороги. На кухне должна быть холодная перловка — её не очень любят, поэтому остаётся.

— Да, перекусить не помешает, — согласился старший майор.

«Какой-то он нынче одинокий» — подумал я про себя. — «Это ведь генеральское звание. При нем должен быть, как минимум, ординарец», — но, ни о чём расспрашивать не стал.

* * *

Одно звено моего полка сидело в Браилове и одно в Галаце, а две эскадрильи — в Джурджулешти — постоянные вылеты на прикрытие войск держали нас в непрерывном напряжении — немцы пытались бомбить, а мы им не давали. Практически, каждый вылет оказывался боевым, потому что служба наведения ударного корпуса, наконец-то заработала нормально. Без дела нас не беспокоили, и характер обнаруженной цели определяли качественно. Даже типы вражеских самолётов выучили и не путали.

Наши потери? Шесть самолётов и один погибший лётчик. Трое — в госпиталях. Безлошадных я командировал в Воронеж за новыми самолётами и… прибыло пополнение. К счастью — ребята, учившиеся в моей школе — то есть опытные и обученные. В период, когда полк был «раздет» требование на них ушло, куда следует. Но удовлетворили его лишь отчасти — прислали всего семерых. Зато — сразу на самолётах. Такое, на моей памяти, случалось только где-то в сорок третьем, и то далеко не каждый раз.

Размышляя об этом я невольно сравнивал реалии прошлого варианта своей жизни с нынешними — заметны отличия. Раньше как было: летчики отдельно, самолёты — отдельно. Обучение в полку зелёной молодёжи — в порядке вещей. А тут, словно сдвинулось что-то в вышних сферах.

Сам-то я сидел в Галаце на аэродроме подскока и почти всё время находился в штабе корпуса — это позволяло постоянно быть в курсе событий и выбирать оптимальные решения. Мои заместитель и начштаба прекрасно справлялись с хозяйством, оставляя возможность руководить боевой работой.

Румынская авиация совсем перестала появляться. Если бы ещё и немцы нас не беспокоили — вообще был бы курорт. Но и их активность снизилась. Утихли и бои на суше — похоже, обе стороны исчерпали силы и теперь…

Потом прибежали ребята,

И эти фашисты узнали,

Что значат румяные парни

Из третьей десантной бригады.

Мимо меня по улице движется колонна одетых пехотинцами солдат поголовно в касках — что для этого времени, на мои прошлые воспоминания, ещё не вошло в моду. Пилотки были, будёновки встречались, а каски только изредка.

Воротники у всех этих певунов распахнуты, показывая встречным тельняшки. Колонна по три — то есть три отделения. В каждом — дегтярь и человек со снайперской винтовкой. И все такие чистенькие, новенькие — явно только что прибыли по Дунаю и теперь отправляются на позиции.

Навстречу тоже колонна — эти наряжены моряками, хотя поголовно в касках. Помятые, запылённые, усталые. Но поют:

Потом подоспела подмога,

И эти румыны узнали,

Что значат румяные парни

Из первой десантной бригады.

Надо же — вторая неделя войны, а на моих глазах проводится смена части, обороняющей плацдарм. Ныряю в прохладу штабного подвала — я тут давно свой. Сводки, отчёты, донесения — всё, что содержит информацию об обстановке предоставляют мне без разговоров. И сами на словах поясняют, если из бумаг что-то не ясно. Хотя, я частенько присутствую, когда проходят доклады — говорю же — я тут свой. Званный и желанный.

— Румыны заменяют части, штурмующие Браилов, на свежие. Откуда они их взяли — не установлено. Проверяется версия об отводе от Прута, — докладывает начальник разведки.

— Субботин! Наметить план полетов над вероятными путями движения войск. Дай мне полную панораму — кто, куда и сколько — распоряжается Исаков.

— Есть.

— Мищенков! Что сообщают разведгруппы?

— В районе Плоешти и Констанцы перемещений крупных сил не отмечено. Из других районов данных нет.

— Обеспечь, чтобы были.

— Есть.

— Что у соседей?

— Девятая армия продолжает атаковать румынские плацдармы на своём берегу Прута. Десант на Сулин поставленные задачи не решил — пробивается к нам. Бомбардировка Констанцы с моря прошла успешно.

— Что сообщают из Измаила?

— Двести девяносто вторая смешанная авиадивизия прибывает. Её командир уже вылетел сюда.

— Кстати, Александр Трофимович! Твой будущий начальник, — замечает Исаков. — Триста тридцать третий МАП решено включить в эту дивизию. А сама она вливается в наш корпус.

От Измаила до Галаца на самолёте совсем рукой подать. Точно — застучали по ступенькам сапоги, и пред нами предстал Валерий Павлович Чкалов.

Глава 40. Новое назначение

Авиационные дивизии в это время принято подчинять армиям, а не корпусам. То есть — имеется тонкий намёк на толстые обстоятельства. Да, прорыв вверх по Дунаю застрял в самом начале, но даже в таком, застопорившемся виде он вынудил противника менять планы.

Кстати, почему я ни разу не слышал в нашем корпусе ничего о распоряжениях от командования Южного Фронта? Или хоть какой-то из армий? Той же девятой, например? Да и звание у нашего адмирала великовато для корпуса — он ведь в столь высоком чине, что находится на ближайшей к самому верху ступеньке служебной лестницы — над ним только командующий флотом. Да и генерал-лейтенант Чкалов в роли командира дивизии, когда на подобной должности часто встречаются полковники — достаточно знаковое обстоятельство.

Ощущение необычности происходящего нарастало во мне всё сильнее и сильнее. К тому же — эти похожие на торпедные катера глиссеры с установленными на них направляющими для РС-8. Снующие по реке сторожевые катера, явно построенные для моря — их то и дело стаскивают с мели. Часто появляются низкие баржи без надстроек — их, надрываясь, тащат куда-то вверх по течению слабосильные буксиры. Даже днём движение на Дунае не стихает — авиацию противника мы, худо-бедно, отгоняем.

— Ну что, Трофимыч! Завоевал господство в воздухе, — Чкалов подошёл ко мне на самолётной стоянке в одном из капониров.

— Нет, Палыч. Не вышло — войска прикрывать было некому, вот и не успел блокировать даже известные аэродромы, не говоря уж о целенаправленном выбивании истребителей.

— Ладно, дело ведь житейское, — улыбнулся Чкалов. — Не все получается сразу. С меня, вон, клятву взяли, что сам в драку не полезу — иначе и близко бы к фронту не подпустили. Ты-то, хоть, повоевал, пока я заканчивал формирование дивизии. Только всё рано или поздно кончается. Полк свой сдашь заместителю и отправишься в Москву за новым назначением.

— Каким назначением?

— Не знаю. Явишься в главное управление ВВС к товарищу Рычагову.

— К Рычагову? — удивился я. — А разве его не… — договаривать не стал, потому что в прошлой реальности этого человека расстреляли как раз где-то примерно в это время.

— Ладно, чего поперхнулся? Опять твои тайны о будущем. Ты мне на прощание рекомендуй из своих, обстрелянных, хорошего инструктора.

— Есть одна кандидатура. Только, во-первых, женщина, во вторых — немка, в третьих — в рядовом звании.

— Читал я на неё представление. Подписал и дал ход. Шестнадцать сбитых — шутка ли! Постой-постой — написано — спасла жизнь командира полка. Твою, то есть. Стало быть, ты таскал её за собой из огня да в полымя. И шестнадцать раз подставлял свою голову, — Палыч посмотрел на меня укоризненно. — Понятно. Беру. А чего ты её хотя бы до сержанта не повысил?

— Старался не привлекать к ней внимания. Строгие нынче времена. А вообще-то, она готовый комэск. Фашистов рвёт, как Тузик грелку.

* * *

Что должны делать после разлуки юные супруги, оказавшись вдвоём в купе мягкого вагона? Правильно! Разговаривать об авиации. У нас с Мусенькой именно так и получилось. Откуда мы в этом поезде появились? Встретились в Одессе, слопали по мороженому, окунулись в море — и вот. Не стоит забывать, что капитан в эту эпоху — старший офи… красный командир. К нашим услугам военный комендант, которой без волокиты обеспечит как раз мягкий вагон.

В кассах — толчея и ругань. Многие стремятся уехать из Одессы, хотя, в целом, обстановка в городе ничуть не нервная. Разве что иной раз встретится колонна необмундированных новобранцев или проедет машина с ранеными.

Наше с Мусей положение даёт не только преимущества — есть и неудобства — купаться пришлось поодиночке, потому что пистолеты без присмотра не оставишь — то есть удовольствие было несколько разбавленным.

Дело в том, что, не только меня, но и её тоже, отозвали в Главное Управление ВВС, причём, именно к начальнику. Мы единодушно решили, что нас очередной раз проверили, убедились, что и ночные бомбардировщики из учебных самолётов получились, и москитные истребители достаточно эффективное оружие, а не наш досужий вымысел. То есть предложенные схемы работают. А теперь пришла пора озадачить нас новыми проблемами. Естественно, в авиационной области. Вот и вытряхнули и меня и её из действующей армии. Поскольку приказ пришёл от самого главного военного авиатора — значит он в курсе приключившегося с нами переноса сознания в прошлое. Только вот есть дополнительный вопрос. Почему он всё ещё при должности — я-то помню, кто был на этом посту в начале войны. Не Рычагов!

Мусенька, а она у меня большая книгочеюшка, пересказала из читанных ею воспоминаний адмирала Исакова случай, произошедший на совещании у Сталина, когда этот самый Рычагов в ответ на претензии, высказанные к нему из-за большой аварийности с самолётами, огрызнулся, что наши лётчики летают на гробах. После это вождь снял его с должности и отправил учиться в академию.

— Так что, Шурик, именно ты со своими УТИ-16, скорее всего, и сохранил этому человеку служебное положение — лётчики-то наверняка предпочитали отрабатывать задачи на них, а не на строгих в пилотировании И-16. Из-за этого и аварийности особо высокой не было, — Мусенька встрепала мне голову.

— То есть, не обидел Сталин главкома авиации, послав за парту, — согласился я. — Но тогда мне непонятно, как вообще Рычагов столь высоко запрыгнул. Он же совсем молодой, хотя, лётчик, говорят, отличный. С опытом войны в Испании. Но ведь у Сталина есть товарищ Чкалов, который вовсе даже не погиб. Почему он выдвинул другого, менее опытного?

— Думаю, Валерий Павлович достаточно часто спорит с нашим вождём по разным авиационным вопросам. Не забывай — ты много раз показывал Чкалову дурной пример, склоняя его поддерживать непопулярные в это время решения. Вот и пробежала между ними кошка.

Не скажу, что найденное решение можно считать исчерпывающим, но придуманная модель нас устроила. А тут чай принесли, мы достали снедь и приступили к приёму пищи.

Глава 41. Столичные впечатления

В главном управлении ВВС нас почему- то сначала попытались приткнуть в какое-нибудь из подразделений, хотя направлены мы были прямиком к начальнику. Кто-то куда-то бегал или звонил, объясняя, что тут появились никому неведомые капитаны Субботины, и что непонятно, куда их девать. Словом, возникло ощущение, что мы угодили в момент каких-то перемен — в высоких коридорах власти это всегда сопряжено с нервозностью, которая невольно передаётся подчинённым.

Наконец нас проводили в кабинет кого-то из кадровиков — ему в нашем присутствии принесли папки с личными делами, полистав которые, этот майор раздражённо заявил, что подобными вопросами должен заниматься сам командующий. Как будто не к нему нас вызвали! Понятно, что на сделанное заявление мы дружно промолчали и не тронулись с места.

— Вы ведь с фронта, — без вопросительных ноток в интонации, произнёс кадровик, несколько более миролюбиво.

— Так точно. А что, Павел Васильевич куда-то уехал? — поинтересовалась Мусенька.

— Боюсь, да. Во всяком случае, на его место назначен Павел Фёдорович Жигарев, однако, в связи с занятостью, принять вас сейчас он не может.

— Когда нам явиться? — на этот раз любопытство проявил я.

— Право не знаю. Думаю, вам не следует уходить прямо сейчас — хотелось бы узнать о событиях на Южном фронте от его непосредственных участников, — видимо, что-то из наших личных дел показалось этому человеку интересным.

Мы стали рассказывать, сначала в общих чертах, потом, отвечая на вопросы, коснулись и подробностей — нормальное человеческое общение, в какой-то мере без чинов. Подкупил меня человек, проявивший интерес к рядовым, по сути, командирам полков. Хорошо поговорили, а потом, когда я спросил, нет ли планов развернуть авиадивизию Валерия Павловича в воздушную армию, хозяин кабинета нажал на столе кнопку — думал, сейчас принесут чаю.

Чаю не принесли — вошли два автоматчика и лейтенант НКВД.

— Товарищи задают нескромные вопросы, — объяснил прибывшему красному командиру хозяин кабинета.

— Ваши документы.

Вообще-то мы их сегодня уже предъявляли в этом самом учреждении, но, если обычные не подходят — есть у меня и на особый вкус. Я подал тот самый «Вездеход», который на непредвиденные случаи. То есть, если попаду в неприятную ситуацию.

Лейтенант осмотрел его со всех сторон, даже понюхал. Думал — полижет. Но нет — не стал. Попросил подождать до выяснения.

— А не могли бы вы, товарищи, пока ждёте, отдать оружие? — добавил он не совсем уверенным голосом.

Кобуры у нас на ремнях — вместе с ними и отдали. Потом Мусенька достала из-за голенища сапога финку, а я — кинжал, что презентовали мне разведчики. Ещё — пистолетик скрытного ношения — опять же дарёный, трофейный. Он, хоть и пукалка с виду, но дюймовую доску простреливает. Мусенька свой тоже отдала и пару запалов для гранаты выложила. И литой из алюминия кастет — она вообще бережёт пальцы. Я отдал и ножик-выкидыш.

Глядя на горку оружия, хозяин кабинета невольно поёжился. Потом красный командир НКВД ушёл, а мы с автоматчиками остались. Как-то скучно стало — только что так хорошо разговаривали — а тут, как отрезало. Хозяин кабинета вид принял несколько унылый, но почему-то не уходил.

Скучно стало, тоскливо. Дай, думаю, развею немного эту тоску.

— Мусь, — говорю, — скажи, а бывает такая любовь, чтобы один раз, и на всю жизнь?

— Бывает, Шурик. Морячки.

Один из автоматчиков заржал, а потом его поддержал и другой.

Тут открылась дверь и заглянул ещё один красный командир:

— Адмирал Кузнецов прислал за Субботиными машину.

Мы переглянулись — нам стало реально смешно. Вот что теперь будут делать автоматчики, чей командир так и не вернулся? И как на это отреагирует майор?

Знаете, юное тело иногда сподвигает на разного рода шалости.

* * *

Николай Герасимович встретил нас приветливо. Вообще-то он был несколько занят в том плане, что разного рода новости ему докладывали буквально через каждые несколько минут, причем многие из них были неприятными — события на фронте разворачивались не вполне удачно. Тем не менее — у него был к нам вопрос.

— Акваланг — водяные лёгкие, — сказал он в качестве вступления. — Люди, носящие эти лёгкие, упоминаются в вашей песне между делом, как нечто само собой разумеющееся. То есть что — в будущем действительно разработают способ добывать из воды кислород для дыхания, как предсказывал Александр Беляев в своих «Подводных земледельцах»?

— Никак нет, товарищ адмирал. Подобного рода устройство и в наше время будет чересчур громоздким, чтобы оказаться пригодным для практического использования, — поспешил я вывести его из заблуждения. — Этим словом будут называть баллон со сжатым воздухом и редуктор, выпускающий газ в загубник под таким давлением, чтобы человеку было можно дышать под водой.

— И всё? Так просто? — удивился Николай Герасимович.

— А разве этот акваланг ещё не изобрели?

— Насколько я знаю — нет. Мы пользуемся для погружения более сложными устройствами, или подаем воздух через шланги насосами.

— На такой привязи, как шланг, над рифом не поплаваешь и на красоты подводного мира не полюбуешься, — махнула рукой моя супруга. — А для респиратора желательно иметь в баллончике кислород, что не всегда удаётся. Воздух же в баллоны можно накачать повсюду.

— Вы так уверенно рассуждаете, Мария Антоновна, о делах далёких от авиации?

— Я окончила морской техникум по специальности «судовождение», — очаровательно улыбнулась моя сливочная. — Практики у меня, конечно, мало, но в делах флотских немного смыслю. А что за тихая паника в Главном Управлении ВВС?

— Рычагова сняли с должности и отправили учиться в академию. Вместо него назначили его зама — Жигарева. Но одновременно изменили и статус бывшего начальника управления — он теперь — Командующий ВВС. В этой ситуации само управление логично переименовать в штаб, но пока это решение не до конца оформилось — многие старые работники не уверены в ближайшем будущем. Это несколько нервирует.

— То есть, эти два события совместились по времени и произошли внезапно? — не понял я.

— Переименование должности не было неожиданностью — оно планировалось заранее. Но перед подписанием документов, товарищ Сталин обратил внимание на некоторые события, произошедшие в самые первые минуты войны. Его заинтересовало, почему одни истребительные полки сбили в это время значительное количество бомбардировщиков противника, а другие — ни одного. Оказалось, что часть самолётов, перебазируюсь на полевые аэродромы, имела на борту боезапас и атаковала немцев, а другая просто переместилась из одного пункта в другой.

Выяснилось, что приказ из Главного Управления ВВС был подготовлен недостаточно однозначно. Вину за то, что голые, без прикрытия, бомбардировщики беспрепятственно вернулись на свои аэродромы, возложили на Рычагова. И эти события — снятие Павла Васильевича и изменение должности — произошли одновременно.

* * *

— Приказано неотступно вас сопровождать, — смущённо проговорил тот самый лейтенант НКВД, что попросил нас разоружиться. Он ожидал в приёмной командующего флотом, присоединившись к своим автоматчикам. Да, к Николаю Герасимовичу нас доставили без ремней и под конвоем. Понимаете, не исполнить распоряжение самого главного адмирала страны майор, пусть и авиационный, не мог. Так что, хотя бойцы с автоматами и не обязаны подчиняться его распоряжениям, но, формально, они не нарушили приказа своего командира, поскольку продолжили нас охранять — в машине было тесно вчетвером, что усугубляла скатерть с нашим оружием, связанная в увесистый узел.

Вот из-за подобных неудобств я и стараюсь наше с Мусенькой особое положение всячески скрывать. У нынешнего руководства хватит ума поселить нас где-нибудь на изолированной даче, периметр которой непрерывно патрулируется, и ограничить круг общения лишь самым малым количеством особо доверенных лиц. Работать в подобных условиях было бы просто невыносимо.

— Как зовут вас, неотступный сопровождальщик? — мурлыкнула Мусенька, заталкивая свой крошечный браунинг в карман брюк.

— Вася.

— Так вот, Вася. Дистанцию будете держать ровно одиннадцать метров, и позицию займёте позади. Бойцов же пошлите обратно в главное управление ВВС за нашими чемоданами — пусть доставят их в ту самую гостиницу, куда вы нас сейчас и проводите.

— Какую гостиницу? — попытался уточнить лейтенант.

— Сами решите, — вмешался я. — Мы тут не ориентируемся, потому что из провинции.

Да, эту Москву я знаю не слишком хорошо, как, впрочем, и ту, из своего времени. Бывал наездами, в метро не заблужусь, но город представляю себе отдельными местами. А вот Вася — местный. Коренной москвич. И, раз уж он должен быть с нами — пусть потрудится.

* * *

Самый вкусный хлеб оказался в маленькой булочной на Арбате. В Центральном Парк Культуры и Отдыха работали карусели и продавали мороженое, до Сокольников мы быстро доехали на метро и побродили по тенистым аллеям. Июль — маковка лета. Погода стоит жаркая, поэтому Мусенька оделась мирной жительницей — она чудо как хороша в лёгком ситцевом платье.

Я надел рубашку и светлые брюки — специально купил. Жаль, что в это время шорты ещё не вошли в широкий обиход среди взрослых. Одним словом до вечера мы бездельничали, да и на другой день прислали за нами только после обеда.

Генерал Жигарев выглядел усталым и замотанным — досталось ему в последние дни — мама не горюй.

— В общих чертах я понял, кто вы такие, — сказал он, едва мы представились. — Но перечитать всё это, — он показал на толстые папки с записями наших «показаний» и, видимо, заключений, данных по их поводу специалистами, — просто не в состоянии. Допуск к ним был дан мне только вчера, а поручить это кому-либо другому не имею права. Мой предшественник тоже не совсем внимательно ознакомился с этими материалами, отчего натворил дел, за которые и поплатился. Так что, товарищи, докладывайте, по возможности коротко но, не упуская главных моментов.

Совсем коротко у нас не получилось, да и не все главные моменты я считал возможным открывать — не зная картины раскладов отношений между людьми, составляющими высшее руководство страны, можно неосторожно затронуть весьма звонкие струны. Тем не менее, всё получилось хорошо, потому что последовали вполне логичные решения — Мусеньку направили формировать новые полки ночных бомбардировщиков, а меня послали в инспекционную поездку на авиазаводы Горьковский, Казанский, Саратовский и Воронежский. Для разъездов выделили истребитель-спарку УТИ-16, на котором мы с супругой и вылетели в Горький. Она — к месту службы, а я — в первый инспектируемый пункт.

Глава 42. Домой

Хороший самолёт, но не орёл, — заключила Мусенька, опробовав нашу машину в воздухе.

Конечно, она права. Внешне похожий на знаменитый Ла-5, этот аппарат «ждёт» мотора М-82, чтобы стать По-5 — лучшим истребителем эпохи, который заменит И-185, так и не сумевший встать на серию в прошлой моей жизни. А пока у нас под капотом однорядная звезда М-62 мощностью в одну тысячу лошадиных сил. Разница в массах моторов скомпенсирована четырьмя ШКАСами, превратившими истребитель в некую летающую пулемётную батарею.

Эти машины встретили начало войны в строевых частях, вооружённых И-16-тыми, и естественным образом заменили в боевых порядках часть устаревших ишачков. Но… не орёл. Тягаться на нём с Мессером невозможно — слаб двигатель. Хотя, плюсы имеются — пара крыльевых двадцатитрёхмиллиметровок — очень веский вклад в огневую мощь. Многие виды вражеской бронетехники жестоко страдают от огня этих самолётов.

Я не упоминал что Нудельман, заменивший всё-таки репрессированного Таубина, перевёл «учебную» пушку МП-3 с магазинного питания на ленточное? Не к слову было. Так вот, теперь, когда «ящик с патронами» не мешает, пушки отлично становятся в крылья, не требуя для себя отдельных выпуклостей-гондол.

Если поставить на этот же самолёт более мощную и тяжёлую двухрядную звезду — ШКАСы исчезнут, зато пушки останутся — их истребителю будет вполне достаточно. Это сейчас и есть моя основная головная боль. Потому что моторов в стране на всё не хватает, и так нужные нам М-82 уходят на Су-2.

* * *

Конечно же, оказавшись в Горьком, мы, прежде всего, заглянули в колхоз Луч. Тут теперь живут родители моей радости. Отца пока в армию не призвали, хотя на учёт в военкомате он уже встал. Как Мусеньке удалось их сюда заманить? Хм. Для мамы было большим ударом узнать, что её семнадцатилетняя дочь уже семьдесят лет замужем за вот этим лётчиком. Но, дав серьёзную подписку очень строгим товарищам, папа и мама не смогли отмахнуться от этой новости, как от глупости.

Они теперь — доярка и пастух. Колхоз сориентировался на крупный рогатый скот м поставляет продукцию прямиком на авиазавод — оба надоя, утренний и вечерний, забирает заводской ДС-3. Хотя сесть он способен и на неприспособленной площадке, но взлётная полоска рядом с коровником всё же оборудована — на неё мы и приземлились прямо, как прилетели. Дела начнутся завтра, а пока нужно проведать родню.

Ничего особенного не отмечу — дом покосившийся, дров кот наплакал, огород зарос бурьяном — до июня тут никто не жил. Зато старшая из младших Муськиных сестриц рассекает на нашем мотоцикле — собирается ездить на нём в школу в соседнее село. Матушка оплакивает оставленных под Одессой кур — всё, как у людей.

Мы по старой командировочной привычке захватили из столицы колбасы и конфет, ну и денег я отмусолил тестю с тёщей, сколько было — им тут много чем придётся обзаводиться, а я мало трачу.

Наутро мы с Мусенькой перелетели на заводской аэродром и разошлись всяк по своим делам. Конечно же, первым делом я облетал прототип По-5 — для образца нашёлся подходящий мотор. Как раз тот самый М-82. Он пока не дотягивает до кондиций сорок третьего года — слабее, но давно отработанный планер серийного УТИ-16 летает с ним так, что просто дух захватывает. Замечания? Это обязательно — без строгости никак нельзя, иначе моему восторженному отзыву просто не поверят.

Указал на необходимость обеспечить подвеску не только направляющих для реактивных снарядов и бомбодержателей, но и дополнительных топливных баков. Хотя — тут всё понятно. Чем мощнее двигатель, тем больше он кушает. После повышения мощности мотора, одной заправки вообще будет хватать только минут на сорок — это чистая физика.

Другие самолеты этого завода мне давно знакомы, хотя раньше я на них толком и не летал. Универсальный многоцелевой По-1 легко переделывается прямо полковыми техниками то в настоящий бензовоз, способный сопровождать бомбардировщики в глубокий тыл противника за счёт огромного резерва топлива — внутренний танк подключается к бензосистеме. То сам становится бомбардировщиком, несущим бомбы по десять, двадцать или пятьдесят килограммов в бомбовом отсеке. Загвоздка только с пушечным вариантом — тридцатисемимиллиметрвку Таубин так и не довёл до ума.

А ещё эту машину легко обвесить реактивными снарядами или теми же бомбами — всё предусмотрено и заложено в конструкцию заранее. Перегруженный вариант, неохотно отрывается от земли и, пока не сбросит гостинцы, нуждается в истребительном прикрытии — это я подчеркнул особо.

Легкий и маневренный По-3 — просто чудо. Летчики, прибывшие из фронтовых частей, чуть не дерутся за эти машины. Понимаю их — сам не люблю работать по наземным целям. От души желаю, чтобы в войска попадали именно истребители истребляющие, но с внесением этого положения в свой отчёт пока не тороплюсь — я ведь не ознакомился пока с положением дел по бомбардировщикам и штурмовикам.

Цех, где строят транспортники ДС-3, ничем меня не удивил, кроме объёмов производства — тут практически налажен конвейер. Оказывается грузовоз, способный сесть где угодно, пришелся ко двору. Лётные качества у него не изменились — сарай, он и есть сарай.

Как и прежде продолжается сборка старых добрых У-2. Самолёты связи тоже нужны всем. И ничего нового? Как бы ни так! На опытном участке происходит нечто весьма интересное — то есть, как бы и всё тот же биплан, но не совсем тот. Начну, пожалуй, с самого носа. Винт изменяемого шага с до боли знакомой шнягой. Потом — мотор уже не пятицилиндровая звезда М-11, а четырёхгоршковый ММ-1, прикрытый обтекаемым капотом. Весь каркас сплошь сварной из стальных профилей обтягивается старой знакомой тканью плотного плетения — перкалем. И в довесок — стоящий рядом с Николаем Поликарповым Александр Москалёв. Естественно, они спорят.

— А вот и наше юное дарование, — восклицает Александр Сергеевич. В отличие от Поликарпова он не осведомлён о моей пожилой сущности. Мой несерьёзный вид совершенно не мешает нам находить общий язык.

— Добрый день, Александр Трофимович — довольно щурится Николай Николаевич. — Налетались и вспомнили о нас?

— Налетаться невозможно, — принимаю я предложенный лёгкий тон. — А вы что, решили общими усилиями модернизировать У-2?

— Это дело попутное, — махнул рукой Москалёв. — На самом деле, как ты любишь выражаться, мы тут подумали, и я решил. В общем, пришло ко мне техническое задание на транспортник, да такое забавное, что проконсультироваться у Николая Николаевича показалось мне правильной идеей.

— Дело в том, что и у меня, и у коллеги конструкторские бюро, хоть и кусачие, но маленькие, — кивнул Поликарпов. — Это у Туполева или у Яковлева коллективы солидные, а нам, провинциалам, не вредно и объединить усилия. Тем более, что точно такое же задание пришло и сюда. А я, признаться, подумывал об увеличении боевой устойчивости ночного бомбардировщика и весьма признателен Александру Сергеевичу за весьма полезные советы. В частности, именно он рассказал мне про двигатель того же веса, но в полтора раза мощнее, при столь удобном воздушном охлаждении.

Этот мотор, привлёк и моё внимание. Дело в том, что в середине тридцатых наши купили у французов лицензии на однорядные авиадвигатели с четырьмя, шестью и двенадцатью цилиндрами. Но ни один в прошлой жизни так и не стал серийным. В этом же варианте, в тридцать восьмом году я отстоял шестицилиндровый вариант, созданный советским конструктором Бессоновым. А теперь вижу его же, но в обрезанном виде.

— Э-э… А что, нет ли у вас в Воронеже и двенадцатицилиндрового варианта? — повернулся я к Александру Сергеевичу.

— Да ты, Шурик, просто на метр в землю смотришь, — расплылся в весёлой улыбке Москалёв. Поликарпов тоже улыбнулся, но загадочно. — Конечно, Бессонов сделал линейку на сто семьдесят, двести пятьдесят и пятьсот сил, даже на стендах их прогнал и провёл испытания. Но, после нападения Германии на Польшу, интерес к спортивным самолётам угас. Что-то иногда ставили на разного рода опытные машины, однако нормальной серии не было. Зато сейчас смотрю — да меньший из братьев просто просится сюда.

— А вы уверены, что их действительно будут изготавливать? — выразил сомнения Николай Николаевич. — Время ведь военное, многие разработки просто прекращены, да развертывание производств — дело не самое простое. Может не встретить понимания.

— Гарантировать не могу, — отвечать стал я. — Однако — дорогу осилит бредущий. Со своей стороны заявляю о готовности грызть этот кактус вместе с вами.

— Грызть кактус! — восхитился Александр Сергеевич. — И откуда у тебя столько шуток на языке!

Николай Николаевич снова улыбнулся.

* * *

— Категорически согласна с мнением Александра Сергеевича, — откуда-то из переплетения элементов каркаса появилась Мусенька. — Броневой листик в качестве элемента несущей конструкции будет исключительно к месту. Шурик! — Это уже в мою сторону, — доставай свой куркуллятор. Прикинь-ка мне по-быстрому, насколько возрастёт масса машины, если пилоты окажутся в замкнутой броневой коробке?

Я достал из полевой сумки счёты и логарифмическую линейку, измерил расстояния пядями — а они у меня ровно шестнадцать сантиметров — и выдал цифру.

— Блин горелый, — воскликнула моя супруга. — Какая же при этом будет скорость отрыва?

Я снова прикинул.

— А время разгона до этой скорости?

Я сразу рассчитал длину разбега.

— Кимоно-то херовато, — отрезала Мусенька.

— Я не совсем уверен в своём японском, — насмешливо приподнял бровь Николай Николаевич, — но стальной каркас, как это, ни странно, несколько легче деревянного.

* * *

Разговор мы перенесли в кабинет главного конструктора — приходилось прорисовывать контуры защищённого тонкой бронёй пространства для экипажа, но оно непрерывно сжималось под воздействием неумолимого весового фактора. К бронекреслам, которые уже были опробованы в деле, удалось добавить только бронеподножки и несколько удлинить бронеподлокотники.

Муська разъяренной кошкой шипела на нас из-за каждого срезаемого квадратного сантиметра бронирования.

— Хотя бы выступы оставьте тут и тут, — настаивала она. — Мы с девочками сами приварим пластины, если вы такие жадные.

Одним словом, лишних пятьдесят килограммов она из нас вытрясла. А это чуть не половина квадратного метра противопульного бронирования. Мы, конечно, извивались, как могли, выгибая хитрые загогулины и передавая часть нагрузки броневому контуру, но потом всё перечеркнули и…

— Поздравляю, товарищи, — усмехнулся Москалёв. — Мы превратили лёгкий самолётик в уменьшенное подобие штурмовика.

— То есть что? — насторожённо спросила Мусенька. — Не полетит?

— Слишком много неясного. Особенно в плане технологий.

— Технологии-мохнологии, — отмахнулся я. — В Воронеже ведь как-то делают Ил-2 из этой брони, верно, Александр Сергеевич?

— М, да, — почесал затылок Москалёв. — Наконструировали.

— Давайте, пока идёт проработка технологичности бронекоробки, я сделаю образец из обычной стали, — предложил Поликарпов.

— Мне придётся посоветоваться с руководством, — развёл руками я. — Слишком революционные изменения — машина выходит принципиально новой. Надо бы как-то её назвать. Моп, например. Москалёв-Поликарпов.

— Субботин тут тоже повалялся, — прищурился Николай Николаевич. — Получается МоПС.

Мусенька фыркнула и ушла.

— Она меня ещё просила приделать к мотору глушитель, — таинственным голосом поведал Поликарпов. Москалёв рассмеялся, а я почувствовал недоброе — моя хорошая удивительным образом умеет добиваться своего. Она ведь не отступит, несмотря на то, что лёгчайший в недавнем прошлом самолётик потяжелел практически вдвое.

* * *

Собственно, после этого мы перешли к разбору технического задания на транспортный самолёт — я вообще не был с ним знаком, поскольку появилось оно ещё до моего отзыва с фронта.

Хорошее задание. Правильное. Руководство пожелало оснастить нашу армию машинами, сочетающими в себе грузоподъёмность и взлётно-посадочные характеристики биплана со скоростью моноплана. Я просто пришёл в восторг. Неудивительно, что Поликарпов и Москалёв решили обсудить столь непростую задачу.

На памяти у меня были и машины Олега Антонова, начавшего похожую тематику с Ан-8, и небесный вагон не помню какой заграничной фирмы. То есть я, в отличие от своих коллег, оказался в выигрышном положении и довольно быстро выложил всё, что знаю. Над прикидками мы просидели довольно долго. Когда общая схема вырисовалась и наша компания разошлась, мне сделалось невыносимо стыдно — Мусенька, дожидаясь меня непутёвого, так и заснула в коридоре под дверью на ужасно неудобном стуле.

Глава 43. Инспекция

На следующее утро вылетел в Казань — сроки мне поставили жёсткие, а ещё я должен был исписать кучу бумаги, на что найти время в Горьком было трудно — слишком увлекали меня затеи Поликарпова и Москалёва. Я себя немного знаю.

Завод в столице Советского Татарстана мне очень понравился — солидный и капитальный, оснащённый прекрасным оборудованием. Это немудрено — тут вотчина самого Андрея Николаевича Туполева. То есть выпускаются самолёты, разработанные его сподвижниками и учениками. Прежде всего, дальний бомбардировщик Пе-8. Солидный аппарат, давать заключение по которому мне никак нельзя — не понимаю я толком в авиации дальнего действия. Ещё двухмоторный истребитель Пе-3. Тот самый, что в моей прошлой жизни был переделан в массовый пикировщик Пе-2. По обеим машинам я дал обтекаемо-благоприятные отзывы, обратив внимание лишь на затянувшиеся сроки доводки и те проблемы, о которых мне рассказали сами заводчане. То есть — чисто рабочие моменты.

На Пе-3 поднимался в воздух — для двухмоторной машины очень приличная летучесть. Собственно, ничего нового для меня в этом не было — я около полугода пилотировал сначала упрощённый, а затем доведённый аналог этого самолёта.

Еще здесь выпускали Ли-2, хотя поговаривали, что основное производство их собираются развернуть где-то в Средней Азии. Тоже нормальный аппарат — знаком и с ним. Даже летать не стал — не очень-то хотелось. А вот тот факт, что тут начали разворачивать производство Су-2, оказался для меня серьёзным ударом. То есть эти машины не снимут с выпуска, даже, если немцы захватят Харьков. Получается, опираясь на мои предсказания, руководство страны приняло разумное решение. С другой стороны, массового производства Пе-2 не будет, а Су-2 в некотором плане является его достаточно близким аналогом хотя бы потому, что тоже бомбардировщик.

Нашёлся здесь и уже готовый самолёт, правда, Харьковской сборки, который я и поднял в воздух — это у меня впервые, поэтому к полёту пришлось серьёзно готовиться.

Ну, что сказать — птичка послушная. То есть пилотировать приятно. Крыльевых ШКАСов оказалось не шесть, как говорил мне Мичугин, а четыре, что тоже немало. Пятый для защиты задней полусферы, Нормально оборудован бомбоотсек, да и к подвеске тех же бомб под крыльями самолёт готов. Или реактивных снарядов. В общем — вполне достойный ближний бомбардировщик. А уж обзор из кабины просто превосходный. И крыло механизировано — даже посадочные щитки имеются.

Рубить такой аппарат неблагоприятным отзывом было бы неправильно, хотя, недостатки ведь можно найти и у телеграфного столба. И ещё меня терзало полувоспоминание-полувпечатление. Из глубин подсознания выплывало что-то когда-то услышанное. Говорили об этом самолёте нечто неблагозвучное, причем, говорили со знанием дела.

А ещё я злился на эти машины из-за «перехваченных» моторов М-82. Хотя, с другой стороны, они тоже нужны. Бомбовозики. Ближние тылы, прифронтовые дороги, колонны на марше — все это, по моему глубокому убеждению, должно получить свою порцию стокилограммовых бомб, на несение которых этот самолет, прежде всего и рассчитан — это у Су-2 главный калибр.

* * *

Картина, если представить себе её со стороны, должна была выглядеть очаровательно. Юный, буквально молоко на губах не обсохло, капитан в грозном статусе инспектора ВВС, ходит, как кот вокруг сметаны, около стоящего на площадке самолёта и буквально есть его глазами.

«То их понюхает, то их полижет, то к темю их прижмёт, то их на хвост нанижет», эти слова из басни Крылова сами просились на язык. Да, сначала с детьми, а потом и с внуками я учил их много раз, проверяя, как выполнено домашнее задание.

Сейчас, заглядывая во все щели, я старался понять конструкторский замысел и отделить его от того, что было внесено позднее в порядке устранения замечаний. Техники, то и дело, открывали люки в обшивке, давая мне возможность полюбоваться на самые интересные фрагменты начинки.

Слоган «Быстрее, выше, дальше» дамокловым мечом довлел над нашей авиацией и этого периода, и позднее, приводя, подчас, к не совсем логичным результатам. И здесь тоже явно прослеживались следы воздействия людей, очарованным звучанием этого лозунга. А за бензобак перед пилотской кабиной я искренне хотел кого-то растерзать. Нет, не конструктора — он человек подневольный. Но ведь кто-то потребовал увеличения дальности! И её довели до девятисот километров. То есть машина стала пригодной для работы и не в ближнем тылу противника. Скорость у неё тоже показалась мне избыточной — чем быстрее летишь, тем ниже точность бомбометания. Если прикинуть на высоту сброса примерно метров триста… достал счёты, логарифмическую линейку и принялся считать погрешности… ну… где-то на грани, если учитывать радиус поражения стокилограммовых бомб. Высотность больше восьми километров — а это уже кислородное оборудование.

Нет — для фронтового бомбовозика это лишние припарки. Меня уже начинало распирать от чувства, будто во всём этом знатно покопался коварный враг, под видом улучшений добившийся усложнения машины и сроков её доводки. Но сдержал свои порывы, привычно списав эти явления на обычную дурость, на стремление выпятить свою требовательность и на то, что люди, дававшие отзывы об этом аппарате, думали всяк по-своему, отчего устроили конструктору цепь головоломок.

— Какие впечатления? — ко мне подошел человек в штатском с самым обычным лицом. Нет, облика Павла Осиповича Сухого я не помнил, но тревога в глазах… Похоже, что это он и есть.

— Субботин, — протянул я руку для приветствия.

— Сухой, — всё правильно, угадал.

— Я видел эти машины в деле, поэтому скажу прямо — техника нужная. Но меня не покидает ощущение, что с ней что-то не так.

— Признаться, отзывы из строевых частей пока ко мне не поступали, а на словах передают самое разное, — кивнул Павел Осипович. — Неужели наши собираются сдавать Харьков? — добавил он тревожно.

— Не хотелось бы, — ответил я задумчиво. — Но переломить хребет фашистскому зверю будет нелегко. Поэтому наша задача — обеспечить войска надёжными и эффективными самолётами.

Ответа на это заявление не последовало — похоже, я перегнул с официозом. Жалко — очень захотелось оказать на этого конструктора некоторое давление. Попробую, пожалуй, технически и по шагам.

— Скажите, если не заполнять главный бензобак тот, что в фюзеляже перед кабиной, а пользоваться только крыльевыми — на какую дальность следует рассчитывать.

— Около трёхсот километров. Может быть чуть меньше — это зависит от режима полёта.

— Маловато, — кивнул я своим мыслям. — Желательно приблизиться к цифре в четыреста километров — иначе не до всех целей удастся достать с основных аэродромов. Но, как я понимаю, в связи с достаточно высоким заполнением крыла механизацией, шасси и пулемётами, лишнего места там просто нет. Тогда напрашивается вопрос о снижении расхода топлива.

— В принципе, тут всё в воле лётчика, — пожал плечами Сухой.

— Понимаю. Этот народ любит поддать газку и пошибче разогнаться. С этим фактором мы вряд ли что-нибудь сможем поделать. Остаются конструктивные ухищрения.

— Если ограничить мощность мотора принудительно, то увеличится его ресурс. Но полковые техники обойдут любые заглушки или иного рода приспособления. Так было, если вы в курсе, с УТИ-17 и УТИ-16.

Я был в курсе.

— Выходит, нужно применить двигатель несколько слабее, — мне осталось только руками развести.

— С М-62, пожалуй, это получится, — неохотно согласился Павел Осипович. — Но за потерю скорости меня съедят вживую.

— Потерю скорости я бы представил в качестве дополнительного выигрыша, повышающего точность бомбометания. Тем более — это соответствует действительности и известно мне из собственного опыта.

— Вы воевали?

— Недолго, — ну стану же я признаваться, что, на самом деле — долго. — Под Браиловом чуть больше двух недель.

— Вы бомбардировщик?

— Нет, истребитель, но бомбить нам приходилось. Чтобы избежать поражения зенитным огнём, невольно стараешься поскорее проскочить опасную зону, но точность попадания в цель от этого падает.

— Право, даже и не знаю, что ответить. Как-то уж очень необычно выглядит то, что вы утверждаете.

— Самый простой способ проверить мою правоту — эксперимент. Проведите бомбометание с двух машин. Этой, — кивнул я в сторону стоящей рядом сушки. — И с неё же, но после переделки.

— Переделки? Помилуйте! С чего это я буду вносить изменения в утверждённый образец?

— Образец можно будет и переутвердить в случае получения представительного результата. А если я ошибаюсь — вернём всё обратно.

— Хм. И где я, скажите на милость, возьму здесь М-62?

— Снимете с моего УТИ-16. Мне, как заинтересованной стороне, придётся принести эту жертву на алтарь истины.

— Да полно вам, — усмехнулся Сухой. — Вернём мы его вам сразу, как только закончим.

* * *

Бомбометание с утверждённого образца провели несколько заводских лётчиков с разными штурманами. Результаты мне никто не доложил — в какой-то мере это было правильно. То есть — протоколы оформили и заперли в сейфе. А потом принялись за переделку самолета.

Всё-таки хорошо на богато оснащённом заводе, где много опытных работников. Естественно, я нарядился в рабочий комбинезон и лично участвовал в перестановке двигателя. Дело в том, что оба мотора — и однорядный, и двухрядный — родные братья. У них многое совпадает. То есть головоломных задач нам не встретилось. С Су-2 под моим руководством сняли бак, втиснутый между двигателем и местом лётчика, а заодно и систему пожаротушения. Опять же мотор оказался заметно легче. К тому же капот от моего УТИ-16, имеющий более обтекаемую форму, дал выигрыш в лобовом сопротивлении. Освободившееся пространство и, как следствие, уход массы из передней части машины, следовало чем-то скомпенсировать.

— Не переживайте так, Александр Трофимович, — Павел Осипович подошел ко мне, когда я напряженно продумывал изменения в развесовке. — До этого имела место некоторая избыточная массивность передней части, что не шло на пользу лётным качествам. Так что не беспокойтесь — не перевесит хвост. И вообще я хотел бы его ещё немного утяжелить.

Кто же знает особенности машины лучше её создателя! Не стал ни возражать, ни лезть со своими расчётами — как-то они у меня не очень получались — всё-таки Су-2 я знаю плохо.

С перестановкой двигателя мы справились относительно быстро. Потом машину опробовал в воздухе заводской испытатель — не так уж сильно она проиграла в скорости, потеряв около четверти мощности двигателя. Уменьшение веса самолёта и улучшенный капот-обтекатель заметно скомпенсировали снижение тяги. Да и скорость у бомбардировщика несколько меньше, чем у истребителя. Нет, не так уж сильно «загубили» мы лётные качества. Потом было новое бомбометание — опять те же заводские лётчики с теми же штурманами обрабатывали цели с той же высоты. Затем — тщательный подсчёт результатов с вычислением отклонений и сравнение с протоколами ранее проведённой проверки.

Статистика — вещь неумолимая. На меньшей скорости точность поражения цели заметно возросла. Это при том, что ни лётчики, ни штурманы о существе решаемой задачи предупреждены не были — каждый летел со скоростью, которую выбирал сам. Задана была только высота и калибр бомб — для всех одинаковый, которые сбрасывались за один заход — наиболее часто встречающаяся ситуация.

— Э-э… Александр Трофимович! Право неудобно об этом просить, но мне не хотелось бы возвращать вам ваш мотор. Дело в том, что у ряда товарищей возникли законные вопросы, ответы на которые можно дать, лишь продемонстрировав изменившуюся машину в сравнении с утверждённой. Утверждённую-то пригонят из Харькова, а вот заново заниматься… э-э… внесением изменений, мне бы не хотелось, — обратился ко мне Павел Осипович.

— Как же я от вас улечу без мотора? — развёл я руками.

— Может быть, вас устроит снятый с бомбардировщика? Мне показалось, что моторама УТИ-16 вполне ему подойдёт. Если убрать пулемёты.

Пулемёты мне было искренне жаль, но тут в тылу они не очень-то нужны. Скрепя сердце, согласился. В Саратов я летел уже не на УТИ-16, а на спарке самого настоящего По-5. Того самого, что впитал в себя решения, в прошлой жизни заложенные Николаем Николаевичем в так и не ставший серийным И-185.

Глава 44. Сверхлёгкий штурмовик

Как это ни странно, но на Саратовском авиазаводе, дела обстояли совершенно предсказуемо — переехавший сюда из Москвы творческий коллектив под эгидой Александра Яковлева спешно ставил на производство Як-1. Машина эта, похожая на По-3 и По-1, была уже серийной, но её буквально на ходу допиливали, устраняя возникающие там и тут проблемы, чем постоянно путали все планы производственникам. При этом где-то в другом месте в это же время ставилась на производство и спарка, предназначенная для обучения лётчиков пилотированию этой машины. То есть — размах был взят верный, но с воплощением дела обстояли напряжённо — особенно мешали перебои с комплектующими и материалами.

По прошлому опыту я знаю, что эти машины — вся плеяда яков с первого по девятый, будут всю войну непрерывно совершенствоваться. Но даже в следующем году они не достигнут тех параметров, что уже сейчас являются обычным делом на поликарповских истребителях с моторами водяного охлаждения.

В данной ситуации — артель напрасный труд. Пустое расходование и сил, и средств.

На всякий случай, перед тем как браться за перо и выражать своё негативное отношение к происходящему, посоветовался со своей совестью — ведь подрубаю молодой, энергичный коллектив, собранный из талантливых людей! Чего же я лишу страну, выпустив на них всех собак?

Пошарил в памяти. Як-12 — отличная небольшая машина-долгожитель. Ещё был неплох Як-18 — учебно-тренировочный самолёт. То есть — легкомоторная авиация у Яковлева получалась. А, если вспомнить что потяжелее? Пассажирские реактивные Як-40 и Як-42 — уже другая эпоха, другие двигатели — до этого времени так далеко, что невозможно предсказать, будут они созданы, или нет. Каким коллективом? То же самое можно рассудить и о самолётах вертикального взлёта, которыми его конструкторское бюро довольно успешно занималось. Да и ведь не он же лично эти машины вычерчивал и рассчитывал! Организатор — это да. В общем, эту фигуру пора снимать с конструкторской доски — пусть занимается управленческими вопросами. А кадры? Хм! Такие кадры нужны всем. Нам вот, скажем, очень пригодилось бы сотрудничество Олега Антонова — он тоже из людей Яковлева.

Кому нам? Москалёву, Поликарпову и вашему покорному слуге. А то в общем виде мы транспортный самолёт нарисовали, а реально конструировать его некому. Николай Николаевич с головой уйдёт в проект ночного бомбардировщика, а Александр Сергеевич… не знаю в точности, что, но по глазам было видно — ждёт меня в Воронеже неожиданность. Ну не бывает так, чтобы он чего-то не придумывал.

* * *

Олега Антонова я встретил тут же, на Саратовском заводе. О его довоенной деятельности мне известно не очень много — что-то связанное с планерами и с самолётом короткой посадки. Об этой самой короткой посадке мы с ним и поговорили. И о крыле большого удлинения, которые давно и единодушно признано самым подходящим для аппаратов свободного парения. Так, вроде бы и ни о чем толковали, но тут вдруг прорезалось в виде намёка, что, якобы, и в конструкторский коллектив Саратовского завода поступило задание на транспортный самолёт. Конкретные требования озвучены не были, но моё смутное предположение о том, что это очередной негласный конкурс, объявленный вождём, нашло лишнее подтверждение — вот любит он сталкивать людей в подобного рода конкурентной борьбе.

Это привело меня к пониманию — разработку воздушного вагона нужно поручать именно Антонову, отлучив Яковлева от собранного им коллектива, а сам коллектив — от истребительной тематики. То есть — Антонова нужно ставить на Саратов. И помогать ему с новым проектом со страшной силой. То есть заставить его применить те самые технические решения, который я перед этим у него же и «списал».

* * *

Новостей в Воронеже для меня оказалось две. Первая — хорошая. Москалёв под впечатлением от разговора с Мусенькой бронировал кабину Мо-1. Пользуясь тем, что тут же под боком и под присмотром его конструкторского бюро производят серийные летающие танки Ил-2, он самый тонкий из броневых листов использовал в стальном каркасе москитного истребителя, прикрыв пилота и справа, и слева. Снизу и раньше было не дострелить из-за сложенной стойки шасси и двух ШКАСов, спереди и сзади пилота защищали моторы, а теперь и с боков оказалась противопульная броня. Машина потяжелела на восемьдесят килограммов, что составляет около десяти процентов её сухого веса, но к этому моменту и Бессонов прибавил примерно те же десять процентов к мощности двигателя — так на так и вышло, тем более что запас прочности крыльев оставался солидным.

Опробовав новый летательный аппарат, я не нашел существенных отличий в его поведении. Новшество приняли без изменения наименования истребителя — оно почти никак себя не проявляло. Ну, подумаешь, стенка стала толще, и звук от стука по ней сделался не фанерным, а металлическим!

Вторая же новость вызвала к себе неоднозначное отношение. Вместо двух шестицилиндровых ММ-1 Александр Сергеевич поставил один двенадцатицилиндровый на пятьсот с чем-то лошадок. Поставил назад и укомплектовал толкающим винтом. То есть, получился тот же самый воздушный акробат, что и Мо-1, но еще более склонный к вертлявости.

Куда он посадил лётчика! Вперёд посадил, прикрыв бронестеклом, которое позаимствовал от того же самого Ил-2. Весьма интересная машина, впитавшая в себя массу элементов своего предшественника. Одно непонятно — нафига она нужна?

— А вот это, мой юный друг, очень большой секрет, — довольно улыбнулся Александр Сергеевич. — Да бомбардировщик это. Пикирующий бомбардировщик. Висящий на реверсированном заднем винте и выпускающий бомбы вперёд, одну за другой. У нас очень удачно встали десятикилограммовые как раз справа и слева от передней стойки шасси.

— Не пойдёт, — замотал я головой. — Они же осколочные, то есть с недостаточной фугасностью. Против живой силы годятся, а танку нанесут весьма небольшие повреждения.

— Ладно-ладно, — замахал руками Москалёв. Переделаем под двадцатки. Они тоже проходят. Но бомб будет меньше. По три штуки в канале, то есть всего шесть.

— А с горизонтального полёта их можно будет сбросить?

— То есть и это нужно? Мы, как-то не предусмотрели.

— На войне заранее не угадаешь, что понадобится. Так что, да, нужно. А пулемёты куда?

— Будут выставляться вперёд из штанг, которыми к крыльям крепится хвост. Только не пулемёты, а пушки.

— Э-э… — только и проблеял я. — То есть это будет лёгкий штурмовик?

— Довольно лёгкий. Близкий по массе и лётным качествам к Мо-1.

Вообще-то штурмовики с задним винтом строили на моей памяти уже в послевоенное время, когда прошел восторг от реактивных двигателей. Но это было не в нашей стране. У нас лёгкая авиация вообще оказалась несколько в стороне от генерального направления, взятого партией и правительством. Были разработки, было народное творчество, а массового явления не стало. В общем, я махнул рукой:

— Зовите на испытания, когда будете готовы.

* * *

Серийные штурмовики оказались как раз тем, что в своё время задумал Сергей Ильюшин. Тяжеловатенькие, угловатенькие, несколько медлительные они в моих руках буквально стелились над землёй, словно утюжки. Я выпросил у химиков карандаш-стеклограф и расписал лобовое стекло и поверхность капота разметкой прицельных линий — в моё время это широко практиковалось в частях. Кажется, потом и фабрично стали наносить — помогает целиться. Здесь ведь штурмана нет — вся нагрузка ложится на лётчика, которому некогда заглядывать в прицел. И заднему стрелку некогда — ему нельзя отвлекаться от наблюдения за задней полусферой.

На полигоне заводские лётчики проверили мои художества в действии, а потом я видел, как их переносят на трафарет. То есть — приживётся.

Но по сердцу скребнул рядок Ер-2, это такие дальние бомбардировщики со сдвинутым набекрень фонарём пилотской кабины. И стоят они в сторонке — ума не приложу, на что их можно использовать? Какие-то проблемы у разработчиков. Но в дальней авиации я не компетентен — просто отметил, что видел.

* * *

От Воронежа до Горького еле-еле дотянул, хотя и шёл на самой экономной скорости — новый зверь у меня под капотом жрал горючее, словно в прорву. Зачем мне понадобилось заглядывать в этот город? Ну, махнул свою новообразовавшуюся спарку По-5 на другую, с мотором попроще, чтобы не дрожать над каждым оставленным позади километром. Мне захотелось УТИ-17. Её мотор водяного охлаждения несколько экономичней, чем даже М-62. Опять же нужно было согласовать с Николаем Николаевичем вопрос о привлечении Олега Антонова к разработке транспортника. К тому же с Мусенькой у нас обсуждены не все вопросы современности. И вообще у меня здесь гнездо.

Так что в управлении я появился с утра пораньше — вылетел из дома с первыми признаками рассвета. Для начала попытался выяснить, кому мне следует непосредственно подчиняться, потому что внутри главного управления имеется ещё одиннадцать управлений по своим направлениям. Мусенька служит по части боевой подготовки. А я?

Получить ответ мне удалось только от самого командующего:

— Ты — мой порученец. Если меня нет — обращайся к начальнику штаба, но помни, что допуска к тайне вашего с Марией Антоновной происхождения у него нет. Давай сюда отчёт и можешь быть свободен до завтра.

«Так порученец или инспектор? — подумал я про себя. — Хотя — кем прикажут, тем и буду» Остаток дня и ночь проспал в гостинице — я ведь здорово упеткался за последние дни.

Глава 45. Ещё более новое назначение

— Слушай сюда, Субботин, — мой непосредственный начальник Павел Фёдорович Жигарев — главком ВВС — посмотрел на меня с нескрываемым дружелюбием. — Яковлева тебе трогать не позволят — сам понимаешь, кто его выдвинул. Однако заказы на боевые машины будут сделаны согласно твоим рекомендациям. Су-2, переделанные под менее мощный мотор, сейчас начнут испытывать по полной программе, потому что двигатели М-82 ещё сырые и часто отказывают, поэтому сделанное обоснование к переходу на М-62 всех устраивает. Ты там в рекомендациях написал, чтобы штурману-стрелку поставили спаренный крупнокалиберный пулемёт. Так вот — этих пулемётов просто нет в наличии. Ни спаренных, ни вообще никаких.

И ты верно оценил свои способности — не выше полка твой уровень. Поэтому поезжай к Поликарпову и помоги ему с разработкой транспортного самолёта. У вас вместе неплохо получается. Привлечь к работам конструктора Антонова — правильное решение. Привлекай.

Тема ночного бомбардировщика нашла поддержку, а вот про этот пресловутый лёгкий штурмовик расскажи поподробней — в чём тут изюминка?

— Идея борьбы с танками с воздуха вам, конечно, знакома, — стал я отвечать, по возможности более обстоятельно. — Но поразить их из малокалиберной авиационной пушки не так-то просто. И попасть нелегко, и в случае попадания не всякий раз пробивается броня.

Сейчас, когда война только начинается, и в фашистских войсках много устаревших или лёгких танков, собранных по всей Европе, я полагал, что тридцатисемимиллиметровое орудие окажется эффективным против большинства из них. Должен был сыграть фактор времени. То есть именно сейчас была возможность выбивать их с самолётов.

Этот шанс оказался упущен — с пушкой мы не успели. Но есть ещё одна возможность — стрелять в бронетехнику практически отвесно вниз, чтобы снаряд поражал по нормали более тонкие листы крыши. Для этого пока может хватить и двадцатитрёхмиллиметрового снаряда.

— Почему пока? — остановил моё словоизлияние Павел Фёдорович.

— Противник нарастит толщину танковой брони, в том числе и крыши.

— Понятно. Дальше.

— Стрелять почти вертикально вниз приспособлены самолёты с задним винтом. Но на них стоят только пулемёты. Москалёв предложил пушечное вооружение на машине с толкающим винтом. Остаётся надеяться, что он с этим успеет. К тому же по три пары бомб, которые тоже можно положить прицельно — хорошее подспорье в охоте на танки.

— Тогда не лучше ли тебе помочь Александру Сергеевичу?

— Не лучше. Он в подсказках не нуждается. Мне кажется, разумней поработать с товарищем Антоновым — он ведь пока ни сном, ни духом о предстоящей разработке грузовой машины.

— И сном он, и духом. Задание поступило во все конструкторские коллективы. Но команде Яковлева сейчас не до него. Да всем не до него, если честно — идёт непрерывный поток изменений в связи с прекращениями поставок то одного, то другого, то третьего. У одного Поликарпова тихо.

— В Горьком многое было спланировано заранее. Машины обкатаны, технологии отлажены, производственные запасы сделаны, — поспешил я вступиться за Николая Николаевича. — А куда уходит столько «Сараев»? Их же каждый день по двенадцать-пятнадцать штук забирают, считай, прямо с конвейера уходят, даже без испытаний.

— Перегон до фронта и есть испытания. Приходится снабжать окружённые войска по воздуху, раненых вывозить, некоторые части вообще стали как ты писал, аэромобильными. Летчики только и ругают твои тихоходы за медлительность и хвалят за неприхотливость. Вот на них и уходит весь крупняк. И не крупняк тоже. Даже Дегтярёвы авиационные со складов повыгребали, даже ПВ-1, что из Максима переделали в двадцать шестом, и те подоставали.

— А ШКАСы? — не понял я.

— А чем мы будем вооружать настоящие боевые самолёты? Те же сушки, Ар-2, По-1 и По-3? Мошки, опять же?

— Разве их берут в войска? Ведь второго москитного полка так и не сформировали!

— Ещё как берут. Самолёты-разведчики требуются каждой дивизии, а эти малыши уходят от любого истребителя. А если на них оказывается кто-нибудь и твоих птенцов, так еще и самого охотника может слопать. Короче, Субботин! Занимайся ты техникой, а организационные вопросы и политические проблемы мы уж как-нибудь без тебя порешаем.

Говорили мне, будто ты сам просил, чтобы звание у тебя было не больше капитанского. Не передумал?

— Никак нет, товарищ генерал. Нельзя мне шишкой выпирать.

— Ладно. Отправляйся в Саратов и начинай там с Антоновым разрабатывать транспортник. Как — не мне тебя учить. Свободен.

Повернулся, вышел, и призадумался: Так в Горький к Поликарпову, или в Саратов к Антонову? Мне больше нравится Горький.

Глава 46. Опять грузовоз

Олегу Константиновичу Антонову пока только тридцать пять лет — впереди у него долгая жизнь, заполненная созданием прекрасных машин-долгожителей. Если кто-то подумал про Ан-2, то это правильный ход мысли. Если вспомнил про крупные и ёмкие Ан-8, Ан-10 и Ан-12 — тоже молодцы. Но я более всего благодарен ему за трудягу Ан-24, на славу поработавшего на наших пассажирских авиалиниях. И за целую кучу его более поздних модификаций.

Заехал я за ним в Саратов после того, как договорился в Николаем Николаевичем о приёме нового конструктора в руководимый им коллектив на должность ведущего по вновь открытой теме. Так что — о формальностях позаботился заранее. Наши прорисовки захватил с собой и умыкнул будущего зубра отечественного самолётостроения прямо на своей спарке.

Тут, в Горьком, в давно сработавшемся не слишком большом коллективе как раз обсуждали две новости. Во-первых, мяли в руках отрез стеклоткани отечественного производства, которую стали выпускать после неоднократных моих подталкиваний. Я-то думал, что это элементарно, достаточно просто рассказать идею, но оказалось, что технологию отыскали где-то в Америке и с заметным трудом освоили у нас.

Второй необходимый для получения стеклопластика компонент был эпоксидным клеем, выпускаемым в Швейцарии и продающимся свободно. Назывался он «Аральдит» и к счастью, в крупных объёмах стоил не слишком дорого. Эти материалы в моих умелых руках быстро соединились и образовали весьма причудливую конструкцию, которую, после отвердения, мы дружно мяли, гнули, били, рвали и ломали.

Если есть из чего, то я знаю как. Мне известно, каким образом соединять полученные детали, каковы требования к шаблонам для их выклейки и целую кучу маленьких хитростей, связанных именно с этим материалом.

И вот, в момент, когда я был готов торжествовать по поводу открывшейся перспективы внедрения в отечественную авиапромышленность нового материала с великолепными качествами, к нам на опытный участок пришел начальник заводской лаборатории и забрал эпоксидку. Всё, что оставалось — а это была почти половина жестяного ведёрка.

— Сказали, что поставок больше не будет, — любезно объяснил он, глядя на мою вытянувшуюся от огорчения мор… лицо. — Сами понимаете — время военное, а Швейцария ссориться с Гитлером не станет. Того, что успели привезти хватит только на клей. Зато, какой превосходный клей!

* * *

Опишу что у нас придумалось: двадцатиметрового размаха верхнерасположенные крылья шириной около двух метров были идеально прямыми. Квадратного сечения фюзеляж шириной и высотой по четыре метра и двенадцать в длину, спереди заострён на четыре грани, и сзади косо срезан снизу — тут откидывалась разгрузочная аппарель. Сверху над ней нависал двухкилевой хвост. Добавлю ещё укосины под крыльями, идущие от днища к серединам тонких плоскостей. И пару подвешенных под этими же крыльями моторов — двенадцатицилиндровых пятисотсильных однорядников воронежского производства.

Просто и неприхотливо. С одной стороны напоминает мотопланер. С другой — широкофюзеляжный самолёт. Многоколёсное неубираемое шасси, где тележки составлены одна за другой для уменьшения давления на грунт — тоже срисовал у Антонова и именно для Антонова. Так что — все по-честному.

Вот так выглядел эскизный проект, который предстояло защитить на макетной комиссии.

Так уж получилось, что мотогондолы и механизацию крыла взялись проектировать в Воронеже — у ребят большой опыт в том, как наладить нормальное охлаждение подобных двигателей, а по крылу они помогли просто потому, что мы тут в Горьком элементарно зашились бы без них. Шасси почти без изменений пришло с «Сарая», как и приборная панель, в своё время честно стянутая с По-2. Мы применили довольно много узлов с серийных самолётов.

Грузоподъёмность у нас получилась около двух с половиной, хотя и три с можно было поднять. Зато скорость по расчётам выходила больше трёхсот, но меньше четырёхсот. Да, по весовой отдаче машина несколько уступала моему убогому биплану, но зато она не была тихоходной. И сразу имела культурный вид. Длина разбега и пробега тоже вышли больше, чем у «Сарая», однако, меньше, чем у Ли-2. То есть мы сделали нечто промежуточное, хотя, в некоторых отношениях этого самого Ли-2 собирались слегка и переплюнуть.

И вот, прибыли мы в Москву вчетвером — Поликарпов, Москалёв, Антонов и я, а тут нас сразу от трапа забирают и везут прямиком в Кремль. Оказывается, Сталин собрал совещание по проблемам авиации — а нам сказали, то в управлении ВВС будут рассматривать наше предложение. Вот даже не знаю — нарочно нас путают, или это простой и незамысловатый организационный бардак. Мне думается, что бардак — я этого добра за последнее время накушался…

Людей собралось много, даже незнакомые лица были. Архангельский, Сухой, Ильюшин, Яковлев — не знаю в каком качестве тут последний — то ли как главный конструктор, то ли, как заместитель наркома авиапромышленности? Лавочкин, Петляков и моя Мусенька тихонько сидит в уголочке. Я тоже устроился рядом — нам, капитанам, не стоит быть на виду, когда кругом чуть не сплошные генералы, да ещё и адмирал Кузнецов.

Но главное — докладчик, не кто-нибудь, а Валерий Павлович Чкалов.

— В смешанную авиадивизию были собраны все самолёты, находящиеся на настоящий момент в производстве, — начал рассказывать этот авторитетный авиатор. — Все они прошли проверку в условиях театра военных действий на Дунайском направлении. На истребителях товарищей Поликарпова и Москалёва останавливаться буду — они свои задачи выполняют. Однако, вопрос к Николаю Николаевичу у меня всё-таки есть — где обещанный По-5 с мотором воздушного охлаждения и пушечным вооружением? И что за странное распоряжение об отзыве из войск старых добрых одноместных УТИ-16. Они, хоть и не особо скоростные, но маневренные и хорошо вооружены. Я, признаться, ограбил несколько кадровых частей, чтобы вооружить ими хотя бы полк.

— Спокойнее, Валерий Павлович! Вернутся к тебе твои УТИ-16, но уже под индексом По-5. В Первомайске в передвижных мастерских начата замена в них М-62 на М-82.

— Постойте! Это что, с них снимут все ШКАСы? — Чкалов посмотрел на меня.

Я кивнул.

— Ладно. Хотя бы двухместные остаются.

— На них тоже запланирована замена двигателей, но во вторую очередь.

— А вот этого делать не следует. Мы их приспособили для штурмовки зенитных батарей. Пушки из крыльев поснимали, навесили реактивных снарядов, и теперь они расчищают дорогу бомбардировщикам. Накрывают залпом издалека, а потом причёсывают из ШКАСов, пока зенитчики шарахаются. После этого у бомбардировщиков есть время отработать по объекту в спокойной обстановке.

Простите, отвлёкся. Так вот, в отношении истребителей Як-1 дела обстоят не столь радужно. То есть в принципе, машина вполне перспективная, но до ума не доведена. Полк, что воевал на них, я пересажу на По-3. Вооружённость летные качества те же, но хлопот с ними практически нет.

ЛаГГ-3 летчики характеризуют, как перетяжелённый, однако очень ценят за высокую боевую устойчивость — очень крепкий планер. Возможно, товарищ Лавочкин прислушается к мнению товарища Гудкова, и они вместе попытаются увеличить энерговооружённость за счёт применения более мощного двигателя воздушного охлаждения.

Тут все почему-то посмотрели на мужчину, сидящего рядом с Яковлевым. Тот встал и развел руками:

— От моторов М-82 для бомбардировщиков Су-2 мы недавно отказались. В то же время в очереди на них стоят те самые По-5, с которыми нас так торопит товарищ Чкалов.

— А почему молчит товарищ Субботин? — Нарушил тишину Сталин.

— Опытные образцы, испытания, установочная партия, войсковые испытания, — ответил я, встав и одёрнув гимнастёрку. — В конце концов, результат оценивает действующая армия.

После этой банальности все снова перевели взгляды на Чкалова.

— На самолётах Су-2 мы не заполняем основные баки фюзеляжа и используем эти машины только на коротком плече, то есть на расстоянии, которое обеспечивает топливо из дополнительных крыльевых баков. При наличии истребительного прикрытия — нормальный фронтовой бомбардировщик.

— А почему вы не пользуетесь баками фюзеляжа? — спросил Яковлев. — Ведь это самовольство.

— Нас к этому вынудили фашисты. При попадании в самолёт зажигательного снаряда, горючее вспыхивает, что приводит к гибели лётчика. Павел Осипович сам передал нам соответствующую рекомендацию. И ещё посоветовал забронировать места пилота и штурмана, — грустно улыбнулся Чкалов. — К пикировщикам Ар-2 претензий нет. И ещё хотелось бы восстановления производства самолётов Р-5.

— Боюсь, это невозможно, — пожал плечами всё тот же мужчина, сидящий рядом с Яковлевым. — Моторы, что использовались в них, уже сняты с производства, и восстановить его в условиях военного времени крайне сложно, — как я сообразил, это Шахурин.

— А зачем товарищу Чкалову потребовались устаревшие бипланы? — поинтересовался Сталин.

— Для использования в качестве ночных бомбардировщиков. Почему-то все ночные авиаполки направляют на Брянский фронт, вот нам и пришлось формировать свой прямо на месте. Я собрал сохранившиеся в частях машины этого типа, а товарищ Захаров из девятой армии направил ко мне старшего лейтенанта Зацепину из шестьсот шестьдесят шестого МАП. Впрочем, она уже капитан, — Чкалов горделиво обвёл присутствующих взглядом. — Ночами гондурасит сулинское русло — всё-таки Р-5 поднимает побольше, чем По-2. А с ДС-3 мы вообще провели минные постановки по некоторым участкам Дуная. Знаете, аппарель в корме позволяет сбрасывать достаточно крупногабаритные устройства.

Тут подняла руку Мусенька, а Валерий Павлович сделал в её сторону одобрительный жест.

— Мы тут с товарищем Поликарповым посоветовались и нашли более современное решение. По взлётно-посадочным характеристикам из стоящих на серии машин на роль ночного бомбардировщика более всего подходит бывший САМ-5, который потом назывался ДС-1, а сейчас Мо-2. Товарищ Москалёв по просьбе десантников вместо старого доброго М-11 поставил на него ММ-2 — обрезанный до четырёх цилиндров ММ-1, подняв мощность со ста сил до ста семидесяти. Сейчас он противоосколочно бронирует кабину для пилота и штурмана и на месте десантного отсека устанавливает бомбодержатели от По-1Б. Триста килограммов на внутренней подвеске — это просто волшебно.

Вот если бы товарищу Кузнецову удалось найти ту женщину-инженера, которая сумела сделать глушитель для торпедных катеров, из самолёта вообще получился бы ночной дух! Он ведь почти целиком деревянный — его даже на локаторах толком не разглядишь.

Я с сомнением посмотрел на окружающих, но никто не выказывал ни малейшего удивления осведомлённости моей солнечной — кажется, тут все посвящены в тайну нашего «происхождения».

— Припоминаю, что индексом ДС-3 мы недавно именовали самолёт ПС-40, которому теперь решено присвоить наименование Ли-2 в знак признания заслуг главного инженера завода товарища Лисунова, — неожиданно заговорил Сталин. — Нынешний ДС-3 чаще называют «Сараем», чтобы не путаться. Почему бы нам не назвать его по фамилии создателя, товарища Субботина?

— Буквы «Су» уже заняты, — ответил я. — И ими будет названо немало прекрасных моделей летательной техники. Пусть будет По-4 — ведь именно коллектив под руководством товарища Поликарпова довел макетный образец от уровня идеи до массовой серийной машины.

— Опять ваши секретики, товарищ Субботин, — поморщился Сталин. — Почему ни вы, ни товарищ Субботина не сообщаете нам ничего относительно послевоенных реалий?

— Не имеем права, товарищ Сталин, — ответила Мусенька. — Всё уже изменилось, поэтому в точности мы ничего не знаем. Но в начале декабря Япония нападёт на Америку. Вот тут бы было правильно угадать момент, когда им надают по сопатке, и заключить со страной восходящего солнца договор о ненападении, под который оттяпать у них нашу половину Сахалина и южные острова Курильской гряды.

— Ваш муж прав, что не позволяет себе рассуждать о политике, — нахмурился Сталин. — Всё-таки вы оба — мечтатели.

— А я бы и КВЖД у них оттяпал, — мне стало обидно за мою хорошую и захотелось её поддержать.

— Давайте не будем отвлекаться от темы и вернёмся к авиационным вопросам, — недовольным тоном остановил мою филиппику вождь. — В частности, пусть товарищ Субботин расскажет собравшимся, каких сюрпризов они с товарищем Москалёвым наготовили нам со своими москитными истребителями. Как полагаете, Валерий Павлович? Не пора ли пора потребовать полного отчёта обо всех тайных планах нашего дорогого капитана из будущего!

— Полагаю, пора, — кивнул Чкалов. — Я и сам какое-то время был озадачен некоторыми странностям и необычной результативностью от действий москитов, пока не увидел своими глазами, как Бюхель свалила ссыпавшегося на неё сверху немецкого охотника очередью из хвостового пулемёта.

— И как вам это удалось? — прищурился Сталин.

— Так она летела, словно беспечная птаха, а на неё сзади Мессер. Я и пошел на выручку, да только не успел — она с одной очереди взяла ведущего на цугундер и шуганула ведомого — тот и напоролся на меня.

— И каким образом командующий Первой Воздушной Армии оказался в зоне боевых действий на вооруженном самолёте? — кажется, Сталин не на шутку рассердился на Валерия Палыча. Даже проговорился, что никакая у него не дивизия, а костяк целой армии.

— Плацдарм-то у нас крошечный, в воздухе там кругом зона боевых действий. На небоевом самолёте там летать опасно.

— А где было ваше прикрытие?

— Со мной, как и положено. Оно-то не могло отвлечься от своей основной задачи.

— Пожалуй. Так какие еще неожиданности ожидают нас в связи с началом применения москитных истребителей?

— Позиция для установки пулемётов, стреляющих назад, приготовлена для третьей модификации, так называемого «Фокусника», для которого была запланирована возможность летать задом наперёд, — ответил я понуря голову. — На нынешних машинах и посадочные места, и синхронизаторы сохранились, как результат унификации.

— В таком случае, какой особенности нам следует ждать от второй модификации? — продолжил настаивать Сталин.

— Вторая модификация «Эквилибрист» сейчас и воюет. Лётчик, не имеющий специальной подготовки, или сломает её, или сам сломается. Это закладка на случай, если немцы подберут обломки сбитой машины и попытаются её скопировать. Тогда лётные происшествия при испытаниях замедлят процесс освоения. Технологически же Мо-1 для них на один укус. Третью модификацию я планировал выпустить, когда противник научится бороться с москитами второго рода.

— Тогда, что представляет собой первая вариация?

— Обычный самолёт без выкрутасов. На них, выпущенных массово, можно сажать любых пилотов. Но это планировалось сделать тогда, когда противник станет бояться любых мошек — они ведь внешне почти неотличимы. Недавние выпускники лётных училищ, обученные по программе взлёт-посадка, смогут заполнить небо, подвергая неприятеля непрерывному воздушному террору.

— Кстати, товарищ Субботин. Эту вашу бывшую ведомую я дважды понижал в звании за связи с противником. По радио.

— Куда же ещё разжаловать? Она же рядовая? — искренне удивился я.

— Валерий Павлович её производит в сержанты, а я после каждой воздушной дуэли, понижаю в звании.

— Дуэли? — не понял я.

— Вычисляет асов, что летают на раскрашенных машинах, вызывает на поединок и, как вы любите выражаться, гондурасит. А за связь с противником, сами понимаете…

— …десять лет расстрела без права переписки, — как бы про себя, но так, что все расслышали, пробормотала Мусенька.

— Субботины свободны, — неожиданно резко отреагировал на эту лохматую шутку Сталин.

Мы с Мусенькой поторопились откланяться. Хоть и ходили слухи, что отец народов никогда не выходил из себя, но не стоит дёргать смерть за усы, что я и объяснял своей маленькой всю ночь, которую мы провели в гостинице за разговорами на нашу излюбленную тему — об авиации, конечно.

Глава 47. Про транспортник

Утром нас разбудила не выспавшаяся троица из Поликарпова, Москалёва и Антонова.

— Алюминиевые профили и лист для нашего небесного вагона выделили, но сроки поставили — до Нового Года, — Николай Николаевич начал с главного. — Ещё сказали, что крыло необходимо сделать шире, иначе ему просто не хватит площади, чтобы поднять такой груз.

— Может быть, сделаем фюзеляж такой же формы, что и у твоего «Сарая»? Всё прибавка к подъёмной силе! — проявил беспокойство Александр Сергеевич.

— Или бипланную схему применим? — засомневался Олег Константинович. — А то, признаться, сделанные тобой оценки представляются мне излишне оптимистичными.

— Не забывайте, дорогие товарищи, что в Горьком находится крупный автозавод, на котором имеются прессы и штампы значительных размеров. На них нетрудно придать множеству дюралевых деталей весьма причудливую форму. А сейчас, когда на этом заводе переключились на производство лёгких танков, прессы и штампы должны быть не слишком сильно загружены. Кроме того, ещё до тридцать девятого года нашим спецслужбам удалось добыть не где-нибудь, а в самой Германии, описание техпроцесса получения полистирола. Оставалось только подсказать производственникам идею вспенить массу перед твердением, как на выходе получился пенопласт. Вот соединением этих материалов мы и добьёмся нужных для самолёта конструкций исключительной лёгкости.

— И чего ты раньше молчал? — взвился Москалёв.

— Пенопласт горюч — в боевые самолёты его совать нельзя. А для транспортника — в самый раз.

— Дорого яичко ко Христову дню, — кивнул Николай Николаевич. — И сколько ещё чудес хранится в твоей шкатулке с секретами?

Ответить мне не удалось — в номер доставили завтрак, заказанный Мусенькой по телефону, как только у нас появились гости. А потом про него как-то и забыли. Не про завтрак — его-то как раз и умяли. Про вопрос забыли. А там я и сам перехватил инициативу в свои руки, начав интересоваться некоторыми деталями совещания, с которого нас удалили.

Когда товарищи главные конструкторы ушли, моя ненаглядная сказала:

— Про судьбы сыновей Сталина я рассказала ему ещё в тридцать четвёртом. Поэтому Якова просто не приняли в военную академию — придрались к здоровью. А Василия под тем же предлогом не взяли в лётное училище, зато призвали на срочную. Он сейчас в пехоте, до ефрейтора дослужился.

— А Яков? — не понял я.

— А что Яков? У него реально не в порядке что-то со слухом — инженерит на каком-то заводе. Согласись — толку от них в войсках не больше, чем от любого другого, а хлопот сам факт присутствия доставляет массу. Нас же с тобой не просто так вытянули с передовой, а потому, что обеспечивать нашу безопасность не так-то просто. Как только мы доказали практическую ценность предложенных методов использования москитов и ночников — так сразу и вот.

* * *

Работать над проектом тяжеловоза нам пришлось в пожарном темпе. Поэтому я предпочёл подстраховаться и поставил не два двенадцатицилиндровых мотора, а четыре. Цугом — один за другим. Передний тянет — задний толкает. Мотогондолы очень прилично выставились в обе стороны — если хватит тяги и от пары, то, в крайнем случае, уменьшить будет проще, чем добавить. К этому моменту Бессонов поднял их мощность с пятисот до пятисот тридцати лошадок, что тоже пошло в актив. Ресурс у них был вполне приличный, единственный недостаток — бензин они кушали только авиационный. На обычном начинали сильно недодавать мощности.

Странное дело — наши войска продолжали отступать, неся тяжелые потери, но меня это совсем не огорчало — Минск сдали только в сентябре, оборона Таллина длилась больше двух недель и пока не завершилась. Обстановка в районе Киева была совершенно непонятной и характеризовалась как чрезвычайно напряжённая, но не катастрофическая. Немцы форсировали Прут без поддержки со стороны Румынских частей, сломили сопротивление девятой армии и прорвались до укрепрайонов, расположенных по Днестру. В обход их не пустили, от чего севернее Одессы война перешла в позиционное состояние — ну не идиоты они, чтобы с наскоку штурмовать капитальные сооружения. Теперь, если мои оценки верны, последует удар прямиком на Одессу на пересечение линий снабжения войск, продолжающих удерживать крошечную часть Румынской территории. Как раз там сейчас и несёт тяжелые потери Румынская армия.

Её непрерывно гвоздят с воздуха силы очень большой авиадивизии под руководством самого Чкалова. Своя авиация у этого союзника Гитлеровской Германии закончилась, а немцы просто не могут больше подтягивать свою, оголяя другие участки фронта. Не вышло у них завоевать господства в воздухе.

Но не всё идёт хорошо — начались бои за Кривой Рог, а это — непосредственная угроза всему Южному фронту. Не знаю, нарочно их так глубоко запустили, или «зевнули», но на душе тревожно.

Вопреки пожеланию вождя, и я, и Мусенька в действующей армии бываем. Она «провожает» свежесформированные авиаполки ночников, а я испытываю в боевых условиях новую технику. В частности — лёгкий штурмовик товарища Москалёва. Тот самый, с одним длинным двенадцатицилиндровым однорядным двигателем.

Сохранить этой машине пулемёты не удалось — размещённые в трубах, на которых вывешен хвост, не только пушки, но и, казалось бы, лёгкие ШКАСы, сильно ухудшили динамику — маленькому самолёту не так-то много нужно. Наличие даже такого груза на заметном расстоянии от центра тяжести превратило его в неповоротливый пепелац. Летать же с одними только бомбами, не имея никакой возможности отстреливаться… я очень сильно засомневался.

Последовала попытка закрепить под брюхом две автоматические пушки, но и она не вдохновила — пушечные истребители есть и без этого, причем с лучшей динамикой. Нам нынче не до конкуренции. В отчаянии Александр Сергеевич укрепил перед стойкой шасси пистолет-пулемёт Шпагина, без приклада, естественно, за что я на него ужасно обиделся. Тогда он напрягся и попытался вставить на то же место ШКАС — на динамику это практически не влияло. И ничего, что ствол его сильно торчал вперёд — винта-то там теперь не было, а для боезапаса нашлось немного места под пилотским креслом. Вот эту многострадальную машину с шестью двадцатикилограммовыми бомбами я и погнал на фронт. Вернее, её закрепили на крыше «Сарая» и повезли прямиком в хозяйство Чкалова. А я всю дорогу спал в гамаке, подвешенном в салоне.

* * *

Странное дело — самолётов для помощи румынам у Гитлера нет, а танки нашлись. Такие, знаете, с дверками по сторонам башни. Но отыскать их оказалось непростой задачей — немцы настоящие мастера маскировки. Днём они прячут свои боевые машины от нашей авиации, и только по ночам в условиях полной светомаскировки перегоняют к фронту. Некоторые попадают под удары ночников, которые старательно прочёсывают прифронтовую зону, но эти события носят случайный характер.

Атаковать тоже стараются по ночам, хотя, ходили слухи, что они любят всё делать по расписанию. В общем, достойной цели мне пришлось ждать в Браилове в течение нескольких дней, а потом началось наше массированное авианаступление. То есть войска на земле оставались на старых местах, а вот небо над маленькой Румынией запестрело от самолётов.

Я делал по три-четыре вылета в сутки, сбрасывая бомбы на все, что движется, а в прикрытие мне назначили мою бывшую ведомую. Мы с ней потом проходили из ШКАСов по тем местам, где подозревали наличие хоть чего-то военного. Два маленьких речных кораблика с пушками и с десяток автомобилей стали жертвами наших наскоков.

Большинство истребителей тоже взлетали с бомбами подвешенными под крыльями и настойчиво искали цели на земле. Штурмовики обрабатывали передний край, Сушки залетали в ближние тылы, а Ар-2 беспрепятственно бомбили нефтепромыслы — противовоздушная оборона была задавлена полностью.

Потом меня всё-таки навели на танки, которые ехали колонной с юга на север — то есть не к фронту, а обратно. Над ними кружили несколько истребителей с подвешенными под крыльями бомбами, но не нападали.

— Шурик! Ну, наконец-то! У нас уже горючее на исходе, а тебя всё нет, — услышал я по радио голос Конарева. — Работай скорее, нам ведь тоже нужно отбомбиться.

— Слушаюсь, Егор Кузьмич, — я из горизонтали сделал над танками «свечку», перевернулся в верхней точке, как всегда, за счёт обдува хвоста, завис, притормаживая поставленным на реверс винтом и… Удобно целиться, когда машина не слишком быстро разгоняется — пять сотен лошадок довольно крепко придерживают самолёт даже в отвесном пикировании. Сброс, вывод, разгон, новая свечка. Из шести заходов — один промах. Это прием у меня хорошо отработан ещё на полигоне.

Потом отбомбилось и звено Конарева — ещё две машины сожгли. На смену им подоспела эскадрилья Кута, а потом подтянулись Су-2. Говорю же — настоящий воздушный террор. Просто натуральная охота на всё, что имеет военный вид.

Как действовали бомбардировщики, я не видел, но с малой высоты на небольшой скорости да стокилограммовой бомбой — могут не совсем прямым попаданием добиться правильного результата.

На обратном пути заметил колонны пленных румын — похоже, и наши сухопутные силы приняли участие в наступлении.

Глава 48. Испытания транспортника

О выходе Румынии из войны я узнал уже в Воронеже. Как раз писал отчёт по результатам войсковых испытаний, как тут примчались ребята из ЛИС и давай меня подкидывать. Потом было по радио что-то про капитуляцию и репарации, про то, что наш недавний противник теперь сам отбивается от немцев… чего-то я не понял — в старом варианте истории Румыния стала нашим союзником, а в этой? Опять всё мутно.

* * *

Так уж вышло, что самолётостроению с использованием пенопласта в качестве конструкционного материала из нынешних авиаинженеров был обучен только я. Ходил слушок, что где-то на западе использовали сверхлёгкую древесину бальзового дерева, ту самую, из которой Тур Хейердал построил свой знаменитый плот Кон-Тики. Но нам и возни с пенопластом хватило, потому что рассчитывать прочность всех конструкций приходилось мне. Естественно, под неусыпным присмотром сотрудников сразу трёх конструкторских групп.

Сам пенопласт мы получали прямо на заводских установках — их только незадолго до этого окончательно довели до ума в одном из далёких Сибирских институтов, и срочно доставили в Горький. Словом — заполнение пеной любых форм, некоторое время воспринималось, как волшебство. После отвердения получались весьма прочные и лёгкие конструкции, из которых мы и собирали самолёт. Сами формы гнули или выколачивали из дюралевого листа — до штамповки деталей было пока далеко. Целые панели типа всем знакомых в наше время «сэндвичей» занимали свои места в фюзеляже и крыльях.

Работа шла вроде бы и в авральном темпе, но без нервотрёпки — в командах Москалёва и Поликарпова люди успели хорошо сработаться, да и я среди них притёрся, а Олег Антонов вполне живописно во всё это вписался и «вписал» ещё нескольких ребят, вызванных из Саратова.

Замнаркома авиапрома по новым разработкам товарищ Яковлев частенько заезжал к нам запросто и искренне интересовался успехами. Вот не отнимешь этого у человека — умеет общаться. Не напрягает и очень располагает к себе.

Было немало тревог за чересчур новаторское крыло, за охлаждение двигателей, но справились мы с проблемами достаточно успешно — парни из Воронежа уже прошли тему вентиляции двенадцатицилиндрового однорядника, а про хитрости с механизацией несущих плоскостей я не скрыл ничего, из того, что знал. Повсюду восторжествовал гидравлический привод, даже подумывали об уборке шасси, но поняли, что с ней мы ни в какие сроки не уложимся. Первый образец у нас полетел достаточно быстро — буквально с листа. Естественно, испытания я никому не доверил и одну за другой выловил одиннадцать «блох» — конечно, не обошлось без шероховатостей.

Но крупных принципиальных просчетов не было — устранили «плюхи» в рабочем порядке.

— Так как назовём наше детище? — спросил Николай Николаевич, когда в октябре я посадил этот аппарат на Московском аэродроме. Мы прилетели почти всей конструкторской командой просто потому, что нам захотелось проветриться в столице.

— Ан-226, - ответил я, закатив глаза в задумчивости.

— Почему именно по моей фамилии? — Спросил Олег Константинович.

— Николаю Николаевичу нельзя отмечаться в таком деле — он у нас на всех обиделся и убежал на Волгу. Александру Сергеевичу тоже никак — а то враги перестанут бояться его кусачих москитов. Ну… Москалев начинается с «Мо», и москит тоже с «Мо». Мои буквы уже Павел Осипович занял — так что кроме вас — больше некому.

— Тогда, что это за номер такой несуразный? Почему двести двадцать шесть?

— А я людей пересчитал, что участвовали в творческом процессе. Мастеров, наладчиков, испытателей — куча же народу хоть что-то, да подсказала.

Пока Антонов переваривал эту белиберду, Поликарпов задумчиво смотрел на меня, а потом перевёл взгляд на Олега Константиновича. Он-то никогда не забывал о том, что я из будущего. И могу помнить, сколько всего понаизобретает этот пока начинающий конструктор. А больше об этом среди нас никто не догадался.

Наверное, мог бы сообразить товарищ Сталин, если бы слышал моё «обоснование», но он только подходил от остановившейся рядом машины. Вид нашего «аппарата» его явно заинтересовал — он вообще уделял много внимания авиации, и, говорят, неплохо в ней разбирался.

— Вы, товарищ Субботин, как всегда весьма недисциплинированы, — проговорил он с мягким нажимом в голосе. — Прилетели на не принятом комиссией самолёте, да еще и целый коллектив главных конструкторов на ней привезли.

— Раньше обычай такой был, — отвечать начал Поликарпов, — когда по вновь построенному мосту проходил первый поезд, инженер-строитель обязательно стоял снизу, чтоб сразу получить по голове, если чего-то недосмотрел.

Сталин сдержанно улыбнулся. Кажется, он получал удовольствие от увиденного:

— Как мне кажется, от идеи несущего фюзеляжа, использованной в… «Сарае», вы не отказались.

— Четыре в длину и двенадцать в ширину — это же полсотни дармовых квадратных метров толстопрофильного крыла, — улыбнулся Антонов. А на них, между прочим, пошел драгоценный крылатый металл.

— Но днище у вас, я вижу, фанерное, — вождь разогнулся, заглянув под брюхо нашему детищу.

— Я же говорил, что нужно покрасить, — посетовал Москалёв.

— Так, покрасили. Зелёной армейской краской, — пожал плечами Антонов. — И тут особой прочности не нужно, — пояснил он, повернувшись к Сталину. — Каркас пола и днища выполнен из стальных профилей в виде одной объёмной фермы, чтобы грузом не проломило. То есть снизу обшивка не несущая.

— Тогда объясните мне, почему сзади у вас винты двойные, а впереди — одинарные?

— Из-за моторов, — вздохнул Москалёв. — Двенадцатицилиндровые однорядные прокляли в производстве — никак не могут добиться нужной точности обработки. Нам пришлось ставить три шестицилиндровых — один вперёд и два назад. Средний из моторов немного приподнят так, чтобы его ось прошла до заднего окончания мотогондолы, где он через шестерню закручивает соосный винт в противоположную сторону.

— То есть не получилось у вас поставить два раза по тысяча шестьдесят, и вы остановились на девяти сотнях. А поставить другой двигатель, мощнее, вам почему не захотелось?

— А где их взять? — пожал плечами Олег Константинович. — Все давно расписаны по другим самолётам. Только ММ-1 более-менее доступны. Это, я думаю, до тех пор, пока не принято решение о выпуске москитных истребителей большой серией?

— Как охлаждается передний из трёх двигателей, мне, кажется, понятно. Но где воздухозаборники двух задних? — Сталин не стал выдавать своих планов в отношении постройки самолётов. — Они же закрыты совершенно гладкими капотами.

— Воздух поступает с верхней поверхности плоскости, — ответил я. — Засасывается через отверстия над второй третью хорды крыла и через канал в консоли подвеса подаётся ко второму и третьему двигателям. Такие решения стали применять значительно позднее, но нам они и сейчас не помешают. И на динамику влияют положительно, и к подъёмной силе не лишняя добавка.

— То есть, вы поставили отдельный насос для обдува? — уточнил Иосиф Виссарионович.

— Никак нет. Вот же насос! — показал я на задние винты. — А на корме обтекателя мотогондолы имеются шторки, которыми можно отрегулировать охлаждение хоть второго двигателя, хоть третьего. Словом, машина готова к испытаниям. Как только прибудет комиссия — приступим.

В это время наше внимание привлекла упряжка гнедых. Она бодро двигалась к нам, таща пушку и артиллерийский передок. Лихо подскакала, молодецки повернулась и встала рядом с раскрытой аппарелью. Бойцы мигом отцепили орудие и на руках вкатили его в грузовой отсек.

— Не лезет, товарищ майор! — отрапортовал подъехавшему на Эмке красному командиру молоденький сержант.

— Сам вижу, что не лезет, — ответил Витя Алябьев — тот самый, который уговорил меня подвезти солдат для оцепления заводского аэродрома в Горьком пару лет тому назад.

— Здравия желаю, товарищ Сталин. Разрешите обратиться к капитану Субботину.

— Обращайтесь.

— Шурик, конь троянский, что за засада?

— Сержант-то у тебя, Витя, небось, ещё неженатый. Вот у него и не лезет, — ответил я, выуживая из-за голенища отвёртку. Подошел к носу нашего гузовоза и вскрыл заранее подготовленный люк. Заглянул — ствол орудия задран куда-то вверх и в открытый мной проход не попадает.

— Сержант, — Виктор уже всё разглядел. — Ну-ка, опускай ствол.

Через пару минут из носа самолёта выставился дульный тормоз трёхдюймовки, а потом он некоторое время выдвигался дальше, пока до не меня не донеслось:

— Всё, упёрлось.

— Тогда, крепите груз. Канаты там на мотовилах увидите, — ответил я. — А вы что, собрались куда-то лететь, или только примериться приехали?

— Передок не входит, коней привязать не к чему, — перечислял недостатки тот самый сержант. А Олег Константинович фиксировал их в своём блокноте.

— Вить! А сколько эта пушка весит? — обратился я к Алябьеву.

— Тонну с малым.

— А передок?

— Килограммов шестьсот.

— Тогда лошадей я не повезу — не взлететь мне с ними.

— А солдат?

— Если с передком, то только семерых. Две с половиной тонны — не больше.

— Ладно, пусть без передка, но снаряды я загружу. Так, когда взлетаем?

— Как заправлюсь, так и взлетаем. Только горючки у меня будет всего километров на пятьсот.

Сталин смотрел на происходящее со странным прищуром и ничего не говорил.

А по летному полю в нашем направлении следовал заправщик.

Пришлось извлекать из грузового отсека стремянку и следить за тем, чтобы незнакомые с новой машиной аэродромные работники ничего не перепутали.

Тем временем бойцы завершили погрузку боезапаса, расселись по откидным сиденьям вдоль стен и с интересом смотрели в распахнутые грузовые ворота самолёта. Я пересчитал разложенные по полу снаряды, прикинул их вес, добавил килограммов по сто на каждого солдата — потяну. Вышел, спросить, куда летим, но эмки с майором Алябьевым уже не было, а упряжка гнедых скрывалась из виду, увозя опустевший передок.

Товарищ Сталин в окружении главных конструкторов с интересом посматривал на происходящее.

— Сержант! Так куда летим? — крикнул я в сторону бойцов.

— Велено прибыть в Шклов.

— Шклов, Шклов. Где он, этот Шклов?

— Южнее Орши, это к западу от Смоленска, — подсказал Иосиф Виссарионович. — Когда вернётесь, загляните ко мне, расскажите, как там дела. А вас, товарищи, — обернулся он к моим попутчикам, — прошу со мной. Не будем мешать товарищу Субботину, — и зашагал к машине.

* * *

Карта нужного района у меня была только крупномасштабная.

— Опять по пачке Беломора курс прокладывать, — ругнулся я негромко, отыскав кружочек с нужной надписью на изрядно помятой портянке, извлечённой из штурманского ящичка.

— Последняя, товарищ капитан, — протянул мне пачку папирос всё тот же молоденький сержант.

Неудобно я как-то пошутил. Взял, конечно, приладил рядом на видном месте и оглянулся на распахнутую аппарель — никто там не толчётся? Щёлкнул тумблером — верхняя створка послушно опустилось до ограничителей, и потом и нижняя поднялась, клацнув запорами, словно акула зубами. Убедившись, что моторы прогреты, запросил разрешения взлетать, и, получив его, прямо с места вспорхнул мотыльком — у меня всего восемьдесят метров разгона, потом выпуск закрылков и немедленный отрыв.

Многоколёсные шасси не слишком требовательны к качеству покрытия взлётной полосы — нечего выпендриваться с рулёжкой.

Сразу лёг на курс и пошел с плавным набором высоты, не особо насилуя моторы — чутьё подсказывало — в конечном пункте мне не нальют, поэтому на обратном пути придётся тянуть на этой же заправке до самого Смоленска. И вообще моим моторам лучше всего работается в диапазоне высот от полутора до двух километров — самый маленький расход в пересчёте на расстояние. Если кто не понял — с этой высоты открываются просто волшебно- замечательные виды. Бойцы это оценили и буквально прильнули к лобовому стеклу между мной и креслом второго пилота, занятым как раз тем самым сержантом. Тут около двух метров прекрасно застеклённого окна. Мне это очень понравилось, потому что улучшилась центровка.

Летели мы недолго — Ан-226 довольно быстрая машина, а Смоленск — достаточно надёжный ориентир. Только вот после него, сначала к нам пристроилась пара краснозвёздных По-3 и внимательно рассмотрела, что нарисовано на наших бортах, а потом радио донесло до меня законный вопрос:

— Слышь, Шурик! А она у тебя взаправду стреляет? Ну, пушка, что спереди точит?

— Нет. Просто не влезла, вот и пришлось выставлять её через ширинку. А вообще-то я Шклов ищу. Вы не видали?

— А чего его искать — он прямо перед тобой. Южнее садись — на северной окраине всё в дыму.

— Там что? Стреляют? — не понял я.

— Да, танки прорвались.

— Брахмапутра! Отсюда же… — договаривать я не стал. Меня как раз запросили с поста ВНОС — нужно было ответить, кто я и что везу.

Посадили меня на несжатое поле куда-то на западную окраину. Я постарался угадать прямиком на дорогу, за что был вознаграждён немедленным прибытием грузовика, забравшего и пушку, и снаряды и артиллеристов.

— Давай, Шурик, вези остальные, — напутствовали меня с того же поста воздушного наблюдения, оповещения и связи. Если кто-то удивляется, что меня точно знают по имени — то ничего странного — позывной всегда написан на моём самолёте — люди должны знать, как ко мне обратиться. Хоккеисты же пишут свои имена на амуниции — почему остальные должны поступать иначе?

На Центральном аэродроме меня ожидали ещё три орудия и командир батареи в звании старшего лейтенанта. Отличный мужик — сразу со мной договорился, что после переброски пушек и расчётов, я перевезу к Шклову и передки, и лошадей и полевую кухню. Вот бывают же такие люди, с которыми приятно иметь дело — сразу видно, что у них всё схвачено. Он этим же рейсом вылетел прямиком к месту боевых действий, с полчаса с восторгом держался за штурвал, а потом пропал вместе с пушкой, расчетом и увёзшим их грузовиком. Только и знаю, что зовут его Петей.

Как понятно из вышесказанного, до Кремля я добрался только на другой день в состоянии выжатого лимона.

Глава 49. На фронт

Мои документы внимательно изучили, позвонили куда-то и пропустили. Я не великий знаток Кремля, но дорогу, которой хоть раз ходил, запоминаю хорошо, поэтому до приёмной товарища Сталина дошёл без труда. Его секретарь, наверное, Поскрёбышев, потому что в прошлый раз тут был он же, а фамилию я помню ещё со своего времени, так вот он мне сказал, что совещание только что началось, но я не в числе тех, кого на него вызвали. Так что лучше будет заглянуть позднее. Не раньше, чем через пару часов.

После более чем суток бодрствования и почти непрерывного летания, я несколько тормозил и не обратил внимания на такую деталь, как неопределённость в высказываниях. Это ведь не совсем обычное дело в этом учреждении, если я ничего не путаю. В общем, меня потянуло передохнуть, а подходящего дивана или кресла нигде в окрестностях приёмной я не помнил. Дрыхнуть же прямо здесь почему-то не хотелось. Опять же я уже запутался, семь полётов совершил с перерывами за заправку самолёта и погрузку-выгрузку, или восемь. Возможно, я спал а ходу и с открытыми глазами — молодой организм и не на такое способен.

— Капитан, капитан! А я тебя знаю, — передо мной «нарисовался» представительный «полкан» как раз того самого возраста, когда и сила ещё есть, и опыта уже много.

— Субботин, — отрекомендовался я, вытянувшись в струнку и держа свой фанерный чемоданчик в левой руке. Ну да, я ведь с ним и прилетел сюда в Москву прямо из дома.

— Видел, как ты на заводе гонял Пошки. Поступаешь в моё распоряжение. Внизу стоит выкрашенная в зелёное Эмка, садись в неё и никуда не уходи.

Похоже, я так до конца и не проснулся, потому что в голове возникла чёткая связь — автомобиль — это сиденье. Мягкое. Внутри кабины, где ниоткуда не дует.

Внизу действительно стояло несколько легковых машин, но зелёной среди них была только одна. Как раз Эмка. Водитель на моё самовольное внедрение на заднее сиденье никак не отреагировал — он о чем-то разговаривал с коллегой у соседнего «Паккарда». Или, а фиг их эти иномарки разберёт — все они на одно лицо. А потом я уснул.

— Проснитесь, товарищ капитан. Мы уже приехали, — тот самый полковник обернулся ко мне с переднего кресла.

* * *

Огляделся — мы опять на Центральном аэродроме. Стоим около Мо-4, бывшего САМ-10, и выслушиваем доклад молоденького сержанта, явно недавнего выпускника лётного училища, о готовности машины к полёту и о том, что товарища капитана посадить решительно некуда, потому что в кабину загружена куча всяких нужных вещей, в том числе — карты на всю дивизию, медикаменты и…

— А это ничего, товарищ полковник, — говорю я, стряхивая сонную одурь. — Я за вашим «мошиком» вполне успею на вот этом «овине», — показываю рукой в сторону стоящего на соседней стоянке Ан-226 с надписью «Шурик» во весь огромный борт. — Да вы не сомневайтесь — все про него забыли, а он заправлен и к полёту готов. Если хотите — могу и вашу Эмку с собой прихватить. Да вы не беспокойтесь — машина только что пригнана с завода и ещё нигде не числится. Никто не хватится.

— Ты, что ли пригнал? — весело глянул в мою сторону полковник.

— Так точно.

— И как она?

— Летает.

— Ну-ка, покажи.

Через дверь справа около хвоста забрались в просторный грузовой отсек, освещённый через широкое лобовое стекло. Я прошёл на пилотское место, пощёлкал выключателями — всё в порядке, горючего под пробку. По лесенке спустился с пристроенного в носовой части балкончика, где установлены пилотские кресла, на уровень пола грузового отсека. Здесь справа, по другую сторону прохода от туалетной, размещены многие важные устройства. В частности, мотоциклетный двигатель, запустив который легко оживить и гидравлическую систему, и пневматическую, и создать в сети приличное электрическое напряжение. Транспортник не должен зависеть от аэродрома.

Кикнул ногой по стартёру, убедился по индикаторам, что системы вышли на нормальный режим, открыл хвостовую аппарель и проследил, чтобы Эмка встала правильно. Скажете, что это дурацкое решение? Нет, это консервативный путь застраховаться от непредвиденных случайностей. Так мы и взлетели и с моим новым командиром, и с его машиной и с её водителем. Оказывается — нам нужно под Оршу — то есть недалеко от тех мест, куда я мотался весь вчерашний день.

По пути, а мой новый начальник провёл всю дорогу на месте второго пилота, выяснилось, что прорыв немецких танков в направлении Шклова оказался для нашего командования полной неожиданностью. То есть, как раз вчера, именно в момент нашего прилёта в Москву, это и произошло. Выходит, Сталина ещё не поставили в известность, но переброску войск в направлении наметившейся угрозы уже начали. Точно знаю — я же сам перебросил целую батарею!

Но свои догадки придержал — было не до анализа мелкого недоразумения, потому что выяснилось — на этом участке появилась группа очень опытных немецких лётчиков-истребителей, сумевших нанести серьёзный урон нашей авиации — речь идёт о десятках сбитых самолётов. Собственно, поэтому командир авиадивизии полковник Колыванов и забрал меня столь решительно и ни с кем не советуясь, что ему просто необходимы опытные лётчики. И, да, ему разрешили брать любого, кто под руку подвернётся. Я же не виноват, что подвернулся!

Вообще-то умелых пилотов в нашей авиации немало, но они разбросаны по многим фронтам, а проблему необходимо решать здесь и сейчас потому, что нельзя допустить господства в воздухе Люфтваффе, когда в месте прорыва нужно к линии фронта перебрасывать войска, которых, кстати, в распоряжении Ставки не так уж много. Словом — время сейчас дорого, как никогда.

Сели мы около штаба дивизии, который располагался рядом с просторным полем, недавно колхозным, а теперь — лётным. Все кромки достаточно обширной «поляны» оказались заняты полками этой же самой дивизии. Без особого труда угадывались и штурмовики, и бомбардировщики, как современные, так и не очень. Истребители тоже присутствовали — двинувшись в их направлении, я без труда отыскал своё новое начальство.

Комполка майор Васютин сказал, что его уже предупредили, распорядился, чтобы оформляли все, как положено, а меня отправил знакомиться с эскадрильей. Да, ему до зарезу требуются опытные пилоты, потому что часть у них до сего момента была учебной. Всего несколько инструкторов с боевым опытом на весь полк. То есть — меня сразу назначили комэском — хватило самого беглого взгляда в лётную книжку.

Короткий строй совсем молодых сержантов, недавно прибывших из училищ после ускоренного выпуска и, наконец-то, сытный ужин и сон. Я ведь только сегодня перед самым полуднем завершил мотаться по маршруту Москва-Шклов, а с тех пор только разок перехватил часок или около того в Эмке комдива.

Октябрь месяц. Сырая палатка, сырые дрова в печке буржуйке, тепло моментально выветривается, тем не менее, выспаться удалось и даже проснуться пораньше, чтобы успеть изучить карту района, где нам предстояло летать. Личный состав поднял на рассвете и принялся по этой самой карте гонять. Троечники. Заодно выяснил, что питомцев моих здесь в полку успели по нескольку раз выпустить в воздух — взлетают и садятся они более-менее успешно. Ну и в прямом полёте не падают. В бою не был ни один. И вообще — и дивизия, и входящие в неё полки находились в не вполне мне понятной промежуточной стадии, когда тут на одной площадке проводится «обкатка» молодёжи, сдача-приёмка новых самолётов от промышленности, ремонт или доводка повреждённой и изношенной матчасти — этот Содом и Гоморра назывался «хозяйством Колыванова» и только что, буквально позавчера, располагался средней глубины тылу. В тылу фронтового масштаба, а не армейского. А тут, откуда ни возьмись этот неожиданный прорыв, срочный вызов комдива… кажется, прямо в Кремль.

Ох, так ничего себе разворот событий — только что всё было безоблачно, а тут, налицо все признаки неразберихи! Похоже, немцы нас неслабо «приложили». Не иначе «Быстроходный» Гейнц отчебучил одну из своих неожиданностей!

Тем временем, я продолжал настойчиво собирать сведения о месте, куда попал. Хорошие новости чередовались с плохими:

Полк вооружён По-3 — новыми скоростными маневренными истребителями — это плюс.

На истребителях отсутствуют пушки и бронеспинки, то есть стоит только пара ШКАСов — это минус.

Но сам самолёт от этого стал легче и не разбалансировался — это плюс.

А вот радиостанций нет вообще — это минус.

И так — пункт за пунктом. Заводского брака техники не обнаружили, но моторы стоят мощностью всего тысяча сто сил, а не тысяча двести с чем-то, как будет чуть позже. То есть, я оказался, по сути, в москитном авиаполку с не вертлявыми самолётами, а с самыми привычными, классическими, несколько более тяжелыми, чем Мо-1, зато примерно так же вооружёнными. Разница только в количестве подвешиваемых под крылья бомб или реактивных снарядов. Ну и в массе машины вместе с прожорливостью двигателя.

Только я успел это осознать — тревога. Сумбур, путаница — одни взлетают, другие бегут прятаться в отрытые повсюду щели. Так уж получилось, что я взлетел, и на отрыве меня чуть не подловил какой-то желтоносый Мессер. Каким чудом не я чиркнул крылом по шарику, одновременно закладывая вираж и убирая шасси — сам не пойму.

Не успел набрать и сотни метров, как в меня вцепилась ещё пара желтоносых, но они сразу начали проигрывать мне на вираже и заторопились выйти из боя, а то бы я их догнал. И тут вижу, с летного поля поднимается сразу четвёрка наших с бортовыми номерами не моей эскадрильи, а на них снова заходят желтоносые. Отпугнул их парой длинных очередей, но ни в кого не попал — разошлись. И тут подтянулись Юнкерсы-88 все крылья которых оказались увешаны бомбами — я смотрел на них снизу и четко это видел.

Так снизу в лоб и атаковал ведущего — скороподъёмность у По-3 оказалась хорошей, а бронирования спереди у Юнкерсов нет. Короткая очередь, уход вправо, а тут Мессеры справа сверху.

События сменялись, как узоры в калейдоскопе. Я постоянно пытался, и наскочить на бомбардировщики, и отбиться от Мессершмитов, и отогнать налетающих охотников от своих взлетающих ястребков. Потом всё рассосалось. Наших в небе оказалось много, а фашистов — мало. Садясь, видел четыре костра на земле. Наши это были или немцы, не знаю. Но воронок от бомб на лётном поле не было, и машины, оставшиеся на стоянках, явных повреждений не демонстрировали.

Следом за мной сели Дзюба и Тучков из моей эскадрильи, а потом ещё пять истребителей других эскадрилий в произвольном порядке.

Дзюба выглядел ошалевшим, а вот Тучкова явно потряхивало.

Да уж — работа постов воздушного наблюдения оказалась не на высоте. Хотя, облачность нынче какая-то клочковатая и довольно плотная — могли и не разглядеть, кто, откуда и куда.

Я приказал технику написать на борту моего самолёта позывной и собрал личный состав на инструктаж.

— Действовали мы сумбурно, к тому же, не слыша друг друга и не имея команд с земли. Тем не менее, есть два положительных момента — фрицы улетели, а мы уцелели.

С радио, или без него, необходимо действовать согласованно. Возможно это только при понимании всеми решаемой задачи и при внимании к маневру командира. Начинаем наземную отработку совместных действий:

Я разбил ребят на пары и, заставив их раскинуть руки на манер крыльев, принялся за прохождение стандартных положений, изображая то вражеские истребители, то бомбардировщики — к нашему веселью подтянулись от соседей несколько парней-штурмовиков — этих тоже включил в либретто.

Выбрать правильное положение и скорость для любого маневра — непростая задача. А времени, чтобы всему этому научить молодёжь, исключительно мало — пришлось сразу давать ударную дозу.

Вприсядку означает — на бреющем, на полусогнутых — малая высота, на прямых — обычный полёт, а на цыпочках — с превышением. Мы трижды «выводили» Илы на штурмовку наступающих войск, пока началось более-менее получаться.

— Что же вы, капитан, не заглянули на КаПэ, не доложили по старому русскому обычаю о сбитых? — не заметил, как подошёл командир полка.

— Здравия желаю, товарищ майор. Эскадрилье продолжать занятия. Так, вроде, не сбивал я никого.

— По тому Юнкерсу, что упал на краю взлётной полосы, кроме вас никто не стрелял. А как вы подожгли Мессер, весь аэродром видел, — ухмыльнулся Васютин. — Я распорядился, чтобы на вашем самолёте нарисовали звёздочки — пусть фашисты боятся.

— Тогда пусть сразу ещё девять намалюют, — пожал я плечами.

— А это что за танцы? — кивок сторону продолжающих «маневрировать» сержантов.

— Девятый акт Марлезонского балета «Пеший по-лётному» известного балетмейстера товарища Покрышкина.

— Самого Александра Ивановича! Ну, такой мастер воздушного боя плохого не придумает. И на ваш счёт, кстати, кое-что прояснилось. Служба радиоперехвата дешифровала сообщение, что известный ас Шурик замечен под Оршей. Рекомендуют при его появлении уклоняться от боя. Надпись на борту срисовали? Не боитесь, что начнут за вами охотиться?

— Никак нет! Пусть они меня боятся.

— Ваши желторотики тоже распорядились, чтобы техники написали на бортах их позывные, — кивнул Васютин.

— Они быстро учатся.

— И всё же, голубчик, ступайте на КаПэ.

— Есть! Чип! — это в сторону продолжающих заниматься новичков. — Страхуй Ила на выходе из пикирования.

— Странный позывной.

— Фамилия Нечипоренко. «Неч» — как-то не звучит, — объяснил я.

Со стороны штаба дивизии в воздух взвилась ракета. Сигнал немедленно подняться в воздух.

— Разрешите взлетать, товарищ майор?

— Взлетайте. Но потом не забудьте заглянуть и к нам, в штаб полка.

На этот раз предупредили нас вовремя — истребители противника мы встретили, уже имея и скорость и высоту. А бомбардировщиками занялись ребята из первой эскадрильи. Вторая была на задании.

На этот раз бой выглядел чуть более упорядоченным. То есть наша эскадрилья держалась одной группой, правда, пары постоянно перемешивались — всё-таки в свалке ведомому трудно удержаться за своим ведущим, особенно, если только что отогнал от него желтоносого. Немцы часто умудрялись зайти кому-нибудь из наших в хвост, поэтому мы только и занимались тем, что отпугивали их — совершенно естественно образовалось что-то вроде оборонительного круга.

Горючее у немцев закончилось раньше, чем у нас и они улетели. Бомберов от аэродрома отогнала вернувшаяся с задания вторая эскадрилья, потому что первую к Юнкерсам не подпустили истребители прикрытия. Они и вторую не подпустили бы, если бы их на всё хватило — нам помог исключительно численный перевес.

Потом было сопровождение штурмовиков — те работали по наступающим войскам. Затем Сушки под нашим присмотром обрабатывали гужевую колонну. И пятый за день вылет опять на оборону собственного аэродрома. Никто никого не сбил. А вечером на самолёты принялись устанавливать пушки, бронеспинки и рации — сумели как-то доставить.

Утро принесло новость — немцы продавили нашу оборону и оказались восточнее Орши — то есть мы как бы в окружении. Но всю ночь на лётное поле один за другим приземлялись «Сараи», доставляя, то сорокопятки, то стодвадцатимиллиметровые миномёты. И много снарядов. Обратно вывозили раненых. Тоже много. С юга и с востока доносились звуки артиллерийской канонады, высоко в небе крутилась «Рама» — всё было плохо.

Рассвет моя эскадрилья встретила у прогретых самолётов в ожидании команды на вылет.

— Вчера мы были, скорее, жертвами, чем бойцами, — вещал я, зачищая алюминиевый котелок с пшёнкой — с продуктами для лётного пайка тоже оказалось неважно. — Но сегодня наши роли несколько изменятся. Скорость пушечного снаряда около километра в секунду. Два километра он пролетает за две секунды — это дистанция открытия огня. Насколько снизится его траектория?

— На двадцать метров, — пошевелив про себя губами, ответил Мел.

— И сколько это размахов крыльев Мессера?

— Примерно два.

— А в сколько делений прицела помещается Мессер на расстоянии двух километров?

— Э-э…?

— Считают все! Запомните — хоть вы и будете опускать на врага плеть очереди, контролируя её по трассерам, но снаряды должны ложиться кучно — не швыряйте их куда попало, начиная пальбу заранее. И учтите относительную скорость сближения самолётов на встречных курсах — в наших случаях она колеблется между двумястами и тремястами метрами в секунду. Кто лучше всех справится с расчётами — того и выпущу на лапотников. А остальные будут прикрывать атакующую пару.

Глава 50. Ну, всякое случается

День снова выдался напряжённым. Клочковатая подвижная облачность неплохо маскировала немцев, которые то и дело подкрадывались к нашему аэродрому — мы постоянно держали одну пару в воздухе и звено на зёмле в готовности номер один. Массированного налёта на этот раз не последовало — отдельные небольшие группы пытались наскакивать, несколько бомб даже упали на лётное поле. А потом Лом свалил лапотника.

Штурмовиков и Су-2 сопровождали первые две эскадрильи, старые СБ перебазировались в тыл, а мы так до вечера и отгоняли от своего аэродрома то Мессеров, то Юнкерсы-87.

Переломным оказался третий «рабочий» день. Плотная облачность накрыла нас, оставив около двух сотен метров видимости по вертикали. Дежурная пара засекла подход группы вражеских самолётов там, выше кромки облаков, и навела на них всю мою эскадрилью. Мы «выскочили» из молока в момент, когда бомбардировщики готовились пробиваться вниз, и принялись снижаться. Прикрытие в этот момент отвлеклось на дежурную пару и не помешало нам расстрелять беззащитные пикировщики — действовали, словно на стрельбище и завалили всю девятку — вышло по штуке на брата, ну и одного «лишнего» сделали втроём.

Развернувшихся Мессеров встретили в лобовую. С такими-то пушками, да только что пристрелянными по реальным целям, ребята завалили пятерых, а оставшихся трёх загнали и растерзали, словно… растерзали, в общем. Тут отличилась как раз дежурная пара — они-то сразу шли вдогон, поэтому дело было сделано ещё до того, как остальные развернулись.

— Девять Юнкерсов и восемь Мессеров? — недоверчиво приподнял бровь майор Васютин.

— Знаю, что никто с земли не видел, а искать на земле обломки — дело непростое, — ответил я, улыбнувшись. — Поэтому, подтвердить успех могут только те, кто участвовал в бою. Главное даже не в этом — у наших волчат окрепли клыки, и выработался стиль. Привычка побеждать — очень ценное качество. Нам бы, товарищ комполка, на охоту слетать. Если есть данные о том, где у фрицев аэродром — это очень помогло бы не даром сжечь горючее.

— Субботин! Мы отступаем! В любую минуту можно ждать на лётном поле фашистские танки. Думаю, нашу дивизию уже списали со всех счетов. Впрочем… в таком положении… горючее есть, боеприпасы тоже. Пошли к Колыванову — он мужик рисковый, да ты сам знаешь. И где он только тебя выкопал? За три дня из салажат сделать боевых летчиков! Ты кто вообще, Александр Трофимович?

— Товарищ майор! Немцы на всю Ивановскую паникуют! Вопят, что какая-то Бю в воздухе, — оторвался от прослушивания эфира связист.

— Каюк желтоносым, — улыбнулся я. — Так заглянем в дивизию? Если есть боезапас и топливо, нужно определиться с целью.

— Бю, если мне не изменяет память, это из триста тридцать третьего москитного, — сообразил Васютин.

— Да. Не знаю, в каком она звании — её постоянно, то производят в сержанты, то разжалуют в рядовые.

— Капитан Бюхель попросила посадки, — доложил другой связист, следящий за нашей волной. — Дивизия разрешила.

Мы выбрались из землянки, и вышли из-под деревьев на край лётного поля. От нижней кромки облаков один за другим отрывались москиты и быстро снижались, выравниваясь почти у самой земли.

— Артисты! — неодобрительно буркнул Васютин.

— Эквилибристы, — кивнул я. Мой глаз радовался знакомым позывным, начертанным на бортах самолётиков. И ещё на них пестрели звёздочки. У кого больше, у кого меньше, но почти всегда был начат второй рядок.

* * *

А мне понравилось стрелять из двадцатитрёхмиллиметровки по танкам на марше. Очень красивые вспышки от попаданий. Случалось, останавливались и начинали дымить, особенно если угадаешь сзади. А иные вообще загорались совершенно нормальными кострами. Создавалось впечатление, что на броне эти недотёпы везли запас бензина. Если так — должны выгорать дотла. То есть, не меньше, чем на заводской ремонт. Да, в процессе свободной охоты и мы, и штурмовики, и Су-2 отыскали довольно много целей на лесных дорогах. Лес, чем интересен — найти в нём противника сложно, зато сам он редко может воспользоваться зенитным прикрытием — с узких просек или дорог, над которыми смыкаются кроны деревьев, не так-то просто работать не только ахт-ахтам, но и малокалиберным «Флакам».

Однако если настойчиво рассматриваешь сверху то, что укрыто под кронами древ — то и дело что-нибудь примечаешь. Да, два вылета подряд дивизия занималась воздушным террором в зоне германского прорыва. Работали над территорией, где по имеющимся сведениям, наших войск нет. Почему нам не мешали истребители — желтоносых отогнали москиты.

Потом было сообщение о том, что ситуация несколько стабилизировалась, но при взгляде на карту у меня рябило в глазах — кто кого и от чего отсёк — разобраться в этом было невозможно. Ночью над нами вовсю гудели ТБ-3. Сначала туда, потом обратно, а к нам на лётное поле один за другим опускались транспортники — подвозили пехоту и разного рода грузы. И ещё прилетел Ли-2, откуда выбрался товарищ Крутилин в образе полковника авиации и взял меня тёпленьким прямо из кроватки, где я почивал сном праведника после тяжелого трудового дня.

* * *

— Товарищ Субботин. Товарищ Сталин очень огорчился, когда вы так неожиданно пропали. Поверьте, разыскать вас стоило заметных трудов. Если бы не регулярные рейсы Ан-226, процесс поисков мог бы затянуться.

— Ну и ради чего стоило так стараться? Я ведь выложил уже всё, что знаю и сделал всё, что могу! В военном же отношении моя боевая единица имеет некоторую значимость. Мне кажется, что в качестве лётчика я более интересен, чем источник непроверенной информации, которая с каждым днём всё больше и больше утрачивает ценность, поскольку отличается от известной мне реальности.

— Возможно, вы правы, но товарищ Сталин имеет другую точку зрения. И поручил мне убедить вас в своей правоте.

— Это как?

— Для начала, мне поручено ответить на любые ваши вопросы.

После такого вступления я призадумался. Нет, спросить мне хочется о многом таком, о чём я даже не догадаюсь спросить просто потому, что недостаточно информирован — я ведь, кроме как по вопросам авиационным, нахожусь вровень с рядовыми обывателями.

— Пётр Фёдорович! А не могли бы вы нарисовать общую картинку? То есть — что происходит на фронтах, каково положение дел в промышленности?

— Попробую. Откуда начнём?

— Давайте с юга. Там мне как-то всё более знакомо.

— В Румынии фактическая власть вернулась в руки короля. Антонеску арестован. Румынскими войсками теперь командует генерал Рокоссовский, а нашими на этой территории — Ватутин и Чуйков. Идут тяжелые бои с немецкими дивизиями, рвущимися к Плоешти. Остановка оценивается, как напряжённая. Но есть и удачные моменты. Тот же шестьсот шестьдесят шестой ночной авиаполк, первым пересевший с По-2 на Мо-2, за одну ночь уничтожил почти все мосты на территории Венгрии.

Дальность у них теперь о-го-го, шума они больше не производят, а бомбу калибром двести пятьдесят килограммов способны сбросить с очень высокой точностью. Словом, венгры не нашли в себе сил, чтобы помочь фашистам в усмирении непокорной Румынии. Так же скромно повела себя и Болгария после аналогичного налёта всем полком на самые крупные узловые железнодорожные станции. Довольно значительные силы гитлеровцев в этих районах, конечно, пытаются добиться от своих союзников сколь-нибудь заметной поддержки, но пока это у них получается плохо — все оказались не готовы к развитию событий по подобному сценарию. Зато готовым оказался товарищ Брос Тито. Его сторонники получают от нас заметную поддержку оружием и боеприпасами. Всё это вместе создаёт напряженность на границах довольно важных промышленных районов — Чехии и Австрии. К тому же обстановка с горючим в Германии становится напряжённой — дело дошло до того, что ускоряются работы по получению бензина из угля.

Это я, Александр Трофимович, к тому веду, что началось-то всё с мимолётного упоминания вами Дунайского десанта в начале войны. Адмирала Кузнецова эта мысль воодушевила, и он привлёк к планированию удара товарища Исакова.

— А почему именно Ивана Степановича? — удивился я.

— Потому, что он является признанным теоретиком в вопросах проведения десантных операций, проводимых флотом. Его труд, написанный в начале тридцатых годов, считается одной из лучших работ на эту тему.

— Нам не дано предугадать, чем наше слово отзовётся… — задумчиво протянул я.

— Вот именно. Тот же горючий пенопласт, вспененный не воздухом, а углекислым газом, оказался пригоден для использования в некоторых частях планера военного самолёта. То есть, он, хоть и сохранил горючесть, но перестал быть настолько огнеопасным.

— А что у нас на фронтах, — поспешил я вернуть Крутилина к военным вопросам.

— Севернее Одессы обстановка стабилизировалась. Немецкое наступление выдохлось, зато авиация одиннадцатой армии сохранила активность и господствует в воздухе. В окрестностях Кривого Рога идут ожесточённые бои — каждый рудник превращён нами в узел обороны. Дальше к северу обстановка крайне неустойчивая, бои идут с переменным успехом. В то же время ряд окружённых противником частей получает снабжение по воздуху и активно действует на коммуникациях немцев. В сумме, развитие наступления всех трёх групп фашистских армий сильно тормозится и связано с крупными потерями. На ряде участков наша авиация прочно удерживает господство в воздухе и совсем замордовала фрицев.

На очереди выведение из войны Финляндии — против неё задействованы силы целой армии, которая пригодилась бы нам в других местах. В остальном же, как вы и предупреждали, мы имеем дело с очень сильным противником. Про это наступление на Москву в октябре сорок первого, кстати, упоминала Мария Антоновна. Наши штабисты полагали, что после предпринятых усилий, сил у Вермахта на него просто не хватит.

Надо признаться, в вопросах подготовки к войне и вы, и товарищ Субботина, действительно сделали всё, что могли. Два вида авиационных частей, к противодействию которым противник совершенно не готов — это настоящий подарок. Но ни про итоги войны, ни про послевоенный период, ни вы, ни она, так ничего и не поведали.

— А что за странные перебои с поставками раций и пушек? — удивился я. Ведь с тридцать девятого года всё должно быть отлажено.

— С радиостанциями вышла заминка из-за удлинившегося пути их следования. Начавшаяся война многое изменила.

— Нужно возить их самолётами через Чукотку, — отрезал я. — Связь — это наше всё. А пушки — тут-то, в чём дело?

— В адмирале Кузнецове. Он очень внимательно отнёсся ко всем следам твоей деятельности и, конечно, к пушкам МП-3. Спаренные орудия в виде лёгких башенных зенитных установок ставит вообще на всё, что плавает. Даже какой-то специфический вопрос, связанный с требованиями к морским порохам решил, даже согласился на магазинное питание, чтобы только не было задержек из-за металлических лент. И, знаешь — сбивают моряки Юнкерсы. Им хорошая динамика снаряда тоже пришлась по душе. Проводили сравнение с 61-К калибром тридцать семь миллиметров — то на то и вышло.

— Вообще-то авиационные пушки — дамы довольно капризные, — пожал я плечами. — Им подавай чистоту и тщательный уход. А то — заедают или клинят, а то гильзу перекосят.

— Именно эта оказалась достаточно надёжной, — пожал плечами Крутилин. — Так что немало орудий перехватывает и флот, и сухопутные войска очень заинтересовались этой системой. Вот и возникли перебои в поставках на авиазаводы. Тем более что Ильюшин поставил их на штурмовики и даже Архангельский хочет приладить на свои пикировщики — там ведь тот же мотор, что и на По-1 и По-3.

Мне оставалось только руками развести.

— Очень интересные перспективы открылись и в связи с налаживанием производства двух типов однорядных моторов, — продолжал источать елёй Крутилин. — В Ленинградских авиаремонтных мастерских двигатель ММ-1 поставили на тот самый СХ-1, у которого были постоянные проблемы с поставками моторов МГ-31. Очень неплохой транспортный самолёт получил путёвку в жизнь. Десантура его использует, раненых перевозят — сами знаете, насколько труднопроходимы наши дороги, особенно осенью.

Ну а про ночной бомбардировщик с ММ-2 я вам и рассказывать не стану — на него сейчас пересаживают все ночные авиаполки. Москалёв работает над вариантом, способным поднять пятисоткилограммовую бомбу. Вообще, интерес к его творчеству вполне себя оправдал — кроме всего прочего, морская авиация пользуется его летающими лодками — говорят, вполне приличная машина. А, судя по сделанным нами выводам, большинства из того, о чём я поведал, не случилось бы без своевременных подсказок с вашей стороны и со стороны Марии Антоновны. Кстати, а про послевоенный период развития авиации вы можете рассказать?

— Могу, хотя он мне и не очень нравится. Дело в том, что в это время все увлеклись реактивными двигателями, и поршневая авиация осталась несколько в стороне от зоны основного внимания руководства страны. Видимо, дело было в том, что америкосы к этому моменту сделали ядрён-батон, которым шарахнули по Хиросиме и Нагасаки, а потом трясли своей ядерной дубинкой перед всем миром. Нам, для того, чтобы быть готовыми защитить себя, пришлось напрягаться в направлении самых быстрых перехватчиков и самых дальнобойных бомбовозов. А это всё стало прерогативой именно реактивных самолётов.

— И кто у нас строил реактивные двигатели?

— Одно имя помню — Люлька. Кажется, Архип.

— Как не стыдно вам, товарищ Субботин, словно мальчишка, на фронт убегать? И это в то время когда столь важную информацию вы от руководства утаили!

— Да чего я там утаил — всё и без меня известно. И вообще, строить реактивные двигатели, когда промышленностью ещё не освоены жаропрочные материалы — дохлый номер. Всё будет косо, криво и станет без конца ломаться.

— Не беритесь судить столь определённо, — одёрнул меня Крутилин. — Вот, скажем, Мария Антоновна упомянула башкирскую и татарскую нефть. А наши геологи давно уже спорили о том, стоит ли искать её месторождения в Поволжье. Когда же результат известен, становится ясно — нужно бурить. Два года трудились и к тридцать седьмому году, действительно, добурились и, опять же по подсказке всё той же Марии Антоновны, обнаружили кроме нефти ещё и много попутного газа. Часть его легко сжижается и используется автотранспортом — согласитесь, что это куда интересней газогенераторных вариантов. А другая часть, не столь удобная для хранения, поступает по трубам в мартеновские печи. Кое-что уходит в котельные, кое-что — на тепловые станции. Да, это явление носит пока локальный характер — не так уж много скважин запущено в эксплуатацию, но страна вошла в войну, имея ещё один источник горючего, расположенный в глубине территории.

Нескромно это, Александр Трофимович, полагать остальных идиотами, неспособными распорядиться ценной информацией.

— Странно, — пробормотал я, — а почему о новом месторождении не упоминалось в газетах?

— Старались держать это направление в тени. Заодно, распускали слухи о незначительности обнаруженных запасов, о трудностях, которых действительно было много. Враг должен быть обманут, как вы не раз говаривали.

Глава 51. Организационные хлопоты

Доставили меня на дачу то ли на окраине Москвы, то ли неподалеку от неё. Сейчас, когда Московская кольцевая автодорога ещё не построена, я не особенно уверенно ориентируюсь в подобных вопросах. И вообще, места эти знаю не слишком хорошо. Не удивлюсь, если окажется, что это дача самого Сталина — поминали, будто таковая имеется.

Впечатление она на меня произвела тем, что представляла собой не просто домик, окружённый забором, а напоминала барскую усадьбу посреди ухоженного парка, окружённого сосновым лесом. Кольцевая дорожка около крыльца, фонтан, не работающий по случаю поздней осени, аккуратные дорожки и Мусенька, радостно повисшая у меня на шее.

Она и провела меня в дом через вестибюль, на стенах которого висели две карты — одна с тщательно нанесёнными линиями фронта, а вторая — с обозначениями великих строек социализма. Тут же имелась и вешалка, на которой мы оставили свои шинели, переложив пистолеты из шинельных карманов в брючные.

Супруга моя вообще дама брючного стиля. Уж на что командирские галифе Рабоче-крестьянской Красной Армии скрывают самые главные особенности женской анатомии, а и в них она умудряется выглядеть так, что просто пальчики оближешь. Ну да — умеет она на швейной машинке. И крестиком вышивает. И про авиацию мы поговорили — как же без этого. А уж ближе к вечеру… скорее, к утру, когда приехал товарищ Сталин, тогда и нашлось время перекусить с дороги.

Не знаю в точности, ужин это был, или завтрак, но вино на столе присутствовало.

— Нельзя мне, товарищ Сталин, — отказался я от предложения «пригубить». — Летчик обязан всегда быть в форме, тем более, что время военное.

Мусенька обиженно надула губки, но кивнула.

— Вы, товарищи Субботины, так и рвётесь на фронт, используя для этого любую лазейку. Откуда в вас эти порывы?

— Это ярость, — ответила моя хорошая. — После войны вскрылось очень много и о зверствах фашистов, и об их хорошо продуманных планах уничтожения населения нашей страны. А как вспомню панораму разрушенного Сталинграда…

— Минску тоже досталось, да и многим городам… — поддержал её я. — Вы уж извините — но такова наша сущность.

— Детская сущность, — вздохнул Иосиф Виссарионович. — Кстати, Мария Антоновна, ваша Лариса Гринцевич оказалась не одесситкой, как вы полагали, а уроженкой Калуги и жительницей Ленинграда. В Одессе родилась её младшая сестра Ирина. Сама же будущая звезда геологии только в этом году окончила школу — искать коренные месторождения алмазов в Якутии пока некому, а россыпные в окрестностях Вилюя, действительно, нашли.

— Я только имя женщины-геолога и помнила, — объяснила мне Мусенька, — и что алмазы сначала отыскали где-то рядом с Вилюем. А вот метод для нахождения кимберлитовых трубок… даже название забыла. Но метод точно был. И именно эта самая Лариса его или разработала, или просто научилась применять. А ещё её отца расстреляли в Одессе в тридцать седьмом.

— На этот раз — не расстреляли. Даже не арестовали, — улыбнулся Сталин. — Правда, выяснилось это только нынче летом, когда Ларису Анатольевну обнаружили в списках группы ленинградских школьников, премированных поездкой на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Сейчас она с матерью и сестрой живёт в Молотове, учится в университете и на курсах медицинских сестёр.

— Первый курс! — охнула Мусенька. — Это когда же она выучится и разработает свой метод? Только к концу войны?

— Это вряд ли, — «успокоил» я радость мою. — Она же геолог, нашедший алмазы не где-нибудь на Елисейских полях, а в сердце Якутии. У неё должен быть стальной характер — значит, окончив курсы медсестёр, она попадет или в госпиталь, или в строевую часть санинструктором. И университет или, что там ещё, окончит году в сорок девятом, а то и пятидесятом.

Сталин посмотрел на нас с укоризной во взоре:

— Так что, Мария Антоновна, придётся вам отвлечься от деятельности, связанной со становлением ночной бомбардировочной авиации, и обеспечить скорейшее нахождение коренных алмазных месторождений.

— Как! — на Муську стало больно смотреть, так она встрепенулась.

— Вам виднее. Вы женщина опытная, на десятом десятке окончили морской техникум. Чай, разберётесь и с геологией. Если понадобится помощь, обращайтесь без стеснения — дело это важное, особой государственно значимости. А вы, Александр Трофимович должны придумать, как нам скорейшим образом поставить авиацию на реактивную тягу. Впрочем, об этом поговорим в другой раз.

* * *

На другой день Сталин уехал на работу, а мы со светочью грёз моих и позавтракали, и пообедали и поужинали, и по дачному участку не по одному разу пробежались — держать себя постоянно в хорошей форме — обязанность любого лётчика. Гимнастикой позанимались в вестибюле — тут на полу довольно мягкий ковёр, причем прислуга держит его в исключительно стерильном состоянии, так что и на руках походили, и колесом, и кувырком. Об авиации поговорили всего разок, сразу, как только проснулись.

По дому тоже походили. Особенно удивил меня зал, где за стол можно было усадить человек двадцать. И ещё тут на стене висело два портрета — Ленина и Горького. То есть бывают здесь и большие компании. Вскоре приехал с работы хозяин дома, а вслед за ним пожаловал Крутилин. Поужинали. На этот раз вино на столе опять было, но ни мне, ни Мусеньке его не предложили. Естественно, укоризненный взгляд я заработал.

— Итак, товарищ Крутилин, что же вам удалось выяснить? — начал разговор Иосиф Виссарионович.

— Архип Михайлович Люлька в прошлом году разработал и изготовил образец турбореактивного двигателя с тягой около семидесяти килограммов. Испытания его велись, параметры фиксировались, шла разработка и более мощной модели, но после начала войны работы были приостановлены, а специалисты переведены в другие подразделения или направлены на предприятия, где в них возникла острая нужда.

Сталин посмотрел на моё хмурое лицо и спросил:

— Отчего же товарищ Субботин так загрустил?

— Мне бы лучше промолчать, потому что никакой возможности повлиять на ситуацию я не вижу. Да и не приведёт происходящее к трагическим последствиям. Фашисты ведут разработку самолёта с подобными двигателями уже несколько лет, но даже к сорок пятому году их Мессершмит-262 не станет вундервафлей. Один даже удастся сбить. Не помню в точности кому — Покрышкину или Кожедубу. Потом они достанутся нам в качестве трофеев и мы, как всегда, почерпнём зарубежный опыт.

— То есть, немцы разрабатывают реактивный военный самолёт? — уточнил Крутилин.

— Да все сейчас их разрабатывают, но, повторяю, существенного вклада в результаты военных действий в моей реальности они не внесли. Уверен, что нам не следует отвлекать сколько-нибудь значительные ресурсы на подобное занятие. Ну, это же целая кухня со своими заморочками и тонкостями. Да и товарищ Люлька довольно быстро доведёт движки до более-менее приличного уровня. У нас с ними, с турбореактивными, даже пассажирский самолёт будет раньше, чем у заграницы.

Поднял глаза — Сталин с Крутилиным смотрят на меня, как на ненормального.

— Я же вам рассказывала, товарищ Сталин, что мы с Шуриком полжизни удивлялись тому, насколько вредительские решения принимались в отношении военных разработок по целому ряду ключевых моментов. Словно где-то на самом верху сидел коварный враг и тонкими манипуляциями всё портил. Причем он искусно использовал нервозность, возникшую из-за репрессий, заставляя вполне состоявшихся специалистов не головой думать, а следовать лозунгам или гнаться за цифрами. В авиации это проявилось наиболее ярко, хотя нам эта область просто ближе и мы в ней разбираемся.

— Ну да, — кивнул я. — Поэтому мне не улыбается предлагать решения, в эффективности которых не уверен.

— Как я понял — вы сконцентрировались только на достижимых целях, — вздохнул Иосиф Виссарионович. — Силой убеждения воспрепятствовали постановке на производство в предвоенный период бомбардировщика, неудобного к работе с полевых аэродромов, надавили через силовые органы в пользу сохранения защищённости штурмовика и обманным путём убедили конструктора в необходимости избавиться от опасного для лётчика бензобака перед кабиной. Это очень ценно. Отдельное спасибо за всю вашу комбинацию с истребителями и ночными бомбардировщиками. А теперь извольте обеспечить нашу авиацию реактивными самолётами. Организационные вопросы будет курировать товарищ Крутилин. А вы, Александр Трофимович, занимайтесь, прежде всего, техникой.

* * *

Вот так и прилетело нам с Мусенькой от товарища Сталина. Как говорится — дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Шучу. Обоим на восток. Мне в Челябинск на встречу с Архипом Михайловичем Люлькой, а ей в Пермь, то есть, Молотов — знакомиться с будущим геологом Ларисой Анатольевной Гринцевич. Под это дело я «выбил» себе в личное пользование самолёт Мо-4. Он летает со скоростью больше трёхсот пятидесяти километров в час и имеет комфортабельную кабину. Мусенька тоже не лыком шита — получила в своё распоряжение тяжелый мотоцикл. Втроём и отправились — я, она и её железный конь. Коляску от него нам помогли открутить прямо в кремлёвском гараже.

Расстались мы на Молотовском аэродроме — мне нужно было отправляться на Челябинский тракторный, где как раз сейчас будущий академик трудится над освоением производства танков Т-34. Лапушку же мою ожидал, как мне кажется, геофак универа.

Архип Михайлович оказался даже моложе Олега Антонова — очень интересное нынче время, время, когда известные в наше время корифеи науки и техники делают первые шаги по направлению к своим будущим достижениям. И знаете, что он мне ответил на предложение вернуться к реактивной тематике? Спросил, можно ли ему будет взять с собой помощников. Естественно, я спросил, сколько народу он намерен забрать.

— Сначала двоих, мы с ними вместе переехали из Харькова в Ленинград. Вместе создавали конструкторское бюро.

Разумеется, я кивнул, потому что самолёт у меня рассчитан на пять пассажиров.

Местный особист был предупрежден звонком «откуда следует», поэтому никаких препятствий никто не чинил. Пока шло оформление бумаг, пока мужики собирали вещи, я на аэродроме с инструментами в руках восстанавливал убранство пассажирского салона, нарушенное ради помещения туда мотоцикла. А потом мы полетели прямиком в Воронеж. Почему туда — так к Москалёву, конечно. Я же рассказывал, что этот конструктор перепробовал все возможные схемы самолётов, причем, каждый раз успешно. А новый двигатель придётся ставить на летательный аппарат нетрадиционного вида. Плюс — в Воронеже расположено и производство авиамоторов — то есть имеется металлообрабатывающее оборудование высокой точности, способное справляться с достаточно прочными сплавами.

Тут тоже всё обошлось без проволочек — и с жильём, и с рабочим помещением вопросы были решены энергично, благодаря распорядительности товарища Крутилина — всем «уже позвонили». А приятно чувствовать себя деталью хорошо смазанного механизма!

Потом мы вылетели в Ленинград, забрали с Кировского завода документацию, макеты, образцы и на три четверти уже сделанный двигатель РД-1. Забиранием, собственно, занимался я, потому что всё давно было тщательно упаковано и аккуратно сложено в укромном месте до лучших времён. Я просто мотался каждый день по одному и тому же маршруту, делая крюк к северу, чтобы обойти стороной зону военных действий. Доставив эти ценности, я присел тихонько в уголке, наблюдая за тем, как конструктора разбирают свои богатства.

— А это что за ерундень, — спросил, показывая на нечто толстопузенькое, с широким соплом, направленным, как и положено, назад.

— РТД-1, - ответил главный конструктор. — Это макетный образец, не вполне совершенный, но позволивший нам отработать некоторые технические решения.

— А чертежи на него есть? И спецификации?

— Да, вот, пожалуйста — мне передали стопу туго набитых папок, над которыми я и «зачах» в уголке, чтобы никому не мешать.

Оторвал меня от этого увлекательного занятия один из помощников:

— Чайку не желаете, товарищ представитель заказчика?

— Шурик я. Просто Шурик. Товарищ Сталин поручил мне обеспечить вам все необходимые условия для наилучшей работы. И да, чаёк очень кстати. Впрочем, когда в другой раз пожелаете, дайте мне знать — я тоже умею его заваривать.

* * *

Хлопот с этой командой было много. Во-первых, следовало обеспечить скорейшую постройку барака, а то время ведь военное, с частными квартирами в городе напряжённо из-за наплыва эвакуированных, строительством капитального жилья заниматься просто нет никакой возможности, а у всех семьи — надо забирать их к себе. К тому же сам коллектив начал понемногу разрастаться — приходилось вызывать то одного нужного специалиста, то другого.

Во-вторых, стенд для испытания реактивных двигателей не совсем то же самое, что для поршневых моторов. В-третьих, на заводе не оказалось всего оборудования, необходимого для изготовления турбин — нужно было договариваться с заводами в других городах. Кто этим всем занимался? То есть, вы меня поняли: «Чтобы служила мне золотая рыбка и была бы у меня на посылках»

Тем не менее, организационный период завершался, Архип Михайлович восстановил связи с НИИ и заводами, которыми успел обрасти за время работы в Ленинграде и Харькове, и у меня всё чаще случались периоды затишья, когда я без помех возился с отставленным в сторону РТД-1. Он, конечно, турбореактивный, но не такой, к каким мы привыкли. То есть компрессор в нём имеется, но гонит воздух не вдоль оси, а расталкивает его в стороны за счет центробежной силы. А уж оттуда по загнутым каналам он поступает к камере сгорания. И их, этих компрессоров, две штуки один за другим. Ещё одной особенностью этого агрегата была относительно невысокая температура в камере сгорания — всего-то градусов шестьсот пятьдесят. Отсюда и сравнительно небольшая тяга при изрядной прожорливости. То есть низкий коэффициент полезного действия. Тем не менее, машинка оказалась далеко не мёртворождённой, а вполне надёжно работающей на том самом стенде, о котором пришлось похлопотать.

Я ведь не без рук — сообразил, как её запустить. И погонял в своё удовольствие. Тягу в семьдесят килограммов этот образец выдавал, не особо напрягаясь. Пожалуй, хватит, чтобы поднять в воздух небольшой самолёт. Тем более что на какое-то время эту машинку можно было разогнать и посильнее. Словом, пока конструкторы занимались основным вариантом, я терпеливо возился со старьём.

Ребята иногда просили меня кое-что на нём проверить, отработать кое-какие режимы. И, естественно, отвечали на вопросы. Я ведь в термодинамике и в том, как ведут себя горячие газы, разбираюсь не очень хорошо.

Ковыряясь в стопе папок, где лежали не только чертежи, но и эскизы с набросками, обнаружил рисунок самолёта знакомой мне реданной схемы, той самой, которая была распространена в период, когда наши разработчики летательной техники были вынуждены пользоваться маломощными реактивными двигателями — это, когда сопло торчит назад из-под брюха самолёта буквально под его хвостом. Расспросив, выяснил — это был проект группы молодых инженеров из Харьковского авиационного института. Как раз под него и создавался этот самый РТД-1. По расчётам, проведённым еще в тридцать восьмом году, от машины ждали скорости больше восьмисот километров в час.

Как-то у меня не слипалась скромная тяга получившегося образца с такой высокой ожидаемой скоростью. То есть, судя по всему, с двигателем вышло не так, как ожидали, а заметно жиже. Да и немудрено — он ведь одноконтурный. К тому же компрессоры, которых, как и положено два, насажены на одну ось, приводимую в движение единственной крыльчаткой турбины. То есть — в моих руках оказалась явно первая проба. Хотя и хорошо продуманная проба, и весьма технологичная, к тому же не перенапрягающая применённые материалы, не требующая от них высокой жаропрочности.

Словом, получился очень удобный макет — модель, пригодная для отработки множества решений и проверки широкого ряда режимов. Я этот аппарат несколько раз собирал и разбирал, изучая степень износа, устраняя разного рода мелкие «плюхи». Ни мощнее, ни экономичней от этого машина не делалась. Да и не вносил я в конструкцию решительно ничего, требующего сколь-нибудь существенных переделок.

Хотя, предложения у меня возникали, и я их с коллегами обсуждал.

Разумеется, Александр Сергеевич Москалёв был полностью в курсе наших работ — я не шкаф и не музей хранить секреты от друзей. Но, сами посудите — при тяге в семьдесят килограммов самолёт массой в одну тонну до скорости тридцать шесть километров в час нужно разгонять целых четырнадцать секунд, нагло пренебрегая при этом сопротивлением воздуха. То есть, если положить сотню кило на вес пилота и килограммов четыреста на двигатель, к которому прибавить, хотя бы двести литров горючего, остаётся сотни три на вес планера, имеющего скорость отрыва, сравнимую со скоростью бегущего человека.

Впрочем, вторая модель, над которой сейчас работали, называлась РД-1 и была уже, как мне думается, двухконтурной. Но трудов над ней предстояло великое множество.

Помочь я ни в чем не мог, подсказать — тоже. Такая, знаете, безнадёга! И никуда не денешься — приказ. Вытирал пыль с фикусов, заваривал и разносил чай, точил карандаши чертёжникам и иногда проводил кое-какие расчёты по готовым формулам. Словом, искренне старался быть полезным.

Глава 52. Догнало

Мусенька всегда продуманно одевалась, и всегда по сезону. Вот и сегодня она очаровала меня своим точно подогнанным по фигуре ватником и ватными штанами, заправленными в унты. Знаки различия такая форма одежды скрывает, но офицерский ремень, хоть и без портупеи, зато с кобурой ТТ, явно показывает, что перед вами красный командир. И ушанка на ней беленькая. Я в мехах не секу, но вижу, что она не из овчины. И на кролика не похоже. Одним словом, передо мной прелестный маленький Филиппок с солдатским сидором через плечо.

Конечно же, первым делом я принялся за расспросы.

— Представляешь! Полевой сезон-то уже закончился, — обиженно докладывает моя манюня. — Только я во всём разобралась, как оказалось, что нужно ждать весны. В общем, Ларису я нашла в Молотове — очень она мне понравилась. Действительно учится на геолога и работает медсестрой в госпитале. Собирается на пулемётные курсы.

А ещё на Урале тоже нашли алмазы. Россыпные. Их добывают на реке Койве и ещё в паре-тройке мест. Работает алмазная экспедиция из Питера и даже есть лаборатория. Мы с Ларкой добрались до них и обо всём расспросили. Познакомились с Наташей и Сашей — у них прелестная девочка, но оба они геологи. Причем именно по алмазам. У Саши в Питере оказалась целая коллекция всяких замечательных камушков — он нам показывал. И рассказывал. В Африке кимберлитовые трубки ищут по пиропам, которые у нас считают гранатами. Только я не поняла — гранат это разновидность пиропа, или пироп — частный случай граната. Но это и не важно — я им сказала, что по этим самым камушкам они и найдут кимберлитовые трубки в Сибири. И что искать нужно начинать там, где встретили рассыпные алмазы, то есть на реке Вилюй.

— Так они тебе и поверили, — изобразил я недоверие.

— А причём тут я? Товарищ Сталин лично им приказал.

— Он что, специально для этого приезжал в Молотов?

— Ты действительно тупой, Субботин? Или просто дразнишься? Я всю нашу компанию завезла на обратной дороге в Москву и мы заехали на ту самую дачу. Нет-нет! Вина я даже не попробовала — помню, что ты мне запретил. Противный.

— Муська. Кончай говорить загадками. Ты что, на своём мотоцикле всю толпу перебросила из Перми в Питер? А на обратном пути завернула в Москву?

— На Ли-2, тупица. Думаешь, у тебя одного в кармане грозная бумага? И что твоё задание важнее моего? Дундук.

Мы тут же перешли на авиационные темы — у меня в моей комнатке в недавно выстроенном бараке горит собственноручно сложенная печка и распространяет вокруг себя чудесное тепло, что, если с улицы и с морозца, очень располагает к вдумчивым обсуждениям.

— Короче, Субботин, если уж искать алмазы до весны не сезон — останусь тут у тебя. Но за это будешь в нашей экспедиции пилотом. Едва на Вилюе сойдёт снег — отправимся.

* * *

Я каждый день мучил свою память, припоминая всё, что знаю о турбореактивных двигателях. Их много было вокруг на протяжении долгих лет жизни. Плакаты с разрезами на стенах учебных аудиторий. Сами двигатели в частично распиленном виде в том же авиационном институте. Я ведь даже зачёты по ним сдавал. Вот и сидел, вырисовывал и записывал то, что припоминал.

Ну, не проектировал я их никогда! И даже обслуживанием не занимался. Тут помню, тут не помню, тут вообще рыбу заворачивали. Мусенька обо всём этом знала ещё меньше меня. Зато она мигом перезнакомилась со всем составом конструкторского бюро и всех очаровала.

— Шурик. Я в особый отдел. Встретимся дома. Будет картошка с селёдочкой.

— Что ты в этом особом отделе забыла?

— Поставлю задачу разыскать профессора Стечкина. Расчётчики то и дело на него ссылаются, а где он — никто не знает.

— Да, слышал я эту фамилию. А что, он ещё жив?

— Тупица. На календарь посмотри. Какой у нас год на дворе? А завтра полетаем. Чем над чертежами с умным видом чахнуть, лучше съездим в твою лётную школу и разомнёмся там, порезвимся в эфире. А то совсем форму потерял в этом бумажном царстве. Да и мне стоит проветриться.

* * *

В лётной школе мы встретили немало знакомых — тут были и сотрудники, с которыми я работал, начиная с её основания, и вернувшиеся с фронта как на инструкторскую работу, так и «купцы», отбирающие молодёжь в свои части. Да, ещё Херменегильда Бюхель заканчивала формирование собственного москитного полка. Естественно, всем нужны были лучшие лётчики.

Ещё одна новость будоражила всех — Мо-1 в цельнометаллическом исполнении только что с завода. Естественно — вариант «Эквилибрист». Выходит, нашелся в стране для истребителей крылатый металл. Теоретически, машина от этого должна сделаться легче, но на самом деле этого не произошло — весь выигрыш в весе съело вооружение. Вместо пары ШКАСов на нем теперь стоит пара УБС — крупнокалиберных пулемётов Тульского производства. И ещё пара пулемётов обычного калибра направлена в сторону хвоста.

— И как, спрашивается, из них целиться? — вопрошает молодой человек в форме курсанта.

— Смотрите сюда, юноша, — подзывает его к самолёту один из инструкторов. — Это же элементарно, как вакса. Видите — гаргрот убрать решительно невозможно, потому что в нём находится картер заднего двигателя. То есть обзор назад за счёт возможности увидеть хоть что-то, повернув голову, отсутствует. Зато фонарь сделан слегка возвышенным, начиная от козырька и до середины. Правда, в образовавшееся пространство просунуть голову сможет, разве что белка. Поэтому сюда поставлено зеркало заднего вида. Через него прекрасно видно киль, служащий мушкой. А прицельная планка нарисована вот тут. Забирайтесь и смотрите.

Курсант, забравшись и подвигав прозрачным колпаком, радостно объявляет:

— А ничего так, вполне приемлемо. И понятно, для чего нужны риски на киле.

— Ты, Субботин, просто исчадие ада, а не конструктор, — мурлыкает Муська, покрепче хватая меня за локоть. — А машины, летающие задом наперёд, ты мне покажешь. И как их пилотировать? Тоже через зеркало?

— Ну, да, — киваю. — Но там класс лётчика должен быть просто фантастический, а то свалится. Мы всего-то десяток таких машин и построили, но я так и не отважился никого на них выпустить. И, думаю, не выпущу — это была заготовка, знаешь ли, на самый крайний случай. Кстати, если на обычном цельнометаллическом «Эквилибристе» оставить ту же пару передних ШКАСов, что стояли на деревянных, то с Мессером можно и на вертикали тягаться — моторы ММ-1 уже «разогнали» до трёхсот лошадок.

— Ух, ты. А что будет дальше?

— Ничего, — улыбнулся я. — Достигнут теоретический предел в отношении этого типа моторов. Иначе они не будут успевать отводить тепло. Или их понадобится охлаждать жидкостью.

Потом мы полетали на москитных истребителях, но не на «Эквилибристах», а на обычных. В чём разница? В закрылках. На обычном они обычные, поворачивающиеся вниз вокруг своей передней кромки — такие не оторвёт набегающим потоком воздуха, если ими резко сработать. В отличие от сбалансированных, которые неопытный пилот может в два счёта потерять. И ещё хвостовые рули у них, обычных, не представляют собой одной сплошной поворачивающейся плоскости, которую тоже можно обломать при слишком энергичном маневрировании на высокой скорости — поэтому в случаях «зависания» эти машины теряют заметную часть управляемости, даже при условии обдува хвоста, примерно так же, как и нормальные самолёты. Они не такие вертлявы, зато намного проще в пилотировании.

* * *

Майор Бюхель зацепила нас уже когда мы садились на мотоцикл, чтобы вернуться в Воронеж.

— Мусенька, Шурик! Тут ко мне в полк один курсант просится. Не знаю, как и быть, — проговорила она встревоженно.

— А чего тут думать — раз курсант, пускай учится.

— Так уже сдал все экзамены. Причем хорошо. И пилотирует вполне на уровне. Я и тех, кто слабее его, зачислила. Но у этого фамилия уж очень непростая — Сталин.

— Василий? — спросила Мусенька. Херми нервно кивнула.

— Блин горелый. Так и не получилось у меня жизнь ему сломать! Ведь был же нормальным пехотным ефрейтором!

— То есть он добился направления в лётную школу из обычной части, — сообразил я. — Упорный, однако.

Бю оглянулась в сторону проходной — за ней маячил одинокий курсант, поглядывающий в нашу сторону.

— Сержант, ко мне, — крикнул я ему. Мусенька посмотрела на меня взглядом разъярённой кошки.

Когда Сталин подбежал и доложил, что прибыл, я не стал тянуть кота за хвост, а сразу потребовал:

— Поклянитесь, что никогда не возьмёте в рот ни капли хмельного.

— Даже вина? — меня откровенно не поняли.

— Даже пива, — ответил я категорически.

— А в медицинских целях? — продолжил упорствовать сын вождя.

— В медицинских целях вам введут ректально, — усугубила моя бесценная.

— И наркомовские? — севшим голосом поинтересовался Василий.

— Вот пусть нарком сам их и унаркомит.

Парень выглядел озадаченным и явно затруднялся с ответом. Ему вообще хотелось послать меня куда подальше, но капитанские петлицы на шинели не позволяли этого.

— Клянусь никогда не брать в рот хмельного, — наконец выдавил он из себя явно через силу.

— Свободны, — отпустил я бедного. — Бю! Можно брать. И с повышением в звании тяни до последней возможности. Вообще держи его в чёрном теле. Типа вечным лейтенантом

Глава 53. Грибовский

Зима задалась какой-то невыразительной. Не было никакого наступления под Москвой — фронт проходил западнее Смоленска примерно в тех краях, где находится Орша. Зато немцы по своей собственной инициативе спрямили линию фронта, отступив сразу с нескольких участков на заранее подготовленные позиции — это нам рассказала Бю. Она по-немецки отлично понимает и всегда внимательно читает берлинские газеты.

Откуда она их берёт? Выписывает. Шучу, из Москвы ей доставляют по распоряжению товарища Сталина. Поступают они нерегулярно — то долго нет ни одной, то сразу пачка.

Мусенька получила несколько писем от отца, который сейчас, оказывается, на Северном флоте. Только не вполне понятно, в каком качестве, и на каких кораблях — прямо писать об этом не положено, а намёков мы в точности не поняли, потому что намекал он на торпеды, а они могут быть и на катерах, и на подводных лодках и даже на самолётах-торпедоносцах.

Из Воронежа мы отлучались только один раз — ездили в Казань за профессором Стечкиным. Летали, конечно. К мужику ведь нужен был правильный подход, поэтому я взял с собой кучу рисунков разрезов турбореактивного двигателя и притворился, будто хочу проконсультироваться у видного учёного. Ну а там, слово за слово, так он и попался — поехал с нами. Для начала разнёс в пух и прах всё, что напридумывал Архип Михайлович, но потом, когда у него спросили, а как будет правильно… дело пошло веселей.

Потом у нас был маленький слёт главных конструкторов. То есть перед самым Новым Годом приехали Поликарпов из Горького и Антонов из Саратова. Павел Осипович Сухой тоже заглянул со своего завода в Казани, да и Александр Александрович Архангельский из Москвы прилетел. И вот этим цветником мы сидели и приговаривали будущее детище товарища Люльки к нужным нам параметрам — тягу все просили килограммов восемьсот при массе движка не более трёхсот. А ещё эти учёные люди исписали доску вдоль и поперёк густыми каракулями формул, после чего решили сделать температуру в камере сгорания хотя бы немного больше семисот градусов и добиться компрессии порядка четырех с половиной.

Образцы решили для начала обкатать на одной из машин Москалёва — на той самой «Стреле», что он в режиме глубочайшей секретности разработал, испытал и уничтожил перед войной. Откуда они про неё узнали? Я рассказал. А Москалёв признался, что чертежи, которые были велено сжечь, сгорели не все — то есть самое нужное можно будет отыскать по дальним тумбочкам.

Мои наброски с изображением второго контура с раздельным приводом на компрессоры низкого и высокого давления от двух разных турбин через внутреннюю ось, проходящую через ось наружную, тоже всячески обсчитали и мудро кивнули в семь голов. Такой вот вышел у нас стихийный междусобойчик под стенограмму, которую вела всё та же Наденька. Потом по моей просьбе ударились в воспоминания о том, кого бы можно было привлечь к этим работам из числа башковитых хлопцев. Припомнили Юрия Победоносцева из МВТУ — он известен работами по горению порохов внутри ракет, а у нас задачи довольно сходные по газодинамике процессов. Архангельский обещал потолковать с человеком.

Так что идея привлечь к сотрудничеству лучшие умы, когда-либо отметившиеся на ниве создания воздушно-реактивных двигателей, бурного развития не получила. Да и Победоносцева нам приходилось привлекать, в основном, по отдельным вопросам, связанным с участком от камеры сгорания до выходного сопла.

Потом были эскизы, чертежи, тяжбы с технологами, поиски нужных материалов и тех, кто умеет делать из них то, что мы задумали. Но к весне образец мы на стенд поставили. Тяга у него был вдвое меньше, чем хотелось, зато вес получился вдвое больше. Одновременно подоспел и самолёт под него. Не совсем тот, что был уничтожен в конце тридцать восьмого — с передней стойкой неубирающегося шасси и не однокилевым хвостом, а с двухкилевым. Рули высоты, они же элероны, на задней кромке треугольного крыла расступились от фюзеляжа, дав выход реактивной струе. Вот эту машину я и поднял в небо, изучив отчёты обоих испытателей, что работали с прототипом. У этого планера неизбежно должно было оказаться множество особенностей.

Нет, не люблю я реактивную тягу — это не полёт, а ураган какой-то. С шасси потоком набегающего воздуха сдуло штаны. Какая была достигнута скорость? Не надо смеяться над бедным лётчиком — я еле попал на полосу — мне было не до приборов.

Когда я выбрался из кабины, мокрый, как мышь, первая мысль у меня была совершенно неприличной — весна сорок второго, а я уже взлетел на реактивном!

* * *

— И где вы, скажите на милость, увидели здесь японского городового? — ко мне подошли Поликарпов с Москалёвым и извлекли моё бренное тело из бурных объятий благоверной, которая объясняла, какой я непроходимый гад, потому что нельзя летать на столь сыром самолёте — для этого существуют лётчики-испытатели. Ну да, я ей не про всё рассказываю, но тут ничего утаить не удалось.

— Как полагаете, Александр Трофимович, стоит продолжать развитие этой тематики на базе деревянного планера? Или лучше поскорее сориентироваться на металл? — поинтересовался Александр Сергеевич.

— Вы, товарищи конструкторы, не горячитесь, — поторопился я их остудить, глядя в горящие от возбуждения глаза обоих. — Первым заказ на реактивный истребитель, по моему плану, должно получить конструкторское бюро под руководством товарища Микояна, а вторым подобная работа выпадет на долю команды Сухого — многоцелевой истребитель-штурмовик. Товарища Ильюшина мы попросим сделать двухмоторный бомбардировщик. А у вас, Николай Николаевич, сейчас и без этого много работы с совершенствованием серийных истребителей — чай, тоже переходите на цельнометаллические монопланы. До вас дело дойдёт, когда реактивные моторы станут вещью, более-менее, отработанной. А отрабатывать их предстоит Александру Сергеевичу на базе этой самой «стрелки». А уж деревянная она будет или дюралевая — сами увидите. У вас на носу звуковой барьер — поэтому не стремитесь выйти за пределы опытных образцов.

— Вот, значит, как? — нахмурился Поликарпов. — Вы уже заранее всё спланировали, заранее всё знаете. И в будущем для меня уже нет места?

— Отнюдь, — поспешил я его успокоить. — Как раз в отношении именно вас у меня самые серьёзные планы, но они связаны со временем после Победы, — я так и произнёс это слово с большой буквы. — А до тех пор, простите, нет у нас авиаконструктора, более загруженного самыми важными делами.

— И что же это такое меня ожидает, если не секрет?

— Вы ведь не раз видели карту нашей страны. Замечали, что мест, куда только самолётом можно долететь, на ней воз и маленькая тележка. Людям потребуется воздушный транспорт самых разных размеров и грузоподъёмности, причем, не только общественный, но и личный.

— Э! — коротко отреагировали Москалёв и Поликарпов.

— У, — сделала им «козу» Мусенька. — Имейте совесть, товарищи! Вы представить себе не можете, сколько жизней лучших испытателей забрала реактивная авиация. Человек с того света вернулся, а вы, скорее, расспрашивать его про ваше будущее! Трудовое оно будет, трудовое.

* * *

В Москву нас с Мусенькой вызвали уже на другой день. Но не к Сталину, а к главкому ВВС.

— Вы что, забыли уже, где служите? — грозно нахмурил брови Павел Фёдорович Жигарев, едва мы вошли в его кабинет и доложили о прибытии. — Ладно, не оправдывайтесь. Знаю я, где вы и как. Товарищ Сталин сообщил мне о данных вам поручениях. И, да, самолёты, затребованные вами, Мария Антоновна, для экспедиции на Вилюй, будут предоставлены. Но, прежде чем отпустить вас в Сибирь, хочу воспользоваться особыми, так сказать, свойствами вашей памяти. В стране сложилась весьма непростая ситуация с учебными самолётами. У-2, как и По-2, хотя они практически одно и то же, все до последнего уходят в действующую армию. То есть не хватает машин даже для первичного обучения лётчиков. Ещё хуже обстоят дела в лётных школах — истребителей и бомбардировщиков буквально не на чем учить — даже двухместные УТИ-16 и УТИ-17 выгребли все до последнего — их переоборудуют в ракетоносцы для подавления зенитных батарей. Ваш коварный план, товарищ Субботин, сработал настолько хорошо, что поставил лётные учебные заведения в исключительно тяжёлое положение. Извольте расхлебать заваренную кашу ещё до того, как отправитесь на поиск алмазов. Иначе там обойдутся без вас.

Скажу прямо, на Вилюй я не очень рвусь. Просто Мусенька на меня рассчитывала. Одним словом, выйдя из кабинета, мы направились прямиком в управление по заказу самолётов — надо было разобраться с тем, насколько загружены заводы. Ну, не может быть, чтобы нигде не оставалось ни одной щёлочки. Уж У-2-то можно строить в любой кроватной мастерской, на любой мебельной фабрике!

Признаюсь сразу, в управлении нас «плохо поняли». Начальник сразу принял обиженный вид, а его сотрудники давали знакомиться с документами только после нажима. То есть — что это за два капитана такие выискались, которым поручили выполнить за них их же работу? Естественно, готовить справку по нашим требованиям, никто и не подумал. Ищите сами — таково было единодушное мнение. Так что толстые папки мы листали на подоконнике в одной из комнат, заставленных столами, которые все были заняты.

— Никогда не знала, что есть город с таким названием, — шепнула мне Мусенька, перевернув очередную страницу.

— Какой такой город? — переспросил я.

— Шумерля.

Название это присутствовало на штампе письма, где директор завода номер 471 сообщал о том, что, согласно полученного задания, во втором полугодии 1941-го года было выпущено одиннадцать планеров Г-11. Вот тут я и призадумался — что-то было мутно. Второе полугодие — это уже война. И зачем понадобились планеры в то время, когда… И, ладно бы, если б на мои вопросы тут хоть кто-нибудь по-человечески ответил! Ведь ничего, кроме обтекаемых фраз и показного недружелюбия!

Шумерлю мы отыскали в атласе, предоставленном нам секретарём командующего — это оказалось в Чувашии. Прыгнули на мотоцикл и через считанные минуты вкатили его в наш Мо-4 на Центральном аэродроме. Чувашия — это не очень далеко, а мы ребята быстрые. То есть — мобильные.

Не обмануло меня предчувствие, возникшее при виде буквы «Г» в обозначении марки летательного аппарата — главным конструктором тут оказался майор авиации Владислав Константинович Грибовский. Я читал об авиетках его разработки, построенных в предвоенные годы, но каких-либо подробностей о его творчестве или жизненном пути не знал. Помню только, что машинка была летучая, и движок на ней стоял очень скромной мощности — чуть ли не мотоциклетный.

Так вот — на этом заводике строили десантные планеры и, подумать только, лёгкие двухмоторные бомбардировщики Як-6. Двигатели на этих самолётах — обыкновенные давно известные М-11. Вот тут я и призадумался. Это что же выходит? Товарищ Яковлев, опоздав с истребителями, решил подсуетиться насчёт ночного бомбардировщика? По моим воспоминаниям эта машина появилась ну никак не весной сорок второго, а несколько позднее. Ну да — ночники сейчас в большом почёте. А чем, интересно, отличается эта машина от того же Мо-2? Перерыв документацию, пришел к выводу — только бомбовой нагрузкой. Хотя с пятисоткой под брюхом она выходит несколько перегруженной — примерно настолько же, насколько и Мо-2. А ночники этого не любят — им сподручней парить в тёмных небесах, аки бабочки, бесшумно и невидимо. Опять же поставить глушители на звездообразные моторы труднее, чем на однорядник — нет, машина, конечно, неплоха, но реальной надобности в ней нет.

В качестве пассажирского самолёта? Да есть и другие, не хуже. Взлётно-посадочные характеристики у этого аппарата тоже не выдающиеся — ни с СХ-1, ни с Мо-2 даже рядом не стояли. Тем не менее, товарищ Яковлев сумел сманеврировать ресурсами и «замутил» проект в потоке мэйнстрима. Просто зла на него не хватает!

Что же касается десантного планера… Хм! И ещё раз Хм! Кому он сейчас нужен? Грибовский с ответом на этот вопрос затруднился — первые несколько штук осенью сорок первого с завода забрали, а потом перестали даже вспоминать о них — стоят рядком на краю лётного поля и стареют под действием погодных воздействий — они же деревянно-тряпочные.

Пока я во всём этом разбирался, Мусенька облетала Як-6.

— Знаешь, — сказала она, — ничего так аппарат, но не орёл. Мне на мошике и взлетать сподручней, и садиться. Я сейчас ещё разок поднимусь, попробую бомбить.

Пока она проверяла машину в деле, мы с Владиславом Константиновичем с земли наблюдали за её эволюциями и неторопливо разговаривали за жизнь. Я потихоньку, наводящими вопросами, выяснял, как он тут оказался, и чего наизобретал.

— Понимаешь, Шурик, — я попросил его так ко мне обращаться, — на словах все осознают нужность легкомоторной авиации. А на деле она оказывается задвинутой куда-то в самый дальний угол. Я перед войной построил учебно-тренировочный низкоплан — уж, казалось бы, чего ещё нужно! И для начального обучения годится, и для высшего пилотажа — то есть с него сразу можно пересаживаться на истребитель. Делался он на планерном заводе из самых простых материалов — а в серию так и не пошёл. Хотя и в соревнованиях участвовал, и до сих пор летает где-то в системе ОСОАВИАХИМА.

— Один? — спросил я.

— Один. Его пару раз пришлось немного переделать, но он от этого хуже не стал.

Я промолчал в ответ. Как раз моя радость приземлилась и подошла к нам, смешно морща носик:

— Нет, не орёл, — подтвердила она ранее высказанную мысль. — Но для обучения курсантов вождению двухмоторников очень даже ничего. И навыки бомбометания на нём можно осваивать — то есть вполне годная учебная машина.

— А с пикирования? — полюбопытствовал я.

— Это отдельный вопрос. С пологого — без проблем, а на крутое планер не рассчитан, — заметил Владислав Константинович.

* * *

Этим же вечером мы вернулись в столицу. А с утра принялись за поиски Г-20 — того самого самолёта, о котором вспоминал Грибовский. Кто-то из управления лётной подготовки вспомнил, что видели его в последний раз где-то в Рязани. Туда мы и вылетели, не мешкая. А уже вечером я мог доложить Жигареву о том, что задание выполнено — найденный самолёт оказался на ходу и полностью оправдал мои ожидания — очень приличная машина как раз для обучения курсантов.

Решение по этим вопросам приняли быстро — телеграмма о прекращении выпуска десантных планеров Г-11 и начале производства самолётов Г-20 ушла на завод в Шумерле в этот же день. Кому из управления заказов самолётов настучали по голове, я не знаю — весна уже в самом разгаре — где-то на Вилюе вытаивают из-под снега кимберлитовые трубки, которые мы должны отыскать. Ну, не совсем мы — геологи.

Глава 54. Про международную обстановку

Апрель у нас в России месяц ещё наполовину зимний — то есть холодный, а иногда и снежный поначалу. Впрочем, сугробы подтаивающего снега в лесах встречаются и в мае. Поэтому мы пока не слишком торопимся в Якутию. Вернее, торопимся, но без поспешности. Мусенька хлопочет о сборах в дорогу большого коллектива геологов, а я бездельничаю. При этом живём мы на ближней даче товарища Сталина, той, что в Кунцево, которое сейчас не Москва, а Подмосковье. Гостевая комната тут расположена рядом с кабинетом вождя, а сам он охотно с нами общается. Судя по всему — пытается выпытать хоть что-нибудь о будущем. Имеется в виду — послевоенные реалии. Без нажима действует, просто заводит разные интересные разговоры и поглаживает нас по шёрстке.

Но мы упорно держимся — понимаем, что, если убрать с доски фигуру Хрущёва — найдётся кто-нибудь другой, не менее способный к решительным действиям в момент смены руководителя.

— А знаете, товарищ Субботин, что товарищ Туполев на вас обижается?

— За что, интересно? Я ведь ему ничего плохого не сделал.

— Плохого ничего, но и хорошего тоже. Хотя его сподвижникам Сухому и Архангельскому очень серьёзно помогли.

— Я не разбираюсь в стратегических бомбардировщиках — у авиации дальнего действия свои особенности, а память у меня не резиновая. Сами понимаете, что чердак я набивал всем, чем попало, больше девяноста лет. Там сейчас огромная свалка хлама, разобраться в котором просто невозможно, поэтому я пользуюсь исключительно тем, что оказалось наверху.

— Довольно эффективно пользуетесь — как ни странно, потребности армии в самолётах оказались удовлетворены. Причем сами лётчики свои машины не ругают. А вот в Германии наблюдается нехватка и материальной части, и пилотов. Товарищ Чкалов и его Первая Воздушная делают больно стране Суоми, практически безнаказанно терроризируя днём всё, что движется, а ночью — всё, что светится. К товарищу Молотову уже обращался ряд влиятельных лиц из Хельсинки с предложением сесть за стол переговоров. Как полагаете — стоит нам на это пойти?

— Отчего бы не пойти. Пускай капитулируют и платят контрибуцию. Молоком, там, маслом, и ещё чего у них есть. Советский народ должен хорошо питаться.

— А как вы смотрите на возможность создания Финской Советской Республики?

— С отвращением. Нам их мелкобуржуазные проблемы не нужны. Пусть пропустят нашу армию к границе с Норвегией и предоставят аэродромы для обработки с воздуха рудодобывающих предприятий.

— Какой вы решительный! Нет, разрушать промышленность Норвегии нам не с руки. Братский норвежский народ этого не поймёт — ведь очень многие его представители сейчас служат в рядах Красной Армии.

— Надо же! А я и не знал, — пришлось мне честно сознаваться.

— А что вы думаете о дальнейшей судьбе Румынии, Болгарии, Венгрии и Югославии?

— Югославия со своей судьбой пусть разбирается сама. Я верю в товарища Брос Тито. Наш это человек. Ему не грех и помочь. В Румынии и в Болгарии, насколько я помню, сейчас царизм. Это очень хорошо. Стабильный дружелюбный сосед ещё никому не мешал — главное, заключить с ними оборонительный союз и больше ни во что не вмешиваться. А что творится в Венгрии? В прошлом варианте им крепко влетело от немцев — кажется, Будапешт тогда очень пострадал.

— Мосты через Дунай ещё осенью серьёзно повредила наша авиация. Теперь с фронта отводятся венгерские части — пусть их и немного, но это хороший признак. Позиция Будапешта так до конца и не ясна. Зато Болгария в одностороннем порядке вышла из войны, полагая, что через пылающую в огне войны Югославию и дружественную нам Румынию Гитлер до них не дотянется. Сейчас у болгар сложные отношения с Тито из-за тех территорий, что фюрер отвалил им от щедрот своих.

— А Чехию или Австрию мы бомбим?

— Изредка и понемногу. Когда выявляем действительно важные цели. Невозможно повсюду быть одинаково сильными, — Иосиф Виссарионович выглядел довольным. — А известно ли вам, Александр Трофимович, что шестицилиндровые однорядные двигатели товарища Бессонова освоены в производстве на Горьковском автозаводе для лёгких танков Т-60.

— Никогда бы не подумал, — сознался я, — что моторы воздушного охлаждения можно ставить на бронетехнику.

— Они были переработаны на водяное охлаждение и выполнены с горизонтальным расположением цилиндров. Бензин они теперь потребляют обычный, автомобильный, и называются БТ — Бессонов танковый.

Что же — практика комплектования танков авиационными моторами мне известна. Однако обычно для этого использовали двигатели, выработавшие свой ресурс в авиации, а тут — смотри до чего дело дошло! Не иначе — самолётов в стране действительно достаточно. Ох, не напрасно я мудрил с товарищем Поликарповым!

— А скажите, товарищ Сталин! Не поставляем ли мы наши самолёты кому-нибудь из союзников?

— Англичане попросили МиГ-3 и По-3 для ПВО.

— И что мы им ответили?

— Думаем. Машины всё-таки секретные.

— Отдавайте те, что смешанной конструкции. Пересаживайте наших летчиков на цельнометаллические, а послужившие на фронте продавайте союзником по сходной цене.

— То есть что? Вместе со шнягами и приблудами? — Иосиф Виссарионович имел в виду винты изменяемого шага и автоматику, выбирающую оптимальный угол поворота лопастей.

— Конечно. Пусть срисовывают, если хотят. Эти решения вот-вот станут общеизвестными — пора снимать с них гриф секретности. Выигрывает тот, кто держит ровный темп развития.

— Имеете в виду перспективы развития реактивной авиации?

— Имею. Но предупреждаю — это быстро не получится. Макетный самолёт с мотором-макетом — только первый шажок. Сам я на скоростных реактивных машинах не специализировался, а всё, что помнил, сообщил Москалёву. Он обещал проверить и отписать Микояну с Сухим обо всём, до чего докопается. Кстати, а что, товарищ Бартини всё ещё прохлаждается в местах не столь отдалённых?

— Наведу справки, — пообещал Иосиф Виссарионович.

Но меня уже понесло:

— Непорядок это, товарищ Сталин, что в то время, когда вся страна куёт оружие победы, один из квалифицированнейших авиаконструкторов болтается неизвестно где и непонятно чем занимается. Вы не находите?

Сталин встал из-за стола и сказал, что ему пора на работу. Стенографистка Наденька закрыла свой блокнот и посмотрела на меня испуганными глазами.

— Ты чего-нибудь или кого-нибудь боишься? — спросила она севшим голосом.

— Только Мусеньки, — ответил я, не задумываясь. Меня всё еще несло, поэтому я и не подумал останавливаться. — Понимаешь, мне противно от того, что авиаконструкторы подсиживают друг друга, буквально из горла вырывая ответственные заказы. Нет уж — пока ноги меня носят, буду четко нарезать задачи, и требовать бесконечного вылизывания создаваемых самолётов. Ты просто не представляешь себе, сколько неприятностей случилось по причине неоптимальных решений, глупых тяжб и начальственного произвола. Даже, припоминаю, какой-то снабженец стал главным конструктором и в кратчайшие сроки создал истребитель, который категорически отказался взлетать.

— А фамилию этого конструктора не припомните? — от двери спросил товарищ Сталин.

— Не хватало мне ещё память всякой ерундой засорять! — воскликнул я в сердцах.

Глава 55. Про крылья танка, квадроциклы и стратегические бомбардировщики

Обожаю бездельничать и всегда тяжело переживаю, когда заканчивается отпуск, потому что приходится прекращать заниматься тем, чем хочешь и начинать делать то, что велят. Словом в Саратов я выехал на поезде, чтобы получить Ан-226 для нашей экспедиции.

Да, здесь на заводе теперь делают именно эти самолёты, а Олег Константинович Антонов руководит конструкторским бюро. Его я нашел на площадке за ангарами, расхаживающим вокруг небольшого танка. Видел я такие — это Т-60. Их довольно много было в войсках. Как на мой вкус, так это, скорее танкетка, потому что бронирование противоосколочное или противопульное, что почти одно и то же. И пушка мелкокалиберная. Башня у него сдвинута набок — в общем, машинка своеобразная, можно сказать — танк не противотанковый, а противогрузовиковый.

И почему я не удивился, увидев, что стоит на нем двадцатитрехмиллимитровка? Вот пошла эта пушка — достаточно было принять на вооружение нормальное орудие, как оно тут же всем понадобилось.

Ну да это — дело житейское. И ещё более естественно то, что Олегу Константиновичу заказали планер для транспортировки лёгкого танка по воздуху. Вот он и примеряется.

— Привет, Трофимыч! — обрадовался он мне. — Хочу тебя попросить, позволить мне воспользоваться бипланной коробкой от твоего «Сарая». По соотношению массы груза и подъёмной силы выходит как раз то, что нужно. Даже чуть больше полутонны остаётся запаса.

— Хочешь просто срисовать? Нет, так не пойдёт. Бери в Горьком сразу готовый конструктив — то есть весь «Сарай» без фюзеляжа, но с моторами и хвостом.

— Мне не самолёт заказали, а только планер, — развёл руками Антонов.

— Потому что не понимают, — ответил я без колебаний, — того, что каждый раз, переправив технику к партизанам, придётся сжигать труд сотен людей? Нет уж, народное добро должно быть надёжно защищено. И твердая конструкторская позиция тому порукой.

— То есть, что? Придётся конструировать кабину и шасси? Я ведь предполагал, что взлёт и посадка пройдут с танковыми гусеницами, а управлять полётом планера будет мехвод.

— Если планера — то тут ты прав. А если самолёта, то да, шасси нужно приделать под крылья. Впрочем, они у нас тоже готовые имеются на Ан-226. Их просто нужно приладить правильно. А кабину возьми у Москалёва с его сверхлёгкого штурмовика и пристрой посередине на верхнее крыло.

— И как на это посмотрят Николай Николаевич и Александр Сергеевич?

— Они на это давно смотрят с огромным дружелюбием и нескрываемым удовольствием. Ты что, не заметил, насколько высокая степень унификации между их детищами? Особенно, по деталям крыла. Штампы Горьковского автозавода и для Ан-226 поставляют добрую треть набора. Штуцеры, переходники, системы управления и контрольные приборы — все с одной машины подходит к другой. Капоты тебе ведь в Воронеже делают. И для Горьковских «Сараев» тоже в Воронеже. Так что не мучайся — лепи все в одну кучу и, чистого неба твоему детищу.

— Ладно, успокоил ты меня. А то, знаешь, нашептывают, будто Поликарпов и Москалёв создали своё кубло и стараются всех под себя подогнуть.

— А ты не будь дураком — сразу доносы пиши, куда следует. Мол, создают нерабочую обстановку подозрительности — пусть их, где следует, подержат за вымя и предупредят, насчёт распускания языка. Ты, Константиныч, не обижайся. Мне нужно торопиться. Я ведь сюда буквально на часок — мне сегодня самолёт в Пермь… тфу, ты, никак не привыкну, что она теперь Молотов. В общем, забираю транспортник и адью.

* * *

Расскажу немного о подготовке к экспедиции на Вилюй. Я ведь не просто сидел на ближней даче у Сталина, а частенько увязывался вместе с ним на его работу. Он шел к себе в кабинет, а я отправлялся в Кремлёвский гараж.

В это время в нашей стране давно уже поставлены на производство тяжелые мотоциклы с коляской. Они считаются лёгкой бронетехникой, поскольку на них можно установить пулемёт, и поступают исключительно в войска. Делают их, то ли на трёх заводах, то ли на четырёх, но важно то, что моторы их всех «списаны» с одного и того же немецкого «БМВ», аналогичного тому, что стоял на моём самодельном самолёте.

Сил у них около двадцати, все они воздушного охлаждения, но относительно низкооборотные. Вот на их основе я и наделал простеньких квадроциклов. В качестве колёс взял самолётные дутики, бросил понижающую цепную передачу на заднюю ось — и всё. Получился микротрактор. Может увезти двоих, но не очень быстро. А нечего по тайге гонять, словно ненормальные — хватит и двадцати километров в час. Зато усилие на крюке позволяет катать тележки или даже волочить брёвна.

Затык был только с грунтозацепами на колёсах — авиационные колёса не снабжают глубокими протекторами. Думал уже, что придётся на заднюю пару надевать цепи, но на резино-техническом мою головную боль приняли близко к сердцу и за два квадроцикла сделали новую форму для шин.

Вообще-то, если без наворотов, квадроцикл — машина несложная. Тут вся закавыка в моторе — если он есть, то всё хорошо, а, если нет — труба дело. И не забыть поставить вентиляторы для обдува цилиндров. И позаботиться, чтобы никто в них пальцы не сунул. Товарищ Сталин с интересом наблюдал, как по одному из подмосковных полигонов артиллеристы таскали за такими тарахтелками сорокапятку и артиллерийский передок, а потом сказал мне, что после экспедиции на Вилюй предоставит мне вечный оплачиваемый отпуск.

Тем не менее, прежде чем отпустить меня, он, впервые на моей памяти, раскурил трубку, распотрошив для её набивки две или три папиросы «Герцеговина Флор». Некоторое время прохаживался по веранде своей дачи мимо меня, сидящего на диване, а потом произнёс:

Видите ли, товарищ Субботин! Многие вещи, которые вы делаете между прочим, словно неохотно, под действием обстоятельств — на поверку оказываются достаточно интересными во многих отношениях. Скажем, артиллеристы категорически настаивают на скорейшем переводе на квадроциклическую тягу для начала хотя бы стодвадцатимиллиметровых миномётов. Однако, мощности наших заводов не готовы к выполнению подобного заказа.

— Загвоздка в моторах, — понял я.

— Как всегда, — кивнул Иосиф Виссарионович.

— Попросите у англичан. Припоминаю, в это время у них одних только типов мотоциклов было, как собак нерезаных. Наверняка найдётся что-нибудь подходящее. Уж, я чай, найдётся в автобронетанковом управлении истинный знаток, способный подобрать нечто стоящее.

— Пожалуй. Поставлю этот вопрос на контроль. А что ещё представляется существенным?

— Так всё существенно, товарищ Сталин. Бульдозерные ножи, экскаваторные ковши, грейдерные захваты и скреперные полуприцепы для перемещения грунта. Плуги и культиваторы для фермеров…

— … фермеров?

— Сейчас это называется хуторское хозяйство. Пусть оно становится эффективным.

— Это мелкобуржуазный подход.

— Это наши советские люди, производящие продукцию сельского хозяйства для городского населения. Чем товарней их производство, тем больший вклад в построение социализма они вносят.

Иосиф Виссарионович никак не отреагировал на мой «посыл». Ухмыльнулся, и сделал несколько шагов. Вот не думал я, что вождь и отец народов может выглядеть таким безоблачным.

— Товарищ Поликарпов, — доложил вышедший из дома… не знаю, охранник он или прислужник. Хотя, как мне кажется, охранники тут все.

— Проси, — старомодно отозвался товарищ Сталин. — Мы перейдём на второй этаж в комнату с большим столом.

* * *

Рулоны ватмана раскатывали втроем — они здорово скрутились в тубусе и никак не хотели расстилаться по просторной столешнице. Пришлось придавливать их, чем попало, чтобы не сворачивались в трубочку. Я был ужасно недоволен, если не сказать, встревожен, потому что увидел — речь пойдёт о двухмоторной машине, от разработки любого вида которых, всеми силами старался Николая Николаевича уберечь. Ну не отдаст Туполев этого направления никому и никогда. Хотя, идея была интересная. Бомбардировщик с моторами М-82, рассчитанный на пять тонн бомбовой нагрузки и весьма солидную дальность полёта. И вообще в нём просматривалось нечто ужасно стратегическое. То есть — понятно, берёшь больше горючего, летишь дальше, но везёшь меньше бомб. Главное взлётный вес вдвое больше сухого, а максимальный взлётный — втрое.

И название говорит само за себя — ночной бомбардировщик. Вот тут-то меня и осенило. Сейчас конец, пусть и не самый, весны сорок второго. Судя по бронекреслицам с бронеподлокотниками на По-2, Мусенька ввела Николая Николаевича в курс дел относительно идеологии ночных бомбардировочных действий не позднее начала сорок первого. То есть — прошло больше года. А конструкторское бюро в Горьком в начале этого периода было далеко не перегружено. Да и производство не лихорадило — имела место напряжённость, но в пределах обычных для этого времени интенсивностей.

То есть, тайком от меня, действуя в сговоре, Поликарпов при полном попустительстве Сталина… страшно подумать, чего они натворили! Тем более, что самолёт почти насквозь деревянный, а Шевцов в Молотове уже довёл М-82 примерно до полутора тысяч сил мощности…

Походив вокруг чертежей и присмотревшись к некоторым деталям, я встал так, чтобы видеть обоих заговорщиков.

— Что показали войсковые испытания?

— Я же говорил, что его не проведёшь, — улыбнулся Поликарпов.

— Отличные результаты показали войсковые испытания, — согласился товарищ Сталин. — Заводы в Чехии и Австрии это подтверждают, — он выложил аэрофотоснимки разрушенных производственных корпусов. — Фронтовая авиация и авиация дальнего действия затеяли нешуточный спор — кому этими самолётами пользоваться. Но, ни те, ни другие, словно не слышат приказов о возврате прошедших проверку машин обратно на завод. Потому что товарищ Тито предоставил исключительно удобную площадку, где можно и заправиться, и подвесить новые бомбы.

— А ПВО? — не понял я.

— С самолётами ПВО разбираются Пе-3. Они же наводят группы подавления на проявившие себя зенитные батареи. Техника работы по объектам в тылу противника непрерывно совершенствуется. Не откажетесь с нами поужинать, товарищ Поликарпов?

Глава 56. Экспедиция

Наконец-то я в Якутии. Мотаюсь от лагеря, расположенного на одном из небольших притоков Вилюя то в Якутск, то в Красноярск — доставляю горючее, картошку, лук и прорву самых разных вещей, составляющих экспедиционное оборудование. Ещё гвозди, рабочих, насосы. Да не перечислить всего.

В лагере стоит рядок добротных армейских палаток, и возводятся капитальные постройки. Прежде всего, баня на лиственничных сваях — тут вокруг вечная мерзлота, поэтому без свай — никак. Ещё частенько приходится пересаживаться на двухместные гидропланы «Бекас» — таково поэтическое название летающей лодки Мо-6. На них мы с Мусенькой и начальником экспедиции Василием Ивановичем Ступиным выбрасываем и забираем геологоразведочные группы в те места, где есть хотя бы небольшие подходящие для посадки акватории.

Основная часть геологов — студентки. Парни-то на войне, а девчат, кто поживее характером и интересуется практической стороной будущей профессии, пригласили сюда на летнюю практику. Самая молодая из них — та самая Лариса Гринцевич, что по Мусенькиным воспоминаниям отыскала в этих краях первую кимберлитовую трубку — она вообще первокурсница. Другие девочки постарше, но тоже семисёлки ещё те.

Научными руководителями у нас уже выучившаяся на геолога Наталья Сарсадских и её муж — Саша Кухаренко. Саша — не очень полевой геолог — после ранения, полученного в Советско-Финскую ему удобнее работать в лаборатории. Но у нас в лагере для него вполне хорошие условия. Наташа тоже не совсем свободна в перемещениях — маленькая дочка постоянно требует материнского внимания. Вот и достаётся этим ребятам основная работа по разбору и анализу доставляемых образцов.

Признаюсь сразу — во все аспекты происходящих событий мне вникать некогда, однако тут создана довольно приличная транспортная инфраструктура. Якутские лошадки с проводниками якутами, верховые и вьючные олени с каюрами-эвенками, четыре квадроцикла, на которых уезжают и возвращаются геологические группы. Мешки с пробами, промывочные желоба, мешочки со шлихами, лупы и пинцеты — я не могу не видеть того, что работы сразу организованы широко. Даже радиосвязь имеется со всеми.

На самом деле всё это великолепие посреди сибирской тайги организовала не только моя благоверная — начальник экспедиции Василий Иванович Ступин на самом деле никакой не Иванович и совсем не Ступин — это Василий Сталин. Кавалер ордена Красной Звезды и сержант авиации, находящийся на этом курорте по причине ранения. Здесь его никто в лицо не знает, а мы с Мусенькой никому не скажем. Нам прикольно, что сын пошёл по стопам отца — тоже начальник партии, только геологической, а не Коммунистической.

Да, кроме гидропланов у нас ещё есть три По-2 с винтами переменного шага — они короче разбегаются перед взлётом и шибче тормозят после посадки. Но всё равно ремонт шасси для них — постоянная процедура. Тут совсем не степи, а не заметить камень в траве — обычное дело. Поэтому запчасти постоянно с собой.

Вообще-то мне здесь скучно. Нет, покою не дают — реально, лётчиков у нас меньше, чем самолётов, то есть всё время или везу кого-то, или что-нибудь починяю. Но голова-то работает в своём привычном ключе — я тревожусь за то, как идут дела с реактивными двигателями, за события на фронте, а вести оттуда приходят тревожные. С одной стороны Финляндия вышла из войны, подписав безоговорочную капитуляцию. С другой — южнее Киева происходит настоящая мясорубка. Наши каждый день отступают «после упорных продолжительных боёв» Правда, называемые Левитаном оставленные населённые пункты на нашей крупномасштабной карте находить удаётся редко, но всё равно — противник ломит. Он рвётся к Днепру. На Ленинградском направлении тревожное затишье, об успехах армии Югославии тоже давненько ничего не сообщали.

И ещё меня тревожит недавнее прошлое. Прошлое моей нынешней здешней жизни.

— Мусь, а как ты законтачила с НКВД? — очень уж странными выглядят события последних дней. Никогда бы не подумал, что Сталин с Поликарповым станут водить меня за нос — я ведь, кажется, достаточно удачно взял в свои руки бразды правления основными направлениями развития авиацией. А тут — бах, и целый самолёт создан тайком от меня. Хотя, я ведь постоянно погружался в частные вопросы, а на общую картинку особого внимания не обращал. По прошлой жизни знаю, что Туполев должен усиленно работать над Ту-2, который на эту войну так толком и не успеет.

— Да очень просто законтачила. Написала оперу.

— Ты ведь даже нот не знаешь! — ступил я. — Какую к Альдебарану оперу?

— Донос на себя написала, лично отнесла, куда следует, и потребовала, чтобы его зарегистрировали по всей форме. Проверять сигнал прислали Егора Конарева. Он такой молоденький был, забавный. И, конечно, ничуточки мне не поверил. Да нам с тобой обоим до конца не верили, считай, пока война не началась. Но со мной это было не так-то просто — ты как раз объявился в аэроклубе — мальчик-старичок. Как Егор над этим голову ломал — обхохотаться. Он даже потребовал к себе в помощь настоящего авиатора — тогда и подключили к нашему делу Крутилина. Я его честно предупредила, что мешать тебе не нужно — ты и сам всё сделаешь правильно.

Но до товарища Сталина сведения о странных детях дошли. Вот тогда-то мы с ним и поговорили. Я его строго отчитала за неэффективно проведённые репрессии, и за младшенького, за Васю. А то, сдал ребёнка под присмотр своей охране, а сам принялся горевать по жене. Как же он на меня за это злился! Нет, виду не показывал, но до тех пор, пока ты не пролетел перед Чкаловым хвостом вперёд, ни разу ничем не поинтересовался. Кстати, как это ты такой фокус сумел провернуть?

— Элементарно. Это же схема «Утка». Правда, крыло получается слишком ламинарным — падает подъёмная сила — мне на моём маломощном движке с трудом удалось удержаться в воздухе. Ну и рулить по зеркалам не подарок. Особенно, без авиагоризонта. Ты не уводи разговор, — спохватился я, поняв, что моя сливочная пытается сменить тему.

— Ну, после Франкистского мятежа в Испании отношения между нами начали налаживаться, так что репрессии товарищ Сталин провёл аккуратней — политических с уголовниками в одних лагерях не смешивал, расстреливать запретил вообще, да ещё и запретил принимать к сведению анонимные доносы. Так что карающая метла оказалась пореже.

* * *

Мы сидим с Васей на берегу речки и удим рыбу. Мусенька колдует над казаном, где готовится уха. Неподалеку покачиваются на воде наши «Бекасы» — ждём выхода группы с маршрута сюда, в условленное место — не во всех районах Вилюйщины можно сесть, потому что «Зелёное море тайги» не изобилует открытыми участками. А ещё тут встречаются и каменистые склоны. А вертолётов у нас нет.

— Вась, ты отцу пишешь?

— Пишу иногда. На имя Иванова по одному адресу в Кунцево.

— Чаще пиши, он ведь волнуется за тебя.

— Странным он стал в последнее время. Сначала велел во всём слушаться Херменегильду Бюхель. Так и сказал — словно маму почитай. А потом приказал относиться к вам, моим ровесникам, как к деду с бабушкой. Вы что-нибудь можете объяснить?

— Можем, но не хочем, — отвечаю я.

— Потому что — сволочи, — добавляет Мусенька и смешливо фыркает. — Ты мне лучше доложи, кто такие троцкисты и чем они отличаются от нормальных людей?

— Нашлись на мою голову экзаменаторы! — шутливо отмахивается Вася. Или он комара отгоняет? Их тут много. — Если попроще — то троцкисты считают неизбежной мировую революцию и стараются ускорить её, активно вмешиваясь в события.

— И как тебе такая активная жизненная позиция? — не унимается Мусенька.

— Отец считает, что это неправильно, — уклоняется от прямого ответа Вася.

— Он верно считает, — вмешиваюсь я. — Ты не поверишь, но в будущем, причем не очень далёком — ты и сам до него доживёшь — первым реально социалистическим государством станет Швеция. Хотя у власти в ней будут совсем не коммунисты, и даже подобных целей она перед собой ставить не будет. Это получится само собой, потому, что уровень жизни населения окажется очень высоким. Каждый, кто работает, будет обеспечен и жратвой, и барахлом, и житейскими удобствами. Конечно, им очень поможет то, что их участие в этой войне окажется минимальным — они ведь сохранили нейтралитет и легко отделались — никто их не утюжил. Сходных успехов добьются и другие страны, не выступающие в роли международного пугала. Хоть в Швейцарии, хоть в Норвегии народ будет жить, словно сыр в масле, потому что тамошние руководители не геополитикой занимаются, а решают проблемы своих граждан. Твой батюшка понимает — нельзя жить в ссоре со всем миром, поэтому и изводит троцкистов.

— Не так всё безоблачно, Шурик, — вступает в разговор Мусенька. — Оскал мирового капитализма не с испугу придуман. Буржуям от нашей страны много чего хочется. Сейчас это лес и хлеб. Скоро они пожелают нефти и… да всего они пожелают по самым низким ценам. И захотят продавать нашим покупателям свои шмотки и всё, чего у них много. Источники сырья и рынки сбыта империалистов интересуют в первую очередь — всё по Марксу. Короче — чтобы с ними не воевать, нужно торговать, тонко соблюдая свои интересы. Это, знаешь ли, совсем не то, что угрожать силой или отказывать всем и во всём, ссылаясь на принципы пролетарского интернационализма.

— Не, вы чего, сопляки! Вы к чему меня готовите? — Вася вскакивает и выхватывает из кобуры свой ТТ.

— Куда отец твой велел, туда и готовим. Знаешь ведь, что родители не вечны. Кто за него начатое завершит? Чужие дяди? — я отворачиваюсь к поплавку и в сердцах вздёргиваю пустой крючок. — И кто тебе сказал, будто именно ты поведёшь страну по пути развития и процветания? Поставь для начала на ноги дело алмазодобычи, завоюй на международном рынке достойное место в части поставки ювелирных алмазов, наладь выпуск сверхпрочного режущего инструмента, а уж потом замахивайся на управление всем государством.

— Да, дедуля! — Вася убирает пистолет обратно в кобуру. — А что, бабуля, не готова ли ушица?

— Готова, касатик, — улыбается Мусенька. — Мой руки да садись сюда. Мисок мы всё равно не взяли, так что давайте прямо к котлу. Ложка-то у тебя с собой? Шурик! А тебе что, требуется отдельное приглашение? Марш за стол… то есть к казану.

Перекусили. Потом я слазил в самолёт, связался по радио с лагерем. По их сведениям каюр с оленями, навьюченными образцами, должен появиться здесь буквально с минуты на минуту, а вот сама группа не придёт — у них ещё не все дела завершены. Подкинули в костёр сухих дровец, дождались, пока разгорятся, и вбросили охапку сырых веток, чтобы дыму было побольше.

— Дымокура халасо, — этого пожилого эвенка у нас прекрасно знают. Старый Карарбах носит на своем теле много отметок от встреч с самыми разными зверями. — Моя дорога становись, сокжой стреляй. Оленя пасись, отдыхай и обратно ходи.

Мы с Васей таскаем в самолёты тяжелые мешки с бирками и тушу добытого дикого оленя, а Мусенька потчует пожилого охотника ухой. Вернее, охотник справляется сам, да ещё и покрикивает на мою ласковую, указывая, как подвесить на шею оленю брёвнышко, чтобы оно при ходьбе било по ногам. Так они далеко не разбредутся.

Эх, если бы не комарьё, да не гнус, было бы нам счастье. А до изобретения фумитокса впереди ещё долгие годы.

Глава 57. Нас опять отозвали

Ума не приложу, почему я не удивился, когда, буквально через месяц отыскалась кимберлитовая трубка примерно в полутора десятках километрах от нашего большого лагеря.

— Да, — созналась Мусенька, — название речки показалось мне знакомым. Вот я и выбрала место постоянного базирования неподалеку, чтобы и обычную взлётную полосу можно было устроить, и для посадки гидропланов нашлась подходящая водная гладь.

— Тю! — пожал я плечами. — Нынешние гидросамолёты и на твердую землю вполне себе нормально садятся.

— Ну, не знаю. С теми колёсиками, что у «Бекаса», невольно тянет садиться на бетонную полосу, а не на эти кочки-ямочки, — махнула она в сторону нашего лётного поля. — Лучше бы я шаврушку выбрала.

Шаврушка — это старый добрый гидроплан Ш-2, летающий где-то года с тридцатого.

— А чего не выбрала?

— Так, где его взять — они же буквально нарасхват. А «Бекасов» для меня Александр Сергеевич придержал. Они, опять же и побыстрее, и кабина закрытая.

— Ну, так для моря делался, для волнения, а не для посадки на реки и озёра, — невольно согласился я. — Но вот насчёт шасси для зыбких грунтов нужно будет посоображать. Чтобы и по снегу шли, и по сырым местам.

— Ты что затеял, ирод? — насторожилась Мусенька. — Какое такое шасси-масси? Что это у тебя ещё за планы за такие, за Наполеоновские?

— Понимаешь, варианты гусеничных шасси известны уже несколько лет. Только они дорогие и довольно трудоёмкие. А руководители страсть как любят экономить народные денежки, не имея представления о том, что из-за этой экономии авиация на протяжении целых сезонов не может охватить огромные районы. То есть, если с одного места нельзя взлететь, или в другом невозможно сесть, тут тебе и полная потеря сообщения с каким-нибудь Оймяконом или Урянхаем. Это для них, для директоров, подобные места — только точка на карте, а как деток в школу отвезти? Ждать, когда всё замёрзнет? Или растает?

Про «Детки в школу собирайтесь» Мусенька всегда понимает быстро. Вот и повлияет на решение вопроса через… повлияет, в общем. А я расскажу о возможности обеспечить посадку тихоходных транспортных машин на неподготовленные площадки в самых глухих районах вражеского тыла. Да, не все технические решения могут быть простыми — бывают и достаточно трудоёмкие, но не стоит из-за дороговизны отказываться от создаваемых этими новшествами преимуществ.

* * *

А еще за разговорами мы коротали время, возвращаясь в Европу на рейсовом Ли-2. Летает несколько бортов по маршруту Красноярск- Москва. У них даже есть расписание — понедельник, среда, пятница. И ещё — куча промежуточных посадок. Это я к тому, что стране с её пространствами необходим Ил-18 с турбовинтовыми моторами и туалетом на борту, а то всю душу выматывает медлительность нынешней авиации. Нет, если сам сидишь за штурвалом — куда ни шло, но в пассажирском кресле такая тоска, что хоть на стенку прыгай.

Товарищ Сталин отозвал нас обратно, едва стало понятно — алмазы, действительно есть, и коллектив геологов, способных продолжать работы в заданном направлении, сформировался. То, что этим геологам осенью возвращаться на студенческие скамьи — так со временем подобные неудобства проходят. Полевой сезон в Якутии довольно короток, а девчат доставят обратно в Пер… Молотов спецрейсом.

* * *

Прямо от трапа самолёта нас посадили в машину и увезли на всё ту же ближнюю дачу товарища Сталина. Интересное наблюдение — поначалу, пока отношение к нашим знаниям было недоверчивым, круг лиц, посвящённых в тайну, был очень узок. Потом, вскоре после начала войны, он стремительно расширился — о нас узнал целый ряд руководителей высокого ранга и конструкторов, работающих в области авиастроения. И вот теперь вождь снова сужает круг посвящённых, ограждая нас от встреч с другими, кому известно, что мы из будущего. Что бы это значило?

Об этом мы размышляли, прохаживаясь по дачному участку. Хорошо тут летом — конец июня — очень благостное время. Война длится уже год с небольшим, а кажется, будто целую вечность — столько всего произошло. Помнится, в прошлом варианте истории в это время имела место серьёзная катастрофа на юге, завершившаяся Сталинградской битвой. Или это было чуть позднее? Не помню в точности — я тогда работал на штурмовике, и вылеты случались, то на правый берег Дона, то на левый. Ох, и горячее время было! Мне некоторое время везло — мотор тянул, а зенитные снаряды проходили мимо. Помню, что наш Южный Фронт не успел с кем-то соединиться, и ещё мы оставили Севастополь.

А сейчас немцы рвутся к Днепру. То есть, их не только в Крым не пустили, даже до Запорожья они не добрались. Хотя, если судить по карте, что висит в вестибюле дачи, обстановка далеко не безоблачная. Псков у врага, Киев почти в мешке, но не оставлен. Сумы у врага, но Полтава наша. Всё смешалось, всё перепуталось!

— А я ему говорила, что враг очень силён, — констатирует Мусенька. — Говорила, что кампанию этого лета нужно строить от обороны.

— Так, вроде, не было сообщений о переходе войск в наступление, — припоминаю я.

— Если не было сообщений, это не значит, что не предпринималось попыток прорыва. Интересно, каких ещё откровений ждёт от нас Иосиф Виссарионович? Ведь не оттого он нас позвал, что соскучился!

— Это тоже есть немного, — Сталин появился на дорожке со стороны дома. — Здравствуйте, товарищи майоры, — в его руках новенькие петлицы, в каждой из которых по две «шпалы». — И не вздумайте отнекиваться — получили звание — носите. Впрочем, в петлицах вам красоваться осталось недолго. С августа вводятся погоны и звания будут не командирские, а офицерские.

— Клёво! — неподдельно восторгаюсь я. — В прошлый раз мы после получения погон, считай, и не отступали. Кроме тактических отходов, конечно. Но всерьёз не драпали.

— Это хорошая новость, — улыбается Сталин. — Враг заметно выдохся, и штабисты поговаривают о том, что пора уже попросить незваных гостей с нашей земли.

— Вообще-то фашистскую гадину нужно задавить в её логове, — встряхивает головой Мусенька. — А сколько они наших людей угнали в свою Германию! Их же необходимо освободить. И солдат, попавших в плен.

— Давить нужно, а не просто выметать, — соглашаюсь я. — Фашизм — это ужасно заразная чума. Её калёным железом полагается выжигать. Вы же видите, как быстро Геббельсовская пропаганда отравила сознания своих сограждан. От «Рот Фронт» до «Зиг Хайль» и десяти лет не прошло. Особенно сильно пострадала молодёжь.

— Что же, ваши мнения совпадают с позицией руководства партии. Как я понимаю, в прошлом варианте развития событий Красная Армия закончила войну в Берлине.

— Тогда ещё в Праге было напряжённо, — припоминаю я. — Восстание, кажется. Немцы его бросились подавлять, а мы пошли на выручку — ох, и больших потерь это стоило!

— В Варшаве несколько раньше тоже восстание подняли те сопротивленцы, что сотрудничали с англичанами. Но мы тогда толком помочь не смогли — не хватило сил, и подготовиться не успели, — вздохнула Мусенька.

— Не в этом дело, что не успели. Те поляки, что восстали как раз и хотели, чтобы мы не успели. Рассчитывали, что вот пришла Красная Армия, а они уже прогнали фашистов и все из себя такие свободные и независимые. А мы, типа, просто мимо проходили, — вмешался я.

— Невозможно быть одновременно сильными повсюду, — согласился Иосиф Виссарионович. — Из вас по-прежнему трудно вытянуть даже самые малые крохи сведений.

— Память срабатывает на ассоциации, — посетовал я. — А мы даже текущую обстановку представляем себе только в тех объёмах, которые доступны из газет и по радио.

— Хотели бы знать всё на уровне верховного главнокомандующего?

— Не повредило бы, товарищ Сталин. Нам ведь ещё нужно и отличия от прошлого варианта истории приметить, и подумать хорошенько, — кивнула Мусенька. — Мы никаких аспектов военного характера скрывать не собираемся, да вот сведения у нас отрывочные.

— Что же, извольте. Начнём, наверное, с севера. Товарищ Кузнецов вообще хорошо подготовился к этой войне, и на правом фланге фронта советские моряки проявили себя особенно заметно. Ставка на авиацию, торпедные катера и подводные лодки себя оправдала — катера были частично закуплены, частично построены, сформированы дивизионы, действующие вблизи путей следования конвоев с норвежской рудой. То есть уже в момент нападения эти небольшие кораблики находились на позициях.

Подводные лодки тоже были стянуты на северный театр военных действий понемногу с Балтики, с Черноморского флота, да и с Дальнего востока кое-что подтянули. Пикировщики Ар-2, торпедоносцы Ил-4, истребители, разведывательные самолёты — берега северной Норвегии стали свидетелями многих десятков, если не сотен случаев потопления как боевых судов немцев, так и транспортов. Фашисты свои конвои проводили только в случаях плохой видимости, обычно в пургу. К сожалению, на севере это довольно частое явление, к тому же им помогали и полярные ночи. Хотя, немцы частенько напарывались на минные постановки, проведённые нами с самолётов.

Очень эффективны были разведчики, высаживаемые на берег — они информировали наших по радио обо всех случаях прохождения судов или кораблей в поле их зрения. Эффективно действовали и диверсионные группы, которые высаживали и эвакуировали как с гидропланов, так и с катеров или подводных лодок. Были и удачные случаи использования судов на воздушной подушке. То есть в целом Северный флот с самого начала держал фашистов в крайне неудобном положении. К тому же господство нашей авиации в этом районе было безраздельным.

Разумеется, конвои, которые направляли нам союзники, тоже доходили без существенных потерь.

— Конвои? — переспросил я. — А что они доставляли?

— Стратегические материалы и изделия, в которых мы нуждались и продолжаем нуждаться. Радиостанции, мотоциклетные двигатели, автомобили, прокат, в том числе и рельсы. Станки, химическое оборудование — перечислять можно очень долго. Мы, со своей стороны, поставляли самолёты — они у нас действительно оказались лучше, чем у союзников. Имею в виду не палубную авиацию, а ту, что действуют с сухопутных аэродромов. Ещё довольно много танков Т-40.

— Плавающих?

— Да. Возможно, готовят открытие второго фронта.

— И каков баланс этой торговли?

— Баланс не в нашу пользу, но вопросы о размере долга мы с союзниками согласовали. Они отдают себе отчёт, что основные тяготы этой войны ложатся на нашу страну. Кроме того, господин Рузвельт не забыл про своевременное предупреждение о нападении на Перл Харбор.

— Забудет, — хмыкнула Мусенька. — Как только это окажется ему выгодно.

— А дальше? То есть, как обстоят дела южнее самого-самого севера?

— Финнов мы смогли остановить, не пустив вглубь своей территории. А потом вообще вынудили Финляндию к капитуляции. Наши войска провели несколько достаточно успешных рейдов по норвежской территории — население оказывало им самый тёплый приём и охотно вступало в Красную Армию. Кроме того, одна из диверсионных вылазок в Норвегию с моря переросла в настоящую десантную операцию — плацдарм до сих пор держится.

Король Норвегии ведёт себя, как настоящий патриот и всячески содействует освобождению своей страны от фашистов. Об успехе говорить пока рано — противник, как и раньше, очень силён и упорно сопротивляется.

— А что на Балтике? — нетерпеливо спросила Мусенька.

— Главную базу флота в Таллине нам сохранить удалось. Блокады Ленинграда не было. Отстояли мы и Новгород. Поэтому вашей любимой песни, Мария Антоновна, в этой реальности не напишут.

Мусенька у меня певунья. Правда здесь она, в основном, подпевает тем песням, что уже ходят в народе, а из нашего времени ничего не исполняет. Но «Застольную Волховского фронта» она, похоже, для Сталина спела:

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто замерзал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу.

— Ай, товарищ Сталин! Не жалко песню уже из-за одной только несостоявшейся блокады.

— Тем не менее, враг удерживает Литву, Белоруссию и значительную часть Украины. В небе над Балтикой непрерывно идут воздушные бои, особенно ожесточённые в окрестностях острова Эзель. Зато фашистов не пустили к Черному морю — на юг от Кривого Рога они прорваться не смогли — на открытой степной местности преимущество в авиации оказалось решающим фактором. А немецкие части, летом сорок первого форсировавшие Прут, перемолотили артиллерией и авиацией в течение осени и зимы.

— А что в Югославии?

— Война. Причем, сразу на два фронта. Товарищу Тито приходится бороться не только с фашистами, но и со своими согражданами, так называемыми четниками. Мы поддерживаем его оружием и другим военным имуществом, принимаем раненых, но ввести в Югославию свои войска не можем — у нас их для этого просто недостаточно. Румыния и Болгария к нам, по-прежнему, лояльны, а Венгрия оккупирована немецкими войсками.

— А венгерская армия? — уточнил я.

— Частично разоружена, частично вышла в Румынию и была интернирована. Отдельные солдаты и офицеры вступают в РККА, но массовым это явление не стало.

— А Войско Польское? — это уже Мусенька.

— На нашей территории формируется стрелковый корпус и танковая бригада.

— Хм, — пробурчал я. — Как бы, всё тоже самое, но выглядит несколько лучше.

— Или, просто раньше произошло, — рассудительно добавила Мусенька. — А, вообще-то, товарищ Сталин! Что вы хотели бы от нас узнать?

— На этот раз ценной информацией оказались сообщения о восстаниях в Чехии и в Польше. Раз они были в прошлый раз — должны произойти и сейчас, потому что на международной арене действуют те же игроки. Так что вы говорили об открытии второго фронта?

— В прошлый раз союзники с этим вопросом очень сильно тянули резину, — ответил я. — Всё ковырялись в каких-то Африках и Италиях, гоняли по пустыням разных Роммелей, а в Нормандии высадились только тогда, когда поняли — ещё немного, и СССР войдёт в Европу. И воевали они после высадки как-то странно. Проходили в день около километра, а потом останавливались на ночлег, чтобы на следующий день снова пройти тот же километр.

— Ага-ага! — возмутилась моя волнительная. — А когда фрицы им в Арденнах наваляли, запросили, чтобы мы поскорее начали наступать, пока гитлеровцы их совсем не съели. Даже дату помню — двенадцатое января сорок пятого. И наши пошли вперёд, не завершив подготовки. Ну, или не до конца подготовились. Только чтобы фашисты перестали громить союзников.

— А где высадились союзники?

— В Нормандии, с моря. Если судить по их художественным фильмам — то операция была серьёзная, с преодолением сильного противодействия. С шотландскими волынками и всяким таким прочим, героическим. Только вот у меня эти самые театральные волынки и клетчатые юбки как-то не вписываются ни в какое серьёзное противодействие, потому что под огнём все на брюхе ползают, а не со знамёнами маршируют. Такое впечатление, как будто это был договорный матч.

— Договорный матч? — переспросил Сталин.

— Это когда футбольные команды заранее знают, с каким счётом закончится встреча, и девяносто минут просто разыгрывают перед зрителями спектакль.

— Что же, всё возможно. Так какие ещё отличия от своей реальности вы обнаружили в нынешней действительности?

— Такое впечатление, что всё совпадает, если не считать кораблей на воздушной подушке. На протяжении той войны о них ни разу никто не упоминал. Хотя, позднее даже танки пытались строить на подобном шасси. Но эта идея как-то не прижилась, — пожал я плечами. — Вот для десантирования на неподготовленный берег, преодоления топких участков, болот — цены им нет. В боевом же отношении более ценными оказались вертолёты…

— …геликоптеры, — пояснила Мусенька. — Но, ни я, ни Шурик ими всерьёз не занимались и не летали на них. Хотя, эти аппараты применяли даже для пассажирских перевозок.

— Фамилии конструкторов помним — Камов и Миль, — добавил я для определённости. — Это наши, а из забугорных знаем только Сикорского. Того самого, который хотел Поликарпова в Америку от нас выманить. И вообще — в этом деле куча тонкостей, но чем дальше, тем шире было распространение вертолётов. Их даже покупали в личное пользование, чтобы пролетать выше автомобильных пробок.

— Автомобильных пробок? — снова поинтересовался Сталин.

— Это когда машин на дороге больше, чем она способна пропустить. Рядовое явление во всех крупных городах. Да и в пригородах.

Иосиф Виссарионович посмотрел на нас странным взглядом. «Эх, мне бы ваши заботы!» — чудилось в его взоре.

Глава 58. По второму кругу

Я бы очень удивился, если бы меня снова не направили в инспекционную поездку по авиазаводам. Всё на те же четыре — Горьковский, Казанский, Саратовский и Воронежский. И ещё в Шумерлю — то есть повсюду, где я «наследил». Думаю, это правильное решение. Во-первых, мне это и самому интересно, а во-вторых, систематический подход не повредит никакому делу, особенно, учитывая возросшую во время войны роль авиации.

Мусеньку тоже отправили вместе со мной. Уж не знаю, почему, но главком, а это был по-прежнему Жигарев, прямо так нам и приказал. И самолёт нам для этого выделил — новенький Мо-2 в исполнении ночного бомбардировщика. Машина эта не слишком скоростная, зато сесть способна почти всюду. В этом отношении она похожа на старый добрый У-2. Главное же — у неё закрытая кабина с дверцей и скорость не сто пятьдесят километров в час, а чуть больше двухсот. То есть очень удобный транспорт для путешествий молодой семьи.

Поскольку оборудована она для ведения боевых действий, то имеет двойное управление, чтобы, в случае ранения лётчика штурман мог довести аппарат хотя бы до своей территории.

Главного конструктора Шумерлинского завода товарища Грибовского мы нашли в странном состоянии счастливой захлопотанности — на недавно ещё почти исключительно планерном производстве строились его учебные спарки-монопланы Г-20, образец которых я весной опробовал в Рязани — нормальный аппарат для обучения курсантов азам лётного дела. Как говорится — дёшево и сердито. Но на него «наехали» из наркомата авиапрома по поводу того, что, для обучения будущих пилотов-бомбардировщиков вместо Як-6 нужно поставить на производство его же, Грибовского, модель Г-27. А она у него так и не была доведена до ума.

— Что-то мне подсказывает, Вячеслав Константинович, что вы в том же самом наркомате расхвалили своё изобретение, выпятив преимущество вашей разработки перед конструкцией товарища Яковлева, — улыбнулась Мусенька, войдя в курс дела. — А к вам раз, и прислушались. Не так ли?

— Признаться, да.

— А в чём преимущество? — спросил я.

— Г-27 конструировался так, чтобы повторять расположение членов экипажа в бомбардировщике СБ.

— Это актуально, — пришлось согласиться с доводами Грибовского. — С другой стороны, этих самолётов, имею в виду учебно-тренировочных, требуется не так уж много. Как и Як-6, имитирующих компоновку Ли-2 и следующих за ними пассажирских самолётов, так и Г-27, компоновка рабочих мест в которых будет характерна для бомбардировщиков ближайших поколений. Так что — делать нужно оба варианта. Тем более — Як-6 универсальней по назначению. У вас ведь тут мелкосерийный характер производства, основанный на использовании древесины, фанеры и ткани?

— Да, — согласился Вячеслав Константинович. — То есть, придётся выпускать не одну модель двухмоторного самолёта, а две. Хотя и с одними и теми же моторами и сходными лётными качествами.

Мы с Мусенькой дружно, словно близнецы, развели руками. То есть выразили одну и ту же мысль: Хотели торта? Кушайте на здоровье.

Интересная картина ожидала нас в Горьком. Здесь на потоке стояли По-3 и По-5, как основные фронтовые истребители. Оба эти типа самолётов делали в огромных количествах. Спарки УТИ-16 тоже никто с потока не снял — их изготавливали в том самом варианте, о котором около года назад рассказывал Чкалов — с целой батареей направляющих для реактивных снарядов под крыльями и четвёркой синхронных ШКАСов под капотом. Машины, для обработки зенитных батарей. Ещё тут делали УТИ-17, вернее По-1 в варианте исполнения «Б», бомбардировочный и «Д» — дальний. Понятно, что производственные мощности просто пищали от перегрузки — даже У-2 было некогда и некому собирать. «Сараи», которые теперь По-4, и те передали на производство в Саратов под наблюдение конструкторского бюро Олега Антонова.

Понятно, что именно в Саратов мы и помчались.

Если кто-нибудь способен представить себе стаю летающих танков… я не мог, пока не увидел их собственными глазами. Летели они над Волгой строем пеленга и по одному снижались, норовя угодить поближе к берегу. Или место выбирали помельче, или, наоборот, поглубже но, опустившись до бреющего и снизив скорость до минимума, они отцеплялись от несущей их бипланной коробки и ныряли. А потом, чуть погодя, неторопливо всплывали. Сами же крылья вместе с хвостами, вращая пропеллерами, разворачивались и возвращались обратно.

А танки заводили моторы и выбирались на сушу, оскальзываясь на глине, проламываясь сквозь камыш или добираясь до песчаной косы. Их заметно сносило течением, однако все как-то выкарабкались и собрались в одну кучу. За этим наблюдала группа лиц с катера, кажется, водолазного. И ещё один Мо-2, но в гражданском исполнении, кружил тут же, как и мы. Следом за ним мы и добрались до заводского аэродрома. Думали, что на нём летели Антонов с Поликарповым, но это оказались командиры-десантники. Козырнули мы друг другу, да и пошли, всяк своей дорогой. Признаюсь сразу — их затея показалась мне не только опасной, но и бесполезной. Тем более что, судя по длинным стойкам шасси под крыльями, эти танкокрылы вполне могли выбрать удобное место на суше и выгрузить свою ношу сразу на твёрдое.

* * *

Поликарпова и Антонова я застал за одним из излюбленных занятий главных конструкторов — они созидали. И созидали они снова мой «Сарай».

— Здравствуй, Трофимыч! Душа твоя пропащая, — обрадовался Олег Константинович. — Рад видеть вас в добром здравии, Мария Антоновна.

Мы ответили на приветствие и поручкались с Николаем Николаевичем — некоторым Мусенька по-мужски подаёт руку.

— Олег Константинович не устаёт удивляться глубине твоего конструкторского предвидения, — ухмыльнулся Поликарпов. — Помнишь, как ты категорически отказался согласовывать удаление дополнительных крепёжных узлов у входа лонжеронов в фюзеляж? А теперь на них, как родные, встали основания захватов для танков — оставалось только приварить ответные части к танковым корпусам.

— Шасси для танковоза от НБ взяли? — я сразу постарался направить внимание присутствующих подальше от своих «особых» свойств.

— Да, — кивнул Антонов. — Стойки оттуда. А тележки у нас, как ты помнишь, унифицированы и в Ан-226, и в По-4. То есть ты, действительно, знаешь будущее…

— Только тогда, когда могу им немного подруливать. Бипланную коробку я «срисовал» с вашего же планера «Крылья танка», а фюзеляж с какого-то американского не слишком успешного самолёта — не помню, почему ему не повезло. Воткнул одно в другое и добавил моторы помощнее. Так что — не обожествляйте, а то мне светящийся нимб будет мешать спать. Ой, простите Николай Николаевич.

— Полно вам, Александр Трофимович. Вы — исключительно тактичный безбожник. А как вы оцениваете будущее «Сарая»? Вот завершится война, возить кучу военных грузов с такой срочностью окажется накладно. Не спишут ли их со счетов?

— Если научатся считать деньги — не спишут. Это же грузовик-трёхтонка, не требующий дорог. Даже по расходу горючего есть масса случаев, когда перевозка по воздуху выгодней. Я не про добычу угля из карьеров, но, скажем, забросить груз астраханских арбузов жителям Салехарда — тут авиация вне конкуренции. Хотел с вами потолковать о гусеничном шасси, чтобы не только на расчищенный аэродром можно было садиться, но и на болотный кочкарник, и на снежную целину.

— Сложно и недолговечно, — пожал плечами Поликарпов. — Я бы колес побольше в тележку собрал и поставил их почаще, можно в шахматном порядке по схеме два-один-два-один. И сами колёса выбрал бы пошире и диаметром побольше. Это, наверняка, тяжелей, зато служить будет долго.

Мы склонились над листками и порисовали. Собравшаяся у нас «тележка» из дутиков, расположенных в шахматном порядке, смотрелась убого и изобиловала грядущими проблемами — такое в жизни не работает.

— Лучше лыжный полоз, — почесал в затылке Антонов.

— Он не катится, — возразил Поликарпов.

— А эта сборка тоже не покатится, если с полной загрузкой. Колёса осядут, раздадутся и сцепятся боковыми поверхностями. А резина по резине схватится намертво.

Дальше мы эту тему не продолжали — и без того понятно — не вытанцовывается.

— Так, Трофимыч! Чего там у вас в будущем для этого придумали?

— Ничего не придумали, — встряла Мусенька. — Посадочные полосы строили из сборных металлических конструкций вроде сцепленных кромками профилированных листов, а не гусеничные самолёты. Хотя, моду задавали не там, где половина территории на вечной мерзлоте — в тёплых-то краях другие проблемы.

— И что? — изумился Николай Николаевич. — Они и в своих тёплых краях собирали из металла взлётно-посадочные полосы?

— Ну да, — кивнул я. — Уже сейчас собирают.

— Кончайте отвлекаться, мальчики, — топнула ногой Мусенька. — Взлётно-посадочные качества всю жизнь мешают лётным. Кончайте скорбеть — рисуйте гусеницу.

* * *

Точно так же, как в Горьком цеха загружены производством истребителей, на Саратовском заводе все заняты постройкой транспортных машин — Ан-226 и По-4 — «Овин» и «Сарай». У них близкая вместимость и грузоподъёмность, но первый быстрый, а второй — медленный. Безфюзеляжный вариант «Сарая» берёт под крыло один из лёгких танков Т-40 или Т-60. Или броневичок — главное, чтобы масса была не больше шести с половиной тонн. Работы по темам Александра Яковлева здесь полностью прекращены.

В Казани делают фронтовые бомбардировщики Су-2, высотные двухмоторные истребители Пе-3, Ли-2 в исполнении бомбардировщика и стратегические опять же бомбардировщики Пе-8. Сюда же передана документация на снова бомбардировщик — ночной НБ, которому уже присвоен индекс По-8. Вот хожу я вокруг этих двух больших машин и занимаюсь сравнениями.

Бомб они везут поровну с одной и той же скоростью на одно и то же расстояние. Но Петляковская машина цельнометаллическая четырёхмоторная имеет вдвое больший размах крыла и в полтора раза длиннее, чем деревянный двухмоторник Поликарпова. Разница только в высотности — Пе-8 может вскарабкаться на девять километров, а По-8 только на шесть с капелькой. То есть восьмидесятивосьмимиллиметровые немецкие зенитки добивают в обоих случаях, хотя радиус поражения по горизонтали, конечно, для По-8 больше.

На случай нападения истребителей Пе-8 защищён значительно лучше — у него пять огневых точек, сектора обстрела которых частично перекрываются. У НБ их всего три. Хотя, истребитель, вооружённый пушкой, завалит и ту машину, и другую, если пилот на нём не полный идиот.

Да, я ищу повода для того, чтобы обосновать снятие с производства красы и гордости нашей авиации дальнего действия. Ещё мне нужно, чтобы к началу сорок пятого года отправились в утиль и те машины, что уже в строю. И нужно это потому, что, насколько я помню, именно в это время Пе-8 догонит усталость металла — стали, из которой сделаны лонжероны. Будут жертвы.

Говорить ли правду относительно технической картины — не знаю. А вдруг лётчики забоятся летать на этих вполне пока годных, хотя и весьма сложных машинах? Вот и маюсь в нерешительности. Тем более что автор этой разработки погиб прошедшей зимой — разбился при авиационной аварии — неудобно как-то хоронить его детище.

Топтание в сборочном цехе незнакомого меня, конечно, не осталось незамеченным — очень уж юный вид я имею для того, чтобы носить столь увесистые погоны. Да, теперь младшим из старших офицеров стал не капитан, а майор — то есть Сталин меня правильно понял и сделал всё вовремя.

Тут и подошел ко мне полковник авиации, без церемоний протянул руку и представился:

— Мясищев.

— Субботин, — ответил я.

— О вас ползут самые невероятные слухи.

— Правильные слухи обо мне ползут, — кивнул я в задумчивости. — Я из будущего, из две тысячи десятого года. Не важно, верите вы или нет, но не забудьте забежать в первый отдел и дать подписку о неразглашении.

— В первый?

— Простите — к особистам. Немного путаюсь в терминологиях разных эпох. А в сорок пятом у некоторых из Пе-8 начнут отваливаться крылья. Усталость металла, из которого сделаны лонжероны. Просто и не знаю, как с этим быть.

— Усталость? Что это за напасть такая?

— Встретитесь с ней, и не раз. И, хоть тресните меня, представления не имею, как выявлять опасные в этом отношении материалы. Кстати, вас ознакомили с работами, что ведёт в Воронеже Архип Михайлович Люлька?

— Нет. А вам уже исполнилось сто лет?

— Пока только девяносто четыре. Простите, забыл ваше имя-отчество.

— А я его и не называл.

— Из будущего забыл. Тело молодое, а память подводит.

— Владимир Михайлович.

— Шурик. Простите мне мою рассеянность, но очень рекомендую наведаться в Воронеж, а потом, когда вернётесь, поделиться мыслями об увиденном с товарищем Сталиным, потому что я сам в реактивной авиации почти ничего не смыслю.

— Я тоже.

— У вас всё ещё впереди. Эх, мне бы ваши годы! Советую оседлать реактивную тематику и… да, Павлу Осиповичу тоже пора входить в эту струю. Словом, будете в Воронеже, кланяйтесь от меня Москалёву — он сейчас больше всех знает про то, как запрячь ТРД. Хотя, снова я тормознул — сам же туда лечу. Ой, а на моём самолёте место есть только в бомбоотсеке. Простите, не могу пригласить вас в попутчики.

— Здравствуйте, — к нам подошла моя ненаглядная. — Ты представишь меня товарищу полковнику?

— Мусь! Это же сам Мясищев! Помнишь, который построил первый межконтинентальный сверхзвуковой бомбардировщик?

— Ты совсем мозги потерял, старый хрыч! — накинусь на меня моя радость. — Вот что ты несёшь! До этого ещё, как минимум, лет двадцать, а ты тут вовсю авансы раздаёшь!

Простите его, пожалуйста, товарищ полковник, — повернулась она к нашему собеседнику. — Ему товарищ Сталин недавно разрешил самому выбирать, кого посвящать в тайну, а он, дубина, от этого вообще берега потерял — лупит, как пыльным мешком из-за угла.

— Пойду-ка я, действительно, дам подписку, — улыбнулся Мясищев.

— Тема «Шум» — подсказала Мусенька.

Глава 59. В ссылочку

Не стану много рассказывать о положении дел в Воронеже — тут производят штурмовики Ил-2 и москитные истребители. Выяснилось, что и москитные штурмовики тоже понемногу делают — их используют для работы по точечным целям. Вообще-то Ар-2 неплохо справляются с этой задачей, но и малышам дело находится. Их стали пускать на «доработку» позиций, обработанных Илами или охотиться на грузовики в прифронтовой полосе.

Ещё я видел тут товарища Бартини, прохаживающегося среди составленных на краю лётного поля Ер-2. В бюро у Архипа Михайловича Люльки очередной период уныния — двигатель массой полтонны выдал тягу восемьсот килограммов, после чего взорвался. Никто не пострадал, потому что персонал находился за бронированной стенкой. Судя по кинокадрам, факел прорвался в обратную сторону — что-то с управляемостью горения. И ещё поговаривают, что нужно возвращаться к центробежным компрессорам.

Словом, составив отчёт, я передал по одному экземпляру Жигареву и Сталину, а сам засобирался в Горький. Мусенька хочет повидаться с мамой и сёстрами — значит, пора отправляться в колхоз «Луч».

А вот и не вышло ничего из этой затеи — меня привезли в Кремль, где в кабинете товарища Сталина собрались, кроме Хозяина, Шахурин и Жигарев. Признаться, я не помню, кто был главкомом ВВС в это время, но, точно не Павел Фёдорович. А тут налицо явное отклонение от прошлой реальности.

— Товарищ Субботин. Оценивая результаты вашей деятельности, мы пришли к выводу, что вы явно недолюбливаете Яковлева и Туполева. Не скажете, почему? — поинтересовался Шахурин.

— Сложный вопрос — с одной стороны в той жизни, как и в этой, они были людьми заслуженными и авторитетными. Их мнение имело значительный вес. Но события, происходившие в нашей авиации накануне войны и в начальный её период, словно были срежиссированы опытным кукловодом — постоянно принимались решения ухудшающие ситуацию.

Впрочем, давайте не станем беспокоить тени несбывшегося — самые негативные моменты в этот раз удалось объехать, — конечно, я попытался замять тему.

— Таким образом, напрашивается вывод о том, что вы вели заранее продуманную политику и что достигнутые результаты вас устраивают, — кивнул Иосиф Виссарионович. Собственно, это следует из вашего отчёта, который можно вкратце пересказать в трёх словах.

— В Багдаде всё спокойно, — кивнул я. — Из разработок и усовершенствований, которые, естественно, ведут все коллективы разработчиков летательных аппаратов, на ближайшую перспективу интересен только Ил-1 — Сергей Ильюшин пытается превратить штурмовик в бронированный истребитель. Совершенствует аэродинамику и вытрясает из Микулина более мощный двигатель. Остальные же боевые машины у нас уже есть и до конца войны нам не потребуется проводить их серьёзных изменений, напрягая промышленность перестройкой производства.

— А что вы думаете о Ту-2? — поинтересовался Шахурин.

— Пусть о нём у Туполева голова болит, — отмахнулся я. — Ему ведь никто не мешает продолжать работы!

— Тем не менее, вы способствовали укреплению целого ряда конструкторских коллективов. Сухого, Поликарпова, Москалёва, Антонова. Теперь вот ещё товарища Мясищева… хм… озадачили. Хотелось бы услышать подробности, — включился в допрос Жигарев.

— Эти коллективы хорошо зарекомендовали себя в прошлой моей жизни. Просто я побеспокоился о том, чтобы у каждой из таких команд образовалась своя производственная база и укрепились связи с производственниками. В части коллектива товарища Микояна ничего менять не пришлось — они и без этого в полном шоколаде. Сухому с Мясищевым на Казанском заводе не будет тесно. А вот против переезда КБ Антонова в Киев я бы сильно возражал, поэтому нацелил его на Саратов.

Да, товарищи, у нас в стране сложились замечательные творческие коллективы. Не побоюсь этого слова — конструкторские школы. Огромный НБ всего за год полетел, причём, почти прямо с листа — а вспомните, сколько времени доводили до ума тот же ТБ-3! Авиастроители получили огромный опыт — наше дело — распорядиться им с умом.

— Да уж, — кивнул Шахурин. — Сухой вес По-8 всего вдвое превышает массу пустого Су-2, а нормальная нагрузка впятеро больше. В перегрузочном же варианте разница почти в десять раз.

— Эти машины, мне кажется, несопоставимы, — Жигарев с тревогой взглянул на вождя. Но тот даже не нахмурился:

— Так вот, товарищ Субботин! У вас есть план — не смейте отнекиваться. Извольте ознакомить нас с ним.

— Старый уже более-менее выполнен, — развёл я руками, — а новый — это уже на послевоенный период. Сначала нужно фашизм раздавить. К тому времени я прощупаю почву, изучу предпосылки и смогу излагать более-менее связно. Дело в том, что способствовать дальнейшему развитию военной авиации я просто не в состоянии — всё выложил. Что же касается транспортной связанности нашей страны, то возможность работать в этом направлении будет для меня неоценимой наградой.

— Считаете, что добивать врага мы должны тем, что уже есть?! — рыкнул Жигарев.

— Считаю, — кивнул я.

— А что за выходку вы себе позволили с товарищем Мясищевым? Он очень удивился тому, что в качестве инспектора к нему прислали малолетнего клоуна.

— Погорячился, — вздохнул я. — Понимаете — это же сам Мясищев! Я, сразу вспомнил, какие машины он проектировал и чуть тут же не сел на пол прямо посреди цеха — проклятый склероз, как же я о нём раньше не вспомнил! Не о склерозе, о Владимире Михайловиче.

— Тогда ближайшая задача для вас, товарищи Субботины, отдохнуть немного, отдышаться и прийти в себя. Сидите себе тихонько в своём доме под Горьким и ни во что не ввязывайтесь. Пока я не выберу подходящего куратора, постарайтесь не отлучаться. Да, и о планах послевоенного периода хорошенько подумайте.

Мы с Мусенькой, так и не раскрывшей ни разу рта, поспешили откланяться. Когда вас отправляют туда, куда вы и сами стремитесь, медлить не стоит.

* * *

Что рассказать о колхозе военного времени? Мужиков тут почти нет — все в армии. Только или старые, за пятьдесят, или юноши безусые, да и тех раз, два, и обчёлся. Основные силы — женские. Лошади мобилизованы, автотранспорт — тоже. Видел телеги, в которые запряжены коровы — всё не на себе тянуть. Август — неплохое время — покос закончен, а жатва пока не началась. Да и не так уж велик здесь зерновой клин — всё-таки хозяйство животноводческое, поэтому сажают много кормовой свёклы, убирать которую планируют осенью.

То есть — время тихое. Жители помаленьку копают картошку на своих огородах и возят на рынок. Не то, чтобы в стране было голодно, но продукты в цене. Мы с моей ненаглядной, конечно, ударились в спорт. Кроссики бегаем, гимнастикой-акробатикой разминаемся, гантельками балуемся — лётчики должны постоянно следить за своей формой. Ещё я печку переложил и с помощью местных мужиков поддомкратил дом — нужно было поменять нижние венцы. Сам-то я по плотницкой части не великий знаток — мне ближе столярное дело. Ну и печи соседям поправлял — в этом соображаю по дачному опыту.

В своём-то доме всегда полно мужских дел, так что пару половиц сменил, сделал новую лестницу в погреб… не всё, что нужно успел, как пришли газеты, да такие интересные, что не удержусь от упоминания.

В Кремле лично товарищ Сталин наградил большую группу молодых геологов за выдающийся вклад в развитие науки и крупные достижения в поисках полезных ископаемых. Руководителям экспедиции товарищам Кухаренко и Сарсадских вручены Сталинские премии, а остальным сотрудникам — младшим — назначена Сталинская стипендия. На фотографии в полном составе красовалась вся наша Вилюйская бригада, расположившаяся в два ряда где-то внутри Кремля. И в чём бы вы думали? В смысле одежды. В тех самых штанах, которые моя хорошая сострочила для них из палаточной ткани.

Девушки, когда ходят по тайге, предпочитают брючный стиль, да вот многие из них оказались не слишком опытными, потому что ещё студентки — взяли с собой юбки. И что прикажете делать? Хорошо, что Мусенька у меня умеет не только крестиком вышивать, но и на швейной машинке.

За швейной машинкой слетал в Якутск Василий Иванович — начальник нашей партии. Он же раздобыл там несколько штук какой-то залежавшейся палаточной ткани — не понравились людям палатки из неё, потому что брезентовые лучше держат воду. Ещё он раздобыл ниток — тоже никому не нужных, потому что жёлтого цвета. Но прочных.

А уж фасонов всякого рода штанов моя радость знает бесчисленное множество. Тут вам и техасские, которые удобно заправлять в сапоги. И клёш от бедра, которые на эти самые сапоги легко напускаются. Или, бананы — в них ладно ходить с башмаками. На лямках, на длинной мягкой талии, под ремень… я не особо разбираюсь в фасонах, но девушкам в них оказалось комфортно.

Старенький «Зингер», конечно, не даёт двойной строчки, но никто не запрещает пройти шов два раза. И ещё меня попросили в самых ответственных местах укрепить эти сооружения заклёпками. Хольнитенов в тех краях не нашлось — поставил обычные алюминиевые с подкладыванием шайбочки — девушки, всё-таки геологи, поэтому часто кладут в карманы разные камни, отчего те норовят оторваться.

Крепкая палаточная ткань пошла и на курточки, и на жилетки — не одна Мусенька умеет на швейной машинке. Мне пришлось строить выкройки по её эскизам — чай, знаю, как размечать и резать листовой материал по объектам сложной формы. То есть во время экспедиции наши студентки перешли на джинсовую форму одежды, потому что одна из самых стойких красок в это время — кубовая. То есть радикально синяя. Именно ей и была окрашена та самая палаточная ткань.

Теперь вся бригада фигурировала на фотографии одетая, хоть и каждая по-своему, но в едином ключе. Жаль, что изображение было чёрно-белое — невозможно толком разглядеть какого цвета медали «За трудовое отличие» у девчат на жилетках и курточках. И ведь как смотрятся! Я про студенток.

Сам же начальник нашей партии в кадре не фигурировал. Геологической партии. Начальник коммунистической стоял среди героинь и выглядел одухотворённо.

Глава 60. Про дирижабли и реактивную авиацию

Были и плохие новости. Немцы нанесли удар там, где не ждали — они скрытно скопили большие силы и начали стремительное наступление на Югославию и Румынию. Почему я знаю про неожиданность? Очень уж взвинченным был тон телеграммы, которой меня направляли в Воронеж. Там прямо так и было написано — реактивные самолёты нужны нашей военной авиации срочно.

Я и сам знаю, что срочно потому, что в это же самое время уже идут испытания истребителя-перехватчика БИ-1 с жидкостно-реактивным двигателем. Тем самым, где для окисления керосина используется азотная кислота. Насколько я помню — этот аппарат затянуло в пикирование, когда он слишком сильно разогнался — этот эффект пока нашими авиаторами не изучен, потому что с ним никто ни разу не встречался.

Ну да до таких скоростей ещё добраться нужно с нашими-то еле живыми турбореактивными двигателями. А пока мы с Мусенькой сели на поезд и поехали в Воронеж через Москву. Наш с нею семейный самолёт, тот, что я сделал, ещё работая в аэроклубе, больше года никто в воздух не поднимал, а у меня за домашними делами не дошли руки осмотреть машину и привести её в порядок — каркас-то у неё деревянный — мог и подгнить.

До столицы добрались без происшествий и ни капельки не удивились, когда на вокзале нас встретил Василий Сталин.

— Девочек провожаю — посажу их в поезд на Молотов, а вы никуда не уходите. Есть разговор.

— Да полно тебе, мы и сами хотели бы посмотреть на наших героинь — обрадовалась Мусенька.

Перешли с вокзала на вокзал и успели обменяться словечком-другим с восходящими звёздами советской геологической науки. Это надо было видеть, какими завидущими глазами смотрели на нас окружающие — какие-то заштатные майоры, а уже знакомы с самими алмазницами! На Васю, одетого в штатское, вообще внимания не обращали. Он ведь не просто так, а носит аккуратную мужицкую бородку — ему не хочется быть узнанным.

Словом, поезд ушёл, а мы остались.

— Проблема у меня, — не стал тянуть резину «внучок». — Отец не даёт ни Ан-224-х, ни даже «Крыльев танка», а мне нужно перебрасывать к нам в «Васюки» кучу техники. Тракторы, автомобили, рудничное оборудование.

— Не части, Васятка, — остановила его моя заботливая. — Что за такие за Васюки?

— Вы улетели, и остался я один лётчик на всю экспедицию. Мой позывной и написали на всех самолётах.

— Про позывной мы знаем, — кивнул я. — Вась на свете много, а идентификатор должен быть уникальным, поэтому в полку у Бюхель тебе и присвоили наименование «Васюк», что и «Вася» и «Васёк» оказались заняты.

— И «Василь» и даже «Василёк», — согласился начальник нашей партии. — Пришлось соглашаться на «Васюк», потому что «Васяк» как-то неправильно звучало. Так вот, прилетает к нам в лагерь местное Якутское начальство, выходит на лётное поле, осматривается и говорит:

— Надо же — одни сплошные Васюки! — это потому что написано на всех стоящих по краю поля самолётах. А слово первого председателя комитета партии, это, считай, закон. С тех пор во всех документах только такое название и фигурирует. Словно из «Двенадцати стульев». Только на название наплевать, вы мне скажите, как я до моих Васюков теперь технику довезу? Зимой по льду? Или железную дорогу строить прикажете? Или… ну, папа сказал, что вы подскажете.

— Дирижаблем, — ответил я.

— А где его взять?

— Строили перед войной. Значит, где-то должны лежать.

— Не тупи, Субботин, — фыркнула Мусенька. — Подними глаза! В небе над Москвой целые поля зенитных заграждений из твоих любимых дирижаблей. Значит, их где-то всё ещё делают. Так что, внучок, разберись и воспользуйся.

— Это же просто аэростаты! — воскликнул Вася.

— Это — да, аэростаты. Но делают их там же, где делали дирижабли. Посмотри — даже форма продолговатая, причем — с хвостовыми стабилизаторами — то есть, одни и те же люди их строили, исходя из одних и тех же соображений. Ну, и эти аэростаты, и настоящие дирижабли.

— То есть, ты виделся с отцом, — перевела стрелки разговора моя несравненная.

— Да, поговорили. Он меня похвалил и наказал продолжать в том же духе. А вы нынче куда?

— Сначала съедим по мороженому, потом в парке покатаемся на каруселях, а вечером сядем на поезд и укатим в Воронеж.

— Э! — только и ответил Василий Иванович. — Не хотите говорить — не надо. Но, вообще-то у меня тут машина — подкину, куда хотите.

— Мы, русские, дома ездим в комфортабельном метро, — отрезал я на автомате.

— А за границей — на танке, — добавила Мусенька. — Ты домой-то, когда возвращаешься?

— Послезавтра. Наталья с Сашей вернутся из Ленинграда, да и полетим обратно к себе.

— Кланяйся нашим Васюкам на Якутской земле.

* * *

В Воронеже я застал целый слёт главных авиаконструкторов. Как объяснил мне Москалёв, партия приняла решение не проводить никаких принципиально новых разработок, а продолжать выпуск ранее поставленных на производство самолётов, допуская лишь технологические улучшения. Ещё продолжаются работы по доводке моторов М-82, и в конструкторских бюро Микулина и Климова совершенствуют V-образные двигатели водяного охлаждения. Соответственно, бригада из Запорожья и московский коллектив Бессонова высвобождены для участия в реактивном проекте. Впрочем, Климов и Микулин тоже здесь. То есть отсутствует только товарищ Шевцов.

И все главные столпились в стендовом зале, наблюдая за работой не вполне понятного с первого взгляда горшка, уверенно дающего тягу в добрую тонну.

— У нас проблема с жаропрочностью лопаток турбины, — признался Архип Михайлович. — Поэтому нагнетаем воздух от внешнего компрессора. Добились устойчивого горения и нормальной управляемости мощностью. Но не готовы снимать её со струи раскалённых газов. Пока нет нужных материалов.

Что же — картинка ожидаемая. Тут ведь проблема не только с лопатками, хотя с ними в первую очередь. Не стоит забывать и про то, что турбина должна очень быстро вращаться вокруг оси, расположенной там, где температура далеко не комнатная. Масса проблем и с балансировкой, и с выносом опор за пределы факела. С охлаждением камеры сгорания тоже не всё просто. То есть, решения, конечно есть, но на их реализацию необходимо время.

А пока по общему приговору имеет смысл поставить на самолёт этот самый «горшок» с турбонагнетателем, приводимым в действие от привычного поршневого двигателя. Споры идут только относительно того, стоит ли этим мотором приводить в движение обычный винт, на котором, в крайнем случае, самолёт сможет добраться до аэродрома и приземлиться.

Собственно, мне даже вмешиваться ни во что не нужно — тут и без меня люди разбираются в вопросе. Причём, мне кажется, лучше меня. Я ведь не слишком хорошо знаком с реактивной авиацией.

Нет, полного единодушия среди собравшихся нет — каждый имеет своё мнение и по затронутому вопросу, и по вопросу о том, какой поршневой двигатель использовать для приведения в действие реактивного. Разумеется, я просто слушал и старался ничего определённого не говорить. Мне очень понравилось, что принято решение о перенацеливании основных конструкторских сил на реактивную тематику.

Процесс запущен и без моего участия. Мне попросту ни во что не нужно вмешиваться. Поэтому можно спокойно поинтересоваться, как идут дела у Александра Москалёва.

Тут всё тоже оказалось правильно. Начну издалека — с толкающего винта его москитных истребителей. Они очень опасны для лётчика, аварийно покидающего машину. Поэтому и был предусмотрен тормоз, останавливающий вращение заднего пропеллера при необходимости прыгать с парашютом. Но, даже при остановке винта, вероятность напороться на лопасть велика. Да и плоскости хвоста тоже оказываются на пути лётчика — словом, вопрос о катапульте всегда стоял остро — ещё с тридцать девятого года.

Вот с ним и «бодался» Александр Сергеевич долгих три года. Всё-таки катапульта — не такое уж простое и лёгкое устройство. Тут тебе и кресло должно быть достаточно прочным, и замки, и пиропатроны, и… да целый клубок проблем. И всё это очень плохо вставало в тесноту москитного истребителя. На опытных машинах пришлось и кабину раздуть, и длину самолёта немного увеличить, но принципиально всё заработало и даже было испытано.

На этом прототипе Москалёв и испытал один из вариантов старого слабенького реактивного двигателя — того, на котором я поднимал в воздух его «Стрелу». Хвост для этого пришлось сделать двухкилевым, поставив на выствленные из крыла трубчатые консоли вертикальные стабилизаторы с рулями. А горизонтальную плоскость положить сверху на их концы — так удалось вывести хвост из реактивной струи.

Это сооружение более-менее летало. То есть, летало оно вполне уверенно, но медленно. Весну и всё лето его гоняли в самых разных режимах, то на одном только тянущем винте переднего мотора, то на заднем реактивном, то на обоих, переходя с одного на другой на разных высотах и скоростях.

Правильно я сделал ставку именно на этого конструктора — он кропотливо исследовал поведение планера в зависимости от того, куда приложено усилие и теперь был готов принять «на борт» двигатель с тягой, сопоставимой с весом всего самолёта. И, главное, катапульта давала шансы спасти лётчика-испытателя, если что-то пойдёт не так. Если говорить о «горшке», который продолжали гонять на стенде, то он вполне гармонично вписывался в хвост фюзеляжа вместе с компрессором, на привод которого планировалось израсходовать всю мощность установленного в носу ММ-1. То есть, на вращение винта отвлекаться не предполагалось. Только на вентилятор охлаждения, спрятанный под капотом.

Мы сразу договорились, что ограничим скорость самолёта семьюстами пятьюдесятью километрами в час, а потом начнём думать о применении стреловидного крыла — благо, кое-какие сведения о подобных конфигурациях всё тот же Москалёв уже получил, испытывая свою «Стрелу».

И всё — больше я ни на что не гожусь. Тут тоже прекрасно справятся без меня. Говорил же, что моя тема — поршневые самолёты. Причем — лёгкие или, в крайнем случае, двухмоторные, но не тяжеловозы. Я уже старый человек, которому трудно воспринимать новое. Поэтому облетал новую машину Ильюшина — бронированный истребитель Ил-1 — и сел писать отчёт, основной мыслью которого была: «В Багдаде всё спокойно».

* * *

— А не кажется ли вам, Александр Трофимович, что вы смотрите на мир сквозь розовые очки? Не пытаетесь ли вы создать у руководства партии умиротворённого и расслабленного настроения? — товарищ Сталин прошёлся по кабинету и во второй раз на моей памяти занялся своей трубкой.

— Конечно, стараюсь. Потому что уверен в правильности выбранного пути. Не стоит направлять силы конструкторских коллективов на решение вопросов, которые не дадут полезной отдачи. Сейчас, когда мы понимаем — война будет выиграна, нужно быть готовыми к суровым послевоенным реалиям. Америка подогнёт под себя всю разрушенную войной Европу, опутав её сетью долговых обязательств, а с нами начнёт идеологическое противостояние, которое назовут холодной войной. Не знаю, как разляжется карта, но у нас не останется другого выхода, кроме как оказаться хорошо подготовленными и оснащёнными в военном отношении. Настолько могущественными, что силовое воздействие на СССР окажется опасным.

— Опять хитрите, — Иосиф Виссарионович отложил в сторону так и не набитую трубку. — Тогда объясните мне, что это за выходка с дирижаблями? Зачем вам понадобилось вводить в заблуждение начинающего руководителя зарождающейся отрасли?

— Чтобы не потерять окончательно и бесповоротно дирижаблестроение. Это же целая своеобразная культура, лишиться которой недолго — достаточно просто перестать уделять ей внимание, как она умрёт сама собой. А у нас по-прежнему останутся такие задачи, как метео- и ледовая разведка. Поиск рыбных косяков и оторвавшихся мин. Обнаружение вражеских подводных лодок и, уже скоро, размещение радиолокаторов для обнаружения самолётов противника. Более того — вертолёты ведь появятся ещё нескоро. А необходимость высадить или забрать хоть что-то там, куда решительно невозможно посадить самолёт, останется. Поэтому я и натолкнул Василия на мысль о дирижаблях. Уж он-то со своей энергией и напором, наверняка, перебаламутил много народу.

— А почему вы думаете, что дирижаблестроение будет утрачено? — Сталин снова потянулся за трубкой.

— Так было, — пожал я плечами. — Не знаю почему, но это случилось. И я решительно не знаю, как это предотвратить.

— Могли бы просто рассказать, — Иосиф Виссарионович досадливо махнул рукой и опять отложил трубку. — Товарищ Кузнецов поссорился с товарищем Головановым из-за самолётов По-8. Флотской авиации нужны торпедоносцы, а авиации дальнего действия — бомбовозы.

Я неопределённо пожал плечами. Не моя это тематика.

— То есть вы решительно отказываетесь быть полезными? — вождь посмотрел на нас с Мусенькой со смешинкой во взоре.

— Мы кое-что можем сделать в качестве военных лётчиков, — пожала плечами моя хорошая. — А по части воздействия на реальность — выдохлись. Всё изменилось. Мы в этом мире такие же новички, как и все остальные.

— Ну, как дети! — ухмыльнулся Сталин. — А про ядерное оружие ничего не хотите мне рассказать?

— Кажется, проект «Манхэттен», — припомнил я. — Так о его ходе наша разведка исправно докладывает, причём, с массой таких технических деталей, о которых мы и представления не имеем. Не уверен, что нам удастся опередить в этой теме американцев. Во всяком случае, толку в этих вопросах от нас никакого.

— Интересно, интересно! А какие-нибудь имена не припомните?

— Оппенгеймер, Нильс Бор и Энрико Ферми, — отчиталась Мусенька. — И ещё Фейнман, который потом написал Фейнмановские лекции по физике, — она у меня много книжек прочитала, и память у неё лучше.

— Так чем же все эти работы завершились? — всё так же насмешливо спросил Сталин.

— Бомбы сделали. А потом шарахнули ими по Хиросиме и Нагасаки. Мощность взрывов была килотонн двадцать в тротиловом эквиваленте, — отчитался я.

— Ни на какой фронт отправляться даже и не думайте, — заключил товарищ Сталин. — Езжайте домой и делайте там то, что считаете нужным.

Глава 61. Очередной квадроцикл

— Трофимыч, выручай. Пришли новые движки для сервисного блока, а мы никак не сообразим, как их правильно настроить. Перегреваются, гады. Хотя в остальном работают — песня, — мастер Кулаков с макетного участка Горьковского авиазавода застал меня за приведением в порядок сеней.

— И тебе не кашлять, Макарыч! Что за движки? Вроде не должно быть ничего нового в этих, что с мотоцикла М-72.

— Да нет, не дают нам моторостроители тех, что раньше. Говорят, у них план по основной продукции такой, что не продохнуть, да ещё и кооперация нарушилась. Вот и взяли те, что по лендлизу. Они даже удобней встают, тем более, что не на кардан выходят, а сразу на цепь. Мы их мигом приладили, а на приемке заказчика они положенных часов не отрабатывают — клинят.

— Ладно. Поехали. Ты на машине?

— Ага. Директор свою Эмку дал, чтобы скорее.

* * *

Сервисным блоком с моей лёгкой руки прозвали композицию из мотоциклетного двигателя, генератора и насосов для оживления пневматической и гидравлической систем самолётов. Они ставятся на Ан-226 и ещё их берут в передвижные авиамстерские и в некоторые авиаполки — достаточно удобное получилось приспособление. Говорят, умельцы от неё даже электросварку задействуют или пневмоклёпку оживляют. Делают эти сборочные единицы там, где собрали в первый раз.

И вот вижу я до боли знакомую раму со всей машинерией, прилаженной рядом с вальяжным таким двухцилиндровым V-образным мотором явно иностранного производства — даже надпись на нем на том самом английском, из которого я только цифры и понимаю, потому что в их единицах измерения сам чёрт ногу сломит. Шучу — там всё построено на фунтах и дюймах, но считать каждый раз нужно внимательно.

Документация в наличии, однако — машина зверь. В том смысле, что оборотистая. А вот в отношении мощности — беда. Не дотягивает она до наших двадцати с небольшим сил приблизительно на треть, от этого её и раскручивают до перегрева. Так я мужикам и сказал — с этим мотором агрегат получится жиже, или сдохнет от перенапряжения через самое большее полчаса работы. И вообще он не от тяжелого мотоцикла, а от какого-то WM20, который, скорее, годится для доставки депеш. То есть — машина скоростная.

Одним словом, представитель заказчика сразу загрустил и пошёл связываться со своим начальством, а я сел считать — нужно же понять, до каких пор можно обойтись пониженной мощностью. В своё-то время мы тупо переписали параметры, которые вышли с мотором от М-72, но, возможно, так много и не требуется.

Зря старался — с самого верха пришла команда вернуться к начальному варианту, то есть нужные двигатели срочно выделили, и гонец за ними вылетел на заводском самолёте. Получилось — только моего слова и ждали для вынесения окончательного приговора. А самими этими английскими V-образниками уже полсклада забито. И, пока суд да дело, куча рабочего люда сидит без работы. Мастер им велел снимать с рам ранее установленные движки, ну и я к этому делу подключился.

Я ведь на этом заводе давно свой, привычный. К тому же знаю, где что лежит тут на макетном участке. Потихоньку, без поспешности мы одну из рам поставили на колёса — это штатная возможность. На поворотную тележку вместо ручки для перевозки приладили руль из подвернувшихся под руки труб. Цепи есть, звёздочки тоже — под конец смены оно и поехало на четырёх дутиках. Сзади к нему прицепили примитивную тележку из аналогичной рамы, но без мотора, а просто с ящиком, и принялись вывозить стружку и обрезки. Понятное дело, я сразу так угадал со звёздочками, чтобы передача получилась насколько смогли, пониженная, а то не хватало ещё, чтобы по цехам гоняли, как угорелые!

На другой день я и сам туда же пришел. «Правильных» моторов всё так и не привезли, отчего у работников снова начинался период безделья. Кто-то просто травил в курилке, но были и интересующиеся — вот с ними мы и принялись «причёсывать» вчерашнюю грубую поделку. Куда-то подшипники приладили, где-то втулки выточили вместо грубо прихваченных сваркой обрезков труб. Сиденье подобрали. А к вечеру этот аппарат снова был на ходу и опять вывозил на тележке мусор, накопившийся за смену.

На следующий день народ пришел уже в предвкушении продолжения изобретательства — у многих были готовы предложения по улучшению, и даже обнаружилось немало спорных моментов. Вот тут нас и «накрыл» директор завода.

— Что это тут у вас за безобразие такое! — начал он с обычного «наезда».

— Так, трактор, — развел руками Макарыч.

— Сам вижу, что трактор. Почему не покрашен?

— Так, конструктора колер не утвердили, — вывернулся начальник участка.

— Вот уж я им сейчас задам! — взвился директор. И ушел. А через десять минут пришёл хорошо знакомый мне коллектив разработчиков из конструкторского бюро Николая Николаевича.

— Что за шум, Трофимыч?

— Да, понимаешь, нужна более-менее годная хоть на что-нибудь документация, а то слепили кое-как транспортёр для подвозки бомб к самолётами на стоянках, а получилась такая ерунда!

Короче — в КБ сейчас непривычное затишье, потому что старые разработки завершены, а новые не начаты — по реактивным двигателям пока нет готового решения. А сотрудники тут все опытные, в вопросах подвески бомб понимающие — подоставали линейки и штангенциркули и принялись за работу.

— Бульдозерный нож ещё предусмотрите, чтобы воронки от бомб засыпать, да ковш экскаваторный, лучше с гидравликой. Опять же сзади нужно типа плуга на один лемех, чтобы провода телефонные на лётном поле под землю закопать, да и засыпать-заборонить. Косилку сделайте, поляны под аэродром выкашивать, и грабли типа конных, чтобы кошенину с взлётной полосы отгрести, — подзуживал я. Знаете — бывает такое, когда угадал удачный момент и сайра пошла косяком.

Коллектив тут с разного рода приводами знаком хорошо, заводскую номенклатуру прокладок и сальников знают назубок — уже через неделю на макетный участок начали поступать чертежи, а ещё через пару недель собрался и полный комплект эскизной документации. Через четвёртую неделю первый образец мини-трактора с набором навесных орудий поступил ко мне на испытания. А что — программу я составил по всей форме, сам и подписал. Потом лично провёл проверки и выкатил длинный список недостатков. Вернее — много коротких — по мере обнаружения. Потом, как полагается, оформил акт, составил заключение и от всей души рекомендовал к серийному производству — Василий Иванович Ступин из Васюков по моему приглашению присутствовал на завершающих проверках и сразу умчался в Москву пробивать заказ на первый десяток новых изделий в полной комплектации.

Я сразу оговорил, что два из них он передаст колхозу Луч для натурных испытаний. Так все хорошо складывалось… Вася вернулся не один. С ним прибыл чин из артиллерийского управления и конфисковал весь тираж… ну, кроме тех двух, которые я заранее «отложил». А потом ко мне явился младший лейтенант НКВД. Мы посмотрели друг другу в глаза, и он тут же схватился за ухо. Да, встречались мы с ним на Румынской земле ещё в сорок первом — он тогда Бюхель хотел арестовать:

— Вас, товарищ Субботин, приглашает товарищ Иванов. Самолёт ждёт.

* * *

Сели мы не на Центральном аэродроме, а на незнакомой площадке, где всем заправляли артиллеристы. Они одним из созданных моими трудами тракторишкой таскали по полю разного рода пушки и преодолевали специально устроенные валы, канавы, ямы, заполненные водой и участки размокшего грунта. Для сравнения рядом над этими же задачами трудился один из квадроциклов, сделанных мною ещё весной. Оба недотягача справлялись с работой неважно, то и дело застревая в грязи. Правда, освободившись от прицепа, всё-таки выбирались на твёрдое место и потом вытягивали пушки тросом. Иногда их для этого запрягали парой.

Группа военных, следившая за испытаниями, смотрела на это с явным неодобрением, а прицеп с навесными орудиями стоял в сторонке.

— Отвратительный тягач, — констатировал присутствующий при этом вождь.

— Так точно, товарищ Сталин, — согласился один из генерал-майоров. — Нам бы их побольше, — он указал на второй трактор, копающий артиллерийский окоп экскаваторным ковшом.

— Вот почему так, Александр Трофимович? — повернулся ко мне Иосиф Виссарионович. — Задумки ваши все в один голос ругают, но расхватывают, словно горячие пирожки!

— Какой мотор, такой и трактор, — развёл я руками. — Был бы скромного размера дизель — он бы лучше тянул. А это, скорее, газонокосилка, чем серьёзная техника.

— В ваших действиях, товарищ Субботин чётко просматривается настойчивая забота о будущих хуторянах-фермерах. Вы что, собираетесь распустить созданные с таким трудом колхозы?

— Никого я распускать не собираюсь. И вообще рассуждать на подобные темы до окончательной победы над врагом не буду. Нам сейчас единство требуется, а не дискуссия на отвлечённые темы. А эти устройства — всего лишь способ с пользой употребить моторы для скоростных мотоциклов, попавшие к нам по ленд-лизу. Они, кстати, не слишком долго протянут, потому что высокооборотные.

— Ладно, — кивнул Сталин. — Артиллеристы и без нас разберутся с очередной вашей выходкой. Едемте — впереди у нас важная встреча.

Глава 62. Про Уран, Плутоний и реактивную авиацию

Мы в Кремле. В знакомой комнате, где проводят совещания. В торце длинного стола сидит стенографистка Наденька со своим неизменным блокнотом, вдоль длинной стороны передо мной пятеро незнакомцев. Одни в штатском, другие в форме, есть даже флотский капитан-лейтенант. Никто никого никому не представил — то есть снова повышенная секретность.

— Товарищ Шурик сейчас расскажет нам всё, что знает о ядерном оружии, — задает направление разговора Сталин и предоставляет мне слово.

— Я не физик-ядерщик, поэтому знаю немного. Буду рассказывать примерно так, как отвечают в школе на уроке, — смотрю на своих визави и никого не узнаю. Хотя, молодого Сахарова или Курчатова без бороды просто не могу себе представить. — Итак, существует изотоп Урана с атомной массой двести тридцать пять. Он спонтанно делится на два осколка близких масс и то ли два, то ли три нейтрона. При этом выделяется энергия, которую можно рассчитать по формуле «е» равно «эм» «це» квдрат, где «эм» — разница в сумме масс продуктов распада и материнского ядра.

— Это отвечают на уроке в школе? — приподнимает бровь «морячок».

Пожимаю плечами и продолжаю:

— Этот же изотоп точно так же делится, если в него попадает нейтрон. Чем этот нейтрон медленней, тем охотней происходит деление. В результате снова рождаются осколки деления и несколько новеньких нейтронов. Если атомов Урана двести тридцать пятого вокруг много, то нейтроны попадают в них чаще. То есть, начиная с некоторой критической массы, собранной в одном месте, реакция деления ядер становится самоподдерживающейся. Называется она цепной реакцией и приводит к сильному разогреву делящегося вещества. В принципе этот процесс может привести к взрыву. Так называемому ядерному взрыву. Вот, в принципе, и всё.

— А кроме Урана двести тридцать пятого, какие ещё вещества обладают таким свойством? — спрашивает меня сидящий посередине штатский.

— Плутоний двести тридцать девятый. Его даже называют оружейным плутонием. У него критическая масса меньше. Но он в природе не встречается — его нарабатывают в ядерных реакторах.

— Каким образом?

— Не знаю.

— А как устроена ядерная бомба?

— Известно два основных типа. В первом варианте несколько частей докритической массы сдвигают друг с другом, чтобы образовалась эта самая критическая масса, а во втором сферическую деталь из делящегося материала сжимают взрывом. Во всех случаях в центре располагается источник нейтронов.

— Как устроен источник нейтронов?

— Не знаю.

— Каким образом из природного урана извлекают изотоп с массой двести тридцать пять?

— В точности не знаю, но слышал о каких-то центрифугах.

— Припомните, пожалуйста, все слова, какие слышали в связи с переработкой урана.

— Жёлтый кег, урановая смолка, гексафторид Урана.

— Как устроен ядерный реактор?

— Это большой бак с теплоносителем — водой или жидким натрием, в который опущены трубки с топливом — Ураном, обогащённым до каких-то концентраций. Степени обогащения разные — свои для каждой конструкции. Теплоноситель первого контура обычно радиоактивен, поэтому тепло от него отдают через теплообменники во второй контур, а уже образовавшийся пар пропускают через турбины.

Потом был долгий мучительный процесс, в продолжении которого я непрерывно сознавался в своём полном неведении. Единственное, о чём предупредил — что взорвать ядерную бомбу не так-то просто потому, что она норовит разогреться и разлететься ещё до того, как цепная реакция наберёт существенную силу.

— Кстати, — добавил я в заключение, когда был окончательно вымотан. — Если мы запустим хоть какой-то реактор, а потом взорвем его на Новой Земле так, чтобы скалы вздрогнули, ну, примерно два-три парохода тротила, то америкосы могут подумать, будто мы провели испытание настоящего ядерного боеприпаса, потому что засекут сейсмическую волну, а потом обнаружат в воздухе Цезий и Стронций — они в значительных количествах образуются при делении ядер.

— На Новой Земле? — переспросил Сталин.

— Ну да, там будет один из полигонов. И ещё в Семипалатинске.

* * *

Незнакомцы ушли, а меня Иосиф Виссарионович усадил за писанину:

— Составьте техническое задание на разработку дизельного двигателя для ваших квадроциклов и этих маломерных тракторов. Заодно обрисуйте общий замысел нового класса задуманных технических средств — пусть выглядят они несерьёзно, зато легко транспортируются по воздуху. А это сейчас становится важно.

— Как я понимаю, затевается серьёзная операция с применением войск, доставляемых по воздуху к месту боевых действий? — полюбопытствовал я.

— Первая фаза этой операции уже началась. Наши части концентрируются в месте решительного наступления, а противник начинает подтягивать туда же резервы. По этим резервам и наносятся авиаудары. А потом команда на наступление просто не отдаётся. Войска начинают перемещаться к новому месту, где готовится ещё более решительное наступление. И снова немцы готовятся к противодействию — по их колоннам и работают бомбардировщики.

У нас потерь практически нет, зато фашисты терпят заметный урон. Одна беда — генштабисты проклинают меня за бесконечные изменения планов. Но я это как-нибудь переживу, — Иосиф Виссарионович коварно ухмыльнулся — да уж, настроение у него явно на подъёме.

— А когда начнётся вторая фаза?

— И сам не знаю. Это вообще не от меня зависит. Нужно дождаться момента, когда сложатся наиболее благоприятные условия.

— То есть это пока тайна ото всех, — констатировал я.

— Ото всех, — кивнул Сталин. — Хитрость с не начинающимися наступлениями фашисты уже разгадали. Мне кажется, даже раньше, чем это поняли наши военачальники. Думаю, что одно из наступлений нам всё-таки придётся начать. Приняв во внимание затраченные на его подготовку силы и средства. Не отвлекайтесь, Александр Трофимович, займитесь подготовкой задания.

* * *

Обстановка на улицах Москвы не выглядит нервной — обычные люди идут по своим делам. Военные патрули встречаются, время от времени, да репродукторов на столбах стало больше. Еда на витринах магазинов имеется, правда ассортимент стал скромнее, но даже конфеты продают. Вина грузинские и крымские, мясо, в основном, баранина. А баранина означает подготовку к зимнему наступлению, если я ничего не путаю. То есть овец забивают для заготовки овчины на полушубки.

И ещё на улицах много девушек в джинсах, которые называют брюками алмазниц. Они считаются исключительно женской одеждой, причем самой изысканной в этом сезоне. И правда — повсюду чувствуется индивидуальный пошив — государственная промышленность, даже самая лёгкая, так быстро не реагирует.

Я захожу в главное управление ВВС и направляюсь в сторону кабинета командующего. Если его нет на месте — загляну в управление заказа самолётов и в лётную подготовку. То, что меня перестали посылать на инспекции, ещё не значит, что мне не интересно, как идут дела в нашей авиапромышленности. Хотя, знакомствами я здесь обрасти не успел но, наверное, совсем уж далеко меня с моими вопросами не пошлют. А то знаю только, что на части истребителей По-3 надписи делают по-английски. То есть эти машины идут заграницу.

— Трофимыч! Сто лет тебя не видел! А ну, заходи ко мне, — Валерий Павлович Чкалов тащит меня за руку прямиком… в кабинет командующего. Вот кого назначили главкомом вместо Жигарева!

— Так, Палыч! Я же вполне официально твой порученец. Позови и я приду.

— Да полно тебе. Ты же обычно под рукой у товарища Сталина.

— Вроде, разобрался со всем. Правда, теперь, вроде как отлучён от дел, связанных с авиацией. Хотя, сам напросился — сказал, что сделал всё, что смог. Вот даже по новой технике не в курсе — кто, где, что разрабатывает?!

— Да ладно тебе прибедняться! У Москалёва в Воронеже разбили два реактивных москита. Александр Сергеевич сказал, что грохнет ещё один, а потом будет ставить на машину треугольное крыло.

— А испытатели? — не понял я.

— Катапультировались. Аварии были предусмотрены планом полёта, так что всё прошло штатно.

— Не понял! Самолёт-то что? Не приняли?

— Приняли, но поставили автоматику, которая при семистах пятидесяти в час перекрывает заслонку и не отпускает, пока скорость не снизится до семисот сорока.

— Тогда зачем машины бьют?

— Исследуют режимы — а ты как думал? Если критическая скорость достигнута в пикировании, когда остановкой двигателя её не погасить, так что? Сразу покидать самолёт?

— А в войсках реактивный уже опробовали?

— Выпускали один поохотиться в районе Пскова. Его специально наводили на «рамы» — так он их все посбивал. Сам знаешь, какая трудная это цель. Но за счёт высоких скоростных качеств новинки их пощёлкали, как семечки.

— Демьяныч работал?

— Он самый.

— Может, и я на что сгожусь?

— Тебе дорожка на фронт заказана — меня об этом строго-настрого предупредили. И испытывать новые самолёты запрещено.

— Реактивные с приводом на компрессор от поршневого мотора в отдельном конструктиве собирали?

— Да. Получилось громоздко. А что, в вашем варианте истории делали так?

— Не помню ничего подобного, Валерий Павлович. У нас даже на небольшом истребителе особого толку от подобной сборки не получилось, хотя, ставили её не на москит, а на машину массой под три тонны.

— И горючего эти реактивные жрут, просто жутко сколько! — вздохнул Чкалов.

Выйдя из кабинета командующего, я почувствовал себя озадаченно — октябрь сорок второго, а опыт боевого применения реактивного истребителя уже появился. Штаны бы не порвать от таких широких шагов!

Глава 63. Так что же творится на фронтах?

Странные дела творятся — судя по сообщениям радио и газет, на наших фронтах не происходит ничего существенного. Даже про бои местного значения не упоминают. Зато о сражениях в Югославии и Румынии повествуют красочно и многословно. Фашисты продолжают там наступать, но в сводках постоянно мелькают одни и те же географические названия — населённые пункты переходят из рук в руки с завидным постоянством. Вообще-то местность в тех краях гористая, сложная для ведения наступательных действий.

— Думаю, немцы рвутся к Варне, — заключает Мусенька, прочитав очередную сводку. — Ходили слухи, что через неё американцы поставляли Гитлеру ближневосточную нефть.

— А я читал, что Германия гнала бензин из угля.

— Раз читал, значит, гнала, — кивает моя славная. — Но, наверно, дело в мощностях заводов — они ведь не в одночасье строятся. Судя по всему как раз сейчас бензиновый голод в результате потери источников нефти в Румынии и отсечения поставок через Болгарию, достиг своего максимума.

— Хм! А не этот ли момент является самым подходящим для решительного наступления? — свой разговор с товарищем Сталиным я супруге пересказал, поэтому она прекрасно меня поняла.

— Октябрь на дворе. Дожди, дороги развезло. Разве что на юге сейчас более-менее сухо. Но там противника и нет, — разводит она руками.

Мы сидим в нашем доме под Горьким у тёплого бока протопленной печки и лепим пельмени, поджидая с работы маму и старшую из Муськиных сестёр. Младшая уже вернулась из школы и послушно делает уроки.

— Дороги развезло, — бурчу я себе под нос. — Грязи по уши. Но ведь танки грязи не боятся.

— Не боятся, — подтверждает моя замечательная. — Особенно, если к месту применения их доставляют по воздуху.

В этот момент мой взгляд упёрся в неровность на боку печки и остановился.

— Ты этот сочень сам будешь защипывать, — буркнула Муська. — Ну, чего замер? Дошло до тебя?

Кусочек теста под моей скалкой достиг толщины папиросной бумаги — настолько обожгла меня догадка.

— Только ты никому не рассказывай, — подзудела супруга. — А сочень давай сюда, я сложу его вчетверо.

* * *

Наши предположения, те самые, которые мы даже не озвучили, настолько они были… захватывающими, начали сбываться уже на следующий день. И в совершенно неожиданном развороте. Сводка Совинформбюро принесла известие об освобождении восьми населённых пунктов. Названия эти нам ничего не говорили, кроме, разве, воспоминания, что в одном из них я когда-то делал пересадку с поезда на поезд. Потом мы долго ползали по карте, отыскивая эти малопримечательные на первый взгляд пункты. Отыскали три — это оказались узловые станции. Затем уже дело пошло веселей, и вскоре мы в атласе нашли все — тоже узловые станции. Располагались они в глубине вражеской территории. Пересечение движения по ним отрезало от железнодорожного сообщения достаточно обширный район на стыке Украины и Белоруссии и ставило под угрозу выступ, занятый противником, нависающим над Киевом с севера. Это как раз в то время, когда грунтовые дороги превратились в сплошную грязь, а шоссе… над шоссе, надеюсь, господствует наша авиация. И днём, и ночью.

Нет, я не стратег, но нетрудно представить себе, что у немцев началось интенсивное перемещение войск — высаженные в тыл десанты необходимо уничтожить. В такой ситуации очень многое зависит от действий командиров, начиная от уровня взвода, заканчивая дивизией. А в выучке сухопутных войск я понимаю немного. С другой стороны — год и три с половиной месяца войны — довольно серьёзная школа. Думаю, наши штабы разбираются в подобных вопросах и знают, что делают.

Так и сидели мы в колхозе Луч, что под Горьким, и напряжённо вслушивались в сообщения, читаемые Левитаном. Доклад о взятии Сум на этом фоне выглядел логичным. Потом грустным голосом горячо любимый нами диктор сообщил, что Красная Армия после упорных боёв оставила те самые узловые станции — видимо десантники ушли в леса. И был зачитан длинный список награждённых летчиков-бомбардировщиков. Каждый десятый — посмертно.

Мы, разумеется, пытались читать между строк, дополняя услышанное собственными предположениями — получалось, что операция, в целом, прошла неудачно, но противника покрошили сильно. И в это время ни с того, ни с сего, южнее Киева оказалась в котле огромная группировка германских войск — мы окончательно запутались. Но в целом, изменения показались правильными — наши заставили фашистов обороняться. И тут, как обухом по голове — Псков и Вильнюс снова наши, да ещё и уличные бои в Кенигсберге.

По всему выходило, что ударами с нескольких направлений Красная Армия нащупала слабые места и сумела развить успех там, где не ждали. К этому моменту уже пришла зима, выпал снег и заметно подморозило. Но изменения обстановки продолжались — то и дело освобождались населённые пункты, зачитывались списки награждённых — я полностью перестал понимать логику происходящего. И, хотя цифры потерь не назывались, было понятно, что в этой мешанине они исчисляются на тысячи человек.

Что мы делали? Имею в виду, с Мусенькой. Ничего особенного. Улучшали свою физическую форму, приводили в порядок дом и хозяйство, я участвовал в разного рода колхозных работах, когда требовалась малая механизация — два маленьких четырёхколёсных трактора, отжатых мною ещё в период их конструирования, исправно служили. Начиная с разгребания наносов снега и вывоза навоза на поля, заканчивая перевозкой телег с молочными бидонами или волочением брёвен для построек. Потихоньку обучил деревенских ребятишек этим премудростям и выкатил в адрес завода несколько портянок замечаний и предложений. Да, неуклюжие маломощные недотягачи продолжали собирать всё там же, на авиазаводе, потому что это требовалось армии.

Провели ревизию своего двухместного самолёта и опробовали его — ни капельки он не сгнил.

И никуда мы не рыпались — Сталин, как я понял, решил нас на какое-то время изолировать, а ему, всё-таки, виднее.

Так и шло время. Наступил новый тысяча девятьсот сорок третий год. В прошлой нашей жизни фрицы в это время сидели под Сталинградом. Неуютно сидели, но намного восточней, чем сейчас. А в этой реальности они не смогли дойти даже до Донбасса. И Днепрогэс нам взрывать не пришлось. К тому же я даже представить себе не мог, где окажутся фашисты весной потому, что очень уж непонятно выглядят происходящие на фронтах события — мы даже линию фронта на карте не можем толком отметить.

Заехал за нами тот самый младший лейтенант госбезопасности, с которым я поссорился ещё в Румынии. Отвёз на машине на аэродром, откуда мы и вылетели в Москву на Ли-2. И происходило это во второй половине февраля — самые сильные морозы уже оттрещали, но теплом пока и не пахло. Особенно пробирало по утрам — днём-то выглядывало солнышко, делая мир вокруг ярким и привлекательным.

* * *

Генерала этого я в лицо не знал, а представился он Павлом Анатольевичем. Встретились мы в его кабинете в здании на Лубянской площади, рядом с которым пока нет ни памятника Дзержинскому, ни магазина «Детский мир». Судя по тому, как Мусенька напряглась — уж она-то догадалась, кто это такой. Но говорить об этом сейчас было совсем не с руки.

— Нам нужно больше информации по персоналиям, участвующим в ядерном проекте американцев, — сказал он, едва завершилась процедура приветствий и представления. — А для этого мне рекомендовали поделиться с вами сведениями о том, что нами сделано, и что удалось выяснить.

Проще всего оказалось с товарищем Бором. Письмо короля Норвегии оказало на этого датчанина самое убедительное воздействие, и он с удовольствием покинул оккупированную нацистами Данию, чтобы продолжить свои работы в нашей стране. Немного сложнее обстоят дела с товарищем Ферми. Один из его учеников по нашей просьбе связался с ним, но тот отказался бросить начатое дело, пока не получит окончательного результата, — вопросительный взгляд в наши стороны и толчок Мусенькиного локотка мне под рёбра.

— Физики, они такие, — кивнул я с умным видом. — Нельзя их сдёргивать, когда идут исследования. А то, и сами не заметят, как заведут всех за угол из-за какой-нибудь оплошности со знаком в формуле или неправильно прочитанной закорючки. Если этот самый ученик сотрудничает и с нами, и с Ферми, то всю нужную информацию мы обязательно получим.

— Да, — кивнул Павел Анатольевич. — Более того, товарищ Ферми действительно добился получил нужного результата и уже выехал в нашу страну вместе со своим учеником, тоже весьма обещающим физиком. Но возникли некоторые затруднения с господином Фейнманом. Несмотря на то, что удалось разыскать его дальних родственников, живущих в нашей стране, которые с удовольствием с ним встретились и самым радушным образом пригласили переехать к ним, положительного ответа получить не удалось. Хотелось бы побольше узнать об этом человеке. Кстати, Сейчас он ещё студент Принстона.

Разумеется, я посмотрел на Мусеньку — это она у нас ужасно любит читать книжки.

— Знаете, из прочитанного у меня сложилось впечатление о нём, кстати, как его имя?

— Ричард.

— Так вот, он кажется мне человеком наблюдательным, весёлым, решительным и надёжным. Мастером непредсказуемой выходки и рискованной шутки. Помню, как он вскрывал сейфы своих коллег, чтобы взять оттуда нужные ему для работы материалы. То есть — его невозможно запугать, но на правильную аргументацию и отреагирует правильно. А как в Америке идёт разработка ядерной бомбы?

— Трудно сказать, — улыбнулся Павел Анатольевич. — Слов «Манхэттенский проект» пока нигде не произносят, но работы с ураном уже ведутся. Именно с двести тридцать пятым. Попытайтесь вспомнить хотя бы ещё что-то связанное с этой тематикой.

— Лос-Аламос — шлёпнул я себя по лбу.

— Ой! — воскликнула Мусенька. — А ещё Оппенгеймер уже после того, как создали ядерную бомбу, боролся за нераспространение ядерного оружия и его за это даже как-то… отлучили, кажется.

— То есть сам его сделал, и сам же захотел уничтожить? — уточнил Павел Анатольевич.

— Как-то так, — согласился я, — потому что это по-настоящему бесчеловечное оружие, уничтожающее и калечащее огромное количество людей.

— Зачем же они тогда его создавали?

— Чтобы прихлопнуть фашизм, — объяснила Мусенька. — Гитлер — не менее страшный зверь, чем атомное оружие. И от него успели пострадать многие. И от зверств его подручных.

— Кажется, вы нам очень помогли, но если вспомните еще, хоть что-то — дайте знать немедленно. Даже если это покажется сущим пустяком.

Глава 64. Новый главком

Выйдя из здания на Лубянке, мы решили пройтись по февральской Москве. Было не слишком морозно, поэтому прогуливались не спеша и разговаривали — возникло понимание, что нам теперь не только доверяют, но и пользоваться стараются аккуратно, чтобы ненароком не вызвать с нашей стороны негатива, не настроить на неправильную волну. А то поначалу не раз случались разные удивительные истории — ну, не было ещё наработано приёмов обращения с людьми, прибывшими из будущего. Правда, изменения в взаимодействии с нами мы заметили только теперь, когда толку от имеющихся у нас сведений осталось немного — всё вокруг сильно изменилось. Мы, однако, уверены, что смогли добиться некоторых улучшений, и, кажется, ничего не испортили.

— Знаешь, Шурик, я не всегда могла сдерживаться, когда рассказывала о том, что будет, — призналась Мусенька. — Особенно, когда речь шла о репрессиях. Думаю, наболтала лишнего. Или, наоборот, недостаточно ясно дала понять, в чём заключалась неправильность того, что тогда творилось?

— Не переживай так — ты все сделала верно. Ведь сведения, которыми ты располагала, не были объективными — читая об этом периоде, ты всегда имела дело с мнениями людей, а они крайне редко бывают совсем непредвзятыми.

— Да, тебе-то хорошо. Техника — вещь однозначная. Поэтому ты смог разыграть комбинацию с почти наверняка предсказуемыми последствиями. А ведь впереди послевоенное время, пятьдесят третий год и этот гадостный съезд партии с его дурацким разоблачением.

— Знаешь, Мусь, мне кажется, если хорошо подумать и просчитать реакции руководства на те, или иные наши высказывания, то можно будет повлиять на развитие событий.

— Как это ты себе представляешь? Нет, Шурик, я далеко не уверена, что нас послушают.

— Конечно, нас не послушают, — согласился я. — Значительно важнее, что подумают, услышав наши сообщения. А выводы будут делать сами — главное задать нужную направленность с учетом знания нами отдалённых последствий. Проблема только в том, что сами предпосылки известны нам лишь по общеизвестным фактам.

— Ну-ка, ну-ка, что ты имеешь в виду?

— Прикинь! После войны почти все страны, на территорию которых вошли Советские войска, оказались в стане социализма. Но, как только рухнул СССР, в этих государствах куда-то улетучилось не только пролетарское единство, но и в добрососедских отношениях трещины поползли — я про вхождение кое-кого в НАТО. Отсюда вывод — незачем нам эти страны держать на поводке и подкармливать, тем более, что были выступления и в Венгрии, и в Чехословакии и в Польше профсоюз Солидарность тоже выступал против социалистической системы.

— Следовательно, тратить ресурсы на восстановление их экономик и дальнейшее промышленное развитие — бесполезно, — кивнула моя умничка.

— Именно. Как на мой вкус, кроме Кубы, Вьетнама и Монголии нам со всеми остальными не следует дружить с такой уж подчеркнутой душевностью. Только на взаимовыгодной основе.

— С турками ещё, — добавила Мусенька. — Они вполне приличные люди. Но в этой войне Турция особых потерь не понесла, так что и помощи ей не понадобится. Так что? Предлагаешь начинать влияние? А то, мне кажется, к лету наша армия пересечет не только старую границу, но и новую. И начнёт освободительный поход.

Тут нас догнала машина, из которой вышел всё тот же младший лейтенант.

— Товарищ Чкалов хотел бы встретиться с Александром Трофимовичем, — рация, что ли у него в кабине?

* * *

— Трофимыч, Антоновна! Давно вас не видел. Проходите, садитесь, — Валерий Павлович был само радушие. — Давайте я вас чаем напою с морозца.

Чай был кстати, да и булочки нам понравились, опять же вспомнили общих знакомых — авиаконструкторов, конечно, да так разговор и перетёк на самолёты:

— Вот посмотри, — Чкалов выложил на стол несколько фотографий. — Узнаёшь?

Я внимательно разглядел изображение — ну как же — Ще-2. Но узнавать не спешил — думал, как эта машина впишется в мою не до конца ещё сформировавшуюся концепцию послевоенного будущего. В прошлой жизни производство этих аппаратов прекратилось сразу после окончания войны, хотя, сделали их больше сотни, да и послужили они на славу. Не знал, что и в этом варианте развития истории они появятся — казалось бы, уж чего-чего, а транспортников успели наделать немало.

Выходит, их всё-таки оказалось недостаточно. Немудрено, если учесть предполагаемое количество проведённых зимой десантных операций.

И ведь вписалась эта машина в мою концепцию!

— Ну, кто же не знает старину Ще-2, - вышел я из задумчивости. — А ты, чего, Палыч, не поставил на него ММ-1 вместо М-11? Он же бедолага так натужно взлетает!

— Щербаков поставил самые доступные моторы из тех, что были в его распоряжении. Самолёт оказался довольно летучий, да ещё и сделали его сразу с широкой дверью. Производство уже передали в Оренбург.

— Так предложи конструктору на выбор или ММ2, или ММ1 — ему виднее, триста сил нужно с добавкой по восемьдесят кило на брата или можно обойтись двумястами при той же массе двигателя. А то разогнанные до ста пятидесяти бедные стосильные М-11 будут просто разваливаться в полёте — ресурс-то у них с повышением мощности снизился. А как закончится война — передашь в гражданскую авиацию. Чай у К-5 уже все мыслимые сроки эксплуатации выходят. Они же остались без моторов — сняли с производства М-17, ну да ты сам на это жаловался.

— Хм! Думал, ты его затопчешь? — Чкалов подлил Мусеньке заварки, добавил кипятку и пододвинул вазочку с кусочками колотого сахара. — У тебя что, на каждый самолёт есть своё видение?

— На некоторые, — улыбнулся я, — особенно удачные. Помнишь «Фанеру-2» из фильма «Семеро смелых»? — прекрасная машина была для своего класса. Полагаю, его концепция должна будет получить своё развитие.

— Помню этот аппарат. С раздутыми боками кабины. А что ты понимаешь под понятием концепция? Не вообще, а именно для «Фанеры»?

— Это же приближение к весовой отдаче летающего крыла. Настолько близкое, насколько ещё сохраняется управляемость самолёта традиционной схемы.

— Погоди, погоди! Улавливаю мысль. То есть несущие фюзеляжи «Сарая» и Ан-226 тоже являются подобного рода приближениями, — сообразил Чкалов. — И Поликарпов в конструкции По-8 использовал этот же принцип.

— Да. Но По-8 более скоростная машина, поэтому крыльевидная форма фюзеляжа меньше бросается в глаза.

— Мальчики! Ну, вот опять вы про свои самолёты заладили! Вы бы, Валерий Павлович, рассказали провинциалам о том, что делается на фронте. А то мы, кроме как по сводкам, и не знаем ничего. А как начинаешь по карте прикидывать — совсем запутываешься.

— Тогда, пожалуйте сюда, — Валерий Павлович отдёрнул шторку на стене и пред нами предстало…

— Святые угодники! — пробормотала Мусенька, хватаясь за щёки.

Котлы, котлы, котлы… Кружочками обозначены окруженные немецкие войска, и наши тоже. Но наших окруженных больше, зато сами кружочки меньше. И куча разноцветных стрелок, направленных во все стороны.

— Это положение двухчасовой давности. Обстановка чрезвычайно сложная, — продолжил хозяин кабинета с видимым удовольствием отпивая из стакана с подстаканником и щуря глаз, в который направилась торчащая вверх ложечка.

Хрестоматийность ситуации мгновенно рассмешила Мусеньку — она не удержалась от того, чтобы не хихикнуть.

— Вот и я говорю, — поддержал её Чкалов. — Немцы уже не знают, куда отступать. Зенитная артиллерия у них замаскировалась и боится даже проявить себя, поэтому наша авиация беспрепятственно и непрерывно контролирует дороги. А сдаваться не хотят, пока наши артиллеристы не смешают их с землёй.

— А истребители противника? — не понял я.

— А их истребителей встречают наши истребители. Потери у них больше, потому что опытные летчики израсходованы. Понимаете, концепцию авианаступления мы начали отрабатывать ещё над Румынией. Потом творчески переосмыслили этот опыт над Финляндией. А теперь применяем над Украиной, Белоруссией и частью Прибалтики.

— А пехота, танки? — попытался уточнить я.

— За пехотой основная задержка, — развел руками Чкалов. — Не можем мы всю её самолётами перебрасывать. И даже средние танки не можем.

— Ты, Палыч, не смотри на меня так пронзительно. Я не волшебник. Нет пока достаточно мощных моторов, чтобы такой грузовоз забабахать.

— Да, знаю я. Антонов просит АШ-62 для По-4, ну, для Сараев, а у меня их просто не хватает — нужны для Су-2.

— Для Сараев и М-25 хватило бы. А их, небось, тоже с производства уже поснимали?

— В производственных мощностях загвоздка, — вздохнул Чкалов. — Не резиновые они.

— Да знаю, — я досадливо махнул рукой. — Все проблемы от моторов. Но на старые машины-то делают ещё М-25?

— Это возможно, — Валерий Павлович призадумался. — Скоро придётся самому поштучно делить двигатели между заводами из того, что останется после обеспечения строевых частей.

Глава 65. Прорвало

Конец зимы я провёл за писаниной. Если уж мы с Мусенькой решили повлиять на послевоенные реалии, нужно было подойти к делу ответственно, тщательно продумывая каждый очередной ход. То есть, действовать так, чтобы не наговорить ничего предосудительного с точки зрения руководства страны. И, со своей стороны, не оставить без внимания чего-либо важного.

Исписанные листы отнёс в отдел режима Горьковского авиазавода, где содержание было перепечатано машинисткой и отправлено прямиком в Кремль. Реакция последовала ожидаемая — нас с Мусенькой вызвали к товарищу Сталину.

В комнате для совещаний снова сидела стенографистка Наденька со своим неизменным блокнотом, да Хозяин прохаживался вдоль стены, на которой висела огромная карта.

Поздоровавшись, Иосиф Виссарионович приветливо улыбнулся и протянул мне тоненькую брошюрку «Правил радиационной безопасности»:

— Люди, занятые в атомном проекте, высоко оценили этот труд. Откуда у вас подобные сведения? Вы же не раз подчёркивали, что не физик!

— Эти правила в нашей будущей стране изучали все поголовно. Они являлись частью такой интересной дисциплины, как «Гражданская оборона», — объяснил я. — Дело в том, что вскоре после завершения Второй Мировой войны началась третья — холодная. То есть она не сопровождалась ведением боевых действий, а выражалась в гонке вооружений. Новые виды военной техники создавались с огромной скоростью и непрерывно испытывались в так называемых локальных войнах или конфликтах. В результате напряжение, вызванное в советском народном хозяйстве нападением гитлеровской Германии, не спало окончательно, а продолжало мешать нам вести мирное строительство.

Тот факт, что и Советский Союз, и Соединённые Штаты обладают боеприпасами огромной разрушительной мощности, вызывал серьёзную озабоченность, как у населения всех стран, так и у их руководства. В результате, обучение правилам выживания после применения оружия массового поражения происходило повсеместно. А радиационная опасность представлялась наиболее серьёзной — естественно, что ей уделялось особое внимание.

— Значит, я правильно понял, — кивнул Сталин, — что вы предполагаете достаточно скорое завершение войны. И пришли к выводу о необходимости поделиться своими знаниями о предстоящих трудностях.

— Так точно, — ответила Мусенька. — Но нам бы хотелось ознакомиться с более подробной информацией о положении на фронтах. А то из радио и из газет удаётся почерпнуть не так много!

— Что же, — снова кивнул Иосиф Виссарионович. — Начну с признания — несмотря на то, что оба вы независимо друг от друга предупреждали об огромной силе ударов со стороны Вермахта, о большом тактическом и стратегическом мастерстве фашистских командиров, оценить достоверность этих сведений нам удалось лишь нынешней зимой. Значительная часть окружённых немецких частей сумела прорваться к своим, нанеся нам существенный урон.

В то же время, высокая оценка, данная Марией Антоновной полководческому таланту Константина Константиновича Рокоссовского, оказалась верной. Он сумел скоординировать взаимодействие югославских партизан и армий Румынии и Болгарии таким образом, что гитлеровцы не смогли добиться заметных успехов на южном направлении. Сейчас под его начало поступили и части, собранные на нашей территории из словацких военнопленных, и из венгров, оказавшихся в Румыниии после оккупации из страны фашистскими войсками. Сформирован своего рода интернациональный корпус размером приблизительно с фронт. Мы его условно называем Балканским. Он уже приступил к освобождению Венгрии.

— А Войско Польское? — чуть не подпрыгнула Мусенька.

— Этих войск на самом деле не одно, а два. Одно из них подчиняется правительству Польши в изгнании, находящемуся в Лондоне. А второе — части, сформированные на нашей территории из поляков — уже вступили в боевые действия. Они находятся на Варшавском направлении.

— Скажите, товарищ Сталин! Это польское правительство в изгнании оно не отказывается с нами взаимодействовать? — озарила меня смутная догадка.

Иосиф Виссарионович досадливо поморщился:

— С ними крайне трудно договориться. Иногда кажется, что они даже не рады тому, что Красная Армия вот-вот приступит к освобождению их страны от захватчиков. Но информацию, которую им передают партизаны и подпольщики, нам сообщают. Не уверен, что всю, но немало полезных сведений.

— Играют в свои политические игры, — кивнула Мусенька. — Дайте им понять, что собираетесь всячески способствовать скорейшему восстановлению гражданской власти на их территории и рассчитываете на то, что законное правительство займется этим во взаимодействии с руководством армии-освободительницы.

— То есть вы предлагаете отдать Польшу под влияние Великобритании? — Иосиф Виссарионович окинул нас тяжелым взглядом.

— После этой войны уже наверняка и не скажешь, будет это влияние Лондона или Вашингтона, — пожала плечами Мусенька.

— И вообще, мы начали настолько быстро перескакивать с одного на другое, что легко потерять нить. Давайте, прежде чем задавать друг другу неудобные вопросы, обозначим аспектуальный диапазон.

— В народе это называют парадигмой, — объяснила Мусенька, отвечая на изумлённый взгляд вождя.

Стенографистка фыркнула: — Товарищ Сталин! Вы же сами предполагали, что разговор о послевоенном периоде простым не получится, — поторопилась она успокоить Иосифа Виссарионовича.

— И какие же парадигмы вы намерены использовать? — усмехнулся вождь. — Может быть, начнём с какой-нибудь из тех, что попроще?

— Самая простая — ресурсная, — согласился я. — Согласно ей вся жизнь на нашей планете — сплошная борьба за важнейшие ресурсы. Как верно заметил товарищ Маркс, для монополистического капиталиста — источники сырья и рынки сбыта. С этой точки зрения нам нет нужды бороться за расширение сферы своего влияния — мы и так в полном шоколаде, потому что и того и другого у нас, хоть завались. Но для того, чтобы иметь возможность освоить обе этих неоспоримых ценности, необходимо иметь возможность дальнейшего развития народного хозяйства, для чего нужны надёжные добрососедские отношения.

— Понимаете? — поддержала меня Мусенька, в настоящий момент Советская Армия — самая сильная в пределах зоны своих интересов. Ещё несколько лет на нас просто не посмеют даже косо посмотреть, настолько мы могучи. Вот и следует воспользоваться моментом для создания у западных границ пояса безопасности из Польши, Норвегии, Венгрии, Болгарии, Румынии и Югославии. Независимо от того, какой в них строй, они сейчас наши естественные союзники. Взаимное уважение и… ведь в вооруженных силах этих государств обязательно окажутся коммунисты — герои только что отгремевшей войны. Будет логично, если партии, созвучные по направленности нашей ВКП(б), окажутся в соседних странах на легальном положении. Это послужит хорошей основой для заключения договоров о дружбе и взаимовыручке.

— Поверьте, ещё несколько лет дружить с СССР будет очень привлекательной перспективой, — поторопился я поддержать свою умницу.

— Неужели этот случай произошёл и в вашем варианте истории? — задумчиво спросил Сталин.

Мы переглянулись и пожали плечами, давая понять, что не имеем представления, о чём он завёл речь.

— В феврале выходящие из окружения немецкие части захватили один из наших аэродромов, где оказались истребители Ил-1.

— Бронированные, — кивнул я.

— Да. Их перегнали в Германию и использовали против английских бомбардировщиков. Просто выкашивали и Ланкастеры и Б-17. Господин Черчилль в специальном обращении выразил самую серьёзную озабоченность этим происшествием.

— То есть и англичане и американцы выяснили, что у нас имеются истребители, щелкающие их бомбардировщики, словно семечки! — догадалась Мусенька.

— Скандальная получилась история, — кивнул Иосиф Виссарионович. — Зато теперь самые широкие круги мировой общественности убеждены в техническом превосходстве советских ВВС над авиацией любой страны. Так что, вынужден согласиться — момент для предложения о заключении договоров с ближайшими соседями самый благоприятный.

Хорошо, с точки зрения борьбы за ресурсы ваша аргументация выглядит убедительной. А с каких ещё сторон вы готовы рассмотреть вопрос о степени нашего воздействия на послевоенное устройство соседних государств?

— С самой сложной — с управленческой.

— Это, мне кажется, действительно чересчур сложный аспект. Может быть, попробуем какой-нибудь менее многогранный вариант?

— Извольте, — ухмыльнулась Мусенька. — Религиозный вас устроит?

— Устроит, — Сталин выглядел довольным и благодушным.

— Верующие в бога верят в рай после смерти. Верные последователи марксизма — в коммунизм — тоже рай, но при жизни. Оба варианта рая никто никогда не видел, — с плеча рубанула моя славная.

Вождь даже крякнул от такой резкости, но не опечалился.

— Наконец-то вы действительно говорите начистоту, — сказал он удовлетворённо. — Пожалуй, можно затронуть и управленческие вопросы.

— Вот именно, что вопросы, — согласился я. — Потому что ответов на главный из них — что делать — у нас в готовом виде нет. Давайте разомнёмся простенькими положениями, — увидев кивок, продолжил: — Вскоре после войны были объявлены буржуазными лженауками кибернетика и генетика. Первая из них уже через несколько десятилетий стала всем нужной вычислительной техникой, переросшей в целую отрасль — информационные технологии. Вторая оказала огромное влияние на развитие медицины. И в обеих наша страна на протяжении всего известного нам времени шла с уверенным отставанием по многим направлениям.

— Ещё! — подбодрил меня Сталин.

— А «ещё» я наверняка не знаю, потому что в основной массе моментов ориентируюсь на уровне обывателя, получающего сведения из средств массовой информации. Там, где разбираюсь на профессиональном уровне — смог работать напрямую со специалистами, не слишком напрягая верховную власть проблемами, с которыми должны разбираться профессионалы. Но, по части вещей, известных наверняка, могу предложить использовать пленных на посадке лесополос в степной зоне, особенно в тех местах, где выращивают хлебные культуры. Иначе ветровая эрозия приведёт к снижению урожайности и поспешному распахиванию целинных земель в Казахстане, что будет стоить больших затрат, но даст лишь кратковременный эффект. И ещё нужно как можно энергичней развивать ядерную энергетику — строить атомные электростанции. Топлива для них на нашей планете много, а добывать его всё равно придётся для создания ядерного оружия. Так что относительно небольшими усилиями можно добиться производства достаточного количества электроэнергии неподалеку от мест, где она необходима.

Некоторое время товарищ Сталин прохаживался, ожидая, когда мы продолжим, но и я и моя супруга хранили молчание.

— Не может быть, чтобы вам больше нечего было сказать, — произнёс он с утвердительной интонацией в голосе.

— Есть, конечно, — с улыбкой ответила Мусенька. — Более того, это самое, которое есть, просто рвётся на язык. Но оно, это самое, что хочется сказать, во-первых, является мнением дилетанта, знакомого с вопросами с чужих слов. А, во-вторых, возмущенным воплем человека, обманутого в самых лучших ожиданиях.

— Управленческий аппарат централизованного государства, основанного на общественной форме собственности и однопартийности, проиграл капиталистической системе на очередном витке технического прогресса. Страна треснула, рассыпалась на куски и принялась за строительство капитализма на обломках развитого социалистического общества, — без всякой улыбки припечатал я.

Глава 66. Отпустило

Я так и не понял, огорчился товарищ Сталин после наших с Мусенькой откровений, или принял их со спокойствием человека, умудрённого жизнью. Он ведь, по нашим меркам, ещё достаточно молод — ему недавно перевалило за шестьдесят — вполне подходящий возраст для начинающего государственного деятеля.

Скажете, называть начинающим руководителем человека, чуть не два десятилетия находящегося у руля огромной страны — это такая неуклюжая шутка? А вот и нет. Он только что получил от нас знание о том, о чем лишь догадывался. Я ведь прекрасно помню, как его преемники разрушали негосударственный сектор нашего народного хозяйства, как уничтожали приусадебные хозяйства в селах, словно загоняя всё население в безусловное подчинение административно-хозяйственной системе, где воля правящей партии вела наш народ по единственному правильному пути.

И куда этот путь нас завёл.

Однако у всего есть и свои хорошие стороны — теперь, когда главное уже известно тому, кому положено, мы с моей радостью чувствуем себя свободными ото всех обязательств, кроме одного — помалкивать о своём происхождении. Просто, чтобы не мутить окружающих и не оказаться в центре назойливого внимания любопытных или заинтересованных. В остальном же мы теперь — как все.

Поезд принёс нас в Архангельск — Мусенька с загадочным видом заявила, что должна там непременно побывать, причем не просто так, а по приглашению Николая Герасимовича Кузнецова.

Я не настаивал на преждевременном раскрытии сюрприза, который она явно для меня приготовила. Всему своё время. И вот теперь озадаченно смотрю на необычный, откуда ни посмотри, биплан, стоящий на краю взлётной полосы.

Он выглядит, словно причудливая смесь эпох и стилей — нос повторяет По-5. Обтекаемый капот явно закрывает мотор М-82 мощностью, полагаю, около тысячи восьмисот лошадиных сил — значительный диаметр четырёхлопастного винта изменяемого шага прозрачно на это намекает. Да и время — весна сорок третьего года — как раз соответствует тому, чего удалось достичь в прошлом варианте истории.

Верхнее крыло — «чайка». Нижнее — «обратная чайка», где из мест перегиба торчат вниз опоры традиционного для нашей авиации шасси с хвостовым костылём. Но обе плоскости, и верхняя и нижняя, свободнонесущие, причем подчёркнуто короткие, отчего фюзеляж выглядит чересчур длинным.

Долго хожу вокруг, разглядывая машину со всех сторон, пытаясь понять замысел конструктора. Хочу сообразить, чего он добивался, создавая эту словно нарочно сделанную максимально сложной конструкцию.

Гидравлический привод на закрылки и на хорошо развитые предкрылки — здесь явно просматриваются попытки максимально сократить длину пробега и разбега. А убирающееся шасси — о намерении добиться высокой скорости полёта. К тому же верхнее крыло слишком странное. Не «чайка» оно, а какая-то стрекоза — узкое и короткое. Короче нижнего. Какой в нём смысл? Загораживать обзор? И что это за трубки? На подкосы не тянут — чересчур тонки.

Стараюсь пока никого ни о чём не расспрашивать — просто зашкаливает желание разобраться самому, потому что из этого самолёта просто торчат уши некого непонятного мне конструкторского компромисса. Вот нутром чую, что это результат решения некой не вполне понятной мне задачи.

Ага! А верхнее-то крыло прикреплено к фюзеляжу через шарнир и подкреплено трубчатой недоукосиной, представляющей собой телескопическую систему. Это что? Крыло изменяемой геометрии? Тогда почему «подпорка» направлена не столько назад, сколько вниз? Если мысленно потянуть за неё, то она сработает не столько на стреловидность, сколько на прижим.

Точно — эти дополнительные крылья поворачиваются на шарнире и встают вдоль фюзеляжа, вжимаясь в бока в вот эти прямые участки, делающие корпус треугольным в сечении. Треугольным с сильно скруглёнными углами. Если на глаз, машина от этого теряет примерно четверть несущей площади и превращается в моноплан. Изящно. Вообще-то, подобные оригинальные решения более всего характерны для творчества товарища Бартини. Думается, он точно так же поступил бы, если бы проектировал, например, самолёт палубной авиации.

С другой стороны — авианосцев наша страна в эти времена не строила, а ещё и выпустили Роберта Людвиговича из заключения относительно недавно. Без конструкторского коллектива, без собственной производственной базы просто немыслимо в такие короткие сроки создать столь непростой летательный аппарат и поставить его на производство. Почему я толкую о производстве? Потому что этих самолётов стоит в рядок ровно двенадцать штук.

По табуретке со ступенькой забираюсь на крыло и становлюсь на рифлёный резиновый коврик, заглядывая в кабину. Основные приборы и органы управления мне хорошо знакомы, поэтому легко обнаруживаю отличия — управление механизацией крыла и уборку-постановку дополнительных плоскостей.

Спускаюсь на землю и снова обхожу самолёт, поглядывая на него новым взглядом — еще одна особенность: колеса шасси имеют довольно большой диаметр, но узкий профиль шин, потому что убираются в не слишком толстое крыло, где, кроме них, просматриваются ещё и люки для загрузки лент со снарядами — две синхронные двадцатитрёхмиллиметровые пушки требуют солидного боезапаса. А вот и места крепления бомбодержателей — по одному с каждой стороны за пределами проекции винта.

— Мне сказали, что вы хотели бы облетать этот самолёт, — подошедший капитан учтиво откозырял и представился: — Никитин Илья Семёнович.

— Субботин, Александр Трофимович. В миру Шурик, — ответил я. — Очень хотел бы, только после инструктажа, конечно. Не доводилось раньше летать ни на чём подобном.

— Тогда, прошу в кабину, — подошедшие техники надели на меня парашют и подтащили табуреточку-ступеньку ко второму крылу, куда тут же постелили и коврик для моего инструктора.

Я устроился в кабине, а Илья принялся объяснять, как заходить на посадку, когда выравнивать и вообще — что в каких случаях делать. Особенностей у этого аппарата оказалось достаточно, разговоров о них хватило на целый час. Действительно — это палубный многоцелевой истребитель-бомбардировщик, рассчитанный на взлёт и посадку с полосы длиной в сто метров и шириной не более четырнадцати.

Потом я взлетел, убрал дополнительные крылья — они точно прилегли к бокам фюзеляжа и совсем не испортили аэродинамику. Ну, может, только самую капельку. Машина оказалась послушной и достаточно резвой. До кондиций По-3 или По-5, конечно, не дотягивает, но по классу с ними близка, то есть потягаться даже с самыми совершенными истребителями на этом аппарате можно.

Посадку я прорепетировал несколько раз, стараясь как можно сильнее сократить пробег. То есть, выпускал дополнительные крылья и делал заход за заходом, прикидывая по полосам аэродромной разметки место приземления и оценивая расстояние до точки остановки.

— А ты, Шурик, пожалуй, сможешь обойтись и без стартовой катапульты и даже без автофинишёра, — одобрительно улыбнулся мне Илья, когда взмокший я, наконец, выбрался из кабины.

Глава 67. Про авианосцы

С полосы под Архангельском мы перелетели куда-то к Баренцеву морю. Маршрут наш пролегал над заснеженным ледовым покровом Белого моря, потом над сушей, где из-под снега виднелись редкие признаки растительности, скалы и отдельные постройки непонятного назначения. Нашу группу вел штурман, а полетных карт никому не выдали — как я понимаю, из соображений секретности. На протяжении всего пути хранили радиомолчание, пока внизу не показался, определённо, авианосец.

Почему авианосец? А потому, что трубы и настройка у него вывешивались за правый борт, оставляя всю палубу свободной. Вот на неё мы и садились. Сам корабль шёл против ветра с большой скоростью. На мою оценку — больше пятидесяти километров в час.

Все лётчики в нашей группе — ребята опытные — сели без особых приключений, хотя покружиться немного пришлось — каждый последующий дожидался, когда предыдущую машину опустят под палубу на лифте. Но эта процедура занимала буквально полминуты, поэтому затруднений не было. Мне вообще хватило бы и двух третей длины посадочной полосы, потому что, кроме хода корабля имел место ещё и встречный ветер — оба эти фактора сильно снизили относительную скорость самолёта и «аэродрома».

Я вообще постановил себе ничему не удивляться, потому что изумление моё перевалило за все мыслимые пределы. Так что вопросы оставил на свободное время. Скажем, в лётной столовой выяснилось, что мои новые сослуживцы носят форму морских офицеров. Только мы с Мусенькой сухопутные майоры. Ведь до этого я видел их в зимних лётных комбинезонах, на которых погон нет. А капитан Никитин с момента нашей с ним первой встречи на лётном поле под Архангельском успел переодеться в чёрное.

Ещё одна новость — оказывается я здесь не член экипажа, а просто гость, выполнивший работу перегонщика — два самолёта, которые мы сюда привели с моей радостью, резервные. А вся авиагруппа этого корабля состоит из десяти лётчиков и десяти боевых машин.

Но гостить нам здесь придётся ещё некоторое время, пока не завершится боевой поход, о целях которого нас никто не поставит в известность, потому что не положено. Поэтому все на корабле будут рады нас видеть в столовой лётного состава трижды в сутки, а в остальное время желательно, чтобы мы не путались ни у кого под ногами.

— Понимаешь, — объясняла мне вечером Мусенька в гостевой двухместной каюте, которую мы с ней заняли, — сначала у нас с Николаем Герасимовичем возникла идея построить авианосец вместо линкора «Советская Белоруссия», который был заложен в Молотовске, что неподалеку от Архангельска. Но товарищ Сталин ответил, что это недостаточно взвешенное решение, и что нам стоит поискать для подобных экспериментов что-нибудь попроще и менее дорогостоящее. Вот тут мы и вспомнили о лидерах эсминцев — они ведь довольно длинные. А главное — скорость у них почти сорок узлов, что на сухопутный счёт больше семидесяти километров в час. Это очень важно и для взлёта, и для посадки.

Поэтому мы и продумали, что лидер — очень удачная платформа для посадочной палубы. Лидеры, все, что были, перед самой войной перегнали на Белое море и пару штук начали переделывать. Убрали артиллерию и торпедное вооружение, сняли мины и вообще, почти всё, что загромождало палубу, вывесили трубы и лёгкую надстройку за правый борт, а вровень с баком настелили палубу, подперев её снизу на манер балкона. Это было не очень сложно. Сложнее оказалось наладить подъёмники для самолётов и оборудовать пространство для их обслуживания внизу. А потом получился полный облом. Длина взлётной палубы даже со свесами получилась меньше ста сорока метров, а ширина — только пятнадцать. Это очень узко для серийных самолётов и чересчур коротко для возросших взлётных и посадочных скоростей.

Мой расчёт на москиты не оправдался — им, всё-таки, нужна полоса подлиннее. Пришлось срочно ускорять работы над складным истребителем товарища Шевченко и заказывать новую машину короткой посадки товарищу Лавочкину.

— Лавочкину? — переспросил я.

— Ну, ты же говорил, что в его работах очень большие подвижки по части механизации крыла.

— А эти? Стрекозиные?

— Их товарищ Бартини предложил, — мурлыкнула моя сливочная. — Он принял предложение влиться в коллектив Семёна Алексеевича.

— Тогда, как же работы над Ер-2? — не понял я. — Это же Сталь-7 Роберта Людвиговича!

— Поликарповский НБ, тот, который По-8, перекрыл Ер-2 по всем параметрам. Поэтому работы по этой теме свернули. В главном управлении ВВС посчитали, что машина Николая Николаевича эффективней.

— Тогда, я не понял. Что со складными истребителями Шевченко?

— ИС-3 базируются на авианосце «Харьков». Его тоже переделали из лидера в Молотовске. А здесь, на «Москве», истребители-бомбардировщики ЛаБ-3, с которыми мы и имеем дело. Сам понимаешь, носители у нас совсем крошечные, больше десятка летательных аппаратов обслужить не могут, поэтому пришлось предусмотреть их парное использование. На ИС-ах трудно подвесить бомбы. Под брюхом винт мешает работать с пикирования, а неподвижное крыло снизу занято. Поэтому они используются для прикрытия и уничтожения воздушных целей. А ЛаБ-ы несут пару соток — маловато, конечно, но больше им просто не поднять.

— То есть и авианосцы у нас не очень, и палубная авиация слабовата, — констатировал я.

— Зато начали получать боевой опыт. Хотя, да. И то, и другое — наскоро приспособленные корабли и самолёты. Вот, если бы перепроектировать заложенный в Молотовске линкор в настоящий авианосец! Там только длина почти триста метров, а ширина — под сорок. Тогда на него удалось бы сажать и нормальные самолёты, даже двухмоторные.

— Так сколько всего таких куцых авианосцев в наличии?

— Два. Остальные три лидера задействованы на проводке конвоев из Англии и Америки, да ещё один остался на Дальнем Востоке. Какая-то задержка вышла с достройкой — не успели его сюда перегнать.

— М-м-м, дя! — почесал я в затылке. — Через пень-колоду, однако, получилось. Не люблю я так, когда не до конца продуманный замысел, начинают воплощать, наскоро приспосабливая одно к другому. Это ведь ты уговорила товарища Кузнецова на такую аферу.

Мусенька кивнула, прочертив кончиком носа по моему плечу — корабельные койки довольно узкие.

А «авианосец» нес нас куда-то в сторону Атлантики, оставляя далеко слева берега северной Норвегии, уже освобождённые от гитлеровцев.

* * *

Просто сидеть в каюте было неинтересно. Тем более что Мусенька, окончившая морской техникум, могла показать мне на корабле много интересного. Мы с ней все осмотрели, повсюду заглянули, и она отвечала на все мои вопросы. Постояли и на верхней палубе — холодный пронизывающий ветер лишил эту прогулку всякой приятности — нам пришлось облачиться в тёплые лётные комбинезоны и надеть унты. Меня, прежде всего, интересовала катапульта и финишеры — тросы, цепляющиеся за крюк, совмещённый с хвостовым костылём самолётов. Они должны были «поймать» садящийся самолёт и не позволить ему проскочить за передний срез палубы. Вот система амортизации этой ловчей системы меня и интересовала.

Собственноручно всё пересчитал — как раз на наши самолёты эти устройства и рассчитаны, хотя, при посадке их и не задействовали — то есть все остановились раньше, чем потребовалось торможение от внешнего устройства.

Мы постояли в тихом месте под одним из балкончиков, накрученных между узкой надстройкой и первой из дымовых труб, полюбовались на посадку связного самолёта, похожего на По-2. Только он был меньше.

— Это Г-25 товарища Грибовского, — объяснила Мусенька. — По моей просьбе сделали несколько штук специально для посадки на наши маленькие авианосцы. У них крылья не такие длинные, как у По-2, и мотор слабее — тут использован автомобильный двигатель в восемьдесят пять лошадок.

— Наверно, и грузоподъёмность меньше?

— Меньше. Только одного пассажира и поднимает. Хотя, в этом варианте пассажира вообще не берут, а прихватывают побольше топлива. Концы-то приходится делать длинные.

Спустились с лётной палубы на подготовительную. Тут вовсю шло обслуживание техники, в каковое я с удовольствием и включился. Умею и ключ подать, и отвертку вложить в ладонь правильным концом. Заодно и с машинами поближе познакомился. Сильно они меня заинтересовали. Я даже принялся за измерения и проверку аэродинамических расчётов, потому что счёты и логарифмическая линейка у меня, как обычно, оказались под рукой. Техники активно помогали мне в этом, позволяя добираться через вскрытые люки до элементов силового набора, показывая трассировку тяг и кабельных прокладок.

— А что это вы, товарищ майор, такое делаете? — подошедший к нам флотский старший лейтенант был, мне кажется, особистом, хотя форму носил такую же, как и у всех.

Я на секунду задумался, а потом без особых затей предъявил ему свой «вездеход» — явно ведь мой столь пристальный интерес к новой секретной технике привлёк к себе внимание тех, кому положено проявлять бдительность.

Вообще-то присутствие двух пассажиров на столь новом корабле и без того могло показаться странным, потому что Мусенька явно схитрила, воспользовавшись удобным моментом, чтобы вытащить нас в действующую армию в обход запрета Сталина. Она же очень хитрая, когда добивается своего — вы попробуйте вытащить кого-нибудь с корабля, находящегося в плавании в режиме радиомолчания!

Старшой бумагу изучил и вернул мне. Ну а я тихонько от себя добавил, что являюсь ещё и инспектором Главного управления ВВС, о чём тоже предъявил документ. Так что моё любопытство — всего-навсего — исполнение служебных обязанностей. А тут ещё и капитан-лейтенант Никитин подтянулся и тоже потолковал с особистом — в общем, последствий не было.

Потом я считал, вычерчивал графики и эпюры, и с каждым шагом всё яснее понимал — дополнительные «стрекозиные» крылышки — это «примочка», сделанная по настоянию какого-то перестраховщика. Да, с ними пробег без финишёра составляет как раз сто сорок метров, но это обеспечивает успех при работе винта на реверс и при том, что летчик посадил аппарат точно на кормовую часть посадочной палубы. То есть — сформирована железобетонная отмазка для лица, настоявшего на этом решении. Ни скорость корабля, ни встречный ветер, ни финишёр при этом не учтены, точно так же, как не учтены и ошибки с попаданием при посадке именно в нужное место, отказ мотора и другие обстоятельства, которые заранее и не предугадаешь.

На всякий случай я пересчитал эти режимы для снятых дополнительных крыльев — стартовать этот вариант мог только с катапульты, а садиться при скорости авианосца не менее двадцати пяти узлов и обязательно с финишёром.

Вот ведь…! Ни на секунду нельзя отвернуться! Сразу угробят конструкторскую задумку!

Понимая, что вмешиваться поздно, я отыскал сварщика, вместе с которым мы стали придумывать изменения в подвеску для бомбы, что под фюзеляжем. По основному варианту, тут помещалась одна двухсотпятидесятикилограммовка для сброса с горизонтального полёта, которую можно было взять вместо двух соток под крыльями. Наша подвеска за счёт отклоняющейся «вдаль» от самолётного брюха рамы «обводила» бомбу вокруг самолётного винта, как у немецких «Штук». Весила эта конструкция немного, да и аэродинамическое сопротивление имела небольшое, так что — в полёте особых помех не создавала.

Была у меня надежда, что подвернётся случай продемонстрировать это устройство в действии, потому что, судя по всему, там, куда мы идём могут встретиться капитальные оборонительные сооружения — немцы большие мастера строить разного рода ДОТы.

Глава 68. Боевая работа

Пару дней всё было тихо и мирно, а потом вся авиагруппа разом взлетела и ушла на восток. Мы могли только проводить их взглядами — на каждой машине под крыльями была подвешена пара соток.

Со второго авианосца, очень похожего на наш, взлетали тоже бипланы. Они поджимали нижние крылья к верхним и уже в виде монопланов с верхнерасположенным крылом уходили вслед за бомбардировщиками — явно выполняя функцию прикрытия.

Во все стороны, сколько ни напрягай взора, расстилалось море. Свинцовые волны, свинцовое небо, но корабль не качает — он достаточно велик, чтобы не испытывать трудностей при таком волнении.

* * *

Вернулись только восемь самолётов — все они благополучно сели, несмотря на то, что некоторые привезли пробоины. Командир авиагруппы выбросился с парашютом ещё над сушей — его судьба оставалась неизвестной, потому что приземлился он на территории, занятой немцами. А вот старший лейтенант Коновалов разбился вместе с машиной после попадания в неё зенитного снаряда. В лётной столовой в память о нём были подняты фронтовые сто граммов, которые и мы с Мусенькой выпили, вопреки нашему семейному обычаю.

Роднулю сразу развезло, потому что с непривычки, да и меня несколько закачало, но, к счастью, длилось это недолго. Видимо, сыграла свою роль большая масса тела. А потом меня позвали к командиру корабля, где находились также и начальник штаба авиагруппы, и штурман корабля.

— Товарищ майор. Как старший по званию предлагаю вам принять на себя командование авиагруппой нашего авианосца, — не стал тянуть резину этот пожилой кавторанг.

— Товарищ капитан, принимаю ваше предложение и прошу ввести меня в курс дела, — ответил я… не уверен, что по уставу, но со всей возможной учтивостью. Ну не знаю я всех тонкостей морских обычаев или отличий в уставах армейских и флотских. Надеюсь, меня извинили. По крайней мере, замечания никто не сделал. Ну и мою лётную книжку явно изучили придирчиво.

— Советско-норвежские части в настоящий момент имеют задачу ударом с севера взять населённый пункт Фёрде, — начштаба показал пометку на берегу одного из глубоко вдающихся в берег фьордов. — В этом месте фашисты приготовили долговременные укрепления, до которых наша фронтовая авиация просто не достаёт — в здешней гористой местности взлётно-посадочные полосы не так-то просто построить, а те, что удалось захватить, были испорчены немцами в период отступления. Пока длится их ремонт, теряется время, нужное противнику для маневра резервами.

На стол легла более подробная карта, на которой имелись старательно сделанные пометки с обозначениями ДОТов и несколько фотографий, на которых нужные объекты были старательно помечены крестиками. Расположение зенитных батарей тоже было выполнено старательно.

Имелись и фото, сделанные с земли — вид на ДОТы так, как их видят разведчики или атакующие солдаты. Я долго рассматривал эти «картинки» с лупой в руках.

— Сотками их не пронять, — наконец высказал своё мнение. — Нужно подгонять Ар-2 с пятисотками и бить с пикирования. Обязательно потребуются и сигнальные ракеты — выпускать одновременно две белые так, чтобы их траектории пересеклись над целью. Ведь наши части где-то поблизости, на позициях для штурма.

Начштаба кивнул, делая пометки в своём блокноте.

— Мы подвесим под фюзеляжи двухсотпятидесятикилограммовки и отработаем по зенитным батареям, а потом будем утюжить их, пока бомбят Аркашки. Насколько я понял, складные истребители смогли отогнать Мессеров?

— Да, прикрытие с воздуха сработало нормально — мешали только зенитки.

Я достал листочки со своими расчётами и прикинул, что наши машины выдержат ещё и по паре РС-82 под каждым крылом.

— Объявляйте аврал — нужно поставить на все самолёты бомбодержатели, обводящие бомбу вокруг винта — бомбить придется с пикирования, а иначе нам цели не накрыть. Ещё потребуется точное время появления пикировщиков над целью, — добавил я в завершение разговора. — А мне нужно посидеть над картами и спланировать операцию.

— Майора Субботину к вылету привлекать?

— Да. Утром за два часа до рассвета общая побудка, лёгкий завтрак и проработка задания на вылет.

* * *

Над картами мне помогали корпеть и корабельный штурман, и штурман нашей эскадрильи — они очень хорошо знали район, как со стороны моря, так и с суши, кроме того в этих узких ложбинах, именуемых фьордами, очень много особенностей движения воздушных потоков в зависимости от направления ветра. Вечер был наполнен многими открытиями и откровениями.

Утро принесло небольшое усиление ветра, но не настолько значительное, чтобы нарушить наши планы. Наоборот, он сыграло нам на руку — командир корабля разогнал «Москву» до тридцати трёх узлов, катапульты сработали нормально, поэтому взлетели все без приключений. Да так и пошли низенько над самой водой, вытянувшись по одному в том же порядке, в котором поднимались в воздух. Меня, а шёл я ведущим, постепенно нагнали, но дистанцию держали метров в триста — то есть каждый пилотировал сам по себе.

Как только чуть забрезжило, я погасил огни, а вслед за мной это же проделали и все остальные — мы оказались в видимости берега, где и нырнули в широкий фьорд, ведущий нас практически, прямиком к цели. Летели мы медленно, в режиме бипланов, держа моторы на «полусредней» мощности. Истребители сопровождения, по расчёту, только что стартовали и двигались к цели прямиком — была надежда, что это отвлечёт внимание от нас. Их носитель «Харьков» находился севернее, поэтому и маршрут следования у них пролегал над соседним фьордом, врезающимся в сушу севернее.

Мы летели над самой дымкой, устилавшей поверхность воды в этот ранний час, иногда слегка погружаясь в неё, словно ныряя в пар, но ненадолго — тут недалеко и до поверхности, да и скалы местами встречаются, и выступы берега. К тому же относительно именно этого маршрута надёжных разведданных о наличии немецких частей на берегах у нас нет.

Наконец, убедившись, что берега стали заметно ниже, взяли чуть влево и пролетели над сушей, покрытой сплошным лесом, и буквально через пять минут вышли на цель — под нами промелькнули улочки крошечного городка, после чего, каждый самолёт отвернул к своей зенитной батарее — они уже работали, но не по нам, а по ИС-ам, пришедшим чуть раньше с ожидаемого направления. Но истребители благоразумно отвернули и теперь разлетались, кто куда, выполняя противозенитный маневр, а мы прекрасно видели и ахт-ахты, и флаки. Высоты мы к этому моменту уже набрали достаточно — а дальше — только индивидуальное мастерство бомбометания. От Мусенькиного гостинца одна из тяжелых пушек просто взлетела на воздух. Я же начал с РС-ов — удачно вышел, но оказался низковато. Потом, набрав высоту, и бомбу свою положил, и тоже неплохо — в варианте биплана с наших машин удобно бомбить с пикирования.

Потом мы некоторое время кружили над всё теми же позициями, поливая их из пушек. А в это время чуть северо-западнее работали Ар-2. Там то и дело прочерчивали дымные следы сигнальные ракеты, а потом взмётывались мощные взрывы. Да, зенитчиков держали в тонусе мы, ИС-ы отогнали Мессеров, а бомбардировщики отработали, словно на полигоне.

— Разгильдяи! — это позывной моей группы на данный вылет. — Убрали крылышки и повернулись на курс двести шестьдесят. Высота — тысяча сто.

Мои подчинённые дружно направились курсом двести восемьдесят на высоте две тысячи девятьсот — постепенно сближаясь, мы довольно быстро собрались в неплотную группу, вытянувшись длинной колбасой — примерно через семьдесят километров нас ждал авианосец, перешедший немного севернее за то время, пока мы работали над Фёрде.

Перед тем, как впереди раскрылся океанский простор, я разглядел, что под нами на берег высаживается группа моряков — одеты они были в чёрное и добирались до берега на резиновых лодках. А курсом на запад уходила подводная лодка — она быстро, буквально на глазах, погрузилась. Наши это были, или немцы — разве разглядишь! А, если наши, то и по радио докладывать нельзя — вдруг, это тайная операция!

* * *

Если истребители с «Харькова» взлетали не по разу в день, то на нашу долю боевые задачи выпадали реже — случались даже перерывы в полётах на пару суток. Каждый раз целью оказывался участок обороны, к прорыву которого готовились наши войска. Здесь, в Норвегии, нет широких степных просторов, а лесные массивы скрывают под своим покровом сильно пересечённую каменистую местность — часто это просто горы, где с дорогами дела обстоят неважно. И всё это пересечено глубоко врезающимися в сушу фьордами, нередко имеющими скалистые обрывы прямо в воду. Поэтому наступательные действия здесь имеют ярко выраженный локальный характер — сегодня нужно взять тропу между двумя деревушками, завтра — вымести фрицев из ложбины, прорезающей гребень.

Каждая такая операция тщательно готовится — нам доставляют разведданные и определяют цели, а потом мы с начштаба планируем порядок налёта, требуем поддержки или усиления, а то и делаем вывод о необходимости начинать с артиллерийского налёта, результаты которого нам предстоит подровнять с воздуха.

— Ты, майор, каждый вылет готовишь, словно защиту диссертации, — командир корабля говорит это с видимым удовольствием — ведь впечатление от нашей работы руководство адресует в первую очередь к нему. А работаем мы тщательно — наземные войска довольны.

Надо сказать, создавшаяся в этом районе ситуация удивляет и меня и Мусеньку. Оба помним, что наши североморцы освобождали северную Норвегию, а что было здесь дальше — не знаем. А теперь англичане с американцами высадили десант в районе города Бергена, где проходят нешуточные сражения. Здесь же — несколько севернее — действуют относительно скромные советско-норвежские силы.

Почему они советско-норвежские? Как мне объяснили, после взятия нашими войсками Тронхейма, туда перебралось из Англии семейство короля Норвегии — этот монарх достаточно уважаемая личность, пользующаяся поддержкой значительной части населения. В этот город стали перебираться из Швеции отряды милиции, сформированные из норвежцев, покинувших страну после оккупации её гитлеровцами. Наши подсуетились и предложили усилить формирующиеся силы артиллерией и снабдить оружием и обмундированием. А там и своего генерала предложили на должность командующего. Какого генерала? Петрова Ивана Ефимовича. Я о нём раньше не слыхивал, но Мусенька читала, что этот человек был большим мастером войны в горах. Она и рассказала об этом товарищу Сталину.

Как я сообразил, сообщив вождю имена прославленных военачальников, она спасла одних от репрессий, а другим обеспечила устойчивый рост по службе. А теперь этот рост товарищ Петров получит ещё и в рядах армии соседнего государства.

Смущало меня, что союзники высадились не в Нормандии, а в Норвегии. Нет, разбираться в политике я так и не научился, но поспешная массированная высадка англо-американцев больше похожа на попытку не пустить Красную Армию к столице государства городу Осло. Только, думаю, это теперь особого значения не имеет — король Хокон VII восстановил гражданское управление на территориях, освобождённых Красной Армией. Должностные лица взаимодействуют с военными комендатурами — то есть процесс нормализации жизни уже запущен, а также поговаривают о созыве парламента. Пока речь идёт о довоенном составе, потому что проводить выборы, в которых не сможет участвовать большая часть населения как-то нехорошо. Тем более — освобождённые территории вообще считаются малонаселёнными районами.

Для нас с Мусенькой происходящее — словно лучик надежды на то, что история в этом варианте будет отличаться от предыдущего варианта. Сами посудите — короли Румынский и Норвежский, а так же царь Болгарский, если и не являются нашими друзьями, то и не шарахаются от коммунистической угрозы, как чёрт от ладана. Товарищ Тито, надеюсь, тоже не отшатнётся прочь хотя бы потому, что помощь оружием и боеприпасами ему больше никто не оказывает. То есть определённые признаки будущего мирного сосуществования держав с разными типами политического строя, пусть слабо, но просматривается.

Глава 69. Отзыв

Приказ доставить майоров Субботиных в Тронхейм поступил на авианосец поздно вечером, когда лётчики во главе со мной сладко спали, намереваясь утром вылететь на очередную штурмовку. И вот просыпаюсь я в назначенное время, облачаюсь в лётное обмундирование, поднимаюсь на палубу и вижу, что корабль стоит у стенки, на которую спущен трап, рядом с которым дежурит матрос.

Городишко на берегу затемнён по обычаю военного времени, но признаки раннего апрельского рассвета уже налицо. И прямо на моих глазах к трапу подкатывает роскошная немецкая иномарка, из которой выбирается недовольный Конарев в штатском.

— Трофимыч! Ну что за детский сад! — восклицает он обиженным голосом прямо с пирса. — Меня срочно отозвали с фронта, чтобы я отыскал тебя и Антоновну и доставил куда следует. Конспираторы хреновы! И без вас есть кому задавить фашистскую гадину прямиком в её логове, а вы извольте вернуться к своим основным обязанностям.

— Так, лётчики мы, Кузьмич! — откликается Мусенька. — Как раз по специальности и работаем.

— Это для вас вроде отпуска, — кривится наш «следящий». — Но он уже завершён. Нет, Шурик, пора заканчивать с этими детскими выходками. После твоих фокусов осенью сорок первого складывают легенды, что есть такой лётчик, который по пачке Беломора куда угодно может долететь. А теперь что будут рассказывать? Про умельца, у которого самолёты летают после того, как он открутил от них половину крыльев?

Это намёк на то, что дополнительные складные крылышки я с наших ЛаБ-ов снял вместе с шарнирами и замками, а также со всей машинерией, которая ими управляет. В результате взлетают эти самолёты только с катапульты, а садятся всегда на финишёр, зато несут кроме двухсотпятидесятки под брюхом ещё и две сотки под крыльями. Да, есть небольшая «просадка» при отрыве от палубы, но в приемлемых пределах.

Зато, освободившись от бомбовой нагрузки, наши птички приобретают маневренность и скороподъёмность очень приличного истребителя. На этот шаг я решился, как на временную меру во время подготовки к решению одной головоломной задачки, когда встреча с истребителями противника была практически неизбежна — это оказался самый трудный вылет за все две недели. А потом лётчики дружно попросили не возвращать обратно дополнительные плоскости — машины стали в воздухе динамичней и послушней, ну а сдерживать стремление разогнаться во время работы в зоне действия зениток они умеют — настоящие снайперы бомбового удара.

И, да, реактивные снаряды у нас как-то вышли из обихода — пехота доложила, что тут, в гористой местности, они не обеспечивают нужной точности.

* * *

Тут же оказалась вполне исправная взлётно-посадочная полоса, где уже ждал Ли-2, который и доставил нас под Горький, на полосу рядом с коровником в колхозе Луч. Такой вот шлепок, указующий на неуместность нашего появления в зоне боевых действий. Приказ сидеть и никуда не высовываться.

Дома всё обычно. Конец апреля — где-то пашут, где-то сеют, засаживают малиной тот овраг, в котором в будущем расположится дачный кооператив, а по радио передают о тяжёлых боях, что ведут объединённые силы Румынии, Болгарии и Югославии на территории Венгрии. Упоминаются части Войска Польского, но об армии самой Венгрии не сообщают. А ведь там ещё и словаки воюют.

Судя по карте, висящей под козырьком на стенке правления колхоза, Красная Армия уже вышла на предвоенную границу, но о наступательных операциях никаких сведений нет. Правда, кроме Прибалтики, от фашистов очищена и Восточная Пруссия. Странно — в том варианте, который я помню, эту задачу наши решали практически в самом конце войны — очень уж сильная группировка была у фашистов на этой территории, да и укрепления мощные. Потери с обеих сторон упоминались просто огромные. А тут все началось с сообщений об уличных боях! Уж не десантная ли операция была проведена в момент, когда наших ещё не ждали?

Прямо признаюсь, после картинки, открывшейся моему взору в результате краткого посещения Норвегии, вопрос о том, насколько изменились реалии этого мира, занимает меня всё больше и больше. И ведь, что обидно, отсюда, из деревянной избы, расположенной на окраине обычной во многих отношениях деревни ничего толком не видно. Вот не покидает меня ощущение, что товарищ Сталин умышленно маринует нас с Мусенькой подальше от мест, где чувствуется кипение жизни, чтобы выведать нечто такое, о чём ни мне, ни ей, ни за что не догадаться.

Словом, вызов в Москву неожиданностью не был — это затишье на западном направлении сильно меня тревожило. Казалось бы — пора начинать освобождение Польши, а наши почему-то медлят. Только в Норвегии и Венгрии постоянно происходят бои, на мой вкус — местного значения.

— Правительство Швеции обратилось к нам с просьбой поставить для их военно-воздушных сил истребители Ил-1, - сообщил Иосиф Виссарионович, едва мы поздоровались и уселись за стол. За всё тот же стол в комнате для совещаний, где, кроме нас была только стенографистка Наденька.

— Это уже наглость, — отреагировал я. — Понятно же, что самолёты попадут в Германию и будут использованы против бомбардировщиков союзников.

— А что думает товарищ Субботина?

Мусенька смешно наморщила носик и кивнула, показывая взглядом в мою сторону. То есть — она, как я.

— Этой весной американцы и англичане заметно усилили бомбардировки Германии, — с усмешкой прокомментировал нашу пантомиму товарищ Сталин. — Англичане предпочитают работать по ночам, а американцы чаще бомбят при свете дня. А наши Ил-1 хорошо зарекомендовали себя именно против тяжелых бомбардировщиков с сильным оборонительным вооружением.

— Хм, — призадумалась моя сливочная. — Насколько я помню, союзники сильно разрушили много мирных кварталов в крупных городах Германии, но они как-то умудрялись не бомбить заводы, принадлежащие их гражданам, хоть бы те и выпускали нужную Гитлеру военную продукцию.

— А вообще заводы они бомбили? — поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Наверно, — развёл я руками. — Нам когда по телеку живописали про зверские бомбардировки Дрезденской картинной галереи, то про урон, нанесённый германской промышленности, обычно не вспоминали. Или так вспоминали, что это в памяти совсем не откладывалось.

— По телеку? — переспросил Сталин.

— Так мы называли телевизоры вместе со всем телевизионным вещанием. Где-то в шестидесятых годах телевизоры уже были достаточно обычным явлением. Люди любили смотреть фильмы или концерты, а потом развелось много и других интересных передач — учебных, познавательных, развлекательных. Хотя, тон во всём этом задавали американцы, но и мы старались не отставать.

— Итак, про урон, наносимый союзниками фашистской промышленности, вы из прошлого ничего наверняка вспомнить не можете, — подвел черту Иосиф Виссарионович. — Что же — в этот раз они разрушают и важные с военной точки зрения объекты, и жилые кварталы. Хотя, немцы наносят им достаточно серьёзные потери.

— Товарищ Сталин! — не вытерпела Мусенька. — Почему мы не переходим границу Польши. Ведь эта передышка даст немцам возможность собраться с силами и построить серьёзную оборону!

— Мы обратились к правительству Польши, находящемуся сейчас в Лондоне, с предложением принять участие в освобождении их страны, которое планируем начать в самое ближайшее время. Пока продолжаются переговоры, начинать наступление я считаю преждевременным. Зачем нам нужны смерти наших солдат, если достаточно вооружить польских патриотов и снабдить их всем необходимым! Винтовок или снарядов не так уж трудно сделать ещё, а вот вырастить человека и научить его воевать — значительно труднее, — неожиданно повернул разговор Иосиф Виссарионович. — Кроме того нам тоже требуется время для перевооружения танковых частей новой техникой. Оказывается, фашисты приготовили новинки, бороться с которыми тридцатьчетвёркам будет тяжело.

— «Тигр» и «Пантера», — пробормотал я.

— Это условные названия — повернулся ко мне Сталин. — Вы не могли не знать их раньше, но не предупредили о появлении у противника столь серьёзной техники.

— В тонкостях танкостроения я не разбираюсь, а то, что встретившись с КВ и Т-34, фашисты обязательно попытаются обзавестись аналогичными боевыми машинами — очевидно. Наши военспецы и без знаний из будущего способны это предсказать.

— В том-то и дело, что наши специалисты предугадывают, а вы знаете наверняка.

— Не наверняка, — бросилась на мою защиту Мусенька. — Всё сейчас идёт совсем не так, как в прошлом варианте развития истории. Тогда в сорок первом наша авиация испытывала жесточайший голод в самолётах — целые полки безлошадных лётчиков ждали от промышленности тех же истребителей, а заводы по их производству ехали на восток в застревающих на каждом полустанке эшелонах.

В этот момент в комнату вошла Бю. Она была одета не в военную форму, а в обычное ничем не примечательное платье из шерстяной ткани. Улыбнулась нам, кивнула и уселась на стул рядом с Иосифом Виссарионовичем, положив свою руку поверх его. Просто — этакая хозяйка дома. Мы с моей лапушкой больше минуты пучили на неё глаза, пока, наконец, не переварили ставший очевидным факт.

— А что? — обрела, наконец, дар речи моя ненаглядная. — Женатые мужчины вообще живут дольше, потому что за ними есть, кому присмотреть. Вы хоть расписались? — повернулась она к Сталину.

Тот кивнул и снова посмотрел на меня:

— Если даже не знаете ничего конкретного, рассказывайте обо всём подряд. Не только факты, а ощущения, отношение к происходящему, к курсу партии, к событиям в стране и мире.

— Ну-у… — протянул я. — Рухнула колониальная система и началась куча национально-освободительных войн.

— Да тьфу на тебя, Субботин, — огорчилась Мусенька. — Сдались тебе эти чужие войны! Нам нужно сконцентрироваться на своих проблемах, а не на том, что происходит за тридевять земель. Вот, например, необходимо перестать рекламировать любые сладости, особенно конфеты, и дать широкую дорогу производителям мёда. А то, знаешь, сколько в стране развелось диабетиков! В регистратурах поликлиник целые стеллажи с карточками, помеченными цветными кодами, а этот, как его, инсулин, стал стратегическим медикаментом, без которого часть населения обречена на мучения или даже смерть.

Да уж, умеет удивить моя сливочная! Товарищ Сталин даже посмотрел на меня понимающим взглядом.

— Ладно, ладно, пусть будет мёд, — согласился я. — Но его производство крайне трудно организовать без использования частника, потому что пасечное хозяйство невозможно вести без хозяйского присмотра. Даже, если полстраны заставить ульями — толку от этого не будет. Тут требуется принятие ответственных решений на самом близком к производственному процессу уровне и наказание за нерасторопность должно следовать неотвратимо по всем законам дикого капиталистического рынка.

— Намекаете на кризис системы управления, в результате которого наша страна проиграла в борьбе с мировой буржуазией?

Мы с Мусенькой дружно кивнули.

— Понимаете, мы не знаем, как правильно управлять государством, — стал объяснять я. — Зато почти всю жизнь видели, как им не надо управлять. По радио, по телевизору или в газетах у нас в стране все было зашибись, а в жизни постоянно чувствовались следствия перекосов, допущенных на самом верху. То с хлебом перебои, то на прилавках вместо мяса одни жилы и кости. Гнилая картошка или башмаки фасона позапрошлого века. Покупка стройматериалов и их доставка — приключение, о котором рассказывают внукам. Деньги, как регулятор отношений работали плохо, потому что, кроме средств на счетах предприятий, требовалось ещё и выделение фондов — то есть разрешение на поставку тех или иных видов комплектующих. И кругом один сплошной дефицит. Тысячи тонн выплавленной стали, а купить велосипед можно несколько раз в году, когда их завезли, но ещё не раскупили. Очередь же на приобретение автомобиля — это долгие годы ожидания. Как, впрочем, и очередь на получение квартиры.

— И ещё обидно было от того, что за границей, в странах, проигравших войну или освобождённых нашей армией, жили лучше, чем в Советском Союзе. Имею в виду, так называемые страны народной демократии, где мы насадили прокоммунистические правительства, которые постоянно «поправляли» и подкармливали за счёт своего терпеливого народа, — поддержала меня Мусенька. И тут же спохватилась: — Ой, что-то мы расвспоминались про свои обиды на Советскую власть, а ведь и потом сердились и на новых русских, и на олигархов, и на президентов. Особенно, из-за маленьких пенсий и платных медицины и образования. То есть, они не сплошняком были платными, но уровень бесплатных отставал от тех, что за деньги. Хотя, я в этом совсем запуталась, потому что и в государственных больницах тоже приходилось платить за некоторые процедуры.

— Капитализм у нас начали строить в начале девяностых, — пояснил я. — И это тоже не далось сразу. Сначала расцвела преступность, потом непонятным образом многие заводы оказались у частников после раздачи населению каких-то мутных ваучеров, которые нужно было куда-то вложить. Якобы в акции, по которым будет начисляться процент, но только этот процент оказался несущественным. В общем — я и сам не понял, как, но в недавнем прошлом народное достояние оказалось в руках тех, кто быстрее остальных суетился, зная нужные ходы. У нас от этого периода осталась обида за то, что построенные на народные средства предприятия оказались у мошенников и проходимцев.

Глава 70. Экскурс

— Знаете что? — раздражённо сказал Сталин. — Хватит уже ходить вокруг да около с разного рода намёками да недоговорками. Выкладывайте ясно и связно всё, что известно вам о событиях будущего, о причинах, по которым наша страна вернулась к капиталистическому пути развития.

Мы с Мусенькой переглянулись, и она кивком передала слово мне — мол, доверяю.

— Технический прогресс, который мы сейчас воочию наблюдаем, всё ускоряет и ускоряет свой темп, — начал я с краткого вступления. — Зарождаются и становятся важными такие области, о которых мы сейчас и не подозреваем.

— Большинство населения не подозревает, — поправила меня Мусенька. — А мы с Шуриком с ними немного знакомы.

— Особое внимание хочу уделить средствам коммуникаций. Сначала это будет телевидение, потом — беспроводная телефония, а, затем вычислительные машины превратятся в средство обмена информацией благодаря сетям, через которые будет можно сначала обмениваться короткими сообщениями на манер телетайпа, а потом и огромными объёмами информации — картинками, чертежами, книгами, фильмами. Возникнут центры, где информация станет накапливаться и передаваться тем, кто её запросит. В этих центрах удалённые пользователи смогут создавать свои, так называемые странички, куда будут помещать… вроде объявлений, на которые сможет откликнуться каждый, кто этот сетевой ресурс посетит.

То есть возникнет огромное информационное пространство, доступное, практически всем. И в нём будет возможно ознакомиться с мнениями любого, кто не пожалел времени его изложить. Также окажутся доступными документы из старых архивов, художественные произведения и воспоминания очевидцев. Мнения, дискуссии, споры, слухи и рассуждения… словом, в этом пространстве будет вестись идеологическая война. Или информационная, поскольку само понятие идеологии станет настолько многогранным, что размоется для рядового человека в абстрактное понятие — слишком велико многообразие мнений, которые создадут невообразимый калейдоскоп позиций тех или иных сторон или даже отдельных личностей.

Посещая в последние годы просторы этого информационного пространства, мы с Марией Антоновной, конечно, искали ответы на вопросы — почему произошёл демонтаж советской власти, и куда подевались завоевания социализма? Не уверен, что наши мнения совпадают, но, поскольку вы настаиваете, изложу своё. Сначала — с точки зрения управленческой.

Государство — система, состоящая из множества членов общества и некоторого количества руководителей — управленцев. Чем быстрее развивается общество, тем быстрее управляющие органы должны реагировать на изменения. Без этого любая система или тормозится, или перестаёт взаимодействовать внутри себя — то есть — рассыпается.

Чем активней члены общества поддерживают своё правительство, тем больше устойчивость системы — то есть управляемые элементы подстраивают свои действия под темп работы чиновников, или ищут пути обхода возникающих задержек. Если же обходных путей нет или ожидание чересчур велико — члены общества перестают поддерживать правительство. Что приводит к увеличению дисбаланса и грозит разрушением.

В обществе, где товарно-денежные отношения служат обратной связью, существует механизм подкупа — коррупция — позволяющий обходить препятствия, связанные с пробуксовкой управляющей системы, — я оглядел присутствующих, ожидая испепеляющих взглядов.

— Коррупция, это взяточничество — подкуп должностных лиц, — объяснила Мусенька (вдруг мою терминологию не поняли).

Но Иосиф Виссарионович никак на этот посыл не отреагировал — он просто смотрел, ожидая продолжения.

— Коррупция многолика, — не стал я испытывать его терпения. — Например, корпорация инвестирует средства в крупный государственный проект, за что получает выгодный заказ или налоговые послабления. А то и принятие нужного закона или государственной программы. Причем — этот вид подкупа является общепринятым и даже законным. Или суешь шоколадку мелкому клерку, за что получаешь нужную справку не через неделю, а прямо сейчас. В подавляющем большинстве случаев взяточничество приводит лишь к обогащению чиновников и искусственному торможению механизма управления, направленного на вымогательство, но, в ряде случаев, оно же заставляет государственный механизм быстрее шевелиться. А, поскольку, в капиталистическом обществе денежных средств на руках активных его членов больше — общая скорость реакции управленцев повышается.

Вот такая механистическая картинка сложилась в моей голове, после ознакомления с множеством самых разных мнений. Надо ли продолжать аргументацию, или сменим угол рассмотрения?

— Аргументация внятная. Давайте взгляд с другой стороны.

— Тогда — исторический экскурс в отношения с миром, окружающим страну Советов, — кивнул я. — Русские цари набрали в заграницах кредитов на постройку железных дорог. Эти дороги нам до сих пор служат, что очень хорошо. А вот долги — это очень плохо, потому, что из-за них Россия вступила в ненужную ей Империалистическую войну. Ведь на нас никто не нападал! Это мы проявили верность союзническому долгу, ввязавшись в драку на стороне своих кредиторов

Иосиф Виссарионович нахмурился, но прерывать меня не стал.

— Рассматривая то, как началась эта, вторая Мировая война, отчётливо видим — она была сразу спланирована для уничтожения Советского государства — Гитлеру позволили подчинить своим интересам промышленный потенциал высокоразвитых европейских стран, после чего натравили его на нас.

На этот раз Сталин чуть заметно кивнул.

— Но бесноватый Адольф кинул своих благодетелей, начав массированные бомбёжки Великобритании и устроив ей серьёзную морскую блокаду силами своих подводных лодок. На Советский Союз он напал, только поняв, что быстро проглотить островитян не получается. В этой ситуации самым непонятным для меня является образ этих самых благодетелей — финансистов, насколько я понимаю, приведших фашистов к власти в Германии. Не знаю, как зовут и где живут эти денежные мешки, но большинство резонёров, рассуждающих о судьбах мира, или очень прозрачно намекали на их существование, или прямо на них указывали, хотя фамилий мне запомнилось только две — Рокфеллеры и Морганы.

Так вот, дело в том, что они были, есть и останутся — нам в любом случае предстоит с ними соседствовать на этой планете. Как и с остальным капиталистическим миром. Сейчас, приняв на себя основной удар со стороны напугавшего всех Гитлера, наша страна вызывает симпатии во многих странах. Более того — нам помогают. Потому что перед лицом общего врага приходится забывать о старых долгах — тех самых, царских, от выплаты которых отказалось молодое Советское государство. Это очень удобный момент для того, чтобы поторговаться со странами-кредиторами о том, когда и как возвращать те самые старые долги, как, впрочем, и о судьбах долгов новых, тех, которые мы делаем сейчас.

Имею в виду, пока враг силён, пока войска союзников испытывают трудности и нуждаются в нашем участии. Ведь свою территорию мы уже отбили и даже прихватили Восточную Пруссию, которую обратно Германии не отдадим.

Сталин посмотрел на меня изучающим взглядом и кивком предложил продолжать.

— Основной целью должно быть вступление в послевоенный мир не в роли мирового пугала, пытающегося устроить повсюду мировую революцию и насадить прокоммунистические режимы, а в качестве равноправного партнёра, пусть и несколько чудаковатого насчёт социальных гарантий для населения, но одного из многих, играющего на мировой арене в том же ключе, что и остальные.

Сталин снова промолчал, зато слово взяла Мусенька:

— В мире прошёл процесс глобализации, — отметила она. — Это когда экономики стран причудливо сплелись — многие производства выехали в страны третьего мира, где дешёвая рабочая сила, а мягкий климат позволяет обходиться без больших затрат на строительство. Сельское хозяйство стало во много раз эффективней за счёт механизации и выведения высокоурожайных сортов. А перевозка скоропортящихся продуктов в холодильниках на огромные расстояния сделалась обычным делом. Не став частью этого глобального мирового хозяйства, наша страна будет проигрывать, чем дальше, тем сильнее.

Переждав некоторую паузу, Иосиф Виссарионович сказал:

— Как я понимаю, вы отчитались в пределах трёх парадигм. Информационной, финансовой и общего взгляда на мировую экономику. Продолжайте, пожалуйста.

— В общем-то, с точки зрения диалектики, наш мир пребывает в постоянном развитии. Вместе с миром развивается и борьба за рынки сбыта. В их пределах происходит конкуренция между производителями, нацеленная на повышение качества продукции и снижение её стоимости. Оба эти фактора я полагаю положительными. Однако в борьбе случаются и победы, когда проигравший разоряется и уходит, оставляя всё выигравшему. Таким образом, формируется монополизм — страшный враг прогресса. Предприятие, избавившееся от конкурентов, начинает повышать цены и не так пристально присматривает за качеством плодов своих трудов. Классики марксизма справедливо назвали этот процесс загниванием, — сделал я новый «заезд». — Так вот! Коммунистическая партия сейчас как раз и вступает в фазу монополизма — побеждает всех своих врагов. Далее, по тому же Марксу, произойдёт загнивание, вызванное внутрипартийными процессами — борьбой за позиции в собственной иерархии, вслед за которым начнётся разложение. Из передового отряда рабочего класса большевики превратятся в тех же чиновников, столь ярко описанных Чеховым, Гоголем и другими писателями ещё дореволюционной поры.

Я замолчал и посмотрел на Мусеньку. Она кивнула и не стала ничего добавлять.

— Пожалуй, это и всё из того, что имеет идеологическую окраску, — подвёл я черту под разговором. — Общий вывод — для создания долговременной стабильности государства требуется и многоукладность хозяйства и многопартийность политического строя и многоголосость в средствах массовой информации. И, при этом, никуда не денешься от соискания поддержки со стороны самых широких масс населения, добиться которого можно только неуклонно повышая его жизненный уровень.

— Только не надо делать резких движений, перебрасывая руль общественной жизни с борта на борт! — вставила своё словечко Мусенька. — Перегруппировываться нужно, планомерно перемещая ударные силы на заранее подготовленные позиции.

— То есть, вы это уже между собой обсуждали и даже разговор провели согласованно, заранее условившись о том, что будете говорить?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответили мы в один голос.

— И у вас уже есть план?

— Только отдельные соображения, — признался я честно. — Собственно, их мы уже изложили.

— Дело в том, что ни в юриспруденции, ни в вопросах организации внутригосударственных механизмов, ни в области международных отношений у нас с Шуриком нет никакого опыта деятельности. Да и исходные данные для принятия решений всегда попадали к нам в виде, обработанном советской пропагандой. О том, что часть информации недостоверна мы догадывались намного позднее, когда на собственной шкуре отмечали происходящие ухудшения, — растолковала нашу с ней позицию Мусенька. — Нормально рассуждать можем только в пределах областей, в которых работали профессионально. Так Шурик считает, что после войны нужно делать упор на развитие авиации, причем легкомоторной…

— … Будет разогнанная на всю катушку авиапромышленность и высвободятся кадры военных лётчиков — так что момент исключительно удобный, — встрял я.

— А в информационной области необходимо снять все ограничения, кроме ответственности за ложь и клевету. И за замалчивание важных обстоятельств, то есть за утаивание негативных моментов при общем позитивном тоне сообщения или, наоборот, за сокрытие положительных моментов в том, что подвергается критике.

Иосиф Виссарионович чуть заметно улыбнулся и поинтересовался:

— Мне показалось, что вы пытаетесь убедить меня в необходимости демонтировать сами основы социалистического хозяйства. То есть допустить частную собственность на средства производства.

— На занятиях по политпросветучёбе у нас всегда был коронный вопросик к лектору о разнице между частной собственностью и личной, — ухмыльнулся я. — В качестве примера приводился карандаш, купленный инженером в магазине и принесённый на работу — рассуждать о том, частный он или личный можно было часами, путая мозги преподавателю. Аналогичный вопрос касался использования наёмного труда — речь заводилась о домработницах. Ведь они, обслуживая академиков или профессоров, вносили трудовой вклад в их основную деятельность, освобождая от хлопот по хозяйству и давая время на основной труд — мыслительный процесс.

— Это мы о временах застоя, когда все мало-мальски крупные артели, кооперативы или товарищества стали госпредприятиями, а в колхозы назначали председателями ответственных партийных деятелей.

— То есть частный сектор даже в сфере мелкого производства и оказания услуг был уничтожен, — догадался Сталин.

— Практически полностью. Как и личное подсобное хозяйство колхозников. Кого налогами задавили, кого… не знаю как, но всех включили в одну систему, действующую по единому плану. Причем — этим огромным хозяйством рулила партия потому, что руководителей без партбилета практически не встречалось. Может быть, совсем капельку.

— Да, вопросы идеологии чудесно переплелись с реальностью, — кивнула Мусенька.

— Дело в том, что нормально подкованный частник запросто мог принимать наёмных работников под видом вступления в тот же кооператив, — заметил я. — Сначала организовывал маленькую команду из своих друзей или подкупленных нуждающихся, а потом, если ему удавалось развернуться, как следует, набирал столько народу, сколько было нужно.

— У нас в конце восьмидесятых крах системы социализма как раз и начался с того, что разрешили возродить кооперативы. Они сразу начали заниматься спекуляцией — покупали товар по государственной цене, а продавали по коммерческой, — снова объяснила Мусенька. — Всё сразу во много раз подорожало и началось обесценивание денег. А потом настали лихие девяностые. Власти теряли контроль над ситуацией, потому что кругом расцветала преступность, чиновники продавались недорого, зарплату на предприятиях перестали платить — всем тогда было тошно.

— Так что, мы за социализм, — подвёл я черту. — И можем предупредить об угрозах, которые пока не всем очевидны. И ещё знаем кое-что о стратегически важных направлениях — подскажем, если что-то окажется упущено.

— А чем же так привлекателен для вас социализм? — продолжил допытываться товарищ Сталин.

— Социальные гарантии, — развела руками Мусенька. — Именно большевики сделали ставку на обещание их в качестве основного аргумента, привлекающего народные массы. И, кстати, сделать в этом направлении сумели достаточно много.

— Даже буржуям проклятым пришлось заниматься этими вопросами, глядя на нас. А то бы у них народ всё время бунтовал. И кое-где они даже сумели добиться на этом поприще больших, чем в нашей стране, успехов потому, что имели для этого лучшую производственную базу. Одним словом — соревнование между капиталистической и социалистической системами в области экономики — это и будет основным процессом в ближайшие десятилетия.

— И без частного сектора нам его не выиграть? — снова уточнил Иосиф Виссарионович.

Мы синхронно кивнули.

Глава 71. Самолёты и жизнь

Бю рассказала нам о том, как реально обстоят дела на советско-польской границе. Она как раз прибыла оттуда «забирать» свежесформированную дивизию, ну и заглянула по дороге… навестить… кое-кого. Мы с моей роднулей не стали выспрашивать её о том, как она познакомилась с… в общем, не нашего ума это дело. А вот Советские войска, добравшись до государственной границы, дальше продвигаться не стали. То есть, в некоторых местах с разгону проскочили эту линию, когда гнали немцев, и уже обратно отходить не стали, но и продолжать наступление пока не собирались — строили укрепления и обустраивались на занятых позициях надолго.

Зато над Польшей на глубину километров триста кружила наша москитная авиация — к этому моменту было построено достаточно Мо-1 простейшего варианта, то есть не «Эквилибристов» и не «Фокусников». На эту армаду истребителей подготовили молодых лётчиков. Они теперь обеспечивали господство в воздухе над огромной территорией. Здесь же работали москитные штурмовики — на них теперь устанавливали не двенадцатицилиндровый однорядный мотор, а два шестицилиндровых, тем же способом, какой использовали в Ан-226 — то есть передний располагался чуть выше и через отдельную ось крутил хвостовой винт во встречном направлении, относительно того, куда вращал лопасти задний мотор.

Сечение фюзеляжа несколько выросло по вертикали, зато появился бомбоотсек на шестнадцать двадцатикилограммовых бомб, которые прекрасно метались с пикирования. Ещё в крыльях у самых оснований расположилась пара крупнокалиберных пулемётов. Эти машины оказались очень хорошими пикировщиками, способными попадать в малоразмерные цели. А после освобождения от более чем трёхсот килограммов груза, ещё и прекрасными истребителями.

— Знаешь, Шурик! — улыбнулась мне Бю. — Ты очень точно угадал с этими москитами. Они получаются недорогими, моторы у них довольно ресурсные, а боевая эффективность просто великолепная.

— А куда уходят машины Поликарпова?

— В основном — англичанам. Для восполнения потерь наших действующих авиаполков нужна лишь небольшая часть того, что производится — мы не так уж много самолётов теряем, если взять на круг. А у фашистов и по материальной части печальная картина — какое только старьё не приходится встречать, порой! А уж зенитчиков вообще считают смертниками — для любого лётчика они — приоритетная цель.

— То есть, основные силы нашей авиации скапливаются на каком-то пока неизвестном направлении для решающего наступления, — сделал я вывод.

— Только ты про это никому не говори, — хмыкнула Бю. — Кстати, на москитных истребителях сейчас тоже крупняк стоит вместо ШКАСов. Почему ты сразу их не поставил, ещё в сорок первом?

— И не доведены были, и с производством проблемы имелись, — ответил я. — Заложил бы их в основной вариант исполнения — и пришлось бы подолгу ждать поставок от промышленности.

— Черт! Постоянно забываю, что ты многое знаешь заранее, потому что видел. А тогда, в Молдавии и в Румынии я уж думала, что вы с Мусей какие-то ясновидцы.

— Ты реактивные самолёты на фронте встречала? — перевёл я разговор на другую тему.

— Изредка привозят одиночные экземпляры истребителей, причем, всегда с группой заводских техников. Летают они редко, только если обнаруживается достойная цель, но задачу обычно отрабатывают отлично. Хорошие перехватчики, потому что имеют высокую скорость, но обслуживания требуют очень серьёзного и привередливы насчёт качества взлётной полосы. Проводят войсковые испытания и возвращаются обратно на завод.

* * *

После этой встречи в Москве, мы подумали и решили, что вмешиваться на государственном уровне нам больше ни во что не следует, пока не спросят о чём-то конкретном. Потому что дела и так идут в соответствии с неведомыми планами, знакомить с которыми ни супругу, ни меня никто не собирается. То есть — нам пора переключиться на простые житейские дела, чем, собственно, мы и занимались последнее время.

Жили мы всё в той же деревне в колхозе Луч в собственном доме, то есть в доме, купленном на деньги от моей премии — взяли с нас недорого, потому что жильё всё равно бросали, поэтому остатков былого богатства вполне хватило. Избу я более-менее подправил, забор и сараи подновил и укрепил, дров заготовил достаточно и трудился себе потихоньку печником — мужики-то все на фронте, а мастер нужен и у нас, и по соседним сёлам. Ещё я работал как бы трактористом. Как бы — потому что трактор мой — квадроцикл с мотором в тринадцать лошадиных сил, чего для настоящей сельскохозяйственной техники совершенно недостаточно. Но таскать тележки этот экипаж способен лучше, чем лошадь. Так что — то вывезти навоз на поля, то выкопать что-нибудь экскаваторным ковшом, то бульдозером разгрести. Опять же пахать на нём получалось однолемешным плугом — два лемеха он уже не тянет.

Работы в колхозе всегда хватало — то в коровнике электричество погасло, то у кого-то контакт в патроне отошёл, или провода оборвались из-за обледенения. С фронта вернулся Фимка и сразу стал Ефимом Пантелеевичем — председателем колхоза. У него за плечами целая семилетка — грамотей. И опыт командования артиллерийским расчётом — тоже большое дело. Ну и по жизни мужик он хозяйственный — исправно начислял мне за работу трудодни, которые я получал из колхозного амбара продуктами — план-то у колхоза весь целиком по молоку, которое каждый день утром и вечером уходит в детские сады авиазавода. А остальное, что выросло, считается кормовыми культурами, то есть идёт на внутреннее употребление, в том числе и для пропитания личного состава.

Тут понемногу сеют и рожь, и овёс, и гречиху. Крупорушка в хозяйстве есть, так что в селе нынче не голодают. Опять же картошка со своего огорода. А вот в городе с пропитанием дела заметно хуже — всё в разы подорожало, хотя и не пропало совсем. Но до карточек дело пока не дошло — это мы с Мусенькой отметили для себя, сравнивая нынешние реалии с прошлыми. Это закономерно, потому что значительную часть Украины страна на этот раз врагу не отдала.

Это обстоятельство вызывает у меня чувство глубокого удовлетворения. То есть, в принципе, мы с моей ненаглядной сделали всё, что могли, и это всё — не такая уж безделица. И сегодня я тоже занят не пустяками — огромным достижением считаю построенное из стеклотекстолита отхожее ведро с плотной крышкой и металлической ручкой, которое избавило нашу семью от необходимости справлять естественные надобности в туалете типа «сортир». Для женщин это особенно некомфортно и грозит простудой для детородных органов — всё-таки, зимы в этих краях холодные.

Это ведро я пристроил в тёплой части дома, сделав выгородку и плотную дверь, а вынести его разок-другой в сутки — не великий труд. Мусенька надоумила меня привезти торфа, который туда подсыпает, и ещё она прошлым летом насушила ряски — добавляет помаленьку. Уходит это всё в ящик с компостом вместе с другим органическим мусором — такие вот технологии из двадцать первого века ввёл я в обиход. Разумеется, соседки, когда ознакомились с этой методикой, быстренько её переняли — загвоздка оставалась исключительно за вёдрами — в большинстве случаев использовали обычные, оцинкованные. Или не оцинкованные — у кого, что нашлось. Их труднее мыть и не так удобно закрывать, однако сам принцип получил распространение.

На авиазаводе нам помогли с прилаживанием к квадроциклу косилки, а борону я склепал сам в домашних условиях, то есть в том же сарае, где занимаюсь обслуживанием и ремонтом техники. Словом, не сидел без дела, хотя ничего судьбоносного не затевал — кончились у меня идеи.

Глава 72. Заключительная

В мае сорок третьего года сообщили о капитуляции итало-немецких войск в северной Африке. То есть, если я правильно припоминаю, теперь союзники высадятся в Италии, Муссолини повесят его же соотечественники, и дела у Гитлера быстро пойдут под уклон. А ещё через год состоится вторжение наших союзников в Нормандии. Только вот будет ли Советский Союз столько времени продолжать вести войну? То есть, поскольку ситуация на этот раз развивалась для нашей страны более благоприятно и сопровождалась меньшими потерями, стало быть и сил для решительного наступления накоплено достаточно.

Мы с супругой частенько гадали над тем, как будут развиваться дальнейшие события на театре военных действий, но ничего определённого сказать не могли — как ни крути, кратчайшая дорога на Берлин проходит через Польшу. С другой стороны, небо над Балтикой нашей авиацией наверняка расчищено, и фашистский флот должен невыносимо страдать от советских пикировщиков, хотя в тех водах прорва мин… словом, относительно перспектив морского десанта прямиком на немецкое побережье у нас катастрофически не хватало информации.

Однако вскоре Совинформбюро доложило о высадке воздушных десантов на территории Чехословакии и Австрии. Причем, упоминались действия механизированных подразделений — танковая рота старшего лейтенанта Кузьмина стремительной атакой выбила противника из населённого пункта с труднопроизносимым немецким названием. Ещё хвалили артиллеристов. Судя по всему — наши захватили вражеские аэродромы и теперь перебрасывали подкрепления по воздуху. То есть упомянутые танки, скорее всего, были лёгкими.

Что нам особенно понравилось, так это участие в операциях войск Югославии, Румынии и Болгарии — не одной только русской кровью будут политы поля сражений.

Через три дня поступили сведения о восстании в Польше. Сообщалось о том, что военные действия ведут силы, подчиняющиеся правительству в изгнании, находящемуся в Лондоне. И о том, что наша авиация их всячески поддерживает, в том числе и доставкой боеприпасов и вывозом раненых. Англичане как раз к этому времени заняли Берген в Норвегии и начали продвижение в сторону Осло. А вот про высадку союзников в Италии никаких сведений не было. Хотя и без того гитлеровцам приходилось туго.

— Вот прикинь, Мусь! — подвёл я итог. — И Чехословакия, и Австрия отдались фашистам без боя, так что контрибуцию с них Иосиф Виссарионович возьмёт полной мерой, как и с самой Германии. То есть целые производства можно будет вывезти, возможно, вместе со специалистами.

— Я за Пенемюнде волнуюсь, — ответила моя сливочная. — Его бы взять внезапным ударом, чтобы оттуда никто смыться не успел. Очень бы это нашим ракетчикам помогло.

Вот! Она, оказывается, и об этом доложила, не то, что я — вечно забываю о важных моментах. И вообще, если оценить степень наполненности памяти — люди мы с ней уже старые. Нам пора начинать жить спокойной размеренной жизнью, развести кур, посадить яблони, вымостить чем-нибудь твёрдым двор, чтобы не хлюпать по грязи после каждого дождя. Вот нравится нам с ней тут, в деревне. Так что и рассказывать больше не о чем — всё интересное уже в прошлом.

Content

Сергей Калашников
Внизу наш дом

Глава 1. Всплеск памяти

Глава 2. И как мне с этим жить?

Глава 3. Терзания продолжаются

Глава 4. Я вызвал некоторый интерес

Глава 5. Меня прёт от гордости

Глава 6. Озадаченная

Глава 7. О духовном

Глава 8. О мирском

Глава 9. Спокойное ласковое лето

Глава 10. Дождался

Глава 11. Николай Николаевич и Валерий Павлович

Глава 12. Отпуск

Глава 13. Продолжение отпуска

Глава 14. Всё ещё отпуск

Глава 15. Окончание отпуска

Глава 16. Как мне аукнулся отпуск

Глава 17. Жизнь-жестянка

Глава 18. Снова командировка

Глава 19. Началось

Глава 20. Продолжение банкета

Глава 21. Сарай

Глава 22. В Горьком

Глава 23. Всё кувырком

Глава 24. Тяжёлый разговор

Глава 25. Окончательно запутался

Глава 26. Про пушку

Глава 27. Москитный истребитель

Глава 28. Про бомбардировщик

Глава 29. Про штурмовик и про флот

Глава 30. Прошло полтора года

Глава 31. Первая встреча

Глава 32. Хлопотный день

Глава 33. Прояснение

Глава 34. Вечер второго дня войны

Глава 35. А вот и третий день

Глава 36. Новое направление

Глава 37. В Румынии

Глава 38. Рабочие моменты

Глава 39. Что же не так?

Глава 40. Новое назначение

Глава 41. Столичные впечатления

Глава 42. Домой

Глава 43. Инспекция

Глава 44. Сверхлёгкий штурмовик

Глава 45. Ещё более новое назначение

Глава 46. Опять грузовоз

Глава 47. Про транспортник

Глава 48. Испытания транспортника

Глава 49. На фронт

Глава 50. Ну, всякое случается

Глава 51. Организационные хлопоты

Глава 52. Догнало

Глава 53. Грибовский

Глава 54. Про международную обстановку

Глава 55. Про крылья танка, квадроциклы и стратегические бомбардировщики

Глава 56. Экспедиция

Глава 57. Нас опять отозвали

Глава 58. По второму кругу

Глава 59. В ссылочку

Глава 60. Про дирижабли и реактивную авиацию

Глава 61. Очередной квадроцикл

Глава 62. Про Уран, Плутоний и реактивную авиацию

Глава 63. Так что же творится на фронтах?

Глава 64. Новый главком

Глава 65. Прорвало

Глава 66. Отпустило

Глава 67. Про авианосцы

Глава 68. Боевая работа

Глава 69. Отзыв

Глава 70. Экскурс

Глава 71. Самолёты и жизнь

Глава 72. Заключительная